Владимир Данилушкин Магадан — с купюрами и без Рассказы последних лет

Суицид как аргумент в споре

Только после вас!

Потоп

Цепляюсь за разноцветный сверкающий мир сна, словно кот за кресло, когда поднимают его на форточку продышаться. Я видел во сне жену. Она была в масках: маска на лицо, маска на грудь, маска на попку. Я расскажу, пусть смутится. А впрочем, пусть вначале отоспится после перелета из другого полушария. Я и ждать перестал, а тут звонок среди ночи: «Не понял? Повторяю для особо одаренных: дуй в аэропорт».

Пятиэтажки за окном у подножия сопок — как серая машинописная копия. Машин еще немного, но тем непредсказуемее каждая, с нашей привычкой выезжать на полосу встречного движения. Гоню по трассе и не верю, что не подвох. Больше месяца не виделись. И это чужая страна. Накануне коллега, трижды побывавший за проливом, собирая материал о тюремной системе штатовцев, наказывал: «Не выпускай из виду, а то бывало, возвращенцы руки на себя накладывали». Нет, моя не такая. А чем черт не шутит! Есть же извращенцы, как и невозвращенцы.

После долгой зимы единственную асфальтовую дорогу подлатали, но на подъезде к аэропорту осталась грандиозная ямища — смерть подвеске. Вспомнил о ней в нужный момент и с удовольствием объехал опасность. Еще несколько километров, и вот она, пристройка-терминал международных рейсов. Будь слепым, и то бы различил ее в пустоте зала. Звезда телеэкрана пьет кофе в окружении офицеров таможни и никак не перейдет с английского на русский, словно заикается.

Ну, съездила и съездила, я не в претензии, может, и мне когда-то удастся глянуть за железный занавес собственными глазами. Рубашки, диктофон, игрушечная мышка для кота, не для компьютера, им обзаведемся лет через семь, букет искусственных роз. Подарков целый воз. От заморских вещей и от нее самой исходит грубоватый магнолиевый дурман, который скоро войдет в моду. Она словно откупается от меня и сына подарками. И еще радость глаз — фотоснимки — цветные, с пленки «Кодак», напечатанные там, за линией перемены дат. Виды Анкориджа и Магадана — яркие, яростные, словно наполненные итальянским солнцем и хмелем легкого вина. Снимки тоже пахнут, и это не очень укладывается у меня в голове. А еще парочка рекламных проспектов: примерно такие мы листали в библиотеке дизайнбюро в Сибири, где начинался наш с Лялей неброский роман. Не знал я, что так обернется, надо было учить английский!

Тогда оглушительных тонов картинки были пустым звуком, а теперь компоную себя в шикарные интерьеры, где кресла приласканы к подушкам, шкаф зализан в тон стереосистеме и даже абстрактная картина не кажется нелепицей. Наверное, и мои юношеские стихи в прозе пришлись бы ко двору. Я вдруг понимаю историческую поговорку: мол, советский человек пьет шампанское через своих представителей — я коснулся земли Аляски носками туфелек любимой женщины.

И вдруг пробивает «эврика», какие посещают меня в добром расположении духа: у моей жены талант прирожденного дизайнера. Как я не понимал этого все эти годы? Стоит на волосок сдвинуть на столе пишущую машинку — обнаружит и вернет на место. Что-то переставит и превратит беспорядок в композицию, которую снова нельзя трогать. Я и сам — тоже какое-то ее произведение, таю от восторга, будто корову купил, как бы сказала моя бабушка. У нас в поселке в Сибири была потрясающая рекордистка Томка — три ведра молока в летний день, и я знаю, что такое пить его парным, нацеженным в кружку.

Нам всегда говорили, что там негров линчуют и пьют из народа соки, а выходит, фабриканты, угнетатели, на кулачках дерутся: кто больше приятного людям сделает? Не бросают, как скотине: на, жри, хоть лопни, а не хочешь — не надо.

Когда началась почешиха с народной дипломатией и первая делегация американских бизнесменов пересекла таможенный коридор города, который стал побратимом, всех расселили по семьям. Руководитель, кстати, у него бизнес связан с квартирами, и его ценят как дизайнера, гостил у нас, снимал каждый свой шаг двумя фотокамерами, и вот лицезрю его фотки: себя на фоне обоев, невозмутимого кота на гуцульском покрывале, керамику, которую тащил из Закарпатья, рисунки сына. Жаль, что наш парень в отъезде с археологами, был бы ему дополнительный стимул изучать английский.

