Часть III. САМУРАЙ

Глава 1

Всадники скакали по дороге, ведущей с гор к побережью. Основная масса, очевидно, слуги — похожие друг на друга и платьем, и лошадьми, нагруженные коробками и разнообразным оружием. Двое впереди ехали на вороных жеребцах, оба были одеты в светло-зелёные шёлковые кимоно. У обоих на головах конусообразные соломенные шляпы, защищающие от палящего солнца. Но на этом сходство и кончалось. Бородка Косукэ но-Сукэ была такой же тощей, как и его тело, — всего лишь несколько седеющих прядей на подбородке. Лицо же Уилла Адамса всё заросло тёмной курчавой бородой, хотя и коротко подстриженной. Даже в седле он возвышался над своим другом.

Дорога спустилась на равнину, и Сукэ натянул поводья.

— Вот это — полуостров Мируа.

По расчётам Уилла, они проехали миль двадцать к югу от Эдо, следуя изгибам береговой линии. По левую руку тянулись бесконечные топи, а за ними — тихие воды залива. Они миновали древний город Камакура, где Минамото впервые учредил сёгунат пятьсот лет назад и где огромный бронзовый Будда всё так же невозмутимо взирал на этот мир. Теперь море виднелось не только слева, но и справа, и спереди. И это был не залив, это уже океан. По крайней мере, прямо перед ними. Ещё, наверное миль двадцать. Ещё один залив.

— Тот город называется Ито, — сказал Сукэ. — Мой господин Иеясу хочет, чтобы ты строил свой корабль именно там. Но он предпочитает, чтобы жил ты здесь. Отсюда ближе к Эдо, и тебе будет легче посещать его. Что касается Ито, то здесь у тебя будет галера, на которой можно пересекать залив в любое время.

Уже сейчас одна такая галера стояла неподалёку от дома — небольшая, едва ли больше обычной гребной шлюпки. Дом стоял особняком, ближайшую деревню они миновали час назад. Но это был не обычный дом. Внешняя стена состояла из частокола столбов, врытых в землю стоймя. Внутрь двора можно было попасть только через массивные ворота. За частоколом виднелись крыши нескольких построек.

— Целая крепость, — заметил Уилл.

Сукэ пришпорил коня, и они устремились дальше.

— Это удобное жилище для хатамото. У тебя будет сорок человек дворовых. Вот некоторые из них — работают.

— Вот эти люди? — изумился Уилл.

Они проезжали по рисовой плантации, где трудились несколько десятков мужчин и женщин с подоткнутыми за пояс подолами домотканых кимоно. Завидев нового хозяина, все побросали работу и поспешили на тропинки, разделявшие небольшие поля, чтобы исполнить положенный коутоу.

— Сорок человек? Я ведь всего лишь корабельный плотник, Сукэ. Где же мне найти денег на содержание такого хозяйства?

— Теперь ты не так уж беден, Уилл. — Сукэ ценил привилегию называть Андзина Саму его первым, европейским именем. — Разве ты не понял, что означает благосклонность Иеясу? Помимо ранга самурая, в который тебя вскоре посвятит, он дарит тебе это поместье с годовым доходом в восемьдесят коку риса.

— А как это выражается в деньгах?

— Один коку, Уилл, это количество риса, необходимое для пропитания человека в течение одного года. Стоимость каждого поместья в коку определяется землевладельцами, вассалом которого ты являешься, и так вплоть до самого микадо, который определяет наделы даймио. Хотя практически этим всегда занимались сёгуны, а после отмены этого института — господин Хидеёси. А это последнее перераспределение земли делал, конечно, сам принц.

— Значит, насколько я понял, — сказал Уилл, — я теперь стою восемьдесят коку риса в год, но работает у меня только сорок человек.

— Ты, конечно, можешь нанять больше людей, — ответил Сукэ.

— Но если я этого не сделаю, у меня останется сорок лишних годовых доходов. Что превращает меня в довольно состоятельного человека.

— О да, Уилл. Ты можешь продать излишки за деньги, которые ничего не стоят, либо за товары и услуги, которые подчас бесценны. Или же можешь собрать свой отряд самураев, которые присягнут тебе. Двадцать таких воинов обеспечат твоему дому постоянную защиту. А их легко найти, особенно теперь. Страна кишит ронинами.

— А что такое ронин?

— Человек без хозяина. Все самураи, сражавшиеся на стороне Полицейского у Секигахары, теперь остались без предводителя и просто слоняются по стране. Если в скором времени они не найдут работу, то превратятся в разбойников. Сто лет назад, до прихода к власти Оды Нобунаги, Япония кишела бандитами.

