ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ МОР

С красоты начинается ужас.

Райнер Мария Рильке,

«Дуинские элегии», Элегия Первая.[7]

1

На следующее утро я сидел в саду, пытаясь работать над «Ковбоем в килте». Но моя голова была наполовину занята мыслями о Томасе Вандерлиндене и о тех пространных беседах, которые мы вели через изгородь. Всего неделю назад он появился около нее, слегка улыбаясь.

– «Если не знаешь, что ты ищешь, как ты поймешь, что же нашел?» – сказал он мне.

Я подумал, что Томас говорит о моих трудностях с романом, но это было не так.

– Это вопрос Матвея Парижского,[8] – сказал он. – Его книга «Mundus Mirabilis»[9] была опубликована в начале XVI века, когда большая часть мира оставалась тайной. Моряки продолжали считать, что Земля плоская, и боялись, что если их корабли вынесет далеко в открытое море, они окажутся за ее краем. Матвей принадлежал к группе ученых, которые называли себя «антигеографами»; это общество было основано сразу после того, как открыли Новый Свет. Антигеографы говорили, что если бы они добились своего, все дальнейшие географические исследования были бы преданы анафеме. Если бы путешественники ненароком все же натыкались на новые земли, им было бы запрещено под страхом смертной казни сообщать кому-нибудь об их существовании.

– Это ненормально, – сказал я. Томас, похоже, даже не заметил, что я что-то сказал.

– Соображения Матвея, – продолжал он, – довольно необычны для человека его времени. Это не типичные теологические возражения – например, как у ортодоксальных астрономов, которые доказывали, что больше планет быть не может, поскольку Божья вселенная уже совершенна, и все такое. Нет, у Матвея была абсолютно гуманистическая точка зрения. Он боялся, что все новые земли, которые мы откроем, также обманут наши ожидания, как и остальной мир. Поэтому он считал, что намного лучше не искать эти новые места, а оставить их нашему воображению. Он даже призывал тех, кто все-таки совершает путешествия в отдаленные части известного мира, придумывать факты о них, чтобы эти местности казались более интересными, чем они есть на самом деле. – Томас посмотрел на меня проницательными голубыми глазами. – Возможно, Матвей был прав. Быть может, мы прикладывали свои усилия не там, где надо. Исследовали каждый уголок, каждую трещинку на земле. Но что касается понимания того, почему мы такие, как есть – или что у нас вот здесь, – он постучал себя по голове, – в этом, в сущности, не было никакого прогресса. На самом деле, возможно, был даже регресс. Люди, которые ездят на машинах со скоростью сто миль в час, или летают над твоей головой на высоте тридцать тысяч футов, или живут в квартирах со всеми современными удобствами, – знают ли эти люди больше о том, кто они такие, нежели средний европеец четыреста лет назад?

– Но разве в те времена люди не верили, что за всем стоит какое-то сверхъестественное существо? – спросил я.

– Да, конечно, большинство верило, – ответил Томас. – И это совершенно понятно, если вспомнить о том, какому риску подвергался человек в те времена ради выживания. Пить воду означало неизбежное свидание с кишечной палочкой; есть пишу – риск заработать ботулизм; дышать воздухом в городе, вроде Лондона, значило подвергать себя действию всевозможных инфекций; ложиться в собственную постель, полную блох, – флиртовать с бубонной чумой. Когда думаешь об этом, понимаешь: в самом деле, в ту эпоху проснуться утром живым – вот настоящее чудо. Да, если и было такое время, когда люди нуждались в вере в Бога или в Нечто, дававшее их жизни смысл, то возникает мысль, что это было как раз оно.

Томас покачал головой и сделал паузу, дабы подчеркнуть эту мысль.

– Но несмотря на все те обстоятельства, что подталкивали к вере, оставались люди, которые просто не могли заставить себя уверовать. Они считали мир таким ужасным, что ни один бог, достойный их уважения, не мог его сотворить. Вы когда-нибудь встречали книгу Роберта Магистра «De Periculis Invitis»?[10]

Естественно, я не встречал.

– Она стоит того, чтобы читать ее и в наше время, – сказал Томас. – В начале первой главы автор пишет: «Спросить „кто я?“ означает сделать шаг к неизбежному ответу: „я – ничто“». Разве не современно это звучит? Далее он пишет: «Мы не можем дольше оставаться во власти своей мечты; и мы не можем больше поддерживать наши души иллюзиями древних; наше единственное утешение в этот век – перспектива забвения». – Томас знал эти слова наизусть и с удовольствием декламировал их.

– Все это очень мрачно, – сказал я. – Пожалуй, я не буду читать такую книгу.

На этот раз – что случалось очень редко – я опять услышал его смех.

– Вы не понимаете самого главного, – сказал Томас. – Здесь важна новизна идей. Невероятно, что эти слова написаны задолго до нашего просвещенного века.

Его смех неожиданно оказался таким приятным, что я возгордился, ибо вызвал его – даже если Томас смеялся надо мной.

– А какой позиции придерживаетесь вы? – спросил я. – Вы согласны с этим Робертом?

Голубые глаза Томаса заблестели.

– Я скептик, – сказал он. – Если Бог существует и если Он когда-нибудь будет искать честного человека, ему придется выбирать из скептиков.

2

Я пришел в больницу около часа дня, со стаканчиком кофе в руке. Томас ждал меня, полный сил – как будто жизнь в него впрыснул не укол, а предвкушение того, что сейчас он будет рассказывать мне историю. Я сел.

– Итак? – сказал я. Мне хотелось, чтобы Томас, как и обещал, перешел к главному: встрече Роуленда и Рейчел Вандерлинден после многих лет, проведенных врозь.

Томас притворился, что озадачен.

– Что «итак»? – спросил он.

Мне нравилась эта его шутливость, неожиданно проявлявшаяся время от времени.

– Ах да, вспомнил, – сказал он. – Вы имеете в виду: что произошло, когда Роуленд приехал в Камберлоо и снова встретился с Рейчел? Сейчас, подождите минуту.

Он ненадолго задумался; я тем временем пил кофе. Потом Томас начал рассказывать.


Поезд, в котором ехали Томас и Роуленд Вандерлиндены, пришел на вокзал «Юнион Стейшн» в Торонто морозным декабрьским утром в десять часов. Мистер Джеггард, в теплом зимнем пальто с меховым воротником, встретил их в большом зале.

– С возвращением! – сказал он, пожимая руку Томасу, но глядя, как обычно, куда-то за его плечо. – Я рад, что все прошло, как и было запланировано.

Томас представил ему Роуленда.

– Значит, вы – тот самый человек, что выследил меня? – спросил Роуленд. – Прекрасная работа!

Он хитро посмотрел на Томаса, давая понять, что ему очень нравится этот образ: человек, который не может смотреть тебе прямо в глаза, – непревзойденный мастер по розыску людей!

Джеггард поднял руки, показывая, что он не заслуживает личной похвалы.

– Это работа целой команды, – сказал он, оглядываясь в поисках их багажа: Джеггарду не терпелось отправиться по своим делам. Ему было не свойственно пускаться в лишние разговоры.

– На улице ждет такси, которое отвезет вас обоих в Камберлоо, – сказал он. – Оно уже оплачено.

Он проводил их через тяжелые двери вокзала на улицу, в морозное утро.

Роуленд, который казался Томасу все более и более энергичным по мере того, как они удалялись от Ватуа, начал хватать воздух ртом, настолько здесь внезапно оказалось холодно. Его и прежде желтоватая кожа выглядела теперь совсем прозрачной; и он дрожал, несмотря на шерстяное пальто, которое Томас купил ему в Ванкувере. Роуленд на минуту остановился и посмотрел вокруг, чтобы убедиться: он в самом деле вернулся на родину. Дышал он сквозь стиснутые зубы.

– Я забыл, как здесь бывает холодно, – сказал он Томасу. – Я чувствую, как замерзают волоски у меня в носу.

На Томаса тоже накинулся мороз.

Они спустились за Джеггардом по ступеням вокзала на тротуар, прошли мимо группы детей, одетых в черные пальто и береты Благотворительного приюта; дети пели веселые песни под едва слышный аккомпанемент тромбонов их дыхания.

Джеггард помог Роуленду сесть в такси.

– Вот номер телефона – если вам в дальнейшем понадобятся наши услуги, – сказал он Томасу тихо.

– Спасибо, – сказал Томас.

– Тогда, – сказал Джеггард, – я желаю вам обоим всего хорошего.

Томас сел в машину, а Джеггард пошел по Фронт-стрит к своему офису.


Такси двинулось на юго-восток вдоль берега озера Онтарио. В холодном утреннем воздухе от озера поднимался пар, как от горячих источников.

Роуленд смотрел на все очень внимательно и живо.

– Здесь все так изменилось, – сказал он. – Торонто, который я знал, не виден за многоэтажками. А мне всегда нравилось думать, что здесь ничего не меняется, а изменился только я сам.

Когда они отъехали на несколько миль от города, пошел густой снег. Посреди поля у дороги стояло огромное дерево с черными плодами – воронами, сидевшими на ветках, покрытых снегом.

– Они похожи на грифов, – сказал Роуленд. – На Ману, если видишь грифов на дереве, следует обязательно попытаться проскользнуть мимо, не потревожив их. Если они улетят, это означает, что тебя ждет неудача.

В этот самый момент вороны взлетели и исчезли за пеленой густого снега.

– Ничего, – сказал Роуленд. – Чья-то неудача нередко оказывается настоящим везением для кого-то другого.


Было довольно поздно, около четырех часов, когда они добрались до Камберлоо. Снег шел все сильнее. Придорожные ели сгибались под его тяжестью. На окраине городка свет уличных фонарей буравил тьму.

– Теперь нам осталось совсем недолго, – сказал Томас.

Вскоре они доехали до Кинг-стрит; витрины магазинов были празднично освещены. Роуленд обратил внимание Томаса на одну, когда их такси остановилось у светофора. В этой витрине была воссоздана миниатюрная сцена: улица, покрытая снегом из ваты, и игрушечное такси, остановившееся напротив крошечного магазинчика.

– В точности как мы, – сказал Роуленд.

Томас думал о том, что это может означать; и вдруг заметил нескольких прохожих, которые тоже остановились перед светофором. Лиц не было видно под зимними шапками, и на какой-то миг Томас почти поверил, что их глазницы пусты. Какой мрачный образ, поразился он. Путешествие по миру, похоже, извратило его воображение. Он радовался, что наконец вернулся домой.

Впереди он увидел отель «Уолнат»; все его окна были ярко освещены. Отель занимал собой угол Кинг и Куин-стрит и был похож на большой корабль, бросивший якорь в ледяном море. Такси высадило их у дверей гостиницы и рванулось обратно в Торонто.


В «Уолнате» для Роуленда был забронирован номер на весь срок. Когда он разместился, Томас попросил разрешения удалиться.

– Я позвоню вам позже и расскажу о наших планах, – сказал он.

– Вы едете к матери? – спросил Роуленд. – Мне поехать с вами?

– Нет, – ответил Томас. – Лучше отдохните как следует. Встретитесь с ней завтра.

Роуленд кивнул. Он окинул взглядом номер – большую комнату с высокими потолками.

– Я немножко почитаю записи, – сказал он. – Интересно, какие сны мне приснятся здесь. На Ватуа говорят, что сны зависят от того, где находишься.

Роуленд подошел к окну, открыл занавески и стал смотреть на мир внизу.

– Позвоните и закажите себе еду в номер, – сказал Томас и вышел.

В холле он позвонил и вызвал такси. Вскоре машина приехала и затормозила, скользя, перед входом; столб выхлопных газов поднимался за нею, словно кошачий хвост. Садясь в такси, Томас поднял голову и посмотрел на третий этаж. Роуленд стоял, раскинув руки и опираясь на оконную раму. Он был похож на гигантское насекомое или распятого человека.

На дорогах города царила суматоха, и такси, изворачиваясь и скользя, двигалось вперед. В отличие от водителя, который их вез из Торонто молча, этот сразу начал говорить.

– В такую погоду нужно быть настоящим шофером, – сказал он, кивая себе круглой лысой головой.

– Правда? – спросил Томас – не очень охотно, потому что очень устал.

– В прошлом месяце в метель, – сказал таксист, – водитель грузовика спутал железнодорожный переезд с перекрестком Виктории-стрит.

– В метель? – переспросил Томас.

– Вас, наверное, не было в городе, – сказал водитель. – Здесь случилась очень ранняя метель три недели назад. Снег пролежал недолго.

Томас подсчитал, что сам он в это время, видимо, проклинал духоту и жару.

– Так этот водитель, – продолжал таксист, – свернул налево на пути и проехал по ним сто ярдов, пока не застрял. Тогда он понял, что находится на железной дороге, и вылез, чтобы позвать на помощь. Но в это время там проходил шестичасовой экспресс, смял грузовик, протащив его целую милю по рельсам, и свалил под насыпь.

– Н-да, – сказал Томас, не зная, что еще сказать.

– Вот я и говорю – ужасная погода, – сказал водитель. – Дороги путают с рельсами, грузовики – с поездами. Не знаешь, твердая под тобой дорога или нет. – Он покачал головой. – Да, все любят снег… Он очень красивый, но опасный.

– Как и многое в этом мире, – сказал Томас.

3

Он поставил чемодан в прихожей материнского дома и сразу пошел в библиотеку. Рейчел сидела у камина, в кресле с цветочным узором. Черно-белая кошка лежала у нее на коленях, рыжая – на спинке кресла. Глаза кошек сверкали отраженным светом огня.

За столом рядом с книжными шкафами, в полутьме, сидел еще один человек – доктор Веббер.

Томас сразу подошел к Рейчел. Его потрясло, как она изменилась за те несколько недель, что его не было дома. Взгляд за очками в тонкой оправе был все так же проницателен, но кожа на лица стала прозрачной; маленькие синие вены, словно живые существа, выбирались все сильнее наружу. Волосы, заколотые в пучок, казались еще белее, чем раньше. Когда Томас наклонился и поцеловал мать в лоб, обе кошки заворчали на него.

– Пенни, Дейзи, тихо! – Она попыталась сказать это сердито, но Томас не мог не заметить, насколько слабее стал ее голос; ему не хватало упругости, как сдувающемуся шарику.

Потом Томас подошел к доктору Вебберу и пожал ему руку.

– Я рад, что ты вернулся, – сказал Веббер. Он тоже казался еще более высохшим, чем в последний раз, – хотя его губы в свете настольной лампы выглядели все такими же ярко-красными. Глаза Веббера были полны тревоги.


После того как Томас съел несколько бутербродов и сел со стаканом вина в руке, Рейчел и Веббер стали расспрашивать его о Роуленде. Рейчел особенно заинтересовалась двумя женщинами с острова, о которых Томасу пришлось рассказать. Она заставила его описать их подробно, и когда он это сделал, как сумел, Рейчел замолчала, гладя кошку, лежавшую на коленях.

Через какое-то время она спросила:

– Как ты думаешь, он счастлив?

– Не знаю, – ответил Томас. – Возможно. Трудно сказать, что происходит в душе у другого человека. – Он сам часто вспоминал этих неторопливых женщин, и те потусторонние звуки, которые они издавали, когда Роуленд уезжал. Возможно, эти женщины действительно любят его.

Доктор Веббер слушал.

– У Роуленда очень странная жизнь, – сказал он так, будто жизнь эта находится за пределами его понимания. – Но мне кажется, это как раз то, чего он хотел.

– Он удивился, когда увидел тебя? – спросила Рейчел. – Спрашивал, почему я хочу видеть его?

– Да, – ответил Томас.

– И? – спросила она. – Что ты сказал ему? Томас на минуту задумался:

– Сейчас вспомню. Я сказал, что ты хочешь знать, кто был тот человек, который пришел к тебе и назвался Роулендом.

Она вся превратилась в слух:

– Что он ответил?

– Ничего особенного, – сказал Томас. – Он сказал, что знает, кто это.

– И что? – спросила она, ожидая продолжения.

– Ничего, – ответил Томас. – Мы больше об этом не разговаривали.

Она покачала головой.

– Ты хочешь сказать, – спросила она, – что не узнал у него, кто это был? Не спросил о нем ничего? Ах, Томас, Томас. Неужели в тебе нет ни капли любопытства?

Томас подумал, что его мог бы обвинить в этом кто угодно, только не она – она, которая прожила с человеком годы, даже не позволив ему назвать свое настоящее имя. Но он не захотел с ней спорить.

– В любом случае, Роуленд не сможет остаться здесь надолго, – сказал он. – Максимум на два-три дня. У него встреча с издателем в Торонто по поводу книги о его исследованиях. Потом он должен возвращаться к семье.

– Договорись с ним, чтобы он пришел завтра после обеда, – сказала Рейчел. Потом она откинулась на спинку – сама как выцветший цвет в узоре кресла. – Теперь я пойду спать. Мне понадобятся силы.

Доктор Веббер помог ей встать с кресла и взойти по лестнице. Она поднималась очень медленно, еле передвигая ноги с одной ступеньки на другую. Обе кошки шли за ней, оглядываясь на Томаса – непрошеного гостя.


Доктор Веббер спустился обратно через несколько минут.

– Я дал ей лекарство. Ей нужно поспать, – сказал он.

Томас встревожился:

– Как она?

– Она очень больна. Она уже плохо себя чувствовала и перед тем, как ты уехал; но не хотела тебе этого говорить, – Веббер облизал красные губы, напомнив Томасу одного из тех средневековых святых, которые выпивали ежедневно стакан гноя из язв прокаженных.

– Она… умирает? – спросил наконец Томас. Ему показалось, что мать как-то усохла, уменьшилась, словно приготовившись к смерти.

– Она из тех женщин, которые умирают, лишь когда закончат все свои дела, – сказал Веббер. – Ты же знаешь свою мать.

Он медленно выдохнул дым, демонстрируя пурпурную, испещренную венами изнанку губ.

Томас подумал: «Нет, я совсем ее не знаю». Временами ее душа была для него словно рыба, ускользавшая, когда он пытался ее поймать.


Томас и Веббер немного посидели в креслах около камина с бокалами бренди – как в те дни, когда Томас собирался отправиться в путешествие. Веббер дымил сигарой, наслаждаясь ее вкусом и причмокивая.

– А что там насчет женщин-островитянок? – спросил он. – У меня было такое ощущение, что ты нам рассказал не все.

И Томас поведал Вебберу о ночном посещении его спальни в доме Роуленда, и о мистерии тех двух женщин, которые были определенно похожи на супругу и ее дочь.

Веббер внимательно слушал. Один или два раза во время рассказа его плечи дрожали, будто он смеялся.

– Какой же он дурак, – сказал Веббер – он имел в виду Роуленда. – Оставить такую женщину, как твоя мать, ради подобной жизни. Такое невозможно понять.

Веббер произнес это, как мужчина говорит о женщине, которую любит.

4

Томас поехал на такси к себе, в респектабельный дом на Бельвью. Он быстро все проверил; его цветы выглядели прекрасно – во время его отсутствия за ними ухаживал консьерж. Пробежал пальцами по книгам, тщательно расставленным на полках; потом заглянул в спальню, чистую, в черно-белых тонах. Налил себе бренди и медленно выпил, глядя в окно на зимнюю картину – скелеты деревьев и снег, падающий в свете фонарей. Все это было бы очень приятно, если бы не новость о том, насколько тяжело больна мать. Он допил бренди и позвонил Роуленду.

– Должно быть, я задремал, – сказал Роуленд сонным голосом.

Томас рассказал ему о планах на следующий день – и тут вспомнил, что Роуленд говорил накануне. Поэтому перед тем, как повесить трубку, он спросил:

– Кстати, вам что-нибудь снилось, когда я вас разбудил?

– Вообще-то да, – сказал Роуленд. – Я поставил ноги на коврик – шелковистый черный коврик. Но потом оказалось, что это совсем не коврик. Это было какое-то масло, и я начал в нем тонуть; оно залило мне нос и рот, и я проснулся, захлебываясь, когда зазвонил телефон.

– Какая гадость, – сказал Томас.

– Да уж, – сказал Роуленд. – Надеюсь, вам приснится что-нибудь получше.

– Я никогда не вижу снов, – сказал Томас.

– Да-да, вы говорили, – сказал Роуленд. – Один старый шаман племени гимполо в центральной части Ватуа считал, что мы только и делаем, что смотрим сны: вся жизнь – это сон. А те минуты, которые, как нам кажется, мы проводим во сне, на самом деле – единственное время, когда мы бодрствуем. Мы бросаем беглый взгляд на безумие этого мира, и тут же снова засыпаем.


Вскоре Томас, очень утомленный, лег в постель. Но не смог заснуть, потому что отвык после такого долгого путешествия спать в неподвижной кровати. Он вспомнил все корабли, на которых плавал, и острова, и поезда. Должно быть, он все-таки в конце концов забылся, потому что вдруг наступил рассвет. Но в этом тусклом утреннем свете не было ни криков странных птиц, вестников душной жары, ни жалящих насекомых; не было хищной жизни и насильственной смерти. Настала холодная северная заря. Утро было спокойным, и только снег тихонько стучал по оконным стеклам.