За большие деньги Роберт купил картину — групповой портрет первосвященников Аляски — в подарок Магаданской епархии. Несколько часов полотно пробыло у нас в квартире, и соседка, зайдя за солью, перекрестилась на картину, будто на икону. Как выяснилось, новый знакомец чудом выжил после катастрофы в горах, а потом, заново народившись, заинтересовался Достоевским, Православием, Русью. Так вот они какие, американцы, — думалось мне, и сердце колотилось так, как в 61-м году, когда запустили Гагарина.

На днях приезжал в Магадан госсекретарь США по сельскому хозяйству. Областное начальство потирало ручки: схема доставки продовольствия из Штатов проще, чем из Краснодара, а местный Агропром — он же такой затратный! С утра очередное депутатское говорение. «Пора объявить свободную зону!» — «А как же проституция, наркотики, бандитизм? Вон опять киоск пожгли», — раздается робкий протест депутата от коммунистов. — «Да успокойся ты, — раздражается большинство. — Устаканится».

В первом часу дня выключаю новенький диктофон производства «Дженерал моторс» и собираюсь домой обедать. В голове, будто отбойный молоток поработал, в руке качается пакет с двумя десятками яиц с птицефабрики «Дукча».

Дикая торговля колышется табором у мэрии и областной администрации, у универсального магазина «Восход», тянется к «Цветам». Я туда и продвигаюсь боком вдоль раскладушек, приспособленных под прилавки. От товарной массы и ценников рябит в глазах. Как же они узнали, что надо скупать все подряд, а потом продавать по ценам инфляции?

И вдруг! Тревога! Какие длинные у нас слова. Три слога. У немцев меньше — алярм! Или американское мэйдей — более соответствует ситуации. Повернуть голову не успеваю. Только глаза. Боковым зрением улавливаю слева у «Цветов» вспышку: нечто багрово-черное вырастает, закрывает сопку на горизонте, в конце улицы Маркса. Там обычно отдыхали семьей, пока сын не вырос — жарили у горного ручья кусочки австралийской баранины, переложенные пластиками свиного сала — рецепт соседки, первой чукотской поэтессы. Носили портативный проигрыватель на батарейках, чтобы крутить «Прощание славянки» или «Надежду» в исполнении любимой «тети Ани Герман».

Господи, зачем подробности? Действовать пора, а то накроет адское пламя! Правильно жена называет меня теоретиком. Хлопок! Волосы шевельнула взрывная волна. Недавно коллега расписал, как на автостоянке у «Цветов» его захватили чеченцы, удерживали два дня. Я вышучивал фантазера в другой газете. Неужто, зря? Неужто, мы все будет говорить на языке взрывов?

Переступил с ноги на ногу, примеряясь, как распластаться на асфальте и не побить яйца в пакете, а ведь уже ни дыма, ни огня. Мощно рвануло. Вон женщина заголосила. Других, правда, не слышно. Насмерть? Или это запоздалая истерика? Проталкиваюсь к эпицентру. Зеркальные витрины «Цветов» вдребезги, пятиэтажка через дорогу, на первом этаже детский сад, стоит без стекол, ее панельная стена до третьего этажа обагрена широкой полосой, будто с нечеловеческой силой плеснули из ведра вверх. Какой-нибудь Кинг-Конг. Под ногой полоска кожи со щетиной. Весной в Снежной долине с сыном палили на костерке кусок лосятины, очень похоже. Нога от кожаной полоски отдернулась, как от высоковольтного провода. В носоглотку шибануло кровью и паленым волосом. «В скверике, — сообщает будничный голос, — оторванная рука»! Господи! Задыхаюсь от стыда и негодования, будто застал кого-то за интимом. Или меня застали.