— И если я предложу этим людям работу, они будут верными слугами?

Сукэ улыбнулся.

— Они поклянутся в верности, Уилл. Что же касается будущего, то никто не может предсказать его.

— А предательство является частью японской этики.

— Лучше сказать, искусство тайной дипломатии. Разве в вашей стране этого нет?

— Хватает. Но общественное мнение обычно относится к этому с неодобрением.

— И всё же ты признал, что это практикуется. Здесь, в Японии, это приветствуется, поэтому каждый даймио, каждый хатамото, каждый гокенин ожидает этого от своих сторонников и поэтому не теряет бдительности. Мне кажется, ваша Европа — гнездо ханжества и притворства. Не думаю, что она понравилась бы мне.

— Ты, конечно, прав, Сукэ. Но этот дом находится в сердце владений Токугавы, поэтому мне вряд ли потребуются солдаты — за исключением одного-двух, для видимости. Во всяком случае, понравится ли господину принцу, если я начну набирать собственную армию?

Сукэ фыркнул:

— Да, это очень его насторожит. Принц Иеясу, несомненно, будет встревожен внезапно появившейся на его южном фланге армией. Твой доход — восемьдесят коку. Ты знаешь младшего сына господина Иеясу — господина Токугава но-Есинао?

— Я видел младенца, — ответил Уилл. — Многообещающий ребёнок.

— Ему два года, Уилл. Но как даймио Овари он имеет доход в шестьсот десять тысяч коку в год.

— Шестьсот десять тысяч? — Уилл натянул поводья, остановив лошадь у ворот. — Боже милостивый, каков же тогда доход самого принца, Сукэ?

Тот улыбнулся:

— Моего господина Иеясу оценивают в два миллиона пятьсот пятьдесят тысяч коку.

Уилл прикинул в уме. Если одного коку действительно хватает на пропитание одного человека в течение года, то принц по своему богатству и власти примерно равнялся королю Шотландии.

— Ты убедил меня, Сукэ.

— Принц, — начал Сукэ серьёзно, — самый влиятельный человек во всей Японии, не исключая и самого микадо, хотя это мнение лучше держать при себе. До Секигахары Мори Терумо-то и Уесуги Тенсин оба оценивались в миллион, а то и побольше, хотя они вдвое уступали принцу во влиятельности. Но после перераспределения богатств и земель не осталось никого, кроме господина Иеясу, кто бы обладал доходом в миллион коку.

— И в то же время принц притворился умеренным и лишённым честолюбия? Я думал, его флаг уже реет над Осакой.

Сукэ потеребил нос пальцем.

— Наш принц осторожно и уверенно следует по избранному пути — как человек, идущий через болото и вынужденный тщательно выбирать место для следующего шага. Теперь власть, конечно, в его руках, потому что не осталось ни одного достаточно влиятельного соперника, способного в одиночку отобрать её. Однако почти все даймио в Японии воспринимают Хидеёси как своего предводителя, чтут его имя, а значит, и имя его сына. Многие из них, несомненно, ждут не дождутся его совершеннолетия, чтобы принц отрёкся от власти и передал её Хидеёри.

— И он сделает это?

— Никогда, Уилл. Никогда. Власть перейдёт к его собственным сыновьям. Нет, Хидеёри нужно уничтожить до того, как он превратится в мужчину. Но твой и мой господин должны все тщательно подготовить. А теперь идём. Твой доход может и не достигнуть миллиона коку, но ты найдёшь, что получать даже и восемьдесят коку достаточно приятно. Я тебя уверяю.

Двери уже распахнулись, и четверо вооружённых самураев склонились в низком, до земли, поклоне.

— Кто это такие? — спросил Уилл.

— Твоя армия, — ответил Сукэ. — Этих людей назначил сам принц, чтобы они служили тебе. Они счастливы удостоиться такой чести.

Уилл спешился и сделал знак самураям выпрямиться, что они и сделали, сохраняя позу крайнего почтения. Ведь кто в Японии не слышал про Андзина Саму, приехавшего из-за моря, чтобы командовать пушками у Секигахары? Уже само по себе участие в этой битве на стороне Токугавы обеспечило бессмертие его имени.

— Впрочем, Уилл, было бы разумно увеличить их число, — предложил Сукэ. — По крайней мере ещё человек на шесть. Здесь довольно уединённое место, уязвимое для нападения с моря.