5

В час дня все собрались в библиотеке и ждали приезда Роуленда Вандерлиндена. Томас стоял у окна и смотрел, не едет ли такси. В оконном стекле он видел отражение Рейчел, сидевшей в кресле с цветочным узором; в стеклах ее очков отражались блики пламени. Две кошки лежали, каждая на своем подлокотнике, и следили желтыми глазами за Томасом – чужаком, вторгшимся из враждебного мира. Всем своим видом кошки показывали: ничто не укроется от нашего взгляда… Веббер сидел около книжных шкафов с открытой книгой на коленях.

В обледеневший проезд медленно свернуло такси.

– Приехал, – сказал Томас. Он пошел к двери и открыл раньше, чем раздался звонок.

Роуленд в черном зимнем пальто и калошах был похож на пингвина. Его лицо совсем замерзло, однако на нем все-таки ясно читалось, что он рад видеть Томаса.

– Хорошо, что вы здесь. Какой холод! – сказал Роуленд. – Пока не приехало такси, я решил немного прогуляться по Кинг-стрит и думал, что замерзну насмерть.

Томас повесил пальто и проводил его в библиотеку. Увидев Рейчел, Роуленд улыбнулся и пошел, протянув к ней обе руки.

– Рейчел! – сказал он. – Как приятно тебя видеть!

Если он и заметил, как она больна, то не подал вида. Человек, который стал на тридцать пять лет старше, уже только поэтому выглядит смертельно больным. Она подалась к нему из кресла и протянула руки. Роуленд взял их в свои и сжал; потом наклонился и поцеловал ее в щеку.

Кошки были до глубины души потрясены таким поведением совершенно незнакомого человека. Они заворчали, после чего удалились в холл – зашипев на Томаса, когда проходили мимо.


Рейчел, наклонившись, изучала лицо Роуленда.

– Твоя кожа стала глаже, оспинки почти пропали, – сказала она.

– Я почти забыл о них, – улыбнулся он.

– А как тебе удалось сделать это? – спросила она, указывая на его рот. – Черные зубы.

– Долгая история, – ответил он. – Я расскажу тебе об этом потом.

Доктор Веббер, стоявший рядом, подошел и протянул РУКУ– Вы, наверное, не помните меня, – сказал он. – Джеремия Веббер. Я работал с вами один или два раза, когда вы помогали коронеру.

Роуленд пожал ему руку.

– Конечно, – сказал он. – Я бы вас не узнал.

Потом Роуленд снова повернулся к Рейчел; та продолжала пристально его разглядывать. Они смотрели друг на друга со странным блеском в глазах, будто пытались сопоставить образ того человека, что был перед ними, с тем, который хранился в воспоминаниях.

– Садись у камина, – сказала Рейчел. – Ты, наверное, совсем отвык от такой погоды. Томас, налей, пожалуйста, бренди.

Все снова сели: Роуленд, наклонившись к огню, – в кресле напротив Рейчел; Томас с доктором Веббером – за столом для чтения.

Рейчел не теряла времени и сразу начала расспросы – о жизни Роуленда после того, как они виделись в последний раз. Он рассказал все почти в точности так же, как рассказывал Томасу в поезде на восток, словно тогда это действительно была репетиция. Роуленд говорил – а Рейчел вначале, казалось, не столько слушала, сколько пыталась осознать, что это говорит новый Роуленд.

Однако она стала очень внимательна, стоило ему заговорить о жизни в Квибо, о любви к Елене и о ее ужасной смерти. Когда он закончил, в библиотеке воцарилась полная тишина – только тикали часы и в камине изредка потрескивал огонь.

– Бедный Роуленд, – вздохнув, сказала Рейчел. – И все же это прекрасно, что в жизни была великая любовь, правда? Пусть даже трагическая.

– Может быть, может быть, – сказал он.

И опять повисла тишина. Потом Роуленд глубоко вздохнул и продолжил. Рассказал, как поселился на Ватуа, о своей жизни и исследованиях. Он довольно откровенно говорил о супруге и дочери – сказал, что эти отношения позволили ему получить бесценную возможность войти в общество тарапа.

– И, конечно, они мне очень дороги, – сказал он.

– Томас рассказал нам о них, – сказала Рейчел. – Они, разумеется, очень скучают по тебе.

– По-своему да, – сказал Роуленд. – По-своему.


Доктор Веббер снова наполнил бокалы. Черно-белая кошка Прокралась обратно и снова устроилась у Рейчел на коленях.

– Ну, – сказал Роуленд, – теперь твоя очередь, Рейчел. – Он был очень деловит. – Я знаю, что ты вызвала меня с другого конца света не ради визита вежливости. Что же ты хотела знать? Чем я могу быть тебе полезен?

Рейчел сделала знак Томасу.

– Принеси фотографию, – сказала она.

Томас подошел к буфету в столовой и взял фотографию в серебряной рамке. Принес ее в библиотеку и подал Роуленду; тот долго ее изучал.

Фотографию старым ящичным аппаратом на заднем дворе дома сделала сама Рейчел. Мужчина с коротко стриженными светлыми волосами стоял, глядя прямо в объектив и широко улыбаясь. На руках он держал ребенка – Томаса. День был жаркий, ярко светило солнце; рукава у мужчины были закатаны, открывая мускулистые руки.

– Да-да, – сказал наконец Роуленд, глядя на Рейчел.

– Значит, ты его помнишь? – выдохнула она.

– Конечно, помню, – сказал он.

– Он просто однажды явился в мой дом. То был самый лучший день моей жизни, – нежно сказала она.

Роуленд снова посмотрел на фотографию, потом на нее.

– Томас сказал, он умер?

– Его убили на войне, – сказала она. – Мы были вместе два года. Мы были очень, очень счастливы.

– Я этому рад, – сказал Роуленд. – Расскажи.

И Рейчел рассказала ему обо всем, с любовью, ничего не упуская – даже о том последнем утре, когда пришла роковая телеграмма, разбившая ей сердце.

– Я очень тебе сочувствую, – сказал он. – Как давно это было… Я часто думал о нем. Мне было любопытно, что произошло тогда: приехал ли он к тебе, получилось ли из этого что-нибудь. Рейчел привстала в кресле.

– А теперь, Роуленд, – сказала она, – я хочу, чтобы ты рассказал мне все, что ты о нем знаешь. Все, каждую мелочь. Поэтому я и послала Томаса за тобой.

Роуленд удивленно поднял брови.

– Что я знаю о нем? – спросил он. – О чем ты? Что я могу знать, чего не знаешь ты? Я был знаком с ним всего несколько недель. А вы были знакомы два года.

– Нет же, я ничего о нем не знаю! – воскликнула Рейчел. Кошка испугалась, спрыгнула с ее коленей и опять выбежала из библиотеки. – Неужели ты не понимаешь? – сказала Рейчел. – Я никогда его ни о чем не спрашивала. Даже когда он хотел рассказать мне, я не разрешала. Таков был уговор. А потом его убили на войне, и было уже слишком поздно. – Она смотрела на Роуленда с мольбой. – Много лет я думала, что это не имеет значения. А теперь я должна знать. Прошу тебя, постарайся вспомнить!

– Ты серьезно? – спросил Роуленд. – Ты в самом деле ничего о нем не знаешь?

– Нет, – сказала Рейчел. – Я не знаю даже его настоящего имени. – Она горестно покачала головой. – А ты знаешь? Хотя бы его имя? – В ее голосе было столько надежды, будто ответа даже на этот вопрос было бы достаточно. – Ты помнишь его?

– Конечно, помню, – сказал Роуленд, посмотрев на фотографию и снова подняв глаза на Рейчел. – Его звали Уилл. Уилл Драммонд.

Рейчел откинулась в кресле и закрыла глаза.

– Уилл Драммонд, – сказала она. И несколько раз повторила это имя, обретая его, размышляя над ним. Она снова и снова мягко выговаривала эти слова, точно пыталась восполнить все упущенное время, когда она не произносила этого имени. Потом снова открыла глаза.

– А теперь, Роуленд, – сказала она, – расскажи мне, как ты с ним познакомился. Расскажи мне все.

– Это было так давно…

– Мы никуда не спешим, – сказала Рейчел. – Просто начни с начала и расскажи нам все, что сможешь вспомнить.

– Да, я постараюсь. – Роуленд на минуту задумался. – Сейчас. Я поехал выполнить кое-какую работу в Британском музее. Помнишь? Это был последний раз, когда мы виделись.

– Как я могла это забыть? – сказала она без всякой иронии.

Он улыбнулся и продолжил:

– Я помогал составлять каталог находок Сирийской экспедиции…

6

После месяца изнурительной работы Роуленду пришла пора возвращаться домой. Он не очень этого хотел – дома нужно было что-то решать. К тому же в тот год часто случались забастовки, и корабль, на который он купил билет, застрял в доках Ливерпуля. Поэтому Роуленду пришлось ехать дальше на север, в Шотландию, где он все-таки смог сесть на корабль.

На поезде до Глазго пассажиров было немного, и вскоре Роуленд выяснил, почему. Поезд, казалось, останавливался на каждом полустанке. Это не беспокоило Роуленда – он мог в тишине работать над своими записями. В любом случае, раньше он никогда так не путешествовал, и ему больше нравилось смотреть на дикие вересковые пустоши, чем видеть только закопченное окно купе.

Когда поезд пересек границу, он попал в район древних гор, изношенных вечностью настолько, что они превратились в невысокие холмы. Через час поезд подошел к маленькому городку; на стене вокзала виднелась надпись – «Мюиртон». Было ясно, что улица рядом с вокзалом – центральная: типичный ряд серых домов под серым небом; банк, церковь, единственный магазин, кафе и гостиница.

Роуленд не мог не заметить, что примерно из дюжины людей, идущих по улице, несколько мужчин сильно хромали. Одному даже пришлось помогать взойти по ступенькам в кафе.

Пока Роуленд смотрел в окно, в купе вошел хорошо сложенный человек с сумкой, висевшей на широком плече. У него было лицо со следами многочисленных драк. Мужчина бросил сумку на полку и уселся в дальнем углу. Роуленд подумал, что он из Мюиртона, и хотел спросить его о хромых. Но человек показался ему не слишком дружелюбным; и едва Роуленд посмотрел на него и собрался заговорить, тот закрыл глаза, как бы заснув. Вскоре появился проводник, и Роуленд спросил его о хромых людях.

Проводник, похоже, удивился тому, что Роуленд об этом не знает.

– Вы не знаете, что Мюиртон – город одноногих мужчин? – спросил он. Судя по всему, проводник обрадовался, что об этом кому-то можно рассказать. – Это случилось десять лет назад. Подъемник вез вниз большую группу шахтеров. Трос оборвался, и подъемник упал на дно ствола; говорят, на глубину в тысячу футов. Когда подъемник начал падать, все шахтеры проделали стандартную процедуру по правилам техники безопасности. Вот так. – Проводник показал Роуленду, как это делается: дотянувшись до края багажной полки, схватился за нее правой рукой, при этом подняв правую ногу с пола. После чего продолжил рассказ. – Когда они ударились о дно, нога, на которой они стояли, разбилась. – Он ударил кулаком правой руки по левой ладони. – Но это спасло им жизнь. Им всем сделали деревянные ноги. – Проводник улыбнулся Роуленду, довольный тем, что его слушают. – Неместные обычно замечают хромых мужчин, когда мы останавливаемся в Мюиртоне.

Как раз в этот момент один из хромых вошел на вокзал и заковылял к окошечку кассы.

– Видите? – сказал проводник. – Посмотрите на его ботинки.

Хромой оперся на окошко, весело болтая со служащим. Роуленд увидел, что один из его черных ботинок – правый – поношен и сбит, а на левом нет ни царапины.


Проводник ушел, поезд засвистел и снова медленно тронулся. Мужчина в углу купе сидел с закрытыми глазами, хотя Роуленд был почти уверен, что на самом деле он не спит. Роуленду было любопытно, шахтер ли этот человек; на вид мужчина был довольно крепок. Но на нем был костюм в тонкую полоску, а его коричневые ботинки с рантом, хотя и были заляпаны грязью, явно принадлежали не рабочему человеку.

Через пятнадцать минут поезд замедлил ход и въехал в тоннель. А на другой стороне пополз очень медленно по ложбине между высокими голыми холмами. Проводник пришел снова – к своему благодарному слушателю.

– В этом месте нам всегда приходится замедлять ход, – сказал он Роуленду. – Здесь нетвердые почвы.

Поезд медленно взбирался по склону. С другой стороны был пятисотфутовый обрыв, спускавшийся к равнине, что простиралась на три или четыре мили и дальше переходила опять в холмы.

– Это равнина Стровен, – сказал проводник. – Видите, вон там? Все, что осталось от города. Отсюда, с высоты, на него открывается прекрасный вид.

Роуленд посмотрел вниз на равнину и действительно увидел развалины, которые когда-то были городом. В центре зияла черная дыра – как огромный водосток, в который, судя по всему, сползли многие здания. В него «впадали» дороги; на краях все еще держались камни и деревья. Дома в нескольких сотнях ярдов от провала выглядели совсем нетронутыми, хотя, казалось, они слегка наклонены к пропасти.

– Что здесь произошло? – спросил Роуленд.

– Точно неизвестно, – сказал проводник, – хотя это случилось двадцать лет назад. Подходить близко к этому месту небезопасно. Некоторые думают, что причиной стали горные работы. Здесь многие столетия были шахты. И почвы нетвердые во всей округе.

– Кто-нибудь погиб? – спросил Роуленд.

– Немногие, – сказал проводник. – Всех предупреждали заранее, а здания начали двигаться за сутки до того, как появился провал. – Он посмотрел на Роуленда, и глаза его иронично заблестели. – Поэтому все, кто хотел уйти, ушли.

Роуленд проглотил приманку.

– Кто-то не захотел уходить?

– Точно, – сказал проводник. – Некоторые люди, у кого семьи жили в Стровене веками, не уехали. Остались в своих домах, а когда те свалились в пропасть, они ушли вместе с ними. – Он аккуратно посмотрел, закрыты ли глаза второго мужчины. – Шахтеры! – сказал он тихо. – Они же сумасшедшие.

Роуленду нравилось слушать о таких вещах так же, как проводнику доставляло удовольствие о них рассказывать.

– Каррик тоже находится не очень далеко от железнодорожного полотна, – сказал он Роуленду. – Вы наверняка слышали про Каррик.

– Нет. А я должен был про него слышать? – Роуленд понимал, что собеседника не придется долго упрашивать.

– Я думал, все в мире знают о Каррике, – сказал проводник. – Он примерно на десять миль западнее Стровена. В нем тоже больше никто не живет. Болезнь уничтожила почти всех горожан. – Он сделал эффектную паузу. – Да, болезнь. Странная болезнь.

– Правда? – спросил Роуленд.

– Правда. – Проводник улыбнулся, заставив Роуленда ждать. Потом сказал: – Люди заговорили себя до смерти.

Роуленд поинтересовался, не шутит ли он.

– Все, что я знаю, я прочел в газетах, – сказал проводник. – Сообщалось, что люди разговаривали без остановки, и никак не могли перестать, и в конце концов умирали от изнеможения. Есть предположение, что была отравлена вода, и все произошло от этого. Но толком никто до сих пор ничего не знает.

– Это просто невероятно! – воскликнул Роуленд. – В Канаде никогда не происходит ничего подобного.

– А, так вы из Канады?

– Да, – сказал Роуленд.

– Ну, – сказал проводник, – тогда я действительно удивлен, что вы не знаете про Каррик. Было подозрение, что вина лежит на одном канадце. Потом он тоже умер, так что выяснить ничего не удалось.

Проводнику пришлось пойти в другие вагоны. Роу-ленддобавил Каррик к списку того, о чем ему хочется узнать побольше. Он посмотрел на своего спутника: слушал ли тот их разговор? Но глаза пассажира оставались плотно закрытыми, хотя ресницы иногда подрагивали; это добавляло Роуленду уверенности в том, что мужчина притворяется. Роуленд удовольствовался тем, что записал все рассказанное проводником. Он планировал когда-нибудь проверить эти факты.


Поезд пришел в Глазго. Второй пассажир взял сумку с полки и молча вышел из купе. Роуленд сходил в привокзальный кафетерий и съел сэндвич с сыром. Потом спустился примерно на милю к реке, где стояли у причала корабли. Он увидел обшарпанное здание с еще более обшарпанной гостиницей – как сгнивший зуб в сгнившей челюсти. Отель назывался «Блуд». Бар выглядел не особо респектабельно и в основном был заполнен моряками и женщинами с черными от туши глазами. Портье оказался маленьким человечком с хитрыми глазками над черным конусом, который прикрывал то, что осталось от его носа.

Роуленд снял комнату. Он пробыл там всего три дня. По утрам расплачивался в гостинице и с рюкзаком за плечами ходил вдоль доков, растянувшихся на несколько миль по обоим берегам реки, – искал корабли, которые направляются в Северную Америку. Но забастовка, выгнавшая Роуленда из Англии, поразила и здешние основные пассажирские рейсы, поэтому каждый вечер ему приходилось снова возвращаться в «Блуд».

Он возлагал надежды на то, что какое-нибудь грузовое судно возьмет его пассажиром.

На третий день – это была пасмурная суббота – Роуленд провел много часов, бродя по северному берегу. Внезапный шквал заставил его укрыться в таверне на обдуваемом ветрами углу грязного многоэтажного здания. Таверна называлась «Меч горца», и ее грязная вывеска выглядела, как закопченная кровоточащая рана.

Роуленд вошел в бар; пришлось миновать шесть или семь человек в промасленных спецовках портовых рабочих. Они сгрудились вокруг моряка, у которого были впалые щеки и желтоватая кожа.

– Пейте, – говорил он. – Это за мой счет. Давайте, друганы, не Стесняйтесь. – Человечек был маленького роста; он разговаривал на кокни высоким завывающим голосом.

Портовым рабочим подали кружки пива.

– Ваше здоровье! – сказал человечек, поднимая кружку. Они все выпили залпом; потом матрос причмокнул губами.

– Какой вкус! – сказал он. – Я думал, друганы, что мне уж больше никогда не выпить пинты пива. Я счастлив, что слинял с этого корабля смерти, должен вам сказать.

Докеры вежливо слушали человека, который заплатил за их пиво. Роуленд тоже остановился послушать.

– Как я уже говорил, мы шли от Западного побережья Африки, – сказал матрос. – Мы были на полпути к островам Зеленого Мыса, и вот тогда часть команды заболела. Мы подумали, что это какая-то лихорадка. Если был в Африке, всегда ждешь лихорадки. Поэтому мы не беспокоились. Но эта болезнь была совсем другая. Больные сильно потели, а потом, через час или два, пот становился кровью. И кровь начинала течь из глаз, из ушей, отовсюду. – Голос моряка сделался драматичным. – Говорю вам, друганы, я видел это собственными глазами. И через час или два они умирали, все. Да, как пить дать – все умерли.

Люди в пабе пили пиво и кивали. Они, казалось, были в некотором замешательстве, потому что моряк рассказывал свою историю слишком уж театрально – даже для англичанина. Но он платил за пиво, поэтому все продолжали слушать.

– Неизвестно, что это была за лихорадка, – сказал моряк, – но она распространилась по всему кораблю. Большинство из нас спали теперь на палубе, где воздух был свежее, и это нас спасало. Но потом заболел старший стюард и люди, которые помогали ухаживать за умиравшими. Мой приятель Джо Мерфи тоже помер, а он был крепкий, как гвоздь. Всего умерло пятнадцать человек. Некоторые хотели, чтобы капитан зашел в ближайший порт, и они могли бы сойти с корабля. Но он сказал, что ни один порт не пустит нас на берег. Мы должны продолжить плаванье, пока не доберемся сюда. И мы добрались. – Он сделал еще один глоток из своей кружки. – Теперь я здесь и больше уже никогда не поднимусь на борт этого корабля. Вы видели его, он стоит на якоре прямо там, на реке. Теперь у него новый капитан, и компания пытается нанять людей, чтобы корабль мог отправиться в рейс. Он еще должен зайти со своим грузом в Новую Шотландию.

– А как называется судно? – Вопрос был задан кем-то чужим.

Роуленд обернулся и, к своему изумлению, увидел мужчину, с которым ехал в поезде, – человека с лицом в шрамах.

– «Потерянное счастье», – ответил моряк, не оборачиваясь. Он засмеялся и обратился к своим приятелям: – Звучит прямо как проклятье, а?

– А им по-прежнему нужны люди? – спросил мужчина.

На этот раз моряк повернулся и посмотрел на него.

– Конечно. Они возьмут любого безумца, готового к ним наняться.

Никто не засмеялся: судя по внешнему виду того, кто спрашивал, смеяться над ним не стоило. Мужчина спокойно допил пинту и вышел, закинув сумку за плечо.

Теперь к компании подошел Роуленд:

– Как вы думаете, они берут пассажиров?

Маленький моряк был явно недоволен этим вопросом. История явно оказалась не такой страшной, как он хотел.

– Откуда я знаю? – сказал он.

– А где стоит корабль? – спросил Роуленд.

– Ты узнаешь его по запаху, – ответил моряк и посмотрел на своих собутыльников, но снова никто не засмеялся – благодарными зрителями они не были. – Пройди милю вниз по течению, – добавил он ворчливо.


Роуленд быстро зашагал по мокрым булыжникам. Мужчина с сумкой на плече шел впереди большими шагами. Роуленд догнал его.

– Еще раз приветствую, – сказал он. – Я иду туда же.

Мужчина что-то буркнул в ответ.