По оторванным ступням, вернее, ботинкам к вечеру был опознан фермер, чье имя на слуху. А ведь звонил мне, договаривались о встрече. Никогда так и не гляну бедолаге в глаза. Приятель фермера — диссидент, снискавший скандальную славу перформансами вроде возложения с камрадами в гроб у дверей областной управы, передал мне вырезку из самодельной газеты: в небольшом городе европейского Севера доведенный партократами до отчаянья фермер стал живым факелом. И наш туда же! Джордано Бруно! Написал обращение к властям: мол, если не выполните мои требования, спалю себя к чертям собачьим. Правда, наш борец за гражданские права дал начальству уговорить себя об отсрочке. Но тут же выдвинул требования по нарастающей: мол, если приму окончательное решение — не обессудьте, многих прихвачу за компанию! Как говорится, за компанию и удавиться как-то веселей. Не говоря об огнеопасных мероприятиях. Неужто, эта отсрочка мгновение назад кончилась?

Он был взрывником — массовая профессия в горняцком краю. Взрывчатых материалов у нас столько, что остается лишь уповать на волю Всевышнего, секретность и всеобщее благоразумие, ну и на небольшое подразделение ВОХР. А ведь один боец оттуда уже убит на въезде в резиденцию взрывников Старую Веселую, у шлагбаума, и никто на этот пост заступить не пожелал. В поселок потекли посторонние — за грибами-ягодами, горбушей в ручье, да и талоны на водку отоварить сподручнее. И я там был не раз, приезжал на новенькой «восьмерке». И за ягодами, и за спиртным.

Правда, подальше от бараков по берегу бухты, за ручьем у колючей проволоки охранники стреляют без предупреждения. Сам чуть не схлопотал пулю. А ведь любого из нас могло в центре города задеть взрывом. С лагерных времен в бухте Гертнера оборудован спецпричал для перевалки взрывчатки. Здесь ее складировано по тротиловому эквиваленту на 78 Хиросим. Мы с конторой косили осоку для пригородного совхоза прямо у опломбированных контейнеров, и меня не покидало незабываемое ощущение сапера. Норму мы выполнили на три часа раньше срока. Выпили немного: для того и выбираемся на сено и картошку, чтоб неприятное с бесполезным, но не брало.

Осенью 47-го года в другой бухте, имени Нагаева, заключенные захватили пароход с грузом динамита, а когда энкавэдэшники не дали хода в Америку, ушли, как наш фермер, облаком праха над свинцовой водой. Возможно, это рекордный случай массового суицида на Севере. В районе морского порта лежит среди зарослей брусники на высоком скалистом берегу несколько корабельных обломков, настолько огромных, что даже алчным охотникам за металлоломом новейшего времени те оказались не по зубам.

Фермер закрепил заряд на теле, не смущаясь присутствием дочери-школьницы: дело обыденное, семейное. Много месяцев последовательно требовал компенсации за снесенный несколько лет назад, еще при прежней политической ситуации, свинарник, построенный без соответствующего разрешения. Не он один был охвачен стихией самостроя, северяне — трудоголики в душе, им только давай, несколько окраинных улиц выросло нахалом, потом задним числом оформляли разрешения. А здесь нашла коса на камень, низзя! Два-три десятка домов, возведенных без согласования, уже в новом веке заливало потом в половодье, и уже свежие журналисты кляли в хвост и в гриву нерадивых градостроителей. Требовали затопленных переселить в нормальные дома.

Ангелина, мисс КПСС, применила бульдозеры, чтобы изжить пережитки капитализма в сознании ряда магаданцев, борьба с пережитками социализма была еще впереди, и она в этом не участвовала. Дачи на морском берегу, материальная база браконьерства, использование бесплатной рабочей силы бичей! За это не похвалят наверху. Попутно звероводам досталось на орехи. В холодном климате Магадана умельцы разводили песцов в подворьях. Партийные власти «переориентировали» частников на кролиководство, чтобы отрапортовать, где надо, в русле соответствующей компании. Кролики мерзли в своих реденьких шубейках, а строить для них капитальные помещения с отоплением — овчинка выделки не стоит. Так что ни песцов, ни кроликов. Ни свиней. А несколько лет спустя и соболей извели. Лишь черные вороны по привычке кружат над разграбленным зверосовхозом.

После разгрома прошло несколько лет, партийная власть мимикрировала, Рубцов решил взять реванш, победить переродившихся партократов. Не на словах, как те, кто собирал митинги у «Восхода» с мегафоном и листовками, а на земле, чтобы от нее плясать, как от печки. Он называл себя непривычным словечком «фермер», проникшим в лексикон исполнительной и особенно представительной власти. Хотя таких, как он — свинарей, при коммунистах называли частниками и барыгами, поскольку прибыль они имели примерно такую, как от торговли наркотиками.

Уверенности в собственной правоте магаданцу придавало трехмесячное пребывание в США: погостил у родственников, осевших в Штатах на постоянное проживание, поднабрался духа свободы. Его убеждали остаться. Нет, устремился домой, в СССР. Хотел что-то доказать. Тем более что железный занавес (такое театральное слово) пал. Лезть обратно в бутылку, как тому джинну, не хотелось. Но и просить политического убежища не стал: перевесил азарт борьбы…

Трагическое событие владело умами магаданцев долгое время. Много было толков и кривотолков, хотя уверенности в том, что ухватишь истину за хвост, не было, и нет.

Одна бывшая комсомолка, владелица православного канала, вскрыла мистическую подоплеку происшедшего: самоубийство — он же публично заявил, что покончит с собой. Сказал и отдал себя в лапы сатаны. Дальше — дело техники. И для примера рассказала о подруге из радиокомитета. Ляпнула та сгоряча: не дадите жилье — поцелуете мой хладный труп. И ей квартиру дали. Однако обратного хода в таких случаях нет. Обустроилась на новой жилплощади, улетела в отпуск на материк. Радовалась жизни, совершала экскурсии на поезде. Давно мечтала посмотреть достопримечательности Родины. Замешкалась на станции, состав тронулся, прыгнула, да под колеса. Сына осиротила.

Пятью годами позже, работая в мэрии, видел я гражданина средних лет с мокрой головой, от него несло, как от бензоколонки. Мэр к нему спустился, но не сразу. Пока сигнал по вертикали власти шел с первого этажа на третий, то да се, горючее растеклось, попало протестанту в глаза, слезы ручьем. Только и смог потребовать — умыться. Шепотом. Проводили его в служебный туалет и дали мыло. Полностью удовлетворили потребности трудящегося человека. Где он теперь, не состоявшийся самосожженец? Надеюсь, не лег на рельсы. В Магадане этот номер не проходит.

Взорвавшийся фермер, как сказали потом газетчики, стал в Магадане первопроходцем диалога власти и граждан. Политический театр пребывал в становлении, от «актера» требовалась гибель всерьез. На иное и сам бы не согласился. Это уж потом, в новом веке, житель колымского поселка угнал самолет с помощью куска мыла и батарейки, и никто не пострадал в поисках консенсуса.

Фермер слишком круто взял. Нет бы, для начала объявить голодовку! Кстати, в пору задержек зарплат обобранные монополистами рыбаки и авиаторы так и делали. Видел по телевизору их потухшие от безысходности лица, вспоминал фермера. Иная эпоха настала: и демократы с мегафоном куда-то подевались, и американцы с «Кодаком». Как рыба об лед бейся, никто тебя не будет дергать за штаны, ограничивая свободу самовыражения.

В центре Магадана с советских времен оборудовано ритуальное место: чугунные плиты с фамилиями павших фронтовиков, бронзовые фигуры памятника, среди которых выделяется боец с автоматом — летящий, словно жители Витебска на картинах Шагала. В пятидесяти шагах на газоне кровавым фейерверком взлетел человек из плоти и крови. Мысли погибшего вместе с его мозгом разлетелись облачком и, казалось, проникли мне в мозг. На лососевой рыбалке, когда пойманную горбушу приласкаешь по башке колотушкой, чтобы не дергалась, у самого мигрень разливается.

Фрагмент черепа шмякнулся сверху, с высоты птичьего полета под колесо мокика, на котором восседал мичман Александр с подводной лодки, ставший вскоре известным кулинарным писателем. «Отвернул, — гордился он потом. — Отмахнул водителю автобуса, что следом ехал, тот отвернул, не допустили мы надругательства».

Взорваться при стечении народа и чтобы никто иной не пострадал — разве это не Божий промысел? На первом этаже залитого кровью здания располагался детский сад, ребят, к счастью, вывезли на дачу. А, случись взрыв раньше, в помещении городской управы, были бы разрушения и жертвы немалые.

Глава исполкома пребывал в отпуске и заглянул в служебный кабинет на полчаса, чтобы потолковать с фермером — по его просьбе. Город выделял свинарю кредит для завоза с материка продуктов. На этом все наваривают деньги, а он сплоховал, погноил товар. Чтобы погасить кредит, требовался новый. Сказочка про белого бычка, теперь ею никого не удивишь, а тогда…

(Нотабене. Один партократ ушел в бизнес, просрочил платеж, пометался по городу в поисках денег и голову в петлю. А директора еще как выжили, повысасывали соки).

Градоначальник пообещал фермеру продать грузовик по остаточной стоимости. И вообще у города есть реальная продовольственная программа: в Амурской области создается совхоз-кормилец из магаданских пенсионеров. Есть шанс!

Свидетели утверждали, что человек-бомба вышел из исполкома сияющий, явно не спешил на тот свет. Он лишь поправил сползающий динамит, — сокрушался потом диссидент, будто видел событие вблизи. Потом иномыслеходец издавал газету, клеймил магаданскую прокурорско-милицейскую мафию, эмигрировал и вскоре стал закатывать падучую, как ему невыносимо без Марчеканской бани. Не поладил с женой, такой же диссиденткой, и она развелась с ним уже по американским правилам, а сын служил в армии США.

После трагедии градоначальник запил, подал в отставку и, как вся магаданская элита, заделался бизнесменом в Москве. А до того принял решение, о котором скоро пожалел: о сносе здания первой школы в самом центре. В разные годы в ней учились два писателя с мировым именем, шесть министров, космонавт и губернатор. В брошенное здание потянулись все, кому ни лень: от подростков до бичей. И вдруг находят убитую нагую женщину. Словно ледяная статуя. Мне вспомнился исторический снимок из журнала: Зоя Космодемьянская с петлей на шее. Жуткую фотографию демократы напечатали в газете и взвалили вину на градоначальника, долбили его из номера в номер. Наверное, ему снился этот ужас. Школу снесли, и стало еще хуже.

Сына погибшей под колесами поезда радийщицы я узнал, когда тот стал подвизаться в журналистике. Я не был в восторге от его работы. Однажды, хоть стой, хоть падай, дошла информация: этот нежный, ранимый человек заявил о самоубийстве — накупил водки на всю зарплату, чтобы упиться до смерти. Разбитая любовь.

К счастью, проблема рассосалась. Вроде бы. Повеселел, ходил гоголем, а потом заделался редактором небольшой, но популярной газетки с юмористическим уклоном. И вроде даже намеривался взять меня в штат, хотя я еще не был безработным.

Уезжал в Москву, покрасовался там, на российском телеканале в качестве театрала. Да он и служил одно время в театре кукол, имел хороший актерский голос. И все-таки вернулся, не пошла ему впрок столица. Такое бывает, несколько его ровесников нашли себя на московских каналах. А этот опять запил, загремел в диспансер. На новогодний праздник пациентов отпустили по семьям. А он холостяк, 36 лет. Ушел по приглашению, увязался за какой-то юбкой. И ускользнул из компании на пике веселья, шарашился по улицам, а зима у нас вон какая. Не Сочи. Хватились, стали искать. Поздно. Диагноз: необратимые термические изменения, несовместимые с жизнью. Одна газета писала потом: «Сгорел, как метеорит, живя в бешеном ритме жизни». А какой-то чертик шептал и шептал мне: «Не сгорел. Замерз, как тот ямщик».

Поразительно, сколько молодых магаданцев погибло в последние годы: пропали без вести в тайге и тундре, на море, врезались на иномарках в столбы, задохнулись в гаражах от угарного газа, пали на Кавказе. С высокого здания строящегося Дома Советов, где теперь храм, несколько человек бросилось на вечномерзлую землю. А перебор алкоголя, наркоты!

Талантливый яркий парень, причастный к началу контактов с Америкой, скончался в аэропорту Анкориджа от огнестрельной раны. Все хотел походить на американца, и это ему удавалось, он был врожденным артистом. Из артистической семьи. Раскованность перешла в баловство, а огнестрельное оружие этого не любит.

Кстати, меня тоже на базаре принимают за янки, если не бреюсь и снимаю цифровой камерой узбеков с арбузами. Бросьте, ребята, — говорю я тогда. О! Вы и по-русски говорите? Обалдуи! Но выросло уже поколение, которому все эти международные контакты по барабану. Прямых авиарейсов давно нет, в Анкоридж можно попасть через Приморье, а то и через Москву, над Атлантикой. Было четыре часа лету, как до Новосибирска, до Анкориджа. Теперь, наверное, сутки.

Магадан, с икрой, водкой, баней давно уже надоел практичным американцам: наладили бизнес с Владивостоком, еще во времена Хрущева прозванным «Советским Сан-Франциско».

Ножки Буша затоптали магаданское птицеводство, да и Агропром в целом. На обломках взошло несколько фермерских хозяйств, несвободных от пережитков социализма. Жаль, не дожил до этих времен человек-бомба. Магаданские кавказцы кормят население шашлыками, владеют базарами. Не горят киоски, да их и посносили, взрывчатку с Веселой вывезли в неизвестном направлении. Теперь сами изготавливаем взрывчатые материалы. Завод взрывчатых материалов с легкой руки губернатора Цветкова вырос.

Мало кто помнит гибель фермера: более пятнадцати лет минуло. Другая гибель стала вехой. В тот год, когда в центре Москвы неизвестный гангстер сразил наповал магаданского губернатора, казалось, даже у невозмутимой северной природы поехала крыша: снег вместо обычного Покрова установился в Рождество, а такая же черная зима была лишь в год начала войны.

По велению Цветкова начато, а теперь завершается возведение храма в честь Троицы, — единственная в Магадане заметная стройка новейшего времени. Мощью и статью он такой, как хабаровский, потеснивший с площади памятник комсомольцам. Наш памятник Ильичу, возведенный в бытность Мисс КПСС, сорвали с постамента и перевезли в район новостроек, на место автостоянки, чьим гостеприимством пользовался и я до самого дефолта. Некоторое время бытовало в городе парадоксальное название «Храмовая площадь имени Ленина».

Смотришь на сверкающие, из титана, купола кафедрального собора, и светлеет в сердце. Новому поколению невдомек, что на том месте в пойме Магаданки располагался двухэтажный барак дирекции Дальстроя НКВД. В том теремке, в одном из учреждений — книжном издательстве — мне довелось поработать. Там я стал узнавать о лагерях. Теперь-то все цифры рассекречены. Колыму прошло более двухсот тысяч заключенных. Почти 3000 тонн золота добыто за все годы, и запасы далеко не исчерпаны.

Не будет большим преувеличением сказать, что храм строится на крови, и таких мест в городе и районах немало. Областная Дума заседает в здании следственной тюрьмы, в подвалах областной администрации, по легенде, расстреливали осужденных. В вечной мерзлоте зарыты и не тлеют, словно для грядущих опознаний, расстрелянные и умершие от болезней и непосильного труда. Немногие кряжистые девяностолетние старики живы, их дети — реабилитированные «члены семей изменников родины» — доработали до пенсии. Моя жена — одна из таких. Родилась в ссылке, до семи лет не знала вкуса яблока. Она и теперь предпочитает груши.

Более полувека назад заключенных заменили комсомольцы, романтики, ловцы фарта, просто работяги, у кого стаж с коэффициентом больше возраста. Допустим, мне 66 лет от роду и производственный стаж 66.

Колыма не переродилась, осталась местом, пусть и добровольной, ссылки. Живем год за годом с мыслью вернуться на материк, купить дом, хорошую машину, развести сад для внуков. Но есть уже много таких, кто здесь родился и не хочет никуда уезжать.

Что-то не попадается на глаза коллега Эвалд, он работает генератором идей для государственных мужей, нашему Цветкову одно время подкидывал креатива. Так вот он сказал, что все Академгородки в нашей стране выросли из ссыльных мест, возможно, и Магадан переродится в учебный центр экстремального проживания. Прошедшие магаданскую школу проживания на материке добиваются многого. И трудно с этим не согласиться. Вот бы только избавиться на уровне биополей от лагерного прошлого, от пережитков — как социализма, так и капитализма.

Сколько же потребуется поколений, чтобы добрыми делами и помыслами очистить ауру города, дабы жилось в гармонии — с Природой, со Временем, друг с другом…

* * *

1 сентября 2011 года был в городе особый праздник — освящен новый Храм, на берегу речки Магаданки. Без рубля миллиард рублей потрачен на его строительство. Много о нем говорили и писали, будут еще говорить. Да что там — лучше самим сходить, поставить свечу, тихо помолчать и подумать о прошлом и будущем.

Загрузка...