— Если только в этом море появятся корабли, — Уилл подошёл к стене, рассматривая развешанную на ней коллекцию разнообразного оружия. — Таких штуковин я вообще никогда не видел.

— Они предназначены для обороны твоего дома от сомнительных визитёров. Смотри, вот абордажный крюк. Видишь, острия на конце торчат во все стороны, образуя подобие шара.

— Боже мой, серьёзная игрушка, — отозвался Уилл. — Она напоминает стального ежа.

— Действительно. Если его укрепить на десятифутовом древке, то, воткнув в кимоно нападающего и слегка повернув, врага можно спокойно обезвредить. Но если он увернётся от ежа, то твой второй страж воткнёт вот эту длинную палку ему между ног, чтобы опрокинуть его. В любом случае его собьют на землю прежде, чем он успеет что-нибудь натворить. Потом его можно прижать к земле вот этой рогатиной, а если он и после этого не образумится, то твои люди исколотят его вот этими булавами с железными наконечниками.

Уилл снял шляпу и почесал в затылке.

— И дом каждого самурая оборудован точно так же?

— Каждого гокенина. Об этом знают все, и само по себе это служит хорошим сдерживающим средством. А теперь я, будучи старым и доверенным другом — как я надеюсь, — снимаю свой большой меч и передаю на хранение твоим стражам.

Он передал меч, и самурай принял оружие с уважительным поклоном.

— И в ответ мне дают вот такой халат, что говорит о том, что мне здесь рады.

Один из самураев подал ему алый халат и помог надеть.

— Вижу, что мне предстоит ещё многому научиться, — сказал Уилл. — Словно мне придётся снова вернуться в школу. Но серьёзно, Сукэ, я думаю, первым делом мне нужно будет сделать что-то вроде собственной формы для моих телохранителей. По правде говоря, я вряд ли узнаю кого-нибудь из них в лицо, если он постучится в мою дверь. А что говорить об остальных трёх десятках…

— Это проблема для каждого хатамото, Уилл. Но об этом можешь не беспокоиться. Вот. — Он показал на другой крюк в стене, на котором висела связка деревянных табличек. — Видишь это? Прежде чем выйти за ворота, каждый из твоих людей должен взять такой пропуск, и назад его пропустят только по его предъявлении.

— Это тоже обычная вещь в домах землевладельцев?

— Естественно.

— Если в вашей стране, Сукэ, и есть какой-нибудь недостаток, то это слишком хорошая организация каждой мелочи. У вас никогда не возникает потребность хоть в каком-нибудь беспорядке?

Сукэ улыбнулся.

— Мы рассмотрим этот аспект нашей жизни при более удобном случае. Ну так что, мы входим или нет?

Он откинул внутреннюю дверь, но внимание Уилла привлёк огромный сигнальный рог, лежащий на полке.

— А это, конечно, для сигнала на обед?

— Нет, Уилл. Такой рог должен иметься в каждом доме Японской империи. Трубят в него только в четырёх случаях, но в этих случаях трубить нужно обязательно. Один раз трубят в случае мятежа, два раза — при пожаре, трижды — при нападении воров, четыре раза — в случае государственной измены. Каждый услышавший такой сигнал должен его повторить и затем поспешить на помощь подавшему его.

— Это надо запомнить. — Уилл шагнул в ворота и очутился во внутреннем дворе, где их поджидала группа людей — четверо мужчин и человек восемь женщин и детей. Все тут же попадали на колени, лбами почти касаясь земли. Уилл поспешил поднять их.

— Твои домашние слуги, — сказал Сукэ. — Помнишь Кимуру?

— Кимура! — воскликнул Уилл, распахнув по европейской привычке объятия, но тут же опомнившись и приняв соответствующее важное выражение. — Рад снова встретить тебя.

— Я тоже, Андзин Сама.

— Он особенно просил принца отпустить его к тебе на службу. Довольно необычная просьба, но принц был рад её удовлетворить, — сказал Сукэ. — Он будет твоим личным слугой и поможет нам сделать из тебя настоящего самурая. Но идём же в дом. Думаю, он тебе понравится. Его размеры — около сорока восьми татами, что довольно неплохо.

— Объясни, что это такое, Сукэ. Слово «татами» мне ничего не говорит.

— Всё очень просто. Уилл. Татами — это циновка, которую мы стелим на пол. Их делают из рисовой соломы, они определённого размера — примерно такой площади, на какой человек может спокойно и удобно спать, не тревожа соседа. Поэтому, когда речь идёт о размерах комнаты, мы говорим, что она — в столько-то татами, и каждый сразу представляет себе эту площадь, застеленную татами. — Он с улыбкой взглянул на Уилла. — Размеры, конечно, исходят из роста японцев. Я думаю, ты уместишься на татами, но что касается того, чтобы не потревожить при этом соседа, — я не уверен.

Кимура поспешил вперёд — удостовериться, что все внутренние ширмы раздвинуты. Они поднялись на три ступеньки и оказались на крыльце, очень похожем на то, где сидели Таканава с сыном во время суда над голландцами год назад. Боже мой, подумалось Уиллу, я теперь в таком же ранге — хатамото.

Дверь открылась. За ней две молодые девушки ожидали гостей, чтобы принять их сандалии и предложить взамен домашние туфли.

— Они тоже будут твоими личными служанками, — сказал Сукэ.

— Об этом мы тоже должны поговорить, — заметил Уилл. — Я не вполне уверен, где начинаются услуги таких личных служанок и где они заканчиваются.

Сукэ улыбнулся и перешёл на португальский:

— Личного слугу следует рассматривать как дополнительную пару своих рук, Уилл. Можешь понимать это как хочешь. Эти девушки жаловаться не будут, их цель — только служить тебе всеми доступными способами.

Он провёл Уилла через внутреннюю дверь в комнату, служившую, очевидно, главным залом в доме. Здесь на полу лежали двадцать татами, из окна в бумажной раме открывался вид на прекрасный сад в классическом японском стиле — он напоминал сад Магоме Кагею в Бунго, — с баней и конторкой, стоящими бок о бок в конце тропинки. И здесь тоже стоял Симадзу но-Тадатуне.

— Тадатуне! — закричал Уилл и обнял молодого дворянина. — Как я рад! Я думал, что ты погиб.

— Я был одним из семидесяти самураев, последовавших за штандартом моего дяди и прорубивших себе дорогу сквозь ряды этого предателя Кобаякавы, — ответил Тадатуне. — Всю дорогу до Осаки мы промчались галопом и там погрузились на корабль. Солдаты Токугавы погнались за нами, но мы завязали бой и прорвались в Бунго.

— Я слышал рассказы об этой битве, — сказал Уилл. — Славная была рубка. Я предполагал, что ты погиб именно тогда, ведь ты же был ранен.

— Ничего серьёзного — и вот я стою перед тобой, живой и здоровый. И счастлив быть гостем в твоём доме, Андзин Сама, ведь во время нашей последней встречи моей печальной обязанностью было приговорить тебя к смерти.

— Это было твоим долгом, — согласился Уилл. — А твой дядя заключил мир с принцем?

— Отныне мы выступаем под знаменем, украшенным золотым веером. Кстати, двое людей, предавших тебя — де Коннинг и ван Оватер, — обезглавлены за лжесвидетельство.

— Обезглавлены? О, Боже! — Уилл непроизвольно потёр собственную шею.

— Они заслужили это, Уилл, — сказал Сукэ. — Ложь, как я тебе говорил при нашей первой встрече, гораздо хуже даже трусости. А теперь идёмте, сегодня праздник, а не время для размышлений о судьбе двух жалких мошенников.

Кимура, стоявший в дверях, хлопнул в ладоши, и тут же появились две девушки с чашками дымящегося зелёного чая. Сукэ уселся и с большим облегчением отхлебнул напиток.

— Я пригласил господина Тадатуне быть твоим учителем, Уилл. Когда было решено посвятить тебя в самураи, мой господин Иеясу сам хотел стать твоим наставником. Однако это не имеет прецедентов, и, кроме того, это довольно долгий процесс, значит, он не сможет отдаваться ему с должной целеустремлённостью. Когда он спросил о кандидате, я подумал, что лучше всего с этим справится твой первый японский друг.

— Я благодарен вам обоим, — ответил Уилл. — Но расскажите же мне наконец об этом посвящении в самураи. Должен признаться, мне как-то не по себе. Это займёт много времени?

— Для японского юноши это дело нескольких лет, — начал Тадатуне. — Но сюда, конечно, включается и всё остальное. В твоём случае нам за несколько месяцев нужно пройти курс обучения, которому ты должен был бы подвергаться с трёх до пятнадцати лет.

— За несколько недель, — поправил Сукэ. — Господин принц с нетерпением ждёт закладки первого корабля, а этим должен руководить Андзин Сама. В ближайшем будущем он лично посетит Ито и надеется найти тебя там.

— