«С винтовкой в руках — под красное знамя!»

Снова под пятой буржуазии

С помощью штыков Антанты. — Договор с Советской Россией. — «После нас хоть потоп». — Перед грозой.

Как бы далеко ни стоял человек от политических событий, как бы ни казалось ему, что он «сам по себе», а они «сами по себе», его жизнь в значительной степени, а подчас и целиком обусловливается ими. Бурные политические события тех памятных лет сказались на судьбе каждой семьи, будь то судьба барона-помещика или семья бобыля. А политические события в Эстонии, в свою очередь, возникали и видоизменялись под воздействием борьбы старого мира и нового, рожденного Октябрьской революцией.

Получив власть из рук немецких оккупационных генералов, эстонская буржуазия обратилась за помощью к державам Антанты, и те, преследуя свои интересы, оказали эту помощь: уж очень удобный плацдарм для войны с Советской Россией представляла собою территория Эстонии.

В декабре 1918 года в Таллине появился английский военно-морской флот, затем военные миссии, которые помогли буржуазному правительству создать армию. На первых порах она терпела одно поражение за другим, и красные войска оказались на расстоянии нескольких переходов от Таллина. В самый критический момент через залив прибыли батальоны белофиннов и шведов, и хотя их численность была не так уж велика, однако они подняли в буржуазной армии воинственный дух, и она перешла в наступление. Красные войска, обессиленные долгими боями на других фронтах и трудностями снабжения, не сумели продолжить наступательное движение на Таллин и не смогли противостоять этому наступлению. Они стали отходить, потеряли Тапа и Раквере, а затем и Нарву, на юге же — Тарту, Валгу и Выру. И хотя они дважды пытались отбить Нарву, сделать этого им не удалось. Почти вся территория Эстонии, которую красные войска освободили в предыдущие месяцы, оказалась в феврале 1919 года под контролем буржуазного правительства. Советская власть в Эстонии потерпела поражение.

К этому времени относится создание на территории Эстонии северного белогвардейского корпуса, развернутого вскоре в армию царского генерала Юденича. Белогвардейцы предприняли из Нарвы поход на Петроград, но были отброшены и выбиты и из Пскова, которым им удалось овладеть в ходе наступления. 31 августа 1919 года Советская Россия предложила буржуазной Эстонии вступить в мирные переговоры, но не успели они начаться, как эстонская сторона под давлением западных империалистов прервала их.


Осенью Юденич предпринял второй поход на Петроград, и снова с ним сотрудничала белоэстонская армия, хотя Юденич не скрывал, что, взяв Петроград, он разгонит «картофельную республику», как он презрительно называл Эстонию. Когда же Юденич был наголову разгромлен Красной Армией, эстонская буржуазия, рискуя навлечь на себя недовольство империалистов Запада, согласилась на возобновление мирных переговоров с большевиками, поскольку силы ее иссякали. У нее не было больше ни людских, ни других ресурсов, в армию были призваны не только мужчины, но и юнцы, большая часть которых уже успела разбежаться. Против них нельзя было даже применить военно-полевые суды, поскольку они являлись несовершеннолетними и невоеннообязанными.

Дезертиры разнесли весть о действительном положении дел на фронте, о наступательном порыве красных, которых не удастся отбить. Все это заставило правителей буржуазной Эстонии сесть за стол мирных переговоров с Советской республикой. Они начались 5 декабря 1919 года в Тарту, протекали нелегко и негладко, но все же закончились успешно: сначала подписанием соглашения о перемирии, а 2 февраля 1920 года — подписанием договора о мире.

Советское правительство придавало этому миру большое значение. «Надо сделать все, чтобы избежать вторжения в Эстляндию, — писал в своем докладе Ленину Наркоминдел. — Это резко изменило бы настроение во всех маленьких государствах, с которыми мы ведем или собираемся вести переговоры, и сорвало бы эти соглашения, так как везде воскресло бы представление о нашем якобы „империализме“. Мирные переговоры сыграли громадную роль, убедив эстонское крестьянство и мещанство, что мы не хотим их завоевать…»

Ленин поддержал мнение Наркоминдела.[7] Учитывая международное значение заключаемого с Эстонией мира, а также в интересах перенесшего большие испытания трудового народа, Советское правительство пошло на уступки.

Условия договора были весьма благоприятными для эстонской буржуазии, она получила в свои владения не только «этнографические границы», то есть территорию, населенную эстонцами, но вдобавок — волости по ту сторону реки Наровы и в окрестностях города Печоры, населенные людьми других национальностей, в первую очередь русскими. Кроме того, Советская Россия отдавала правительству буржуазной Эстонии весь вложенный в Эстонию царской Россией капитал — в виде крупных предприятий и т. д., освободила ее от уплаты различных внешних долгов. Эстония получила 15 миллионов рублей золотом и концессию на лесоразработки. Советская сторона внесла предложение об урегулировании дальнейших экономических взаимоотношений, о заключении нового торгового договора, в котором предусматривались бы крупные заказы для судостроительных заводов и текстильных предприятий Эстонии, отчасти и для машиностроительных заводов.

Буржуазия, дорвавшись до власти, обогащалась с наглой жадностью, в то время как положение трудящихся становилось все более тяжелым. В стране поднялся ропот. Чтобы успокоить народ, буржуазия пообещала земельную реформу, которая нужна была верхам для того, чтобы обеспечить себе социальную базу против рабочего класса. Трудящиеся — ее заклятый враг, в этом отношении буржуазия не строила себе никаких иллюзий.

Другое дело — зажиточные хуторяне: получив землю из рук буржуазного правительства, они станут ее опорой в стране.

Рабочий класс видел, что положение его резко ухудшается, что буржуазия обогащается по принципу «после меня хоть потоп». Еще слишком живы были воспоминания о коротких днях свободы после Октября 1917 года. Однако соотношение сил было не в пользу трудящихся. Рабочий класс был ослаблен эвакуацией в годы мировой войны крупных предприятий, мобилизацией трудящихся в армию, разгулом белого террора. Но он боролся с исключительной самоотверженностью. Этой борьбой руководила загнанная в глубокое подполье Коммунистическая партия. Террор не в состоянии был воспрепятствовать стачкам, демонстрациям, митингам. Как гул в недрах вулкана предвещает извержение, так эти выступления рабочего класса предрекали грозные для буржуазии классовые бои.

В Таллине, на улице красной

На новом месте. — Строгий распорядок. — Война, революция и гимназия. — Преподаватель русского языка Шиллинг. — Съезд молодежи. — Первый допрос и первая статья.

Такова была общая политическая картина, когда семья мельника покинула Соо. Поселились мы в Таллине, на Красной улице, на последнем склоне Ласнамяэ перед Сыямяэским болотом. Начали с самого главного — с ремонта дома. Стояла еще зима, это, конечно, сильно усложняло работы, но откладывать их было просто невозможно. Помогал нам только один знакомый человек из деревни Соо, перебивавшийся случайными заработками. Это был невысокий мужчина, вечно куривший трубку, он и раньше помогал отцу в ремонте мельницы и даже заменял его, когда тот отлучался в город, что случалось раза два в год. Я с братьями помогал ему, в течение месяца нам удалось отремонтировать дом настолько, что можно было вселяться. Но предстояло пристроить еще комнату, сложить хлев.

Жилось нам трудно. Деньги, которые отец скопил за долгие годы, были израсходованы, а новых ждать было неоткуда. Старая корова давала молока мало, его хватало лишь для семьи. Поэтому первой заботой отца было купить еще корову, чтобы можно было продавать молоко и иметь какие-то деньги на текущие расходы. Вскоре такой случай представился. У наших соседей проживали люди, приехавшие в Таллин в конце войны из Сибири. Сосед хоть и согласился приютить их у себя, однако землей поделиться с ними не мог — клочок, который он арендовал у города, в состоянии был прокормить только его собственный скот. Поэтому приезжие и вынуждены были продать своих коров. Запросили они за них немало. Мать продала все, что имело хоть какую-нибудь цену, даже свадебные подарки — брошку, цепочку, колечко. Таким образом собрали сумму, которой хватило на покупку двух коров.

Так мы и устроили свою жизнь на новом месте по образцу той, какой жили все окрестные люди. Продавали молоко в городе. Жизнь, разумеется, была скудная. Все зависело от надоев молока, от времени года, от того, сколько удавалось заготовить сена. Как говорится, доходов было мало для настоящей жизни и много, чтобы помереть. Как-то жили, перебивались, без особых перспектив на богатство, но и не голодая.

Кроме сена мы выращивали картофель, под который распахали часть луга, работа эта оказалась весьма трудоемкой, ведь у нас не было орудий для разрыхления почвы, а она, покрытая жесткими переплетенными корнями травы, была как каменная.

Так была устроена жизнь и налажена работа, и тяжелая, и не очень, но повседневная и обязательная. Твердый режим положительно сказывался на формировании нашего характера, воспитывал в нас внутреннюю дисциплину, мы знали, что определенные работы должны быть сделаны, иначе это отразится на всей семье. И каждый строго выполнял свои обязанности. Это, по-моему, очень важный момент воспитания, так как приобщает детей к труду. Неважно, велик он или мал, главное, чтобы были обязанности и они непременно выполнялись.

С переездом в город снова встал вопрос о школе. Работали они тогда с большими перебоями. Во всех школах сменилось начальство. Наша школа — бывшая Николаевская гимназия — была при Советской власти переименована в Таллинскую мужскую гимназию. Преподавание велось на эстонском языке, хотя, конечно, сохранилось изучение и других языков. В годы немецкой оккупации школу переименовали в гимназию имени Густава Адольфа. Изменили учебную программу. Главное внимание теперь уделялось немецкому языку и латыни, на первый язык отводилось девять уроков в неделю, на второй — шесть. Русский язык вообще исключили из преподавания. Все это привело к тому, что многие перестали посещать школу. В разгар гражданской войны из учащихся последних классов буржуазные власти создали ученический батальон, отчего, естественно, работа школ сильно страдала, так как военные занятия отнимали много времени. К тому же не хватало преподавателей — многие учителя эвакуировались в Россию еще до прихода немцев.

Меня в ученический батальон не отправили только потому, что я в то время не ходил в гимназию, жил в деревне, отец был болен, и я работал на мельнице. Старший брат, который учился в той же гимназии, но на два класса старше, подлежал призыву. Его забрали так быстро, что он и предпринять ничего не успел, но вскоре сбежал с фронта. Это ему, как, впрочем, и другим дезертирам, сошло с рук.


Империалистическая война, революция, новая война, на этот раз гражданская, оставили весьма глубокий след в душе учащихся. В зависимости от своей классовой принадлежности учащиеся по-разному толковали события. Мне это сразу бросилось в глаза, когда после короткого перерыва я возвратился в гимназию. Там существовали различные группировки. Группа анархистски настроенных юношей не признавала никакой власти, дисциплины, издевалась над учителями. Нередко у молодого учителя, а чаще у молодой неопытной учительницы не выдерживали нервы, и они выбегали из класса.

Но юношам все сходило с рук. Дирекция гимназии явно не желала глубоко вникать в дело, опасаясь, что расследование обнаружит ее собственные слабости и упущения. Были, однако, учителя, которых класс не давал в обиду. Таким был преподаватель русского языка Шиллинг, относившийся к ученикам, как старший товарищ. У него был большой педагогический опыт, особый такт в обращении с учениками. Он относился к ним как к взрослым людям, и гимназистам в его присутствии было стыдно озорничать, как мальчишкам. Шиллинг хорошо умел связывать уроки литературы с современной общественной жизнью. Делал это так интересно, что его хотелось слушать без конца, и, если кто-нибудь начинал безобразничать, класс одергивал его.

В группе учеников, побывавших в армии и теперь не признававших школьную дисциплину, были и иные гимназисты. Это были тихие, как бы углубленные в себя юноши. Своих взглядов они не высказывали, но если с ними, бывало, заговоришь, то чувствуешь, что юноши переживают серьезный душевный кризис. Им претил господствовавший в стране ура-патриотизм, шовинизм, они были противниками милитаризма, но осуждали его с позиций внеклассового, неопределенного гуманизма, почерпнутого не столько из теорий, сколько из собственного фронтового опыта. Постепенно шовинистическая волна захлестнула и эту молодежь. Ее оппозиционность значительно потускнела, и со временем она тоже нашла свое место за «барским пирогом». Но остались немногие — два-три на класс, — которые искали и нашли путь к революционной молодежи.

Наконец, была среди учащихся пролетарская группировка, тесно связанная с революционным молодежным движением, направлявшимся из подполья Коммунистической партией. Особенной организованностью отличалась эта группировка в Таллинской учительской семинарии, а также в вечерней средней школе. Среди революционной учащейся молодежи наиболее известными были Антон Вааранди, Оскар Сепре, Вильгельмине Клементи, Пээтер Лемпо, Альма Ваарман, Вальтер Каавер (в Выру) и другие.


Настроение молодежи того времени хорошо отразил съезд учащихся средних школ. Он проходил в Вильянди в 1921 году, был очень многолюдным. Организаторами съезда выступили кружки учеников старших классов средних школ. Радикально настроенные участники съезда захватили инициативу в свои руки и превратили съезд в трибуну против милитаризма, белого террора и шовинизма.

Я тоже принимал в нем участие, хотя еще не примыкал ни к какой группе. На съезде заметно выделялась левая группа, она задавала тон. Здесь я впервые увидел будущего деятеля рабочего движения Вальтера Каавера, тогда ученика средней школы города Выру. На вид это был типичный интеллигент. Он был в пенсне, которое часто поправлял привычным жестом. Каавер произнес на съезде захватившую всех своим юным задором речь. Это был настоящий фейерверк слов. Хотя я в то время не был политически развитым, но все же понял, что в его речи больше хлесткой критики, чем глубокого анализа. Вальтер Каавер изобличал буржуазию в невежестве, тупоумии и прочих подобных вещах. Все зто говорилось очень темпераментно, создавало на съезде соответствующую атмосферу.

Когда Оскар Лооритс, студент-филолог из Тарту, разразился шовинистической речью, смысл которой сводился к тому, что надо идти на помощь «финским братьям» в их борьбе против красных, зто вызвало такую бурю негодования, что оратора как ветром сдуло. Его предложения даже не были поставлены на голосование.

Съезд учащихся средних школ вызвал широкий отклик во всей Эстонии. В архивах сохранились материалы расследования, учиненного буржуазными властями в связи со съездом. В них довольно точно передано содержание первого реферата — о трудовой школе, с которым выступил Иоханнес Раудсепп, воспитанник Таллинской учительской семинарии. Он квалифицируется как от начала до конца «агитационная подстрекательская речь, призывающая к подрыву существующего порядка образования». О реферате по введению трудовой школы сказано, что ничего конкретного он не содержал, но усиленно рекомендовал молодым слушателям «брать пример со школ России», автор реферата характеризуется как почитатель «занаровских товарищей», что он сам оттуда и теперь стремится вернуться назад. Трудно поверить, утверждается в этих материалах, что Раудсепп является воспитанником учительской семинарии. В доследовании подчеркивалось: «Особенно бросались в глаза воспитанники Таллинской учительской семинарии Тутть и Таальман, которые при каждом удобном случае высказывали свою любовь к России».[8]

К сожалению, мне не удалось найти весь отчет, составленный по итогам расследования о Вильяндиском съезде учащихся, но и приведенного достаточно, чтобы понять, какой отклик имел он в кругах министерства народного просвещения того времени.

Между прочим, после съезда был допрошен тогда и я. Какой-то деятель министерства просвещения пытался узнать, не являлся ли я одним из организаторов съезда, не пел ли я «Интернационал». На вопрос о моем отношении к «радикальным выступлениям» на съезде я ответил, что являюсь противником войны и согласен с теми, кто высказывал подобные же мысли.

Эти свои антивоенные взгляды я изложил тогда же в своем первом открытом литературном выступлении на страницах журнала прогрессивных писателей «Тарапита». В пятом номере журнала за 1922 год была помещена моя статья «Еще о кризисе молодежи (письмо учащихся)».

Привожу ее текст в несколько сокращенном виде.

«После Вильяндиского съезда во всей печати появились статьи о нашем молодежном движении и молодежи вообще. Авторы, главным образом, обвиняли. С одной стороны, они обвиняли молодежь в моральной распущенности, в грубости, пьянстве, с другой стороны, — в отсутствии духовных интересов, в духовном банкротстве. Но ни один из обвинителей не взял на себя труд вскрыть причины, вызывающие указанные явления. А если кто и пытался найти причины, то видел их лишь во „влиянии России“ и в „левых учителях“. Из такой постановки вопроса следовала тенденция: кризис молодежи можно с успехом использовать в межпартийной политической борьбе.

Кто хоть сколько-нибудь наблюдал за нашим молодежным движением, очевидно, заметил, что его направление за последнее время изменилось. В 1917–1919 годах главное место занимали в нем литература, искусство, наука; создавались соответствующие кружки, открывались библиотеки, читались рефераты, проводились вечера, дискуссии как по этическим, политическим, так и по эстетическим проблемам. Как же все изменилось! Теперь энергия молодежи, направленная ранее на духовное развитие, целиком отдана спорту. Так что у господина Тыниссона (реакционный деятель буржуазной Эстонии. — Ред.) имелись все основания для того, чтобы во время первого „Праздника молодежи“ с удовлетворением воскликнуть: да здравствует молодежь, ибо она преодолела стремления ко всяким „туманным идеям“ и вступила на путь истинный, то есть обратилась к спорту!

Но и эти произнесенные с праздничным пафосом слова лишь маскируют печальную перемену, произошедшую с нашей молодежью за последние годы. Ведь отказ молодежи от прежних „туманных идей“ свидетельствует лишь о том, что она стала поверхностнее. Некогда пытливый и ищущий юноша превратился в „реалиста“, смотрящего на жизнь так, как это ему выгоднее.

Молодежь видит, что жизнью правит физическая сила, и занимается спортом. В течение многих лет молодежь видела ряды марширующих солдат — и она поступает в скауты. Если молодежь пьет, то удивляться тут нечему — ведь и это часть окружающей ее жизни. Наша молодежь принимает жизнь такой, как она есть и какой она наблюдает ее у взрослых.

Есть вопросы, которые всегда увлекали идейную молодежь — когда больше, когда меньше. Чем сильнее надежды на осуществление мечты, тем шире духовное движение. Таким исполненным надежд временем был 1917 год. Тогда молодежь не оставалась сторонним наблюдателем событий. Последовавшая затем оккупация загнала молодежное движение в подполье, что лишь усилило его жизненность. Пришла „освободительная война“ — молодежь поспешила на передовую линию, готовая умереть за родину. Но с войны молодежь вернулась уже не однородной. Одни прониклись царившим там духом, невольно подчинились ему, стали „реалистами“. Мозг и сердце других с самого начала не вынесли этого потрясающего опыта. Но и те и другие после возвращения с войны были ввергнуты в разрушительную атмосферу казармы. Первые все больше и больше грубели, вторые замкнулись в себе, ожесточились, разочаровались, не в силах вынести противоречий между мечтой и действительностью. Как первым, так и вторым при соприкосновении с суровой реальностью прежние мечты стали казаться нежизненными и хрупкими. Они начали искать забвения в разного рода увеселениях и развлечениях.

С той поры наше буржуазное молодежное движение утрачивает цель и становится бессодержательным. С внешней стороны все вроде бы в порядке. Союзы объединяются, материальные дела приводятся в порядок, проводятся съезды. Но внутри нет содержания. Этические интересы угасают. Единственным художественным увлечением остаются, пожалуй, певческие хоры — главным образом, благодаря энергичным руководителям».

Кроме моей статьи в этом же номере журнала была помещена статья либерального поэта Ар. А., в которой делалась попытка показать истинные причины бунтарства молодежи, вскрывалась порочная организация системы обучения в эстонской школе.

«Эстонская школа стала учебным заведением, умерщвляющим дух, — говорилось в этой статье. — В этом повинно как министерство просвещения, так и подавляющее большинство учителей. Никого не волнует проблема будущего нашей молодежи. Министерство, состоящее из партийных карьеристов и неучей, разводит бюрократию, оно лишено инициативы и живого духа; учителя, в большинстве своем являющиеся псевдоучителями, — пекутся о повышении своего жалованья и спекулируют учебниками. Идейно-программная сторона школы еще более убога, чем прежде. Из школьной программы царского времени заимствованы почти все предметы и к ним добавлено множество „отечественных“ — вплоть до изучения эстонских псевдоклассиков и изготовления ножей…

Так живой ум в школе притупляют, из человека делают вещь, которую затем превращают в посредственность, в механического чиновника. Царское самодержавие требовало от школы лишь чиновников; талантливые, живые, инициативные, способные критически мыслить люди были ему не нужны. Его примеру следует и демократическая Эстонская республика…

Но в Эстонской республике немало детей, которые вообще не попадают в среднюю школу, а тем более в университет. У нас немало детей, которые лишены возможности окончить даже начальную школу. Мы жалеем их не столько потому, что они не попадают в теперешнюю школу, сколько потому, что они вообще не имеют возможности получить образование из-за бедности, что они вынуждены пополнять собой ряды эксплуатируемого класса — пролетариата и образуют значительный процент того материала, над которым наша охранка и тюрьмы могут производить свои злодейские эксперименты, если только эта молодежь уже раньше не приносит в жертву многих из своей среды, бросив их в пасть Харкус-кой колонии малолетних преступников».

В рабочей газете «Выйтлус»

Мы с братом получаем работу. — Знакомство с руководителями рабочего движения. — Арнольд Соммерлинг и другие революционеры. — Красная окраина.

Материальное положение нашей семьи оставалось довольно тяжелым. Чтобы свести концы с концами, надо было лезть из кожи, беречь каждую копейку. И как только мы управились с ремонтом и всем прочим, мы со старшим братом Рудольфом тотчас же начали подыскивать себе работу, которая позволила бы нам одновременно и учиться. Брат получил временное место в статистическом управлении, а когда его оставили там на постоянной должности, он перешел в вечернюю школу. Теперь он мог сам себя содержать. Жить он стал от нас отдельно, снимая угол в какой-то семье — наша квартира была очень мала для всех.

Я по молодости на постоянную работу рассчитывать не мог. После долгих поисков мне представилась возможность работать по вечерам в экспедиции рабочей газеты «Выйт-лус». Газета не была коммунистической, но все же стояла левее сотсовской,[9] поэтому представляла для меня некоторый интерес. Работа была не трудная, на нее уходило всего три-четыре часа в день, конечно, и платили за нее немного, но на обед хватало и несколько марок оставалось на карманные расходы.

В экспедицию ходило много народу по всевозможным вопросам, а отчасти просто, чтобы помочь ей. Газета была бедная и не имела возможности держать много платных работников, поэтому ей, как теперь говорят, в общественном порядке помогали читатели, рабочие, в первую очередь в разноске газет.

По делам мне приходилось сталкиваться с людьми из так называемого «Рабочего подвала» — средоточия левых рабочих организаций. В подвале городской библиотеки и в двух-трех комнатах наверху нашли приют правления разных профсоюзов, редакция рабочей газеты, стоящей на коммунистической платформе. Там я познакомился с видными руководителями рабочего движения того времени — Яаном Темпом, Хендриком Алликом, Паулем Кээрдо, Иоханнесом Лауристином, последний был, кроме всего, редактором журнала молодых рабочих.[10] Так постепенно завязались у меня знакомство и связи с деятелями левого лагеря рабочего движения. Редакция и организация «Рабочего подвала» были мне по духу очень близки, они громко говорили о тех нуждах, которые выпали и на мою долю, и я всегда находил там такое же простое, сердечное отношение, какое в свое время встречал в имении со стороны кузнеца.

Примерно к тому же времени относится и моя первая встреча с Оскаром Сепре, Антоном Вааранди, Ольгой Кюннапу[11] и другими сверстниками, тоже гимназистами, правда, некоторые из них были старше меня года на два. Они уже были связаны с революционным рабочим движением. Ольга Кюннапу являлась активисткой закрытого властями Союза юных пролетариев, Оскар Сепре, пожалуй, лучше других был подкован теоретически.

Особенно большое впечатление производила Вильгельмине Клементи, или уменьшительно Виллу, знакомство с которой относится к тому же времени. Это была юная пролетарка, всей душой преданная делу революции. Когда ее за революционную деятельность исключили из школы, она, не задумываясь, взяла в руки метлу и нанялась уборщицей в порт, чтобы иметь возможность поддерживать связь с эстонскими коммунистами, жившими за пределами страны. Биллу обладала характером несгибаемого борца, она и не пыталась мирно ладить с изворотливыми политиканами из сотсовской партии, подвизавшимися в рабочем движении. На рабочих собраниях она открыто высказывала сотсам прямо в лицо правду о них. Виллу интересовалась литературой, философией, входила в литературный кружок и часто выступала там на литературных диспутах. Она пользовалась большой популярностью среди не только молодежи, но и взрослых рабочих, которые горячо поддерживали ее пламенные выступления на собраниях. Жилось Виллу нелегко, ей приходилось самой добывать себе на существование и одновременно учиться.

Тогда же я познакомился и с Арнольдом Соммерлингом, который был заметной фигурой среди молодых рабочих, да и не только среди молодых. Арнольд умел оснащать свою речь народным юмором, что делало его весьма популярным в народе оратором. Он уже был коммунистом и по заданию Коммунистической партии работал среди молодежи. В 1920 году он возглавлял Союз юных пролетариев Эстонии. Соммерлинга судили по процессу 115 коммунистов, он получил десять лет каторги, но вскоре был обменен на эстонского белогвардейца и прибыл в Советскую Россию, через два года вернулся в буржуазную Эстонию и включился в нелегальную деятельность Коммунистической партии. Соммерлинг принял активное участие в восстании рабочих Таллина 1 декабря 1924 года и погиб в неравной перестрелке с полицейскими, окружившими дом, в котором он скрывался.


Встречи с такими людьми, как Вильгельмине Клементи, Арнольд Соммерлинг и другие, и определили мою жизнь революционера.

Их имена знали на нашей окраине. Население ее было сплошь бедное, настроенное весьма радикально, не зря нашу окраину называли Красной. Во время выборов в Государственное собрание, в Городскую думу почти все голоса отдаваа tvpmw и опганизации. На нашей окраных работников, проводились конспиративные собрания. Здесь находили убежище подпольщики. На судебных процессах неоднократно фигурировали бедняки с нашей окраины, как «укрыватели коммунистов». Так, старый Лунт и его отец, жившие неподалеку от нас, были впоследствии приговорены к тюремному заключению. Я уже не помню всех имен, но знаю, что еще несколько жителей Красной окраины были посажены в тюрьму за «пособничество» Коммунистической партии. Поистине это была «красная окраина»!

Мои университеты

В Тартуском университете. — Я вступаю в Социально-философское студенческое общество. — Мы советуемся с коммунистами.

Весной 1922 года я окончил Таллинскую мужскую гимназию с довольно хорошими отметками. Хотелось учиться дальше. Брат Руут выбрал юридический факультет. Он, как уже говорилось, работал в статистическом управлении и желал дальше специализироваться в этой области, а статистика изучалась тогда на юридическом факультете. В его решении немаловажную роль играло и то обстоятельство, что учеба на этом факультете не требовала непременного посещения лекций. Можно было продолжать работать в Таллине, приезжая в Тарту только для сдачи экзаменов. Это его устраивало. В отличие от брата, меня интересовала история, и я поступил в университет, записавшись слушать курс общей истории. Мне сразу понравились лекции, которые читал известный социал-демократ Петер Тарвель. По своему содержанию, методу анализа они были ближе к марксизму, чем лекции какого-либо другого профессора.

Таково было мое первое знакомство с университетом и науками, которые мне предстояло изучать.

В Тарту нас была целая группа левых студентов, с большинством из них я был уже знаком по Таллину. Некоторые приехали в Тарту на год-два раньше, другие — одновременно со мной. В университете я вновь встретился с Оскаром Сепре. Он занимался на юридическом факультете. Там был и Михкель Тульп, юноша из деревни, окончивший в городе среднюю школу, в университете он изучал медицину. Очень скромный, немногословный, он не любил собраний, предпочитая незаметную, будничную работу как среди студентов, так и в пролетарских организациях. Жил Михкель вместе с Антоном Вааранди, они были из одного уезда, друзья детства.

В группе левых студентов была и Ольга Кюннапу (Лауристин), отец которой, революционер, погиб в гражданскую войну под Псковом. Благодаря своему живому темпераменту, умению вести дискуссию Ольга вскоре заняла видное место в среде революционно настроенной молодежи Тарту, а также в женских кружках тартуских рабочих организаций. Вместе с ней жила Мари Рикко из Таллина, дочь довольно зажиточных родителей. Натура пассивная, она под влиянием Ольги Кюннапу вошла в революционное движение, но активным борцом не стала. Когда ей давали какое-нибудь конкретное задание, особенно если это делала Ольга Кюннапу, она выполняла его.

Было в Тарту много других студентов, с которыми я в какой-то степени общался.


Мы ощущали необходимость в легальной организации кружке, что позволило бы нам собираться открыто, так сказать, официально, не навлекая на себя гонений полиции. Первым делом надо было решить, чем будем заниматься в таком кружке, какие будут его задачи. Самыми просвещенными среди нас были Оскар Сепре, Антон Вааранди и Ольга Кюннапу. К тому же они имели уже некоторый опыт, принимали участие в деятельности закрытого властями Союза юных пролетариев. Сепре был марксистски образован. Посоветовались и с таллинскими коммунистами, с этой целью Оскар тайно встречался с подпольным товарищем. Мы знали, что это один из создателей и руководителей Коммунистической партии Эстонии, член партии с 1906 года.


Начало XX века. Таллин. Здесь проходила конно-железная дорога.
В таких лачугах обитали когда-то рабочие Кренгольмской мануфактуры.
Но и оттуда их выбрасывали улицу по воле хозяина.
Кусочек хлеба — такое «пособие» выдавалось в буржуазной Эстонии безработным. 1927 год.
Так обмолачивали эстонские крестьяне хлеб еще в 1932 году.
«Мозолистые руки города и деревни! Противопоставим эксплуататорам сильные организации классовой борьбы» — с таким лозунгом шли трудящиеся Таллина на первомайскую демонстрацию в 1927 году.
В июне 1940 года пришла долгожданная, завоеванная в боях свобода. Открылись ворота тюрем, где многие годы томились коммунисты.
Сессия Государственной думы Эстонии провозглашает Эстонию Советской Социалистической Республикой. Июль 1940 года.
«На этой сессии, избранный председателем Государственной думы, я выступил с речью». А. Т. Веймер на трибуне 21 июля 1940 года.
24 июля 1940 года на площади Победы Таллина состоялся митинг. Трудящиеся приветствовали провозглашение Эстонии Советской Социалистической Республикой.
В августе 1940 года делегация Эстонии участвовала в работе сессии Верховного Совета СССР, принявшей Эстонию в состав Советского Союза. Первый ряд: справа налево — И. Варес, И. Лауристин, Н. Руус.
У Мавзолея В. И. Ленина государственные и партийные деятели Эстонии. Слева направо: И. Варес, А. Муй, И. Лауристин, Н. Тихонова, В. Теллинг, П. Кээрдо, Ю. Тельман, И. Ойнас, Вальс, Янсон, Г. Абельс. Август 1940 года.
«Наконец-то сбылась моя мечта — я стал студентом». Здание Тартуского государственного университета.
Июнь 1941 года. Таллин в огне…
Руины, оставленные фашистскими стервятниками в Таллине.
«Я, как и другие товарищи, был назначен лектором Центрального Комитета КПЭ». А. Т. Веймер во время посещения воинской части. 1943 год.
Освободителям Таллина… (авторы памятника скульптор Э. Роос, архитектор А. Алас).
От мала до велика поднимали из руин таллинцы свой город.
Восстановление ремонтно-механической мастерской в городе Выру. Крайний слева А. Т. Веймер.
А. Т. Веймер (справа) на восстановительных работах. Осень 1944 года.
Полностью механизированы все процессы на подземных работах в шахтах.
Одно из передовых предприятий республики — сланцеперерабатывающий комбинат имени В. И. Ленина.
А. Т. Веймер вручает знамя колхозу — победителю социалистического соревнования. 1948 г.
Непрерывно растет производство азотных удобрений на заводе в Кохтла-Ярве.
А. Т. Веймер (второй справа) в одном из колхозов в 1949 году.
Теперь на эстонской земле господствует царь-комбайн.
Прибалтийская ГРЭС — детище представителей всех республик Советского Союза.
Так выглядит пульт управления на заводе «Пунане Кунда».
Тартуский совхоз — один из лучших в республике. Заготовка и подача кормов здесь механизированы.
Породистый скот — гордость эстонских колхозников.

Подпольный товарищ рекомендовал Оскару вовлекать наиболее преданных людей в Коммунистическую партию, создавая в университете небольшие, из пяти человек, ячейки. Он обещал помочь нам революционной литературой, так как получить ее можно было только нелегальным путем. Сочинения Маркса не были запрещены, однако приобрести их в книжных лавках было почти невозможно. Мы просили давать нам литературу на русском и немецком языках: марксистских книг на эстонском языке почти не было. И Кингисепп, и Кангур советовали нам активно сотрудничать в рабочих газетах и журналах, так как работа для печати заставляет общаться с многими людьми, очень развивает, помогает выявить пробелы в знаниях.

Мне было поручено беседовать с членом нелегального Центрального Комитета КСМЭ Владимиром Кангуром. Он поддержал нашу идею о создании общества, сказав, что это очень важно, но также советовал держаться ближе к практике, не увлекаясь голым теоретизированием. Незадолго до этого полиция разгромила ряд рабочих организаций. Было арестовано много активистов, и поэтому особенно важно было привлечь новые силы к участию в революционном рабочем движении, к практической борьбе. Старшие товарищи подсказали нам, какие труды Маркса, Энгельса, Ленина нам надо изучить прежде всего.

После некоторых споров и колебаний было решено назвать наш кружок — Социально-философское студенческое общество. Это скрывало его истинное назначение, вызывало меньше подозрений.

Общество вызвало большой интерес среди студентов. Его открытые собрания, особенно те, на которых обсуждались общественные проблемы, привлекали довольно много молодежи. В течение двух лет Социально-философское студенческое общество, деятельностью которого руководили члены Коммунистической партии и Коммунистического Союза Молодежи Эстонии, участвовало (во второй раз с общим списком пролетарских студентов) в выборах студенческого совета, представляя свою избирательную программу. После вооруженного восстания рабочих 1 декабря 1924 года общество было закрыто, а его руководители отданы под суд.

Кровавые следы белого террора

Расправа в Изборске. — Ленин восхищается мужеством эстонских рабочих. — Смысл жизни — в борьбе. — На собрании в рабочем доме. — Гибель Виктора Кингисеппа. — Встречи с Хансом Хейдеманом. — Первое знакомство с тюремной камерой.

Наше поколение начинало осознавать себя, свое назначение в годы, когда наиболее острая форма классовой борьбы, какой является гражданская война, сменилась, казалось, мирными формами борьбы. Но так только казалось. Кровь лилась по-прежнему по всей Эстонии. Едва умолкли орудия на фронте, как буржуазия принялась сводить счеты со своим внутренним врагом — рабочим классом. Разразилась настоящая вакханалия белого террора, унося много жертв. Пострадали не только те, кто проявил себя в период революции подлинным борцом, но и просто сочувствующие революции. Последние, полагая, что не совершили ничего противозаконного, не пытались эвакуироваться в Советскую Россию или уйти в подполье, в результате буржуазия не пощадила и их. Чтобы читатель получил хотя бы приблизительное представление об этой кровавой оргии, достаточно сказать, что в период с 1918 по 1925 год в буржуазной Эстонии состоялось 330 политических процессов. И это только те, что зафиксированы официально. А сколько было военно-полевых судов — не счесть! Невозможно назвать и точное число осужденных по политическим процессам, но их были тысячи. Здесь я назову лишь главные акты террора до 1922 года (о более поздних речь пойдет в ходе дальнейшего повествования).

В сентябре 1919 года в древнем русском городе Изборске, захваченном белоэстонцами, были зверски убиты вывезенные сюда из Таллина 25 рабочих деятелей, главным образом делегатов I съезда профсоюзов Эстонии. Это преступление буржуазии заклеймил в своем выступлении 3 сентября 1919 года В. И. Ленин в речи на беспартийной рабоче-красноармейской конференции. «…В белогвардейской Эстляндии состоялась беспартийная конференция рабочих профессиональных союзов. На конференции присутствовало 417 делегатов, из них только 33 меньшевика, все остальные большевики! Конференция потребовала заключения мира с Россией. Когда об этом узнали англичане, то представитель их явился на конференцию и предложил свергнуть белогвардейское правительство Эстляндии, но рабочие в ответ прогнали его и потребовали заключения мира с Россией и возвращения к мирной жизни. Тогда конференция была разогнана. Сто человек было отослано в Россию „искать большевизм“; 26 человек они задержали и намереваются их расстрелять. На такое действие белогвардейской Эстляндии мы ответили воззванием к рабочим и населению их страны, а их правительству мы заявили, что расстреляем всех заложников, которые находятся у нас. А ведь там правительство поддерживалось меньшевиками и эсерами!

Маленькая Эстляндия на своей беспартийной конференции профессиональных союзов дала должный ответ сильной Англии, — Англии, которая грозила нам союзом четырнадцати государств».[12]

В 1920 году в буржуазной Эстонии было 57 процессов, из них самый крупный — «процесс 35 коммунистов» в Таллинском военно-окружном суде. Главные подсудимые — Георг Креукс и Владимир Богданов были приговорены к казни. Но рабочий класс организовал мощный протест и не дал расправиться с коммунистами. В 1921 году состоялось 38 процессов, в том числе «процесс 50 коммунистов» в Тартуском военно-окружном суде.

В 1922 году в Таллине был схвачен руководитель Коммунистической партии Эстонии Виктор Кингисепп, 3 мая военно-полевой суд приговорил его к смерти, Кингисепп был казнен через несколько часов после суда. Это была огромная потеря для эстонского народа. Он лишился твердого ленинца, вся жизнь которого была отдана борьбе за дело революции.

Политическая расправа буржуазии с В. Кингисеппом вызвала глубокое возмущение трудящихся масс не только Эстонии, но и Советской страны. Во многих городах Эстонии состоялись тогда митинги, на которых трудящиеся выражали свой протест. Имя Виктора Кингисеппа, словно боевое знамя, звало рабочий класс к новым революционным битвам.

В Советской стране прошли траурные митинги. Некрологи о В. Кингисеппе были напечатаны в коммунистической печати всего мира.

Тяжелейшим ударом была гибель В. Кингисеппа для Коммунистической партии Эстонии. В результате участились аресты, буржуазия вырывала из рядов борцов новые и новые жертвы.

В мае 1922 года в Таллинском военно-окружном суде происходил «процесс 115 коммунистов». Это была, по существу, расправа над членами коммунистической рабочей фракции Государственного собрания, коммунистических рабочих фракций Таллинской и других городских дум, членами Коммунистического Союза Молодежи и фабрично-заводских комитетов.[13]

Подсудимые продемонстрировали во время следствия и на суде свое непоколебимое мужество, убедительно доказали, что обвинение против них состряпано охранкой. И все-таки, несмотря на то, что против них не было никаких улик, большинство было сослано на каторжные работы.

Так буржуазия расправлялась с революционерами. В обстановке кровавой вакханалии любой подонок мог свести личные счеты, достаточно было сказать про кого-либо, что он красный. И по доносу человека бросали в тюрьму. Буржуазия в страхе перед коммунизмом физически уничтожала своего политического противника, рассчитывая таким образом сохранить свое господство.

Разгул белого террора, казни и аресты, трибуналы и военно-полевые суды, «военное положение» — все это было на вооружении буржуазных властей. Однако ничто не могло сломить революционеров. Рабочий класс Эстонии сражался с поразительной самоотверженностью. На место погибших и арестованных вставали новые борцы.

Передовая молодежь ненавидела и презирала буржуазию. Наш разум, наши сердца восставали против жестокости, корыстолюбия, цинизма и тупоумия дорвавшейся до власти буржуазии. Мы ясно сознавали, что с ней невозможны никакие компромиссы, что для нас есть только один путь — борьба, борьба до конца, до полной победы. Борьба рано стала для нас смыслом жизни.

В Тарту, где я тогда жил, резко давали себя чувствовать недавние аресты активных деятелей рабочего движения. Ощущалась острая нехватка в новых людях. У нас было мало опыта, но он возмещался энергией и энтузиазмом.

Мне запомнилось одно собрание в Тартуском рабочем доме, ставшее для меня своеобразным боевым крещением. На собрании выступали лидеры тартуских меньшевиков, кто-то из них, между прочим, заявил по адресу левых: «У вас вообще нет опытных руководителей, у вас все мальчишки, молокососы и простые рабочие, которые на фабрике, возможно, и на своем месте, но в деятели рабочего движения не годятся». Этот выпад меня очень возмутил. И хотя я был тогда совсем еще молодым революционером, потребовал слова и дал оратору отповедь, сказав, что если у нас нет опытных руководителей, так это как раз «заслуга» сотсов, ведь при их содействии совершаются аресты и расстрелы деятелей рабочего движения, ведь сотсы сидят в правительстве, а если даже не сидят в правительстве, то все равно поддерживают его, игра сотсов в оппозицию — это только дымовая завеса, рассчитанная на обман трудового народа.

Я, видимо, попал в точку, судя по возмущению, с каким сотсы реагировали на мои слова, зато остальным мое выступление понравилось, а сам я, к собственному удивлению, обнаружил, что могу при всех своих скудных знаниях выступать на многолюдных собраниях, принимать участие в открытых дискуссиях.

Вместе с тем это выступление послужило моему сближению с деятелями тартуского левого рабочего движения. Не помню точно, в тот день или несколько позже меня пригласил к себе Ханс Хейдеман. Он наряду с другими видными революционерами входил в «Союз содействия», функционировавший при Социально-философском студенческом обществе. Ханс тогда только что демобилизовался из армии. Это был еще совсем молодой человек, очень приятной наружности, простой и скромный. Во время разговора он внимательно изучал своего собеседника. Выступления Ханса на собраниях были очень деловые, возможно, даже чуть суховатые, но жизнь народа он знал очень глубоко, и поэтому его речи были понятны всем. Люди охотно посещали собрания, если знали, что будет говорить Хейдеман. Хейдеман расспросил меня, кто я такой, откуда пришел и к чему стремлюсь. Я ему рассказал все о себе.

— Значит, мы с тобой люди одной породы, — заметил он, — мой отец тоже арендатор, арендует у государства клочок земли, достаточный лишь для того, чтобы не умереть с голоду.

Ханс спросил, интересуюсь ли я политическими вопросами, что читал в этой области, какое участие принимал в рабочем движении. Я отвечал, что рвусь к политической борьбе, но ни знаний, ни опыта у меня пока нет. Живется трудно, все время приходится думать, где бы подработать на жизнь и как сократить свои расходы.

Через некоторое время мы снова встретились, и Ханс Хейдеман сказал, что у меня есть возможность сократить расходы.

— Вы, очевидно, платите сейчас за квартиру двадцать марок, для бедного человека это немалые деньги. Не хотите ли снять себе комнату в доме, где я живу? И для меня это было бы удобно — рядом будет жить свой человек, которого не нужно опасаться.

Я охотно согласился на это предложение, и переселение состоялось. Дом, правда, находился на окраине, но Тарту — город небольшой, и расстояния там не столь уж велики. Большим преимуществом моего нового жилья было то обстоятельство, что комната была совершенно отдельная. Хозяин дома Виснапуу и вся его семья придерживалась левых взглядов. Их дочь Хильда активно участвовала в рабочем движении, да и сын тоже был левых убеждений, так что окружение вполне подходящее. Комната имела одно окно — во двор, но зато два выхода: с одной стороны тоже во двор, а с другой, через комнаты Хейдемана, — на улицу. Дом был маленький, чужих мало, и поэтому здесь было удобно проводить собрания нашего Социально-философского общества, поскольку своего постоянного помещения оно еще не имело. Стульев в таких случаях не хватало, мы вносили две-три скамьи, и тогда все могли усесться. Плата за комнату была значительно меньше, что явилось для меня большим облегчением.

Вскоре после этого со мной произошел случай, многому меня научивший. Было это так. В республике в то время остро стоял вопрос о преподавании в школах вероучения, был даже назначен соответствующий референдум. Против преподавания вероучения были все левые партии, и в первую очередь подпольная Коммунистическая партия и ее легальные организации. В связи с референдумом в одном из самых больших залов Тарту состоялось народное собрание. Перед переполненным залом с докладом выступал Александр Янсон. Когда-то он окончил духовную семинарию, а теперь был активным участником рабочего движения. Янсон зарекомендовал себя талантливым оратором. Он очень хорошо знал библию и ее уязвимые места. Аудитория слушала Янсона с удовольствием, особенно когда он разоблачал церковь и церковников.

Мы, небольшая группа юношей, тоже пришли послушать Янсона. Недалеко от нас сидел человек, который все время что-то выкрикивал, мешая этим собранию. Мы несколько раз делали ему замечание, но он не обращал внимания на это, шумел все больше. Тогда мы взяли его под руки и вывели из зала, чтобы доставить в полицию, как нарушителя общественного спокойствия. К нашему удивлению, дебошир не стал спорить и спокойно отправился с нами в полицейский участок. Когда мы вошли туда, он подошел к дежурному и что-то шепнул ему на ухо, после чего они вместе скрылись в соседней комнате. Вскоре появился дежурный и сказал, что мы задерживаемся, как нарушители спокойствия в общественном месте. Несмотря на наши горячие протесты, нас загнали в камеру. Мы были совершенно ошеломлены всем случившимся. В камере горланила пьяная компания. За стеной кто-то громко стучал ногами в дверь и требовал дежурного.

Теперь, через столько лет, многие детали забылись, но общая картина сохранилась в памяти. Она очень напоминала сцену из пьесы Максима Горького «На дне». В полутемном помещении на длинных нарах сидели и лежали люди. Кто-то разговаривал, кто-то молча искал насекомых в рубашке. Наше появление не вызвало никакого любопытства. Спросили только, за что мы попали. И услышав, как мы влипли, высмеяли нас. Мы чувствовали себя простаками, которых просто околпачили. Ведь тот, которого мы привели в участок, просто шпик, он ловко обвел нас вокруг пальца.

Всю ночь мы провели в камере, утром нас доставили к следователю, который составил протокол «о нарушении порядка». Мы были отпущены до суда. Дело кончилось тем, что суд за недостатком улик признал нас невиновными. Истцом и свидетелем на суде выступал тот, кого мы привели в полицию. Он оказался чиновником политической полиции, прежде служил в Таллине начальником одного полицейского участка, в Тарту его перевели за какое-то упущение по службе. Таким образом мы напали на опытного охранника. Фамилия его была Паас.

Так состоялось мое первое знакомство с тюремной камерой и судом. Но ни меня, ни моих товарищей оно не испугало. По решению руководителей Социально-философского общества мы должны были активизировать агитационную работу. Мы ходили на собрания, которые проводились в связи с референдумом, делали доклады, вступали в дискуссии с церковниками. Это было хорошей политической школой — нам приходилось выступать перед народом, отвечать на вопросы, что, в свою очередь, заставляло основательно изучать дело, обращаться за консультацией к старшим и более опытным товарищам.

Хотя референдум закончился введением в школах преподавания закона божьего, однако в результате его проведения нам удалось стать ближе к массам, а это было очень необходимо. В стране происходил шумный дележ «пирога» между несколькими буржуазными партиями, и надо было раскрыть истинное лицо участников этой «застолицы».

Вступление в подпольную партию коммунистов

Решающее событие всей моей жизни. — Наша пятерка. — Иоханнес Силленберг. — Вольдемар Теллинг и другие.

В сентябре 1922 года в Тарту произошло событие, имевшее решающее значение для всей моей жизни. Оскар Сепре и Антон Вааранди предложили мне вступить в нелегальную Коммунистическую партию. Они сказали, что еще в Таллине присматривались ко мне как возможному кандидату в члены партии. Считают, что мое поведение в рабочих организациях Тарту было достаточно выдержанным, партийным, и поэтому они согласны поручиться за меня и дать мне рекомендацию для вступления в КПЭ.

И хотя я уже не мыслил себя вне политической борьбы, столь высокая оценка моей скромной работы была для меня неожиданностью. Я шаг за шагом приближался к партии. Ее цели, насколько я их знал, были мне понятны, ясны, и я был рад бороться за их осуществление в рядах коммунистов. Оскар Сепре сказал мне еще, что в условиях царящего белого террора в стране партия в интересах конспирации отказалась от крупных первичных организаций, а создает небольшие, человек в пять, группы. Мне сообщили, что в нашей пятерке кроме меня теперь состоят Оскар Сепре, Антон Вааранди, Ольга Кюннапу и Мари Рикко. Все они были знакомы мне еще по Таллину. На собраниях группы мы обычно обсуждали очередные задачи Социально-философского общества, работу каждого из нас в той или иной массовой организации.

По заданию Коммунистической партии я вступил в Партию трудящихся Эстонии. Несколько слов об этой партии, о том, как она образовалась. Еще весной 1920 года из эсеров и группы левых социал-демократов, отклонившихся от своей партии, сформировалась Эстонская независимая социалистическая рабочая партия — левая на словах, но мелкобуржуазная по всей своей сути. В партии вскоре возникло левое крыло. Со временем оно набрало силу и в конце концов взяло верх над реформистскими лидерами. Революционные элементы пришли к руководству ЭНСРП. Тогда старые лидеры партии предприняли попытку расколоть ее, за что были изгнаны. После этого создалась новая реформистская партия, названная Независимой социалистической рабочей партией. А ЭНСРП между тем росла и крепла, превращаясь в массовую революционную партию. Нелегальная Компартия направила в нее своих членов, чтобы усилить ее и ускорить переход на коммунистические позиции. В 1923 году этот переход завершился. В июне 1923 года на своем IV съезде ЭНСРП была реорганизована в Партию трудящихся Эстонии. По существу, это была легальная организация Компартии. Центральный Комитет Партии трудящихся Эстонии состоял в большинстве из коммунистов. Руководящее положение в нем в Тарту занял Ханс Хейдеман.

Между тем политическая обстановка в стране накалялась, события, большие и малые, сменяли друг друга, на каждое из них необходимо было реагировать быстро, и потому работы было много — и организационной, и агитационной.

Только успевай! Я вел тогда работу в южных районах Эстонии.

В тот период я познакомился со многими деятелями рабочего движения, в том числе с Иоханнесом Силленбергом, рабочим имения Садакюла. Еще совсем подростком он включился в профсоюзную деятельность, затем участвовал в первой мировой войне, попал к немцам в плен, до конца войны пробыл в лагере для военнопленных, из которого его освободила ноябрьская революция в Германии. По возвращении домой Силленберг снова включился в рабочее движение. Но вскоре был арестован и по «процессу 115-ти» осужден. Когда Силленберг вышел на свободу, я разыскал его — он находился в имении Садакюла — и предложил ему вступить в Партию трудящихся Эстонии. Силленберг согласился и взялся за сплочение рабочих имения. Биография Силленберга весьма характерна для активных борцов того периода. Он проработал на воле короткое время. В 1924 году, во время январского погрома рабочих организаций, он был арестован и осужден на процессе 149 коммунистов. На этот раз он получил 12 лет каторжных работ.[14]

Посещая собрания, я познакомился также с Вольдемаром Теллингом, заочно учившимся в Тартуском университете. Выросший в бобыльской семье, в заботах о куске хлеба, он пришел в революционное рабочее движение своим путем, уже будучи учителем Печорской гимназии. С Теллингом мне довелось встречаться и впоследствии, когда он был арестован и приговорен к пожизненной каторге. В Советской Эстонии он долгие годы был секретарем Президиума Верховного Совета…

По решению партии мы выезжали в сельскую местность для установления связей с батраками, снабжали их революционной литературой. Во время этих поездок я также встречался с интересными людьми. В Выру познакомился с сапожником Тируссоном и столяром Тагелем. Оба были обременены большими семьями, получали за свой труд гроши, настроены они были очень революционно. Вблизи Выру жил «красный бобыль» Паловер, пользовавшийся среди окрестных бедняков большим авторитетом. Общение с людьми из народа наполняло жизнь, укрепляло веру в правильность избранного пути.

Первая заграничная поездка

Мы с Вааранди собираемся в дорогу. — Советы Михкеля Мартны, Густава Суйтса и Яана Томпа. — Два дня в Берлине. — В Вяггитале на земляных работах.

К этому времени относится и первая моя попытка увидеть мир за пределами Эстонии. Ехать мы собрались с Вааранди. Хотелось посмотреть на Германию, где обстановка была накалена до крайности и вот-вот, как мы полагали, вспыхнет пролетарская революция. Газеты сообщали о бурных стачках в Берлине, Гамбурге. Коммунистическая партия действовала в Германии открыто. Увидеть это своими глазами представляло большой интерес. Кроме того, занятия в университете требовали лучшего знания немецкого языка, поскольку часть лекций читалась на немецком. Прельщала возможность попрактиковаться в нем, разговаривая с настоящими берлинцами.

Следовало подумать и о летнем заработке. Лучшие возможности для этого открывала страна с высокой валютой, сделанные сбережения можно было лучше реализовать у себя дома. Подходящей в этом отношении страной представлялась Швейцария. К тому же мы могли «критическим оком» взглянуть на государство, которое расписывали как идеальную демократическую республику, где есть все, «что нужно современному человеку», где люди живут в довольстве, — не страна, а рай. Это было так непохоже на то, с чем мы ежедневно сталкивались в Эстонии!

Швейцария привлекала нас и своей красивой природой: горы, альпийские луга. Мы знали, что в этой стране находил убежище В. И. Ленин и другие видные революционеры-эмигранты. Вааранди питал интерес к Швейцарии и как к родине великого педагога Песталоцци.


Ни у Вааранди, ни у меня денег на поездку не было. Стали подсчитывать, сколько нам потребуется на оплату дороги, на иностранный паспорт. В Швейцарии мы решили поступить куда-нибудь чернорабочими, других видов на существование там у нас не было. Мы навели справку, во что обойдется нам дорога. Оказалось, что дешевле всего ехать через Германию, там летом 1923 года была в разгаре острая инфляция, немецкая марка обесценивалась, в сравнении с ней эстонские деньги были высокой валютой. Железная дорога в Германии, естественно, не могла каждый день менять тариф, марки падали, а стоимость проезда какое-то время не менялась. Но удастся ли найти работу в Швейцарии? Решили собрать информацию у тех, кто там бывал.

Первым делом мы с Вааранди отправились к известному социал-демократу Микхелю Мартна. Это была по-своему колоритная фигура. Путь Мартны в рабочем движении сложный и довольно извилистый. До первой мировой войны он колебался между большевиками и меньшевиками. Много лет жил в Швейцарии, где встречался с Лениным. В годы мировой войны занимал интернационалистическую позицию, хотя и не последовательную. Вернувшись в 1917 году в Эстонию, Мартна присоединился к социал-демократам (меньшевикам), сотрудничал, как и другие лидеры Эстонской социал-демократической рабочей партии, с национальной буржуазией, но и критиковал своих товарищей по партии за участие в белом терроре, забвение интересов рабочего класса, продажность и т. п.

Старик, услышав, что мы не боимся работы, согласны добывать себе в Швейцарии средства к жизни физическим трудом, сказал: кто не боится работы, тот, несомненно, может пожить в Швейцарии. Там в строительстве в очень широких масштабах используется труд иностранцев. Мартна добавил, что может порекомендовать нас соответствующему учреждению. Что касается социального страхования — это на случай, если нам понадобится пособие, — то там оно организовано идеально, а жизненный уровень в Швейцарии очень высокий. Мы знали, что Мартна идеализировал Швейцария, считая ее образцовой демократической республикой, и делали скидку на это. Но все-таки мы поверили, что ехать можно. Мы сказали Михкелю, что ни на чью помощь не рассчитываем, но в чужом месте все же надо знать, куда обратиться за получением работы. Мартна обещал через два дня дать нам письмо к швейцарскому знакомому, что и сделал.

Мы связались также с профессором Тартуского университета Густавом Суйтсом, который длительное время жил за границей, имел представление о тамошних условиях. Профессор, выслушав наши планы, проявил меньше оптимизма, чем Мартна. Но высказал предположение, что два молодых человека, не боящиеся работы, без семьи, к тому же немного знающие немецкий язык, могут в Швейцарии найти работу. Он тоже дал нам письмо к эмигрировавшему много лет тому назад из Эстонии социал-демократу Александру Кесккюла. Густав Суйте, правда, был не очень уверен в правильности адреса, но полагал, что в адресном столе мы всегда сможем его уточнить. Во всяком случае, он твердо знает, что Кеккюла живет в Швейцарии, в городе Цюрихе.

Кроме того, я обратился к Яану Томпу. Это был один из самых крупных и авторитетных в стране деятелей левого рабочего движения. Я рассказал Томпу о наших планах. Обычно немногословный, но благожелательный, он увидел положительную сторону предполагаемого путешествия еще и в том, что есть возможность вступить в контакт с Коммунистической партией Германии. А это весьма важно, поскольку дальнейшая судьба Эстонии в большой степени зависит от «второго издания» германской революции. В Германии обстановка в высшей степени грозовая, может быть, даже революционная. Он дал нам адреса нескольких немецких товарищей и порекомендовал писать в эстонскую рабочую прессу, заметив, что материально это даст нам немного, но для газеты наша информация будет весьма интересна. Со своей стороны, Томп обещал сделать все, чтобы наша поездка была успешной. Я поблагодарил его и обещал писать в рабочую газету и действительно послал две или три корреспонденции как из Германии, так и из Швейцарии.


Летом 1923 года мы с Вааранди отправились в путешествие. На пароходе доехали до Германии, а оттуда по железной дороге — до Швейцарии. В Берлине остановились всего на два дня. Мы попали туда в очень тревожное время: Франция тогда только что оккупировала Рур, и вся Германия бурлила. На улицах происходили демонстрации. Однако нас все же несколько удивила малочисленность их участников. Демонстрации таллинских рабочих против немецких оккупантов в октябре — ноябре 1918 года производили куда более мощное впечатление. Может быть, такое впечатление создавали узкие улицы Таллина, на которых толпа казалась более многолюдной, чем на широких аллеях Берлина. Когда мы высказали свое удивление немецким товарищам, они ответили, что не стоит делать поспешных выводов, главная борьба происходит на предприятиях, там решается судьба революционного движения.

У нас не было ни возможностей, ни времени оставаться в Берлине дольше, через два-три дня мы выехали в Цюрих. Там сразу взялись за поиски работы, так как наши кошельки были уже почти пусты. С письмом Михкеля Мартны мы отправились к его знакомому. Он выслушал наши желания и, услышав, что мы согласны выполнять любую физическую работу, сказал, что это можно устроить. Как мы поняли, он был чем-то вроде заведующего отделом учреждения. Неподалеку от Цюриха, в Вяггитале, сказал он, строится электростанция, сейчас там ведутся земляные работы и нужны люди. На строительстве работают, главгым образом, итальянцы и испанцы. И если к ним присоединятся два эстонских парня, будет хорошо. Знакомый Михкеля угостил нас чаем. Судя по квартире и обстановке, он был довольно состоятельным. Приветлива была с нами и его жена. Желая нас ободрить, она сказала, что ее муж хороший организатор и мы можем не беспокоиться, он наверняка уладит наше дело. Так началось наше первое знакомство с жизнью Швейцарии.

В тот же день мы выехали в Вяггиталь. От железнодорожной станции до строительной площадки, где возводилась гидроэлектростанция, оказалось недалеко. Мы направились в контору. Нас даже не спросили, какую работу мы хотели бы получить, и послали расчищать склон горы от кустарника. Плата — франк в час, работа в две смены: одну неделю — ночью, другую — днем. Продолжительность рабочего дня — одиннадцать часов с часовым перерывом на обед. В тот же вечер мы должны были явиться к десятнику. А пока нас направили в барак, где за нами закрепят койки.

Барак оказался совсем пустой. Но вскоре появился комендант, поразительно похожий на кайзера Вильгельма: с такими же закрученными усами, с выправкой немецкого фельдфебеля. Он взял у нас направления и указал койки. Потом «фельдфебель» критически осмотрел нашу обувь и сказал, что такая не годится. Нужны горные сапоги с железными подковами. Нам их выдали на складе, в рассрочку. На наш взгляд, сапоги были очень дороги. Комендант указал нам также, где столовая, и предупредил, что все дела, касающиеся бытового устройства, надо вести через него. Но, заметил он, в бараке есть все, что нужно, и он не предвидит с нашей стороны никаких просьб.

Был уже вечер, мы отправились в столовую, где по талонам получили еду. На ужин, а утром мы узнали, что и на завтрак, давали булку, чай, иногда к булке добавляли кусок сыра, который рабочие уносили с собой. Прямо из столовой мы пошли к месту работы. Десятник показал нам сарай, где нам выдали лопату и кирку. Инструмент нас не обрадовал — вид у него был довольно замызганный, черенки шатались. Ничего хорошего это не сулило: и норму не осилишь, и нервы себе потреплешь. Уже стемнело, зажглись электрические огни, и отведенный нам участок на склоне горы был хорошо освещен.

Строительство только разворачивалось. Предстояло, как мы это узнали со временем, соединить два склона гор железобетонной плотиной, которая станет подпирать скопившуюся за весну воду — она стекала с гор. От плотины вода пойдет вниз, где поставят здание электростанции. Рабочих на строительстве было с тысячу. Машин не имелось — лопата да вагонетки, все делалось вручную.

Мы с Антоном принялись за работу. От физического труда мы несколько отвыкли, всю последнюю зиму им не занимались. Как и следовало ожидать, от плохих лопат на ладонях у нас появились волдыри. Вскоре мы стерли руки до крови. Работать стало еще труднее. Впервые в жизни я заметил, какой длинной бывает ночь, когда занимаешься таким тяжелым трудом! Язык присыхал к небу, мучила жажда, воды же питьевой взять было негде. Да у нас и не было с собой бутылки или другой посуды. Когда мы спросили у соседей, где тут напиться, те ответили, что скоро принесут чай.

Вскоре наше внимание привлек десятник, стоявший внизу, в долине, и пристально смотревший вверх. Очевидно, он наблюдал за нами, новичками, за кем же еще? Чем дальше, тем сильнее болели руки и мучила жажда. А тут еще десятник торчит — нашел за кем следить… Озлившись, мы стали работать медленнее, выжидая, что за этим последует. Но тут появился мальчик с ведром чая. Каждому налили по кружке. Чай был крепкий, и мы почувствовали себя бодрее, для этого и давали его, чтобы отогнать сон и взбодрить рабочих.

Кое-как мы выдержали до утра. Наконец загудела сирена, и сразу все заторопились, причем в одном направлении. Мы не знали, в чем дело, и, до предела усталые, шли не очень быстро, но другие рабочие стали нас подгонять: вам что, жизнь не дорога, ведь сейчас скалы начнут взрывать! Услышав такое, мы затрусили быстрее, успев вовремя укрыться под специально построенным для этого навесом. Раздался грохот, другой, третий, и по навесу застучал каменный град. Когда каменный ливень утих, рабочие пошли в столовую и принялись за еду. Обед состоял из тушеной говядины с макаронами, все это было залито какой-то сладкой подливкой, похожей на компот. Сначала нам это блюдо не понравилось — одновременно и соленое и сладкое. Выбирать было нечего, вот твоя порция: хочешь — ешь, не хочешь — не ешь. Но голод есть голод. Потом привыкли к этой пище. Еду давали по талонам. Строительная фирма платила рабочим заработную плату. Причем, кому сколько полагалось, знал только рабочий и фирма. Из жалованья вычитали за питание. Фирма никому не давала отчета ни в цене, ни в качестве пищи. На руки рабочий получал незначительную сумму, которой хватало на карманные расходы и, может быть, на обратный путь.

Если рабочему удавалось что-нибудь сэкономить из жалованья, это как-то само собой уходило на пиво, оно продавалось везде, и рабочие употребляли его в большом количестве. Таким образом заработанные на строительстве деньги оставались у фирмы. Поскольку нам приходилось думать об обратной дороге, о том, чтобы сэкономить соответствующую сумму, мы воздерживались от пива и от других мелких расходов.

Такой оказалась эта страна — государство хваленой демократии. Нас поразили разобщенность рабочих, отсутствие профсоюза. Не было и никакого коллективного договора, никакого тарифа, все условия труда были засекречены, все основывалось на одной устной договоренности между фирмой и рабочими: хочешь — бери работу, не хочешь — не бери, денег нет — твое дело, не на что домой уехать — тоже твое дело. Таким образом каждый рабочий стоял один на один с фирмой, и как бы он ни доказывал свою правоту, в случае конфликта всегда побеждала фирма.


Теперь когда я вспоминаю свое пребывание в Вяггитале, то прихожу к выводу, что распределение рабочих по баракам тоже преследовало цель по возможности разобщить их, разъединить даже земляков. Так, у нас в бараке жили греки, итальянцы, один испанец. В один барак селили людей с разных участков и смен. Таким образом даже крыша не объединяла людей, они редко бывали вместе. Кроме того, в бараках распоряжались бывшие фельдфебели, унтер-офицеры, которые старались насадить там казарменные порядки. В столовой, которая была таким же обширным бараком, только со столами и скамейками, рабочие не могли спокойно поговорить, обсудить свои дела. Здесь одновременно помещалось человек сто, и всегда стоял адский шум. Большинство рабочих составляли очень темпераментные итальянцы, их голоса, вернее, крики преобладали над всем. Могло даже показаться, что итальянцы тут господствуют, задают тон. Но это было совсем не так. Все руководящие позиции на строительстве были в руках немцев, младшие и средние командиры, специалисты (электрики, механики, слесари и прочие) были также немцы. Они держались особняком, не смешивались с другими рабочими. Самих швейцарцев, казалось, было совсем немного.

Итальянцев использовали главным образом в качестве землекопов, чернорабочих. Много было и испанцев. Те и другие из-за сильной безработицы в своих странах были вынуждены искать работу на чужбине. В итальянцах поражала их слабая политическая сознательность. В Италии тогда у власти уже были фашисты, но итальянцы, работавшие на стройке, не понимали сущности фашизма. И даже обижались, когда мы нелестно отзывались об их «дуче». Об Эстонии они вообще ничего не знали. Слышали только, что это бывшая российская губерния. Но о том, что в России победили рабочие и крестьяне, они знали. Об Эстонии они нас не расспрашивали, в Вяггитале вообще не было принято спрашивать. Кто ты, откуда — по молчаливому уговору это считалось темой, которой касаться не следует. Более близкому знакомству мешал и языковый барьер.

Испанцы бросались в глаза своеобразием своей одежды. К обычному мужскому костюму у них добавлялся красный пояс, возможно, из бумажной материи, шириной примерно в полметра и длиной метров в десять. В этот пояс испанец закручивался с удивительной легкостью и даже грацией, иногда за поясом хранился нож. Испанцы были гораздо тише итальянцев, менее общительны. Разговаривать с ними было труднее, так как испанский язык мы совсем не понимали. Мы не понимали и итальянский, но итальянцы все же немного лопотали по-немецки или по-французски, и с ними как-то можно было объясниться.

В стране хваленой демократии

«Зачем вы приехали в Швейцарию?» — Ни франка за дни болезни. — Встреча с А. Кесккюла в Цюрихе. — «Гражданин всего мира». — Путешествие в горы. — Знакомство с Эдуардом Хельсингом. — Нас выдворяют из Швейцарии. — Снова на Красной улице.

Прошло немного времени, и мы с Антоном пришли к выводу, что для землекопа хваленая Швейцария ничем не отличается от Харьюмааского или какого-либо другого уезда Эстонии.

Вскоре нам пришлось столкнуться и с пресловутой швейцарской демократией. Я уже говорил, что в течение последней зимы мы с Антоном мало занимались физическим трудом. Наш организм в известной степени ослаб и для такой тяжелой работы изо дня в день был недостаточно подготовлен. Особенно если учесть продолжительность рабочего дня и довольно суровые условия труда. Одним словом, через некоторое время у нас распухли суставы рук. На строительстве был свой фельдшерский пункт, и там нам выписали освобождение от работы. Ни франка за дни болезни не платили. На наш вопрос, на что же мы будем жить в эти дни, фельдшер пожал плечами и посоветовал обратиться в контору. Там чиновник учинил нам форменный допрос: с какой целью студенты приезжают в Швейцарию и берутся за грязную физическую работу? Что за республика эта самая Эстония, какие у нее отношения с Советской Россией, не даны ли нам кем-нибудь специальные задания? Мы ответили, что приехали в Швейцарию заработать денег и с этой целью поступили на работу. Что собою представляет Эстонская республика и в каких отношениях она с Советской Россией, не наше дело объяснять, за этим следует обратиться в соответствующее учреждение. От себя мы добавили, что удивлены отсутствием в их стране профсоюза, через который можно было бы наладить выплату пособий по социальному страхованию.

Служащий помолчал немного и вышел, как видно, посоветоваться с начальством. Вернувшись, он сказал, что по закону фирма не обязана выплачивать иностранцам пособие по болезни. Но, учитывая наше безвыходное положение и то, что мы направлены на строительство службой труда, они в принципе согласны выплатить нам пособие, но только с ведома службы труда. Поэтому мы вынуждены были поехать в Цюрих, к работнику, давшему нам направление.

Через некоторое время нам назначили пособие по болезни. Кажется, оно составляло 50 процентов нашего дневного заработка.


В Цюрихе мы попытались по письму Густава Суйтса найти Александра Кесккюла. Адреса его Суйте в точности не знал, посоветовав обратиться в адресный стол. Мы так и сделали и, получив адрес, отправились к «земляку». Несколько слов об Александре Кесккюла. Он был родом из Тарту, из довольно состоятельной семьи, но принимал активное участие в революции 1905 года, примыкая к левому крылу социал-демократической партии. После поражения революции уехал за границу.

Нам повезло: Кесккюла мы застали дома. Жил он в хорошей квартире, обставленной стильной и, как нам показалось, дорогой мебелью. Хозяин был одет «с иголочки», имел весьма холеный вид. Он тут же прочитал письмо Густава Суйтса и, к нашему удивлению, произнес одно-единственное слово: «Подонок!», относящееся, несомненно, к автору письма. Заметив наше недоумение, Кесккюла спросил, в каких мы отношениях с Густавом Суйтсом и вообще кто мы такие и что нам надо в Швейцарии. По-эстонски он изъяснялся совершенно чисто, без акцента и, как нам показалось, располагал достаточно богатым запасом слов. Мы с Вааранди рассказали, кто мы, каковы наши политические взгляды и зачем приехали в Швейцарию. Кесккюла слушал нас с явным любопытством и, прервав, заметил, что для органов безопасности швейцарского государства, несомненно, большая неожиданность, что иностранные студенты приезжают в их страну в качестве строительных рабочих. Неожиданность с вопросительным знаком. Они, продолжал хозяин, несомненно, считают нас агитаторами, подосланными Советской Россией или еще кем-нибудь в том же роде. Особенно этот костюм — Кесккюла указал на мою одежду — здесь явно должен казаться необычным и вызывать удивление. На мне была блуза из черного сатина, какие когда-то носили в России левые студенты — социал-демократы. Я, конечно, носил ее не из политических соображений, а потому, что она стоила дешево, была мне по карману.

Кесккюла выразил уверенность, что нам запретят здесь работать и выставят из страны — это вопрос времени. Швейцария выглядит очень демократической страной, но здесь ненавидят коммунистов и стараются от них избавиться. Сочтя эту тему исчерпанной, он перешел к другой, обрисовав нам положение в Эстонской буржуазной республике. Слово «подонок» было у Кесккюла в ходу. Им он называл и руководящих деятелей Эстонского буржуазного государства. Он подробно объяснил нам свою позицию, сказав, что хотя сам родом из Эстонии, но не принял ее подданства. Находясь в принципиальной оппозиции ко всем деятелям буржуазной Эстонии и будучи лицом без подданства, так сказать, гражданином всего мира, он направил два меморандума: один — президенту Соединенных Штатов Америки, другой — в Лигу наций. Кесккюла показал нам копии, объяснил в них, что не желает быть подданным буржуазной Эстонии в знак протеста против царящего там белого террора, который никак не согласуется с общепринятыми демократическими нормами.

По словам Кесккюла, он вошел в Лигу Наций с рекомендацией о выдаче лицам, подобным ему, международного паспорта. В своем меморандуме на имя президента Соединенных Штатов Америки он описал положение в буржуазной Эстонии, подчеркнув, что создание карликовых государств вообще есть шаг назад в истории человечества. Карликовые государства лишены возможности независимого экономического и политического существования, поэтому они и применяют такие недопустимые в цивилизованном мире формы борьбы, как террор. Подобное образование нельзя признать нормальным государством. Под влиянием его меморандума Соединенные Штаты Америки якобы и не признали до сих пор Эстонскую буржуазную республику де-юре. Кесккюла сказал нам, что является решительным противником буржуазной Эстонии и не намерен в ближайшее время менять своей позиции.

Из этих и некоторых других высказываний Кесккюла у нас создалось впечатление, что мы имеем дело с весьма знающим человеком. Кесккюла не скрывал, что у него высокое мнение о своей персоне, как исключительной личности. Прощаясь, Кесккюла выразил желание еще раз встретиться с нами, обещал познакомить нас с одним революционером — выходцем из Эстонии, работающим сейчас печатником. Мы согласились.


Постепенно мы узнавали Швейцарию, начиная от номеров в чистеньких гостиницах с благочестивыми библейскими стихами на стенах и кончая поистине прекрасными горными ландшафтами. Страна очень красивая, своеобразная и интересная. Нам, выходцам из деревни, хотелось познакомиться с швейцарской деревней. Решили сделать это в одно из ближайших воскресений, воспользовавшись обычным туристским маршрутом. Мы пустились в путь рано утром. Прошли поселок, который, по нашим понятиям, был деревней, архитектура домов была весьма своеобразной — нижний этаж представлял собою хлев и рабочее помещение, второй был жилым. Такие деревянные дома в немецкой Швейцарии преобладали. Поселок производил впечатление мирного селения с веками установившимся укладом жизни. Кругом чистота, люди подтянутые, сдержанные, услужливые, особенно по отношению к туристам, которые приносили местным жителям кое-какой заработок.

Мы довольно бодро шагали в гору. Дорога временами как бы поворачивала назад, шла отлого, потом снова устремлялась вперед и ввысь. Идти так легче, зато к цели приближаешься слишком медленно. К обеду мы поднялись всего метров на девятьсот. Здесь среди лугов стоял домик пастуха. В нем, по-видимому, жила переселившаяся на лето в горы крестьянская семья. В центре дворика, окруженного деревянной изгородью, грелась на солнце свинья. Прислонившись к ней, спали двое ребятишек годиков двух-трех. Они были немногим чище, чем их соседка. Мы вошли в домик, скорее, в хижину. Пол в ней оказался земляным, большую часть помещения занимал очаг, над которым висел большой котел, очевидно, для варки сыра. Обстановка в комнате была бедная — стол, скамейки из грубых досок, но довольно чисто. На стенах висели большие тарелки. На наш вопрос, нельзя ли получить молока, хлеба, сыру, нам ответили, что можно. И тогда из другой двери появилась девушка лет двадцати. Она была в брюках и не отличалась красотой, а также чистотой рук. Она принесла нам молоко в жестяном штофе, хлеба, сыру и масла, поставив все на стол. Мы, сильно проголодавшись, набросились на еду. Наливая молоко, мы увидели на дне штофа то ли грязь, то ли коровий навоз. У нас сразу отпала охота допивать молоко, хоть оно и было вкусное. Мы быстро расплатились и ушли с мыслью, что в образцовой Швейцарии, столь любезной сердцу Михкеля Мартны, жизнь трудового человека одинаково тяжела и в городе, и в деревне…


Антон Вааранди все мечтал познакомиться с новейшими достижениями швейцарской педагогики. С этой целью он решил съездить в Цюрих. Заодно он хотел узнать, состоится ли обещанная Кесккюла встреча с эстонцем-печатником. Поездка состоялась. Вааранди сообщил мне, что о швейцарской педагогике ему стало известно столько, сколько ему, как иностранцу, сочли нужным рассказать.

Между тем наша любознательность, как видно, обратила на себя внимание фирмы. В беседах с рабочими мы говорили, что отсутствие профсоюза укрепляет монопольное положение фирмы, отдает рабочих в ее полную власть. И вот однажды нас известили, что мы должны явиться в полицейский участок. Полицейского на месте не оказалось, и пришлось идти к нему домой. Нас встретил уже пожилой человек в штатском. Он заявил, что на основании соответствующего закона Швейцарской республики нанимать нас на работу запрещено. Это же было вписано красными чернилами в наши паспорта, которые у нас отобрали еще раньше. Мы стали протестовать, но полицейский только пожал плечами и вручил нам паспорта, заявив, что остальное его не касается.

Мы собрали вещи, получили расчет и, подсчитав свою наличность, пришли к выводу, что на эти деньги сможем купить билет до дому. В Швейцарии мы пробыли почти месяц.

В Цюрихе мы отправились к Александру Кесккюла и все ему рассказали. Он, как обычно, поругал власти, соединился с кем-то по телефону, а закончив разговор, сказал, что мы можем сейчас идти к его приятелю, тот дома. Из-за конспирации Александр Кесккюла велел нам выйти из дома позже его и на улице держаться за ним на расстоянии видимости.

Мы подошли к небольшому дому, поднялись на мансарду, где занимал комнату Эдуард Хельсинг. Выходец из Эстонии, бывший революционер, он после поражения революции 1905 года и блужданий по белу свету в конце концов осел в Швейцарии, поступив здесь в типографию. Как он объяснил, квартиры в Швейцарии дороги, жизнь тоже дорогая, безработицы вроде бы нет, но, если потеряешь работу, новую найти не просто, даже специалисту. Положение трудящихся нелегкое, особенно трудно рабочим, которым надо содержать семьи. Одним словом, в Швейцарии рабочему живется не лучше, чем где бы то ни было. Иностранные изделия сильно конкурируют с местными, сбивают цену. Часовая промышленность, в которой преобладает ручной труд, правда высокой квалификации, ведет упорную борьбу за свое существование. Владельцы предприятий перекладывают убытки на плечи рабочих, снижая заработную плату. Поскольку рабочие организованы не очень хорошо, а в отдельных отраслях промышленности даже совсем плохо или вообще не организованы, то, конечно, капиталистам это сходит с рук. Все это совпадало и с нашими впечатлениями о Швейцарии.

Мы рассказали Хельсингу свою историю, достали паспорта и показали сделанные в них полицией надписи. Кесккюла был страшно зол, реагировал на это очень темпераментно.

— Вам вписывают в паспорт черт знает что, и вы смиряетесь! — возмущался он. — По этой записи можно подумать, что вы жулики, этот паспорт нельзя нигде показать без того, чтобы не вызвать подозрений.

Кесккюла заявил, что мы не должны были принимать такие паспорта, посоветовал заявить протест начальнику полиции кантона и просить его оставить нас в Швейцарии.

Наше обращение к начальнику полиции кантона кончилось тем, что нам выдали бумагу, в которой было сказано, что нам запрещено пребывать в Швейцарии по той причине, что мы, будучи иностранцами, якобы поступили на работу без разрешения.

На прощание мы еще раз встретились с Хельсингом. Он передал для своей старой матери удививший нас «подарок» — мужские носки, да и те заштопанные. Прибыв на родину, мы передали вещи по адресу. У бедной старушки потекли слезы, когда мы сказали, что эти носки ей прислал сын.

Итак, мы пустились в обратный путь снова через Германию. Вопреки предсказаниям Кесккюла никто к нашим паспортам не придирался. Оказавшись в Штеттине с билетом на пароход, мы почувствовали себя спокойно и уверенно. В Штеттине в универсальном магазине купили себе кое-что из одежды, чтобы снять ту, в которой работали на строительстве, и выглядеть приличнее.

Когда я переступил порог дома № 21 по Красной улице, то увидел отца, который сидел у стола, сжав голову руками. Услышав мои шаги, он сразу повеселел:

— Ну, здравствуй. Хорошо, что вернулся. Я уже думал, что не дождусь тебя. Столько дел по хозяйству, а силы-то нет. Теперь все лучше пойдет.

На следующий же день мы приступили к уборке сена. Весь август 1923 года я жил дома, возобновив городские знакомства, а в начале сентября надо было возвращаться в Тарту, тем более что я получил из «Рабочего подвала» весточку — меня там ждали для переговоров о работе. Перед отъездом я встретил Альму Ваарман, энергичную юную пролетарку, очень популярную среди молодых рабочих. Она сунула мне в руки пачку журналов, поручив отвезти их в Тарту для распространения среди молодежи.

В Тарту меня ждало предложение Ханса Хейдемана занять место партийного организатора по Петсеримааскому, Вырумааскому, Валгамааскому уездам. Та же партийная работа, которую я вел до сих пор, но только вести ее надо систематически, изо дня в день. Я согласился.[15]

Единый фронт

Новые задачи. — Двенадцать требований Единого фронта. — Аграрная проблема. — Дележ «золотого теленка». — Что представляла собой промышленность буржуазной, Эстонии. — Государственная власть и спекуляции.

Только приняв предложение стать организатором нелегальной Коммунистической партии в трех уездах южной Эстонии, я понял, насколько серьезную задачу взял на себя. Даже сейчас, почти полвека спустя, я отчетливо помню, с каким волнением я думал о предстоящей работе, о том, с чего начать. Я хотел добраться до сути политической жизни, узнать умонастроение трудящихся и, сообразуясь с этим, определить свои действия.

Состоявшиеся в мае 1923 года выборы во второе Государственное собрание убедительно показали, что, несмотря на разгром рабочих организаций, происшедший за год до этого, несмотря на убийство незадолго до выборов кандидата рабочих Яана Креукса,[16] Единый фронт трудящихся получил все же 10 процентов всех голосов. И это при условии, когда в двух крупнейших пролетарских районах — Таллине и Вирумааском уезде вместе с Нарвой — буржуазные власти аннулировали избирательные списки Единого фронта. Результаты выборов продемонстрировали популярность требований Единого фронта, убедительно показали, что, несмотря на террор и гонения, революционный дух в народе не сломлен.


Приближались выборы в местные самоуправления. Ханс Хейдеман подсказал, что всю агитацию в связи с выборами надо вести вокруг 12 требований Единого фронта, раскрыть народным массам их содержание и значение, вызвать у масс желание и решимость бороться за претворение их в жизнь. Сила 12 требований состояла в том, что они отражали интересы не только узкого слоя рабочих города и деревни, но и всех бедняков. С этой программой можно было идти и в те слои трудового люда, которые еще не созрели для восприятия революционных призывов. Платформа Единого фронта была близка и понятна и им. Я взял все советы Ханса на вооружение.

Прежде всего попытался разыскать в волостях активистов, уцелевших после разгромов, установить с ними связь, вновь вовлечь их в агитационную работу, в подготовку предвыборных собраний. Это было нелегким делом, ведь никаких транспортных средств у рабочих организаций не было, активисты двигались от хутора к хутору пешком, на что уходило много времени.

Не везде активистов было достаточно. Я попросил Ханса Хейдемана помочь развернуть предвыборную работу в Валгамааском, Вырумааском и Петсеримааском уездах, направить сюда из Тарту членов Социально-философского общества, активистов Центрального совета профсоюзов. Хейдеман обещал помочь.

В чем же заключались 12 требований, которые нам нужно было пропагандировать?


Первое. Установить минимум заработной платы рабочего, достаточный для достойного существования.

Это требование не было новым. Уже сразу после Февральской революции вопрос о минимуме зарплаты остро выдвигался рабочими, исполком Таллинского Совета рабочих и военнослужащих депутатов неоднократно возвращался к нему. Так, 14–15 марта 1917 года этот вопрос был поднят рабочими старостами завода «Двигатель», и тогда же было признано необходимым установить минимум заработной платы и считать два с половиной часа сверхурочной работы за половину рабочего дня. Кроме того, было решено, что жалованье рабочим старостам и простой по вине администрации оплачивает фабричное управление.

16 марта 1917 года совет рабочих старост фабрики Лютера на своем заседании выдвинул требование, чтобы при сокращении рабочего дня до восьми часов заработная плата не снижалась, чтобы минимум заработной платы выводился из средней за последние три месяца. 17 марта таллинская домашняя прислуга потребовала, чтобы ей установили 12-часовой рабочий день, предоставили день отдыха, повысили жалованье и оказывали бесплатную врачебную помощь. Как видим, домашней прислуге даже после революции приходилось бороться за 12-часовой рабочий день. Нарвские рабочие 18 марта 1917 года выдвинули требование, чтобы женщинам за одинаковый труд платили столько же, сколько мужчинам.

Таких примеров можно было бы привести еще множество, но содержание их будет одно: рабочие всюду настаивали на определении минимума заработной платы.

Второе требование заключалось в введении государственного страхования на случай безработицы, а для женщин — по беременности и родам. В наши дни такие меры социального обеспечения трудящихся кажутся элементарными, они давно распространены на всех работников. В буржуазной Эстонии социальному страхованию подлежали только государственные служащие и весьма небольшое число рабочих. В этом требовании, хотя в условиях буржуазной Эстонии оно и носило радикальный характер, не было ничего противогосударственного, поскольку социальное страхование в той или иной мере осуществлялось даже во многих буржуазных странах. Требование социального страхования было весьма популярно среди рабочего класса, и включение его в платформу Единого фронта, естественно, привлекало к этому движению массы трудящихся.

Третье требование: предоставление государством и самоуправлениями приличных квартир рабочим, батракам и домашней прислуге, а мелким земледельцам — бесплатных материалов для возведения построек; уволенным из имений рабочим предусматривалось предоставление земли для постройки жилищ, бобылям и арендаторам — права продолжать жить на земле хутора, имения или на государственной земле.

Жилищный вопрос для рабочих являлся одним из острейших как в 1923 году, так и в течение всего буржуазного периода, потому что квартирная плата зачастую поглощала треть заработка рабочего. При этом жилища были жалкие, квартиры без каких-либо санитарных удобств, водоснабжения и канализации. Единый фронт потребовал, чтобы государство и самоуправления взялись за широкое строительство и обеспечили рабочих жилой площадью.

Среди остальных требований выделялись пятое и шестое. Они предусматривали образование из сельскохозяйственных рабочих, бедняков-новопоселенцев и прочих представителей сельских трудящихся земельных комитетов, которые определили бы способ использования государственного земельного запаса и круг лиц, которым надлежит выделять землю.

Земля для обработки, водоемы и их берега для рыбной ловли должны были предоставляться трудящимся бесплатно. Никакой арендной платы ни государству, ни частному владельцу, никакой платы помещику за отчужденную землю и инвентарь!

Это был очень острый вопрос, тесно связанный с так называемой земельной реформой. Как известно, буржуазия, начиная от сотсов и кончая кулаками, дружно выступала за то, что землю надо давать тем, кто имеет средства для ее обработки. На практике это означало, что имения немецких баронов делились в первую очередь между кулаками и зажиточными середняками, причем наиболее жирные куски вместе с инвентарем доставались участникам интервенции против Советской России — генералам и офицерам — безвозмездно.

Как известно, Коммунистическая партия Эстонии в 1917 году признала необходимым национализировать землю, причем имения не дробить, а наделять малоземельных землей за счет окраинных земель мыз или крупных хуторов; окончательный порядок пользования землей, лесами и водоемами должен был определить съезд Советов Эстонии.

Исполком Советов Эстонии 24 ноября 1917 года постановил: на основе декрета Временного правительства рабочих и крестьян от 26 октября до издания на сей счет более подробных постановлений приостановить в Эстонии выплату аренды на землю вне пределов городов, будь то в денежной или какой бы то ни было другой форме.

Было приостановлено исполнение всех судебных решений, по которым землевладельцы приговаривались к выселению или выплате аренды за землю. Были закрыты также выкупные платежи и уплата долгосрочных займов за земли, находящиеся вне пределов городов. В расположенных в пределах Эстонии частных, государственных, штифтских (дворянских, с феодальными привилегиями имениях) и церковных имениях немедленно ввести контроль. Все владельцы или арендаторы этих земель, а также замещающие их лица обязаны были передать имущество имений уполномоченным волостных Советов трудящихся.

В каждом имении избирается совет старост трудящихся, являющийся помощником волостного Совета трудящихся в управлении имением. Имения городских самоуправлений должны были остаться в их руках. И хотя позднее, в 1926 году, Центральный Комитет КПЭ признал свою политику нераздробления имений неправильной и внес в свою агитацию и разъяснительную работу соответствующие коррективы, вся тогдашняя земельная политика встречала со стороны деревенской бедноты полное одобрение, о чем свидетельствовали проведенные в 1917 году съезды трудящихся деревни.

Таким образом, в требованиях Единого фронта трудящихся земельный вопрос был решен на основе принципов, установленных в 1917 году, причем были приняты в расчет результаты буржуазной земельной реформы, по которой земля перешла во владение кулаков и зажиточных середняков, тогда как трудовому люду приходилось теперь бороться за то, чтобы его не согнали с земли и не выгнали из имений, в которых он до сих пор работал. 12 требований предусматривали лишь предоставление выселяемым из имений рабочим жилищ, а бобылям и арендаторам — права и впредь проживать на земле хутора, имения или на государственной земле. И если учесть, что в городах царила безработица и вся буржуазная агитация вертелась вокруг необходимости направлять людей из города в деревню, то требование о предоставлении людям возможности остаться жить на хуторе, в имении или на государственной земле звучало более чем скромно.

Что касается требования — никакой арендной платы трудящимися ни государству, ни частному владельцу, никакой компенсации помещику за землю и отчужденный инвентарь, то первая его часть отвечала практике времен революции, когда выплата аренды была отменена, а вторая — никакой компенсации помещику — прямо выражала борьбу против капитуляции буржуазии перед нажимом Германии, которая, по существу, выступала от имени бывших владельцев конфискованных имений.

Платформа Единого фронта требовала: облагать налогом крупные доходы и наследство, рабочих, служащих и прочий трудовой народ избавить от подоходного налога. Это требование диктовалось тяжелым положением трудящихся, за счет которых баснословно обогащалась эстонская буржуазия.


Чтобы показать, какие махинации осуществляли правящие верхи с целью наживы, сделаю некоторое отступление и расскажу коротко об экономике Эстонии того периода.

Уже упоминалось, что по мирному договору буржуазная Эстония получила от Советской России 15 миллионов золотых рублей. Она быстро растранжирила их на своих национальных капиталистов. Осуществлялось это очень просто: открывались новые банки, выдававшие ссуды «своим людям». В случае удачи они становились обладателями весьма крупных капиталов, а в случае банкротства также не оставались в накладе: на полученные из банка займы они основывали новые акционерные общества, причем большую часть акций оставляли себе, а меньшую продавали мелким капиталистам, последние в случае банкротства теряли свои капиталы, тогда как банкротмейстеры успевали своевременно застраховать себя от убытков. Такой образ действий был основой для беспрерывной борьбы между представителями крупного капитала — группой Пятса, Лайдонера и т. п. — и средними капиталистами, во главе которых стоял Я. Тыниссон и К0. В хвосте у них плелись меньшевики и трудовики, получавшие свою долю в разного рода ликвидационных комиссиях в качестве директоров или попечителей, как это было в пресловутой сотсовской ликвидационной комиссии государственных судоверфей.

Своеобразие положения в народном хозяйстве Эстонии после установления буржуазной диктатуры заключалось в том, что крупная собственность — фабрики, заводы, банки, железные дороги, корабли и порты, большие жилые дома, а часто также и крупные торговые дома — фактически, а местами и юридически не имела определенной принадлежности, акционерные общества, которые прежде ею владели, были ликвидированы Великой Октябрьской социалистической революцией. По Тартускому мирному договору 2 февраля 1920 года Советское правительство отказалось от своих прав на это имущество. Таким образом, поскольку вопрос касался акций, принадлежавших государству, правопреемником и собственником их оказалось буржуазное государство. Основной капитал наиболее значительных предприятий металлообрабатывающей, текстильной, целлюлозной и бумажной промышленности выражался накануне первой мировой войны в сумме, превышавшей 266 миллионов золотых рублей.

Это сокровище требовалось теперь разделить с целью создания «национального капитала» и «капиталистов», и этот раздел был осуществлен. Каким образом совершился дележ, кто и в каком размере получил свою долю, остается тайной истории. Ясно одно: спустя некоторое время эстонская промышленность вновь стала ареной наемного рабства. Старые вывески фабрик, заводов, банков, торговых контор и т. п. заменились новыми. Вчерашние адвокатишки, занимавшиеся делами о мелких кражах, журналисты сомнительной репутации, спекулянты и генералы оказались вдруг владельцами крупных пакетов акций банков, фабрик, заводов, страховых обществ или наследниками центральных участков бывших имений.

Тем, кто благодаря своей позиции был чересчур осведомлен о всей этой оргии создания «национального капитала», как, например, лидерам социал-демократов, заткнули рот подачкой в виде доходных синекур. В дальнейшем, когда началась ожесточенная борьба за «золотого теленка», это стало известно из заявлений самих участников дележа. Так социал-демократ Аугуст Рей был одарен крупным вознаграждением в десятки тысяч крон, доставшихся ему как члену «опекунской комиссии» Русско-Балтийских судостроительных заводов; аналогичная тактика применялась и в отношении многих других лиц.

Архивы сохранили для нас статистические сборники, изданные самой буржуазией, по которым можно составить представление о характере промышленности в течение периода буржуазной диктатуры.

Статистика буржуазной Эстонии относила к крупной промышленности предприятия с 20 и более рабочими, к средней — предприятия, имевшие 5–19 рабочих, к мелкой промышленности — предприятия, имевшие 1–4 рабочих и применявшие механические двигатели (свыше 1 л. с).

Обращает на себя внимание большое число мелких предприятий. Вследствие этого в среднем по промышленности на предприятие приходилось менее 13 работающих (не только рабочих!). Особенно много было ремесленников: 27,4 тысячи, что в 2,3 раза превышало общее число трудящихся средней и мелкой промышленности. Ремесленники, работавшие в мелкой и средней промышленности, насчитывали вместе 39,1 тысячи человек, то есть на 3,6 тысячи больше, чем общее число трудящихся, занятых в крупной промышленности. Причины столь ненормального распределения трудящихся в промышленности и историю возникновения большого количества ремесленников я постараюсь раскрыть дальше. Во всех капиталистических странах, кроме индустриальных рабочих, имеются и ремесленники, но все же не в таком соотношении. Не было унаследовано это и от царской России. Это явление возникло в Эстонии именно в период буржуазной власти.

Ответ на вопрос о его причинах дает анализ отраслевой структуры крупной, средней и мелкой промышленности.

Особенно много мелких предприятий было в пищевкусовой промышленности (там числилось 43,5 процента всех предприятий) и в деревообрабатывающей (22,8 процента всех предприятий).

А вот как распределялись по отдельным отраслям промышленности трудящиеся: 27,2 процента было занято в текстильной, за ней следовали пищевая и деревообрабатывающая отрасли. В целом они охватывали 54,5 процента всех трудящихся, занятых в промышленности. Свыше 40 процентов трудящихся, по преимуществу женщин, работало на мелких предприятиях текстильной и пищевкусовой промышленности.

Костяк рабочего класса — машиностроители и металлисты — по численности уступал им, да к тому же был раздроблен по мелким предприятиям. Лишь несколько предприятий концентрировали относительно крупные коллективы этих рабочих.

Соответственно более половины валовой продукции промышленности приходилось на пищевкусовую и текстильную промышленность. Из отраслей тяжелой индустрии некоторое значение имела лишь металлообрабатывающая промышленность, продукция которой составила 8,1 процента всей валовой продукции. Остальные отрасли тяжелой индустрии не имели в валовой продукции значительного удельного веса. Вот почему так трудно было вести борьбу с буржуазией, активизировать рабочую массу.

Как же осуществляли свои махинации правящие верхи? Снова обратимся к цифрам. Основной капитал промышленности был оценен в 1936 году в 259 969 тысяч крон. До первой мировой войны было инвестировано (то есть вложено) свыше 266 миллионов золотых рублей лишь в основные отрасли крупной промышленности Эстонии. При сопоставлении этих цифр выясняется, что основной капитал всей промышленности (в золотых рублях) в 1936 году в кронах был оценен ниже, чем в 1914 году, лишь по крупной промышленности. Если же перевести кроны в рубли, по курсу 1 рубль = 2,5 кроны, то окажется, что буржуазия оценила основной капитал всей промышленности всего в 103 988 тысяч золотых рублей.

Чтобы понять таинственное исчезновение большей части основного капитала (на сумму свыше 160 миллионов золотых рублей), сравним две цифры: основной капитал Кренгольмской мануфактуры в 1914 году был оценен в 12 миллионов золотых рублей, а в 1937 году — в 12 миллионов-крон! Полученный в наследство основной капитал, оцененный в золотых рублях, перешел к новым собственникам по расчету не 2,5 кроны за рубль, а 1 крона![17]

Чем это объясняется? Во время революции пакеты акций большинства предприятий оказались потерянными. Владельцы сохранившихся акций, а также новые государственные деятели были заинтересованы в выпуске дополнительных акций и приобретении их (по курсу, заниженному почти в 2 раза), становясь, таким образом, полноправными собственниками этого имущества. В этом и заключалась сущность проведенной государственной властью грандиозной спекуляции, в результате которой был создан дополнительный «национальный капитал». Между прочим, можно отметить, что суммы для покупки выпущенных акций (если они действительно покупались!) были извлечены также из чужого кармана: получены из банков, которыми заведовали творцы того же «национального капитала» или их приспешники. При содействии государственных деятелей многие ссуды были посредством различных комбинаций просто-напросто погашены.

Следует остановиться и на вопросе инвестиции новых капиталов. Если верить буржуазной статистике, то за время с 1922 по 1938 год в промышленность было вложено 107,6 миллиона крон новых капиталов, или в среднем 6,7 миллиона крон в год. Как уже отмечалось, оставшееся от царской России крупное имущество было переоценено, причем на балансы было зачислено лишь 40 процентов ее действительной стоимости. Сумма годовой инвестиции капиталов в промышленность, основной капитал которой составлял по заниженной оценке номинально около 260 миллионов крон, означала, что новые капиталовложения не возмещали даже нормальной амортизации капитала, поскольку она составляла только 2,4 процента стоимости основного капитала. При таком положении промышленность не только морально устаревала, но и физически изнашивалась.[18]

Организация новых предприятий в течение 1918–1924 годов сопровождалась ликвидацией прежних крупных предприятий, причем на базе помещений и оборудования крупных текстильных фабрик и металлообрабатывающих, в особенности же судостроительных заводов насаждались многочисленные средние и мелкие предприятия, оборудование и станки для которых были взяты с ликвидированных крупных заводов часто по цене металлолома. Так как первая половина этого периода приходится на военное время, то о строительстве капиталистами новых крупных заводов не могло быть и речи. Таким образом, новыми заводами можно считать лишь предприятия, учрежденные после 1924 года. Их основной капитал составил в 1936 году всего 11,6 процента основного капитала промышленности.

Даже эти весьма ограниченные капиталовложения в погоне за сверхприбылями в период временной благоприятной конъюнктуры зачастую размещались непроизводительно. Как известно, ряд предприятий, созданных после заключения Тартуского мирного договора, а особенно со времени кредитной инфляции 1922 года, не имели ни ресурсов сырья, ни рынков сбыта продукции. В эти годы возникли многочисленные мелкие и средние текстильные предприятия, несмотря на то что и в хлопчатобумажной, и в суконной промышленности даже крупные фабрики работали с минимальной нагрузкой. Аналогичное положение наблюдалось и в молочной промышленности.

Всюду по стране лихорадочно создавали лесопилки. Общая производственная мощность более 500 лесопильных заводов превысила в 10 раз объем деловой древесины, подлежавшей разделке. В результате лесопилки были недогружены, себестоимость продукции сильно поднялась, предприятия, терпя убыток, обанкротились.

Лишь в сланцевой промышленности вкладывались капиталы в предприятия, но они отнюдь не возместили основного капитала ликвидированных предприятий. В 1937 году в Советском Союзе 80 процентов всей промышленной продукции было выпущено совершенно новыми или основательно реконструированными предприятиями. В буржуазной Эстонии новые предприятия дали едва 12 процентов промышленной продукции. За период с 1913 по 1940 год валовая продукция промышленности СССР выросла в 7,7 раза, а в Эстонии — менее чем на 1/3.

Вот как «умело» вела хозяйство буржуазия в Эстонии!

Знамя борьбы рабочих организаций

За мир с Советской Россией! — Детям трудящихся — образование! — «Принципы» демократического буржуазного государства. — Свободу политическим заключенным! — Как мы вели работу. — На что способен свободный народ. — Меня вызывают следователю по особо важным делам. — Новые знакомства. — Коммунистическая рабочая фракция.

Кроме экономических требований программа Единого фронта содержала ряд условий, носивших политический характер. Так, восьмое требование гласило: прочный мир вообще и с Советской Россией в особенности!

Как известно, рабочий класс всегда боролся против всякого рода империалистических войн, но молодой Стране Советов с первых лет своего существования пришлось вести самую жестокую войну с иностранными интервентами и русскими белогвардейцами. Эстонская буржуазия сама по себе, конечно, не представляла сколько-нибудь значительной военной силы. Но территориальное положение Эстонии, непосредственная близость ее к Петрограду, возможность использования ее вражескими державами в качестве плацдарма не могли не внушать Советской России опасения.

Эстонская буржуазия в течение всего периода своего господства в своей внешней политике твердо придерживалась антисоветской линии. Менялись только те внешние силы, на которые она опиралась, — сначала это были Англия и Америка, на поддержку флота которых она особенно рассчитывала, в 30-х годах она переориентировалась на фашистскую Германию. Поэтому требование мира с Советской Россией имело большое политическое значение. Оно свидетельствовало о ясности классового сознания рабочего класса, правильном понимании целей социалистической внешней политики.

Программа Единого фронта требовала ликвидировать охранную полицию, распустить постоянную армию, заменив ее всеобщим вооружением народа, средства, расходуемые на армию и охранку, направить на улучшение положения трудящихся и народное образование, дать трудовому народу право на организацию самозащиты.

Это требование не было новым. Его выдвигали социалистические партии в Западной Европе. В Эстонии оно будет реализовано после восстановления в 1940 году Советской власти, когда вооруженные силы буржуазии в лице Кайтселийта и стрелковых отрядов, а также политическая полиция будут ликвидированы. Большое внимание уделялось в 12 требованиях Единого фронта вопросам образования. Они предусматривали предоставление всем за счет демократической республики начального, среднего и высшего образования, детям трудящихся — учебных пособий, питания, одежды, обуви.

В последующем буржуазия усмотрит в этом призыв к свержению существующего строя (именно это инкриминировалось обвиняемым по «процессу 149-ти»). Разумеется, буржуазия не осуществила это требование, свою предательскую роль сыграли социал-демократы, трудовики и прочие либералы и демократы — фактически слуги монополистического капитала, восставшие против образования народа. Они не без основания считали, что это требование зародилось в среде эстонских трудящихся под влиянием Октябрьской революции. А уже одно это было для них основанием, чтобы его отвергнуть.

Чисто политическими требованиями были одиннадцатое и двенадцатое. В чем они состояли?

Немедленно отменить повсюду военное положение, предоставить трудовому народу такую же свободу слова и печати, такое же право объединений в общества и союзы, такое же право собраний, какое имеют фабриканты, торговцы, домовладельцы и кулаки. Таково было содержание одиннадцатого требования.

Собственно говоря, и оно было одним из основных и выражало принцип демократического буржуазного государства, ведь и свержение самодержавия преследовало осуществление перечисленных выше условий. Но в Эстонской буржуазной республике рабочие были лишены всех этих свобод. Таллин продолжал оставаться на военном положении не случайно (во всех уездах оно было отменено). Власти боялись политических выступлений, а сохраняемое ими в Таллине военное положение позволяло им применить любые меры, используемые в районе, объявленном на военном положении.

Двенадцатый пункт требовал прекратить все политические обвинения, освободить политических заключенных, предоставить право вернуться на родину всем политическим беженцам, за исключением баронов.

Осуществление этого условия возможно лишь при замене буржуазной власти правительством рабочих и крестьян. И все же само по себе оно не содержит еще призыва к ниспровержению буржуазного государства.

Все требования Единого фронта, выработанные под руководством Коммунистической партии, с самого начала стали знаменем борьбы рабочих организаций. Вокруг них можно было сплотить самые широкие массы трудящихся, на что и были направлены наши усилия.

Первое предвыборное собрание было предусмотрено провести в волости Таагепера Валгамааского уезда, где жили родители Ханса Хейдемана. Я тщательно готовился к собранию. Содержание 12 требований старался тесно увязать с существующим в стране положением и насущными задачами. Основное внимание в докладе уделил анализу тяжелого положения трудящихся деревни.

В своем выступлении я напомнил слушателям о принятом во время Октябрьской революции земельном законодательстве. Это наглядно показало им, с одной стороны, что трудовой народ получил в результате революции, а с другой — что он потерял вследствие победы контрреволюции. Вместе с тем я, разумеется, коснулся и международного положения буржуазного государства, ведь Эстония не была изолирована от остального мира, от мирового рынка, она сбывала на нем свою продукцию и покупала сырье, материалы, машины — все, что не в состоянии была изготовлять на месте. Обстоятельный анализ приводил слушателей к выводу, что положение в стране создалось тяжелое, поскольку налицо явления острой инфляции: вывозить почти нечего, ввозить же надо много. Всю тяжесть этого ненормального положения буржуазия перекладывала на плечи трудящихся: резко выросли косвенные налоги и пошлина.

Примеры, взятые из жизни, помогли сразу установить контакт со слушателями. То и дело раздавались сочувственные возгласы: «Правильно!», «Так оно и есть!» и т. п. Они сильно ободряли меня, и вскоре, избавившись от своей скованности, я заговорил свободно, с увлечением. Присутствовавший на собрании полицейский не мешал мне и, казалось, сам слушал с интересом. После моего сообщения посыпались вопросы. Крестьяне интересовались главным образом тем, каким же путем добиться осуществления 12 требований, если даже революционные силы вынуждены были отступить.

Я ждал этого вопроса и был готов ответить на него. Я привел пример Советской России. В начале ее Красная Армия часто терпела неудачи. Но в ходе боев она выросла и превратилась в такую силу, которая в конце концов изгнала всех интервентов с советской земли, причем добилась этого благодаря активной борьбе народа. Советская Россия победоносно завершила войну против интервентов и приступила к мирному строительству. Под руководством Коммунистической партии она осуществляла новую экономическую политику (нэп), укрепившую союз между трудящимися города и крестьянством — середняками и бедняками — и тем самым обеспечившую быстрое восстановление хозяйства.

Опыт Советской России по созданию нового государства и строительству новой экономики, говорил я, является большим ободряющим примером для всех трудящихся мира, в том числе и для эстонского рабочего класса и трудового крестьянства. Этот опыт показывает, на что способен трудовой народ, избавившийся от эксплуататоров. Что нам следует делать — это ясно: сила трудового народа — в его организованности. До тех пор пока мы не организованы, разобщены, мы, естественно, слабее. Однако мы можем уже и сейчас добиться известных результатов.

После собрания беседа продолжалась в доме родителей Ханса Хейдемана.

— Да, молодой человек, все, что ты говорил, правильно, — подвел итог хозяин. — Мы тут в своей жизни чувствуем это, и, хотя «серые» бароны и капиталисты могут вас прижать — ведь в Эстонии уже было несколько крупных процессов, — ты не бойся! На место выбывших из строя встанут новые молодые борцы, да и старики тоже, и борьба будет продолжаться. Только не изменяй своим взглядам ни в суровые, ни в добрые дни!

Отца поддержал младший сын Эрнст.

— Такие собрания с докладами надо устраивать в каждой деревне, в каждой волости, — сказал он. — В самом деле, за каких-нибудь полгода огромное большинство народа сплотилось вокруг этих требований. Постараемся, со своей стороны, сделать все, чтобы правда еще шире распространилась в народе.

— А ты заметил, как кипятился на собрании «серый» барон из Суур-Хансу? — засмеялся Эрнст. — Его, видно, до самых печенок проняло! Ну а коли «серый» барон из Суур-Хансу разозлился, стало быть, оратор говорил правду — кому не известно, что этот кулак, как и его собратья, нажил свое богатство трудом и потом бедняков.

Аналогичные собрания прошли еще в трех волостях. Все они были многолюдными. Трудящиеся выражали свое одобрение 12 требованиям.

Вернувшись в Тарту, я обнаружил дома повестку, меня вызывали к следователю. Я отправился к следователю, а в глубине души у меня копошился вопрос: что они там опять затеяли?

Принял меня следователь по особо важным делам (фамилии его уже не помню) и вежливо сообщил мне, что против меня начато судебное следствие в связи с произнесенной мною в волости Таагепера антигосударственной речью подстрекательского характера. Когда я попросил объяснить мне, что конкретно вменяется мне в вину, чиновник ограничился лишь пересказом содержания параграфа 129-го нового уложения о наказаниях. Я не был юристом и поэтому не знал, что это за параграф. Однако, исходя из простой человеческой логики, я полагал, что, если имеется статья закона, говорящая о наказании за антигосударственную речь, это еще не означает, что мой доклад носил антигосударственный характер. Следователь зачитал два места из протокола и, бесстрастно взглянув, спросил:

— А разве это не антигосударственная речь?

Я стал возражать ему, объясняя, что в моей речи говорится о требованиях Единого фронта трудящихся, открыто выдвинутых легально действующими организациями, что требования эти в какой-то мере осуществимы даже в капиталистическом государстве, о чем свидетельствует практика.

Так мы спорили еще какое-то время, пока наконец следователь не заявил — и я с ним согласился, — что наш спор проблемы не решит. Его дело — расследовать, мое — защищаться.

Через некоторое время состоялся суд. Он тоже обнаружил в моем выступлении на собрании элементы антигосударственной деятельности и приговорил меня к шести месяцам тюремного заключения. Я подал апелляцию. Мне хотелось выиграть время, чтобы продолжать разъяснять требования Единого фронта. Наученный опытом, я теперь в выступлениях на собраниях был осторожнее в формулировках. Именно в это время я познакомился в Валгамааском, Вырумаа-ском и Петсеримааском уездах с большим числом новых людей, среди которых были также ветераны политической борьбы. Правда, временно после очередного разгрома рабочих организаций и ареста части руководителей они отошли от нее, но теперь считали своим долгом принять участие в борьбе за 12 требований Единого фронта трудящихся.

Так, в Валгамааском уезде я встретился с Иоханнесом Ойнасом, человеком энергичным, отличавшимся весьма широким кругозором. Вместе с женой он горячо отстаивал дело и интересы рабочих.

В городе Валга активно действовала группа молодежи. Юноши и девушки организовались в спортивное общество и проводили политическую работу среди трудящихся. В этой группе были Николай Пуусепп, Фридрих Вельберг, а из людей старшего поколения — участник рабочего движения и гражданской войны Пээтер Иентсон. Красногвардейцем он воевал в частях эстонских красных стрелков сначала в Сибири и на Урале, а позднее в Крыму, где был участником знаменитых боев за Перекоп. Жил он в очень трудных материальных условиях, перебивался случайными работами на строительстве. Ни минуты не колеблясь, он снова включился в борьбу.

Там же я познакомился с Карлом Ханссоном, юношей 18 лет, который уже тогда обращал на себя внимание своей решимостью, умением держать слово, точностью — качествами, которые он сохранил на всю жизнь. Впоследствии он участвовал добровольцем в гражданской войне в Испании, а в годы Великой Отечественной войны воевал против немецких фашистов.

Довольно активно работал Эрнст Хейдеман. Правда, он не обладал такими политическими знаниями, как его старший брат Ханс Хейдеман, но был инициативен и исполнителен.

В Вырумааском уезде был серьезный и деловой партийный товарищ Юхан Стейнвальд, 52 лет, дубильщик, тесно связанный с народом уже в силу своей профессии. Он до конца жизни остался преданным партии работником.

Уроженец Вырумааского уезда Вольдемар Таннь, сельский пролетарий, тогда ему было 26 лет, отличался крепким здоровьем и жизнерадостностью. За участие в агитационной работе он впоследствии привлекался к ответственности. Погиб он в Ленинграде во время блокады.

Хочется назвать двух активистов из Петсеримааского уезда. Одному из них, Яану Сави., было за семьдесят, он оказывал большую помощь в подпольной работе и при нелегальном переходе нашими товарищами границы. Яан Сави имел в Петсери небольшую лавку, и поэтому поддерживать с ним связь с точки зрения правил конспирации было сравнительно удобно. Яакоб Саар, 38 лет, был по профессии печник. При обыске у него нашли две уцелевшие со времени мировой войны винтовки, правда с обрезанным дулом, и несколько ручных гранат.

Таким образом, то время было для меня очень богато новыми знакомствами, и я имел возможность убедиться, как много в народе людей, которые в силу тех или иных причин вынуждены стоять в стороне от революционной борьбы, но, получив возможность активно развивать и применять свои способности, оказывают своему классу неоценимые услуги.

Я близко познакомился и с тартумааским активом. Так, очень хорошее впечатление произвел на меня сын бедняка, вернее, бобыля Вольдемар Сасси, впоследствии видный деятель эстонского рабочего движения. Потом он занял пост председателя республиканского совета профсоюзов Эстонии. В описываемое время Сасси исполнял обязанности члена правления Тартуского центрального совета рабочих объединений и выделялся поразительной трудоспособностью. С утра и до поздней ночи его можно было встречать в Тартуском рабочем доме, где он обсуждал и решал всевозможные вопросы.

Молодой тартуский активист Аугуст Кульберг в буржуазное время отбыл долгую и тяжелую каторгу, а с восстановлением Советской власти стал активным партийным работником, первым секретарем Вырумааского уездного комитета партии. На этом посту он и погиб в первые месяцы Великой Отечественной войны.

Как уже отмечалось, перед оккупацией Эстонии войсками кайзеровской Германии многие крупные предприятия были эвакуированы. Это обстоятельство весьма значительно ослабило революционную борьбу рабочего класса, о чем писал Виктор Кингисепп в своем произведении «Под игом независимости». Эвакуировали не только технику, но и часть рабочих, причем зачастую самую политически сознательную, революционный актив. Отрицательно сказалось на революционном движении систематическое распыление крупной промышленности. Вполне естественно поэтому, что в Эстонии в последние годы буржуазного господства было больше ремесленников, чем рабочих крупной промышленности.

Рассредоточенность препятствовала проведению революционных массовых мероприятий рабочих. Но, с другой стороны, расселение рабочих по всей стране означало в то же время приток в гущу народных масс революционно настроенных людей. Поэтому в период буржуазной диктатуры и среди ремесленников появилась весьма значительная прослойка людей с широким политическим кругозором и революционными взглядами. Следует также отметить, что среди членов всех закрытых буржуазией организаций было много ремесленников. Так, все четыре брата Арбон участвовали в революционном движении. Прежде они были фабричными рабочими, а потом — ремесленниками. Карл Туйск был плотником, Эдуард Тийман из Тарту — тоже плотником, Ааду Цилмер, Кристьян Кург и Иоханнес Ойнас — сапожниками, Густав Ланге из Отепя — портным, Юхан Стейнвальд — дубильщиком и т. д.

Познакомился я также с легальными руководящими работинками революционного движения, которые, будучи избранными в Государственное собрание, образовали, с одной стороны, коммунистическую рабочую фракцию и, с другой стороны, фракцию Единого фронта трудящихся или Партии трудящихся Эстонии.

В коммунистической фракции действовал Яан Томп, сельский пролетарий родом из Вильяндимаа, многие годы работавший у кулаков батраком. Он был прирожденным организатором, подлинным аналитиком, не спешившим с решениями. Зато они, как правило, были продуманными и правильными. Образование Яан Томп имел небольшое, он сам ощущал недостаток его и, оказавшись в тюрьме, стремился по мере возможности пополнить свои знания. Среди товарищей он пользовался неоспоримым авторитетом. Всегда готовый помочь другим, участливый, он, однако, старался внешне этого ничем не показывать.

Вторым в этой фракции был Хендрик Аллик, сын железнодорожника. Было ему тогда 22 года. Перед тем как стать профессиональным революционером, он был бухгалтером на Балтийской мануфактуре. Журналист, организатор, один из основателей Коммунистического Союза Молодежи, партийный работник — Хендрик Аллик был человеком огромной трудоспособности, обладал редкой памятью, острым умом и умением вести политические дискуссии. Теснее я сблизился с Хендриком Алликом в тюрьме — он также был приговорен к пожизненной каторге, и мы много лет сидели с ним в общей камере, но об этом рассказ впереди.

Александру Яансону было в то время 42 года, уроженец Пярнумааского уезда, он получил образование в духовной семинарии, однако в пасторы не пошел, а стал участником рабочего движения. Яансон был хорошим пропагандистом и агитатором, отличный оратор, он говорил очень убедительно, и трудящиеся слушали его с большим интересом.

Владимир Кангур, родом из Пярнумааского уезда, в 20-летнем возрасте стал членом Государственного собрания. Я соприкасался с ним главным образом по организационным делам.

Паулю Кээрдо, скорняку по профессии, было тогда 32 года, родился он в волости Тяхтвере Тартумааского уезда. В революционном движении занимал видное место сперва как журналист, затем и как писатель. Это был очень симпатичный, благожелательный и добрый человек. Все знавшие Пауля Кээрдо искренне любили его.

У Аугуста Ханзена политическое прошлое было не простое. Придя в рабочее движение из рядов эсеров, он кое-что сохранил от их убеждений.

Своеобразной фигурой был Георг Абельс, тогда 25-летний юноша, сын бобыля из волости Аре Пярнумааского уезда. Образование он имел небольшое, но обладал природной сметкой. Работая на молотилке, он потерял кисть одной руки, поэтому носил прозвище Нотть (то есть Молотило), которое подчеркнуто называл при знакомстве с новым человеком. По характеру очень экспансивный, эмоциональный, даже склонный к сентиментальности, он на народных собраниях был незаменимым трибуном, так как хорошо знал жизнь тружеников деревни и умел ярко обрисовать слушателям все беды, порождаемые буржуазным строем.

Не только в своей волости, но и во всем Пярнумааском уезде Абельс был широко известным человеком. С ним мне тоже довелось долго просидеть в тюрьме — ведь и он был «пожизненный», поэтому я успел хорошо его узнать. Его большим недостатком была неорганизованность, он не мог заставить себя прочесть до конца ни одной книги, каждую получаемую нами книгу он непременно начинал читать первым, однако, проглядев слегка содержание, бросал ее и принимался за новую. Он сочинял стихи, и совсем неплохие, довольно много писал об аграрных отношениях. Абельс пополнял в тюрьме свои знания, знакомясь с соответствующими статистическими материалами. После восстановления Советской власти он некоторое время был наркомом земледелия, в дальнейшем выполнял различные обязанности в области культурно-просветительной работы. Как человек Георг Абельс был очень симпатичным, и все, кто его знал, жалели о его преждевременной кончине.

Всеобщим уважением пользовался Александр Резев. Этот молодой пролетарий, тогда 19-летний юноша, работал в Нарве и там был арестован. В рабочем движении он начал участвовать очень рано, вначале ему поручали небольшие задания, как распространение рабочей печати и т. п., но позже он стал выполнять в рабочих организациях обязанности выборного секретаря. А. Резев всегда был человеком с большим чувством ответственности, точным и аккуратным. После восстановления Советской власти в Эстонии он занимал руководящие посты в Центральном Комитете Компартии Эстонии, в органах государственной власти. В нем пропал хороший историк, даже не имея специального исторического образования, он собрал ценный материал по истории эстонского революционного рабочего движения. Человек с широким политическим кругозором, Резев был одним из устоев, или, как любил говорить Хендрик Аллик, «позвонков», Коммунистической партии. Скончался он в 1970 году.

Следует назвать также трех фабричных рабочих-коммунистов, активных участников революционной борьбы. Я имею в виду металлиста-котельщика Пзэтера Петрее, которому тогда был 41 год, 33-летнего Яана Камберга, также котельщика, всю жизнь проработавшего на таллинских заводах, и его ровесника Александра Рейнсона, бывшего в своей жизни и солдатом, и заключенным, и печатником; сейчас, несмотря на свои 80 лет, он выглядит как настоящий старый гвардеец — все та же у него выправка и осанка. Все трое были приговорены к пожизненной каторге и отбывали ее до амнистии.

Йоозеп Саат из волости Муху-Сууре на острове Сааремаа к тому времени только успел окончить гимназию и приехал в Таллин, чтобы включиться в рабочее движение, некоторое время он работал на связи, а затем сотрудничал в рабочих газетах и был привлечен к работе в редакции, как члена редакции его арестовали и приговорили к пожизненной каторге. Позднее, после освобождения, он занялся научной работой в качестве историка. Сейчас И. Саат действительный член Академии наук ЭССР. Своими исследованиями революционного рабочего движения и пропагандой марксизма-ленинизма он вносит вклад в нашу идеологическую работу.

Карл Туйск с острова Сааремаа из волости Кихельконна в свои 33 года был уже ветераном революционного рабочего движения, он вступил в него еще в 1917 году, да и позднее принимал участие во всех мероприятиях революционного движения. Карл Туйск был близким другом Рудольфа Прульяна, тоже плотника, которому тогда было 26 лет. Они вместе вели революционную работу, вместе сидели в тюрьме. Если Прульян отличался скромностью, необщительностью, то Туйск, наоборот, был активным, темпераментным и к тому же любил спорить. Казалось, он, не задумываясь, пойдет на смерть за правду и справедливость. Туйск погиб в начале Великой Отечественной войны, сражаясь в истребительном батальоне.

Работал с нами и уроженец волости Сели Пярнумааского уезда Владимир Pea, по профессии школьный учитель, которому тогда было 32 года, вместе с братом он активно участвовал в работе по разъяснению требований Единого фронта трудящихся.

Пярнумааский уезд дал еще одного интересного человека — Андрея Мурро из волости Тыстамаа. Тогда ему было 20 лет. Исключенный из гимназии за участие в революционном движении, он посвятил себя партийной работе. В тюрьме он изучал естественные науки, находился даже в переписке с астрономами и физиками Советского Союза, снабжавшими его соответствующей литературой и советовавшими углубленно работать в этой области. Мурро обладал живой фантазией, но порой ему не хватало материала для выводов. Если бы он получил соответствующее образование, из него, несомненно, получился бы выдающийся ученый. Он погиб в годы Великой Отечественной войны.

Выходцем из Вырумааского уезда был Бернгард Тиннор, классово сознательный, упорный и преданный борец. В то время ему было 25 лет, и он работал в Кунда на цементном заводе. Он отличался рассудительностью, требовал, прежде чем вынести какое-либо решение, всестороннего обсуждения проблемы.

Я уже упоминал Иоханнеса Силленберга, Карла Ханссона и других товарищей, которые, отбыв буржуазную каторгу, поехали добровольцами в Испанию, чтобы бороться против фашизма. Фронт, революционная борьба, тюрьма — таков был жизненный путь людей этого поколения.

Работать им приходилось в крайне трудных условиях.

Я назвал лишь нескольких рабочих-революционеров, с которыми мне довелось работать плечом к плечу. Молодые, жизнерадостные, целеустремленные, они были борцами за восстановление Советской власти в Эстонии.

Загрузка...