Они шли под дождем и порывистым ветром минут десять; потом Роуленд увидел грузовой корабль, стоящий на якоре посреди реки; на его бизань-мачте висел черный флаг. Еще через несколько минут Роуленд смог разобрать название – «Потерянное счастье». С виду он был грязнее других грузовых судов, мимо которых они шли по пристани. Корабль необходимо было срочно покрасить; на некоторых листах обшивки были вмятины, будто пароход побывал в зубах у чудовищной собаки.

На причале, прямо напротив «Потерянного счастья», на швартовой тумбе сидел коренастый мужчина с чубом рыжих волос, торчавшим из-под зюйдвестки, и курил трубку. К тумбе была прислонена доска, на которой краской было написано: «КАРАНТИН». Судя по всему, человек в своей непромокаемой одежде прекрасно себя чувствовал в этот промозглый день.

– Вы с этого корабля? – спросил его Роуленд.

– Так точно, – ответил мужчина на тумбе, выдыхая дым. – Я – боцман. Ищете работу? Нам нужна команда.

Роуленд не успел ответить, потому что заговорил его спутник:

– Мне нужна работа, – сказал он.

– Раньше плавал?

– Нет.

– Как тебя зовут?

– Уилл Драммонд.

– Видно, что ты годишься для тяжелой работы, – сказал Боцман. – Подходишь.

– А я ищу не работу, – сказал Роуленд. – Я просто хочу вернуться в Канаду. Вы берете пассажиров?

Боцман выдохнул дым и кивнул.

– Так точно. У нас есть пассажирские каюты, – сказал он. Потом боцман посмотрел на доску с надписью. – По закону я обязан сообщить вам обоим, что корабль на карантине. У нас была вспышка лихорадки, но уже несколько недель болезнь не показывает носа.

Он не спросил Роуленда, как его зовут.


Они спустились по скользким каменным ступеням к большой шлюпке. Боцман сел посередине и стал грести, направляя лодку по реке к кораблю. Когда они приблизились, Роуленд почувствовал очень неприятный запах – будто засорилась канализация. На всех иллюминаторах нижних уровней стояли железные решетки.

– Почему здесь решетки? – спросил Роуленд боцмана.

– Когда-то на этом судне перевозили заключенных, – объяснил боцман. Он дотянулся до шторм-трапа, свисавшего с палубы, и схватился за нижнюю ступеньку. Потом привязал к ней шлюпку и крепко держал трап, пока сначала Уилл Драммонд, а потом Роуленд – рюкзак неудобно болтался у него за спиной – забрались на борт.

Сам боцман, не выпуская трубки изо рта, тоже медленно залез наверх. Оказавшись на палубе, он отправил Уилла Драммонда на корму к матросам, а затем повел Роуленда в каюту эконома, чтобы Роуленд заплатил за проезд.

– Добро пожаловать на борт, – сказал эконом. – Вы – наш единственный пассажир.


Как и многие другие каюты грузовых судов, на которых плавал Роуленд, его нынешнее обиталище в середине корабля было просто жалким чуланом, который к тому же недурно было бы покрасить. У нее имелся собственный неприятный запах, который был заметен даже среди всепроникающего зловония «Потерянного счастья».

Роуленд только разместился в каюте, как почувствовал вибрацию двигателя и увидел через иллюминатор, что корабль поднял якорь. Целый час он смотрел, как мимо проплывает однообразный берег с верфями и трущобами. Он еще немного поработал над своими записными книжками. Но любопытство взяло верх, и Роуленд вышел на палубу. Он был знаком со структурой этих практичных судов, и потому быстро сориентировался. В середине корабля Роуленд вошел в темный коридор, который вел к парадному трапу. Он спустился на несколько пролетов узкой лестницы, попал в другой коридор и пошел по нему, пока не уперся в тяжелую железную дверь. Роуленд повернул несколько раз колесо и толкнул, но ничего не получилось. В конце концов он навалился на дверь плечом, и та распахнулась.

Жуткая вонь заставила Роуленда Вандерлиндена отшатнуться; его затошнило. Перед ним лежал мрачный коридор с запертыми дверями-решетками, над которыми горели лампы в железных сетках. Он сделал глубокий вдох, как ныряльщик, и ринулся вперед. При слабом свете Роуленд обнаружил, что за груз перевозило в своих недрах «Потерянное счастье».

В первом кубрике – или камере – он увидел группу волосатых существ, которые при виде него начали издавать невнятные звуки. Когда глаза Роуленда привыкли к свету, он понял, что это шимпанзе, сбившиеся в кучу в глубине камеры. Он перешел ко второй камере, потом к следующей – и увидел, что в них тоже полно разнообразных обезьян. На стене рядом с третьей камерой висел напечатанный список; некоторые названия в нем были знакомы Роуленду, некоторые – нет: ангвантибо, гориллы, бабуины, макаки, гиббоны, капуцины, сиаманги, павианы, лемуры, колобусы, хануманы, гверецы, мартышки-игрунки, обезьяны-пауки.

Из камер дальше по коридору доносилось блеянье. Роуленд заглянул в некоторые и узнал овец, коз и других животных. И снова висел список: муравьеды, зориллы, агути, панголины, туры, капибары, винторогие козлы, олени-мунтжаки, цепохвостыё медведи, пекари, гривистые бараны, куланы.

В конце коридора послышались рычание и злобный рев. Двери в той зоне были расположены дальше друг от друга, а сами камеры были намного больше. В некоторых находились тигры, леопарды и гепарды. В самой последней камере сидели четыре льва, которые рычали друг на друга, потому что в этот момент их кормили. Сторожа (защищенные решеткой, закрывавшей клетку) с помощью деревянных шестов, покрытых отметинами зубов, проталкивали здоровые куски сырого мяса через отверстия. Эти двое, мужчина и женщина, были одеты в темные комбинезоны. У женщины были черные волосы, заколотые сзади в пучок. Мужчина увидел, что вошел Роуленд, и кивнул ему.

Это был Уилл Драммонд. На корабле времени даром не теряли и сразу нашли ему работу.


Людей на борту «Потерянного счастья» кормили после наступления темноты. К этому времени корабль уже покинул спокойные грязные воды реки, и началась океанская зыбь. Качка разбудила Роуленда, который уже задремал. Он понял, что неплохо бы поесть, и отправился в кают-компанию, где уже обедал экипаж, не стоявший в тот момент на вахте. Они почти не обратили на Роуленда никакого внимания. За угловым столиком сидели Уилл Драммонд и женщина, которая была вместе с ним у клеток. Уилл увидел Роуленда и опять кивнул ему. Роуленд воспринял это как приглашение сесть, хотя видел, что они уже почти доели. Они по-прежнему были одеты в комбинезоны, как будто еще не закончили работу.

Роуленд представился женщине.

– Очень приятно, – сухо ответила та, но своего имени не сказала.

У нее было узкое лицо и высокие скулы. Роуленд подумал бы, что ей около двадцати пяти, – если бы не странные морщинки в уголках ее холодных зеленых глаз.

Пока Роуленд ждал, когда ему принесут еду, женщина и Уилл продолжали ужинать. Наконец она доела и положила вилку и нож на стол.

– Вы любите животных? – спросила она Роуленда очень серьезным тоном.

Роуленд удивился вопросу.

– Я их уважаю, – ответил он.

Выражение ее зеленых глаз не изменилось, но у Роуленда возникло ощущение, что она довольна его ответом.

– Это единственные честные создания на всей планете, – сказала женщина. – Для нас большая честь с ними общаться.

В этот момент дневальный принес Роуленду еду. Уилл как раз доел, и дневальный унес их тарелки. Женщина встала, Уилл тоже.

– Нам нужно возвращаться к работе, – сказала она, и они вышли.

Следующим вечером Роуленд пошел ужинать немного раньше и снова застал их. На этот раз она протянула ему маленькую худую руку.

– Меня зовут Ева Соррентино, – сказала она. Роуленд спросил, почему она стала работать с животными.

– Они для зоопарков, – сказала она.

Роуленд удивился, помня то, что Ева говорила накануне вечером.

– Нет ли противоречия в том, – спросил Роуленд, – что вы очень уважаете животных и при этом ловите их для зоопарков?

Уилл Драммонд, который до этого момента сосредоточенно ел, поднял глаза. Он тоже внимательно слушал. Ева решительно покачала головой.

– Мой отец говорил, что это последняя надежда зверей на выживание, – сказала она. – Он считал, что не пройдет и сотни лет, как единственные образцы большинства видов сохранятся только в зоопарках.

Ее отец, объяснила Ева, принадлежал к итальянской семье, которая почти сто лет занималась поставками животных в зоопарки. Отец женился на англичанке и перевел свой бизнес в Англию, где и родилась Ева. Он привил ей любовь к животным, за что она ему будет всегда благодарна.

– Бедный папа, – сказала она, грустно качая головой.

– А что с ним? – спросил Роуленд.

– Он умер, – ответила она.

– Он был одним из тех, кто умер в прошлом рейсе? – догадался Роуленд.

– Да, – ответила она, и начала рассказывать о злополучном странствии «Потерянного счастья».

7

Группа североамериканских зоопарков решила расширить свою коллекцию африканских животных и наняла Альфредо Соррентино руководителем экспедиции в Западную Африку. Ева упросила его взять ее с собой.

Он согласился. Неохотно. Почему – Ева поняла за Три месяца невзгод.

Африка оказалась совсем не тем раем, который Ева представляла себе по книгам. С того момента, как ее нога ступила на эту землю, начались страдания. Хотя Ева носила брюки и рубашки с длинными рукавами так же, как и мужчины в экспедиции, москиты, осы и прочие жалящие твари, казалось, искали именно ее. Одну конкретную неделю каждый месяц все кровососы кружились над Евой и превращали ее жизнь в кошмар.

Дальше дела пошли еще хуже: едва они начали ловить животных, как Ева слегла с такой сильной малярией, что ей казалось – ее кости разлетятся на куски от лихорадочной дрожи. Альфредо, которому очень хотелось закончить работу, оставил дочь выздоравливать в деревне дружественного племени беноло.

– Не пей сырую воду, – сказал он. – Помни о гвинейском черве!

Ева видела, как некоторые дети беноло, зараженные этой гадостью, пытаются вытащить глистов из живота, наматывая их на палочку. Поэтому она заверила отца, что будет очень осторожной и восстановит силы.

Но жизнь Евы в деревне оказалась не такой спокойной, как хотелось. Женщины беноло заходили к ней в любое время дня, чтобы поглазеть на нее и потрогать ее белую кожу и странную одежду. Когда она шла в кусты рядом с хижиной, чтобы очистить кишечник, поглазеть собиралось все племя. Но, несмотря на все это, Еве стало лучше. Она чувствовала себя уже сносно, когда намного раньше, чем предполагалось, команда Альфредо вышла из джунглей с необходимым количеством зверей, пойманных за рекордное время.

После нескольких дней отдыха Альфредо нанял пятьдесят мужчин беноло, чтобы они помогли перевезти животных. Люди погрузили зверей в бамбуковых клетках на связанные пары долбленок и повезли их к устью реки.

Еву сразу переправили на «Потерянное счастье», где она могла жить относительно комфортно, пока остальные выполняли самую сложную работу. Корабль стоял на глубине в полумиле от берега, за границами зоны прилива, и животных надо было перевезти на судно. Три дня Ева смотрела, как люди беноло переправляют зверей по волнам и поднимают на корабль. Это была утомительная и опасная работа. Учитывая все обстоятельства, операция прошла очень хорошо.

Единственный несчастный случай произошел в последний день: клетку с семью обезьянами-капуцинами унесло прибоем; при этом утонуло двое гребцов.

В тот вечер вождь беноло и его шаман приплыли на корабль, чтобы поговорить с Альфредо. Ева наблюдала, как они стоят на палубе; их племенные татуировки и звериные шкуры странно смотрелись на фоне механических лебедок и морских приборов, сооруженных на заводах другого мира и другой эпохи. Двое беноло какое-то время возбужденно поговорили с Альфредо, потом соскользнули вниз по швартову в каноэ и направились к берегу.

Ева спросила отца, что случилось.

– Они сказали, что это знак: люди и звери утонули, потому что некоторые из животных – перевоплощения предков беноло, – ответил Альфредо. – Шаман велел мне отпустить всех зверей, иначе он нашлет на нас проклятие.

– Тогда давай сделаем так, как он сказал, – сказала Ева. – Давай оставим их здесь, тут их дом.

Альфредо посмотрел на нее так, будто после болезни она повредилась рассудком.

– Никогда, – ответил он. – Все это – суеверная чепуха. Помни, что я говорил тебе: мы спасаем животных от вымирания. Только это в конечном итоге имеет значение.

На следующее утро «Потерянное счастье» подняло якорь и на всех парах двинулось от этого душного берега. Но даже несмотря на шум двигателей был слышен бой барабанов, доносящийся с берега. С палубы Ева, Альфредо и некоторые матросы видели людей племени беноло рядом с ритуальным костром на краю песка. Перед ними шаман танцевал странный судорожный танец, указывая своим колдовским жезлом на уходящий корабль.

Капитан «Потерянного счастья» подошел к Еве и Альфредо, стоявшим у леера.

– Черт побери, что они затеяли? – спросил он, глядя на берег.

– Не имею ни малейшего представления, – ответил Альфредо.

Ева промолчала.

Через три дня началась болезнь.

Первым заболел человек из экипажа, который помогал ухаживать за животными. За обедом он сидел за столом, шутливо прикидывая со всеми остальными, как они распорядятся своими деньгами, когда вернутся в цивилизованный мир. В три часа дня он свалился на палубу и, судя по всему, не мог больше управлять движением губ.

– Мае личо эта берех, – повторял он, пока его можно было еще понять. Вечером, когда Ева пошла навестить его, он был уже без сознания. К тому моменту кровь лилась у него изо рта, из носа, из глаз. Вскоре она начала сочиться из пор, точно пот. Еще через час он умер.

Потрясенная увиденным, Ева сразу пошла к отцу.

– Наверное, стоит рассказать капитану о шамане? – спросила она. – Мы пока еще сможем отвезти животных обратно.

– Глупости, – ответил Альфредо. – В любом случае капитан не повернет назад. Но команда может оказаться суеверной и выкинуть зверей за борт, если люди услышат о проклятье. Ты ведь не хочешь, чтобы это осталось на нашей совести?

Ева, конечно, этого не хотела.


Корабельный врач – а он был признанным специалистом по двум вопросам: шотландскому виски и тропическим болезням – терялся в догадках, что за болезнь убила моряка. Поэтому он не смог ничем помочь и на следующий день, когда один из палубных матросов начал жаловаться, что у него болит лицо. За этим последовали обморок, кровотечение и смерть. Потом те же симптомы стали наблюдаться у кочегара, и через несколько часов он умер. Доктор сказал, что он никогда не слышал о такой заразной болезни, и все должны быть осторожны: больных нужно считать не пациентами, а врагами, нацелившими на вас смертельное оружие. Он боялся, что даже минимальный контакт с зараженными смертельно опасен.

Капитан дал указание немедленно избавиться от трупов. Несколько членов экипажа, завернувшись в непромокаемую одежду для безопасности, сбросили мертвецов с одеялами и всеми их пожитками за борт.

В тот вечер стало нехорошо самому доктору. Он отнесся к этому философски и сказал капитану, что вылечит себя с помощью единственного лекарства, которому доверяет, – виски. Его нашли мертвым на следующее утро, в луже собственной крови.

После этого несколько ночей Еве снился кошмар о гигантских жуках. Жуки были двенадцати дюймов в длину: она видела их, когда жила у беноло. Передвигались они очень медленно и были жуткими на вид, хотя на самом деле были совершенно безобидными листоедами. У них были добрые глаза, и дети беноло часто заводили их как домашних зверюшек. Но у гигантского жука в ее кошмаре были злые глаза; он забирался на ее койку, проползал по животу и высасывал из нее кровь.

Впервые этот кошмар приснился ей в то утро, когда ей сообщили, что Альфредо болен. Когда капитан сказал ей об этом, она стала требовать встречи с отцом. Но Альфредо умолял капитана ни при каких обстоятельствах не подпускать к нему Еву. Поэтому стюарду приказали запереть дверь каюты на висячий замок.

Она кричала Альфредо через дверь, и он еще отвечал ей, слабым и искаженным от боли голосом:

– Профай, профай! Береги жверей!

Еве оставалось лишь стоять у его двери и плакать. Альфредо умер в то же утро, и его тело выбросили за борт.

Еще пятеро членов экипажа умерли за неделю. Но кое у кого проявлялись ранние симптомы болезни, а затем люди начинали выздоравливать. Капитан сказал, что, по его мнению, возможны две причины: либо сила болезни уменьшилась, либо те, кто выжил, оказались ей не по зубам. Ева, которой перестали сниться кошмары, думала о третьей возможности: «Потерянное счастье» вышло за пределы действия шаманского проклятья.

Но она подумала, что лучше ей держать это соображение при себе.

8

– И все-таки, – спросил Роуленд Еву Соррентино, когда она закончила рассказывать о болезни, поразившей «Потерянное счастье», – как по-вашему, что было ее причиной? Вы же не думаете, что это проклятье.

– Не знаю, – сказала она. – Но я рада, что все звери в порядке и скоро попадут в свои новые дома. – Она посмотрела на Уилла, и морщинки в уголках ее глаз от улыбки стали глубже. – Животные, похоже, любят Уилла. Он ведет себя с ними так естественно.

Уилл, слушавший ее историю с огромным интересом, только пожал плечами.

– Они мне просто нравятся, – сказал он.

– А я восхищаюсь вами обоими, – сказал Роуленд. – Вонь внизу просто отвратительная. Как вы это выдерживаете? – Он подозревал, что у Евы есть готовый ответ; так и оказалось.

– Я его даже не замечаю, – ответила она. – Если я его не замечаю, его не существует. А ты, Уилл? Запах раздражает тебя?

Уилл оказался чуть разговорчивее, нежели обычно.

– Запахи? – сказал он. – Они не причиняют вреда. Ева снова улыбнулась ему.

9

Они вышли из Глазго три недели назад, и бог морей благоволил к «Потерянному счастью». Путешествие в Новый Свет проходило настолько же спокойно, насколько ужасающим был путь от Черного Континента. Корабль приближался к цели. По качке Роуленд понял, что судно оставило открытый океан позади и теперь пересекает континентальный шельф. Чем меньше глубина, тем капризнее море. Стоя у леера, он видел сентябрьский айсберг, проплывший в нескольких милях по правому борту. В порыве ветра Роуленд даже почувствовал его холод. Боцман, который теперь относился к Роуленду снисходительнее, посоветовал ему наслаждаться такими видами, пока есть возможность.

– Мы входим в зону туманов, – сказал он. – В следующие несколько дней будет почти ничего не видно.

Далеко на западе Роуленд уже заметил качающуюся серую стену, соединяющую океан с небом; ее край сверкал на солнце. «Потерянное счастье» направлялось к этой стене.

К полудню корабль вошел в серое марево. Ограждение, на которое опирался Роуленд, покрылось каплями. Низкий рокот двигателей, который до сих пор был едва заметен, теперь преобладал над остальными звуками. Ему вторил хор зверей, чьи голоса раздавались из открытых иллюминаторов на нижней палубе.

Туманный ревун «Потерянного счастья» грустно завывал каждые три минуты. Было удвоено количество наблюдательных постов, чтобы следить за айсбергами и другими судами. Боцман подошел к Роуленду и минуту постоял около него; дым трубки боцмана был неотличим от тумана.

– Это кладбище кораблей, – сказал он, показывая рукой на невидимое море. – Кто знает, сколько тысяч судов пошли ко дну в этих водах?

Роуленд, присмотревшись, смог различить барашки, окружавшие корабль, словно призраки тех людей, что утонули здесь за много столетий.

Когда Роуленд пришел обедать, в столовой было тихо: моряки в основном стояли на вахте. Ева и Уилл поели быстро, потому что звери нервничали, их надо было успокаивать – особенно гиббонов, которые испуганно вопили всякий раз, когда раздавалась сирена. Ева сказала Роуленду, что она уже слышала такие вопли гиббонов раньше, когда болела в деревне беноло.

– Гиббоны увидели армию разъяренных муравьев, – сказала она. – Своими криками они дали жителям время, чтобы построить вокруг деревни огненный круг, который прогнал муравьев. Потом жители оставили гиббонам корзины, полные фруктов, чтобы отблагодарить их за то, что те предупредили об опасности заранее.

– Да, но ведь в океане муравьев нет, – сказал Роуленд.


Когда он снова вышел на палубу, было чуть больше двух часов пополудни. Он сразу заметил, каким теплым стал туманный воздух, как будто «Потерянное счастье» шло прямиком в огромную баню. Роуленд поднялся в рулевую рубку; ее дверь была открыта. Боцман и капитан стояли на крыле мостика у леера и вглядывались в туман, который теперь казался еще гуще.

– Почему стало так тепло? – спросил Роуленд. – Это Гольфстрим?

– Я ходил в этих морях тысячу раз, – покачал головой капитан, – и никогда не сталкивался ни с чем подобным. – Он был пожилой человек – уже на пенсии, и вызвали его специально, чтобы довести до конца этот рейс.

Боцман попыхивал трубкой. Вдруг он поднял голову.

– Послушайте, – сказал он. – Я больше не слышу зверей.

Роуленд прислушался. Боцман говорил правду. Вой с нижней палубы прекратился. Теперь единственным звуком был глухой рокот двигателей.

И что-то еще – очень слабое…

Капитан встревожился.

– Передай в машинное отделение: стоп машина! – крикнул он рулевому.

Рокот двигателей прекратился. Из невидимого моря, простиравшегося вокруг, они услышали шипение – такое шипение, подумал Роуленд, могут издавать миллионы змей. И все-таки чем дольше он слушал, тем громче делался звук. Уже не шипение змей, а нечто более знакомое – бурление кипящей воды. И воздух, казалось, тоже накалялся. Роуленду даже показалось, что сквозь подошвы он чувствует жар палубы. Да, океан как будто превратился в огромный котел с горячей водой, и теперь эта вода закипала. Он не видел воду из-за тумана, но слышал бульканье со всех сторон.

– Запустить машину! Полный вперед! – закричал капитан рулевому. Боцману он сказал: – Чем быстрее мы отсюда уберемся, тем лучше.

Пароход дрогнул, когда заработали двигатели, но теперь их уже было не слышно из-за бурления. Капитан, на обветренном лице которого ясно читалось беспокойство, встал у перил рядом с Роулендом – как раз вовремя, чтобы увидеть исход странного явления.

«Потерянное счастье» начало подниматься. По крайней мере, Роуленд был уверен, что чувствует, как они поднимаются, хотя из-за тумана видно ничего не было. Роуленд держался за поручень, потому что корабль задрожал по всей длине и накренился, поднявшись в воздух. Подъем длился, наверное, секунд десять.

А затем «Потерянное счастье» упало.

Падение раскололо его надвое.

10

Роуленд Вандерлинден нырнул глубоко в море, теплое, как домашняя ванна. Его ноги были в ботинках, и он изо всех сил отталкивался, пока голова не оказалась над водой. Воздух был полон таким зловонием, что Роуленд хлебнул воды и снова пошел ко дну. Затем снова вынырнул на поверхность, откашлялся водой из легких и вдохнул вонючий воздух. Освободился от ботинок и поплыл изо всех сил. В глазах у него стоял туман, и он не мог протереть их, чтобы понять, где он, – и все же плыл и плыл до изнеможения, задыхаясь от смрада. Затем почувствовал, как чьи-то руки схватили его за плечи и вытащили из воды.

– Ты как? – Это был голос Уилла Драммонда.

– Нормально, – ответил Роуленд. Он моргал, пока к нему не вернулось зрение и он не увидел, что лежит на дощатом плоту с протянутым по краю тросом. – Но мои записные книжки остались в каюте.

– Тебе повезло, что ты не с ними, – сказал Уилл. Ева Соррентино тоже лежала на плоту; ее глаза были закрыты, а одежда перепачкана машинным маслом. Уилл Драммонд, втащивший их обоих на плот, был без рубашки. В руках он держал весло.

– С Евой все в порядке? – спросил Роуленд.

– Да, – ответил Уилл. – Но у нее сильный шок. Ей сейчас лучше поспать. Смотри, не видно ли где кого-нибудь еще. – Он начал грести, и неуклюжий плот поплыл.

Роуленд увидел, что все тело Уилла покрыто глубокими шрамами от каких-то старых ран. Но сейчас ему было не до расспросов. Он огляделся. Туман, или пар, или что это было – стал намного прозрачнее. Меньше чем в пятидесяти ярдах от них Роуленд ясно увидел «Потерянное счастье». Его нос и корма были задраны вверх, а точка разлома – низ буквы «V» – находился глубоко под водой, вместе с каютой Роуленда и всеми его записями. Вокруг плавали обломки: разломанные шпангоуты, канаты, куски палубного настила, клети, брусья; на всем блестела нефть.

За одной из клеток Уилл заметил плеск и повел плот туда, надеясь, что это кто-то уцелевший. На самом деле то была зебра, вся покрытая нефтью. Заметив их, она поплыла к плоту; ее глаза были дикими от страха. Зебре удалось закинуть передние копыта на плот, и она попыталась взобраться; плот едва не перевернулся под ее весом. Уилл поднял весло и сильно ударил зебру по носу, пытаясь отогнать ее. Роуленд одной рукой держался за плот, а другой схватил Еву: она начала соскальзывать в море. Уилл продолжал колотить зебру, пока та не оставила своих попыток и не уплыла.

Несмотря ни на что, Уилл продолжал поиски, но больше никаких признаков жизни не обнаружил. Концы буквы «V» становились все короче и прямее; разбитый корабль громко трещал; его положение становилось все более неестественным.

– Теперь нам лучше убраться отсюда, – сказал наконец Уилл.

Плот начал медленно отплывать от корабля в открытое море, когда произошла любопытная вещь. Из моря высунулась чья-то рука, вся в нефти, и схватила Еву Соррентино за левую руку, свисавшую за борт.

Роуленд подумал, что спасся кто-то из членов экипажа. Но голова и плечи, показавшиеся из воды, принадлежали крупной обезьяне, которая жалобно смотрела на них своими карими глазами. Уилл снова поднял весло и бил обезьяну по голове, пока у нее не потекла кровь. Животное отпустило Еву и отплыло от плота. На руке Евы остались три глубокие царапины в том месте, где ее схватила обезьяна, но девушка так и не пришла в сознание.


Солнце уже почти зашло, и Уилл отвел плот примерно на милю от «Потерянного счастья», когда два конца судна наконец с грохотом сомкнулись, и оно провалилось в глубины моря. Теперь плот продолжал плыть на запад, лишь слегка направляемый веслом. Когда стемнело, Уилл совсем перестал грести и прижался к Еве, чтобы согреть ее – а может, себя, потому что остался без рубашки. Вскоре откуда-то с востока донеслось громогласное журчанье, напугавшее их – как будто кто-то спускал воду из гигантской ванны. Еще некоторое время после этого воздух отвратительно пах. Потом очистился, и все звуки утихли, кроме волн, бившихся о плот. На их пути попадались клочья тумана, но теперь это был прохладный северный туман. Волны, что иногда заливали плот по краям, были, как и положено, холодными – ледяная вода северного моря. Успокоенный, Роуленд тоже наконец заснул.

11

Холодная вода ударила Роуленда Вандерлиндена по лицу. Он выплюнул соль – и сон – и огляделся. Ночное небо покрывали синяки после драки с рассветом – драки, которую оно проиграло: из-за восточной стены мира выглядывало солнце. Светило напомнило Роуленду о красном воспаленном глазе одного старого волхва, которого он однажды встретил в деревне на краю пустыни: старик натирал свои глаза пеплом, чтобы выглядеть еще более устрашающе.

Роуленд начал дрожать, но не от этого воспоминания: на нем были только рубашка и брюки, а морской бриз был холодным. Он позавидовал Уиллу и Еве, которые лежали на другом конце плота, обнявшись, как любовники. Уилл открыл глаза.

– Ты ничего не слышишь? – спросил он тихо. Роуленд прислушался.

– Нет.

– Послушай снова, – сказал Уилл.

Роуленд послушал. Ничего, кроме плеска волн о плот. А потом он услышал далекий грозный грохот. «Только не это!» – подумал он. Сердце забилось быстрее, и он схватил весло, напряг глаза и стал всматриваться в горизонт, ища источник зловещего звука. И снова услышал грохот, шедший с той стороны, которую еще не осветило солнце. Он слышал его снова, и снова, и снова – ритмичный и отчетливый шум. Этим грохотом море приветствовало песчаный берег.

– Прибой! – сказал он.

Теперь Ева тоже открыла глаза. Они с Уиллом расцепили объятия, и все трое начали всматриваться во мрак. Там, на расстоянии всего нескольких сот ярдов, был он – черный контур острова на фоне океанского горизонта, который был уже не таким темным.

– Остров не очень большой. Надо постараться не проскочить мимо, – сказал Роуленд. Он дал Уиллу весло. – Управлять будешь ты, – сказал он и соскользнул за борт.

Холодная вода на секунду парализовала его, но он схватился за край веревки и стал молотить окоченевшими ногами, очень медленно толкая плот в сторону берега. Так он плыл минут десять или даже больше.

Потом что-то густое и лохматое, что-то кошмарное обвилось вокруг его ног. В панике Роуленд отчаянно задергал ими, пытаясь залезть на плот.

– Уилл! – закричал он.

Уилл Драммонд нагнулся над ним и поднял весло, готовый ударить того, кто схватил Роуленда, кем бы тот ни был. А потом опустил весло.

– Все в порядке, – сказал он. – Твои ноги запутались в водорослях, и все.

Роуленд поверил ему, потому что уже почувствовал, что ноги достали дно. Плот застрял на камнях там, где было уже по пояс. Уилл помог Еве слезть в воду, и все трое шли вброд последние пятьдесят ярдов до берега, а потом, с трудом передвигая ноги, по песку к дюнам, окруженным чахлым кустарником. Они нашли ложбину, укрытую от морского ветра. Солнце стояло уже высоко, и воздух постепенно теплел. Замерзшие и промокшие, они сели на землю.


В ложбину заскочила черно-белая собака, увидела их и убежала, повизгивая от страха.

Роуленд встал, удерживая равновесие на непривычно качающейся почве. Он проследил взглядом, куда побежала собака, но не увидел ничего, кроме высоких дюн.

– Пойду посмотрю, – сказал он. – Может, у нее есть хозяин.

Уилл тоже попробовал подняться, но тут же снова сел, морщась от боли. Закатал штанину на правой ноге. Под коленом был глубокий порез длиною в шесть дюймов. Колено страшно распухло.

– Я лучше немного посижу, – сказал он. Ева заговорила впервые.

– Нехороший порез, – сказала она. Потом посмотрела на свою собственную левую руку и потрогала багровые царапины.

– Я не помню, откуда они взялись, – сказала она. Роуленд хотел рассказать, как Уилл защищал ее от обезьяны, но побоялся, что она не оценит.

– Оставайтесь здесь оба, – сказал он.


Роуленд увидел белое здание маяка на ближайшем мысе. В пятидесяти ярдах позади него, на холме за высокими дюнами, стоял дощатый домик; его труба рисовала на голубом утреннем небе белые каракули.

Когда Роуленд подошел, черно-белая собака подбежала к нему, а потом понеслась обратно в домик, встала у двери и залаяла – пронзительно и нервно.

Роуленд продолжал идти, собака продолжала лаять.

Дверь домика открылась.

– Робби! Тихо! – закричал коренастый человек в мятой одежде – не старый, но лысый, с остатками черных волос и черной бородкой с проседью. Он был потрясен, увидев Роуленда у своих дверей, но все же исключительно вежлив:

– О, к нам гость! – сказал он. – Так-так! С вами все в порядке?

– Я не один, – сказал Роуленд.

12

Герберт Фроглик, маленький бородатый человек, пошел с Роулендом на берег и помог Уиллу добраться до своего домика. В этом жилище была одна комната, и беспорядок в ней был такой, что Уилла пришлось вести от двери до койки, искусно лавируя между кипами толстых книг и разбросанными бумагами. Большую часть комнаты занимал огромный стол, на котором лежали карты, карандаши, компасы и транспортиры. Фроглик смахнул часть бумаг с кровати, увеличив этим хаос на полу.

За все это время он не задал ни одного вопроса – только громко давал указания. Когда Уилла наконец разместили на койке, маленький человек пробрался к настенному шкафчику с лекарствами и вынул оттуда что-то дезинфицирующее и бинты. После чего вполне профессионально промыл ногу Уилла и перевязал ее. Фроглик посадил Еву на деревянный – единственный – стул у стола и продезинфицировал царапины на ее руках.

– Этот остров называется Сокрушенная отмель, – сказал он наконец. – Это ММП – Морской Метеорологический Пост. Я слежу за маяком и записываю погоду и графики приливов и отливов в этой зоне.

Фроглик сходил в угол комнаты, служивший кухней, и приготовил кофе и бутерброды с консервированным мясом. Трое выживших жадно набросились на еду. Роуленд рассказал хозяину об их путешествии, о тумане, о странном подъеме и падении судна, о спасении на плоту.

Фроглик слушал с огромным интересом.

– Очень странно, – произнес он, когда Роуленд закончил. А потом рассказал, что накануне вечером он тоже наблюдал кое-что необычное. Он гулял по берегу с Робби около семи вечера, как раз перед заходом солнца. И где-то в морской дали вдруг услышал громкий рокот, какого раньше никогда не слыхал. Робби страшно испугался. Через несколько минут Фроглик увидел, что к берегу идет необыкновенно большая волна. На всякий случай он поднялся на высокие дюны. Волна пришла и ушла, море успокоилось. Он снова отправился на берег и увидел, что песок по всей длине выкрашен в желтоватый цвет, и на него выброшены тысячи рыб, умирающих или уже мертвых. И запах был тоже необычный – резкая вонь. – Следующий прилив смыл почти все следы, – сказал Фроглик. – Но запах перепутать было невозможно ни с чем – это сера. Думаю, ваш корабль попал прямо на подводный вулкан в момент извержения. Вы испытали на себе очень редкое явление в анналах метеорологии. Да, вам очень повезло. – Он сказал это с явной завистью.

Роуленду стало интересно, что же это за человек.

– Сколько вы здесь работаете? – спросил он.

– Семь лет, – сказал Фроглик. – Корабль привозит все необходимое четыре раза в год.

Роуленд осмотрелся. В домишке не было никаких предметов роскоши; и они уже выяснили, что удобствами служат соседние дюны.

– Вы ученый-отшельник, – сказал он. Похоже, Фроглик был польщен.

– Я здесь очень счастлив, – сказал он. – Но не беспокойтесь, вам не придется ждать здесь долго. Ведь корабль снабжения должен прибыть уже завтра. Он отвезет вас в Галифакс.


Когда стемнело, Фроглик зажег керосиновую лампу, висевшую на потолке, и снова продезинфицировал раны. Уилл сказал, что он чувствует себя намного лучше, и уступил койку Еве. Ее царапины воспалились, и она морщилась, когда Фроглик осторожно промывал их.

После этого Фроглик отправился проверить маяк. Вернувшись, он добавил в печку дров, а потом вынул бутылку бренди из шкафа в углу и налил понемногу каждому в жестяные кружки. Сел у стены, рядом с Роулендом и Уиллом, и рассказал им о своих метеорологических обязанностях на острове: главная – ежегодный отчет о погодных аномалиях и других природных феноменах, заслуживающих особого внимания.

– Это извержение вызовет огромный интерес в Центре Управления, – сказал он.

Ночной ветер мрачно завывал за окнами. Робби сидел у ног хозяина и время от времени скулил в ответ, потому что порой звук этот был настолько выразительным и осмысленным, что казалось – вот-вот удастся разобрать слова. «Будто печальный зов моряков, погибших в этих морях», – подумал Роуленд.

Если не считать Фроглика, компания была необщительной. Может, виной тому было бренди, но Роуленд внезапно оцепенел от усталости и почти не слушал. Уилл откинул голову назад и дремал, прислонившись к стене. Ева немного полежала, глядя в потолок, а потом закрыла глаза и вскоре заснула. Около девяти вечера Фроглик достал одеяла и погасил лампу.

На следующее утро Роуленд проснулся и вышел на прогулку. Небо покрывали тучи и дул очень сильный ветер. От грохота волн земля у него под ногами дрожала так, что казалось, остров не сильно отличается от корабля. Когда Роуленд вернулся в хижину, Фроглик уже промыл раны Евы и Уилла и приготовил кофе и бутерброды.

– Корабль будет здесь около полудня.

Ева лежала в кровати и тихо разговаривала с Уиллом. Через несколько минут она со слезами на глазах подошла к Роуленду.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказала она. – На улице.

Роуленд вышел вместе с ней из домика. Она плотно закрыла за ними дверь и заговорила. Роуленд не мог не заметить, как она красива в утреннем свете, хотя на глазах у нее были слезы, а губы дрожали.

– Ты поплывешь на этом корабле? – спросила она.

– Конечно, – ответил он. – Мы ведь не хотим застрять здесь еще на три месяца, правда?

Она взяла его за руку и очень пристально посмотрела ему в глаза.

– Ты мне нравишься, Роуленд, – сказала она. – Ты знаешь об этом?

Он не совсем понял, к чему она клонит.

– Ты мне тоже нравишься, Ева, – ответил он.

– Тогда почему бы тебе не остаться здесь? – спросила она с отчаянием в голосе.

– Остаться здесь? – повторил он. – Почему надо здесь оставаться?

– Я не сяду на этот корабль, – сказала она. – И ни на какой другой тоже. Я поклялась, что если доберусь до твердой земли, никогда ее не покину.

– Тогда почему ты не попросишь остаться Уилла? – спросил Роуленд. – Ты же знаешь, что тебе по-настоящему нравится он, а не я.

– Я уже просила его, – сказала она. – Он не хочет. Говорит, что это место слишком напоминает ему о родине, и он здесь не будет счастлив.

Роуленд был тронут; его даже не очень озадачило ее признание, что он для нее – избранник номер два.

– Тогда почему тебе не поехать с ним? – спросил он. – Куда бы Уилл ни поехал, вы будете счастливы вдвоем.

Ева покачала головой.

– Никогда! – ответила она. – Я не выдержу еще одного плавания.

– Даже ради любви? – спросил Роуленд.

– Даже ради любви, – ответила Ева. Она глубоко вздохнула и пошла обратно в дом; Роуленд последовал за ней.

Робби кинулся здороваться с Евой и восторженно завилял хвостом. Уилл наблюдал с койки, как она подошла к Герберту Фроглику, который сидел на корточках на полу и пил кофе из помятой жестяной кружки.

– Фроглик, – начала она.

– Да? – ответил он. Фроглик очень смущался, когда Ева с ним заговаривала.

– Я остаюсь здесь, – сказала она напряженно, словно ожидала, что он будет спорить. – Ты понимаешь, что я имею в виду? Я не поплыву на этом корабле.

Фроглик ничего не сказал, поэтому Ева продолжила.

– Я остаюсь здесь, – сказала она. – Я могу наводить порядок. Я умею готовить. На этом острове наверняка полно животных – птиц, грызунов и еще кого-нибудь. Я хочу и о них тоже все узнать.

Фроглик опять ничего не сказал, и тогда она поменяла тактику.

– Ты не против, если я останусь? – Ева спросила это иначе – мягко упрашивая; так она говорила бы с робким упирающимся животным.

– Нет, – ответил он, на этот раз спокойно. – Я совсем не против.

Она улыбнулась и посмотрела на него очень ласково; Роуленд никогда не видел, чтобы она смотрела так на кого-нибудь, даже на Уилла. Возможно, свидетелями этого чуда бывали только ее звери.

Все улыбались. Уилл, лежавший на кровати, Фроглик и Ева. Роуленд тоже не мог сдержать улыбки. Глядя на Еву, на раскрывшуюся в ней нежность, он почувствовал, что почти завидует Фроглику.


В тот же день спасительный корабль пришел и встал на якорь в нескольких сотнях ярдов от берега. На землю выгрузили необходимые припасы; Ева дала письменные показания о том, как затонуло «Потерянное счастье». Потом обоих мужчин переправили на корабль. Уилла проводили в каюту, а Роуленд остался на палубе. Когда корабль отчалил, Герберт Фроглик и Ева Соррентино все еще стояли на берегу и смотрели. Она была не очень высокой, но все равно оказалась на голову выше Фроглика. Они какое-то время махали кораблю, а потом развернулись и вместе с Робби пошли к домику.

Роуленд задумался, что с ними будет дальше. Он знал, что самые невероятные на первый взгляд союзы часто процветают, в то время как внешне многообещающие часто таят в себе какую-нибудь червоточину, что пагубно сказывается на их долговечности. Роуленд смотрел, как Ева и Фроглик исчезают за дюнами, зная, что он вряд ли увидит их когда-нибудь снова или хотя бы узнает, какое продолжение будет у их истории. Чтобы узнавать, чем кончаются истории, человеку необходимо пускать корни, оставаться где-то надолго, если нужно – даже на всю жизнь. Роуленд был уверен, что ему суждено узнать конец только одной истории – его собственной.

13

В больнице Камберлоо было относительно тихо – как обычно в больницах, – когда Томас Вандерлинден рассказывал мне о встрече Роуленда и Уилла, о гибели «Потерянного счастья» и о том, как они спаслись. Меня захватила его история. Теперь, когда он взял кислородную маску и сделал несколько глубоких вдохов, реальность навалилась на меня всеми типичными для больницы звуками, доносившимися из коридора.

Меня очень интересовало, почему Роуленду понадобилось рассказывать Рейчел о том, что Еве Соррентино очень нравился Уилл Драммонд. Когда Томас отложил маску, я спросил его об этом.

– Мне самому это любопытно, – сказал он. – Может, Роуленд думал, что ей необходимо знать, что Уилл нравился другим женщинам. Что у него был выбор. Ей действительно было важно каждое слово.

В этот момент вошла простерилизованная фигура дежурной сестры с подносом пузырьков и шприцев.

– Пора делать уколы, – сказала она. – После этого вас посмотрит доктор.

– Я приближаюсь к концу, – сказал мне Томас. Что он имел в виду – самого рассказчика или его историю? Мне не хотелось об этом думать.

– Я приду завтра, – сказал я. – Мне не терпится узнать, что было дальше.

Загрузка...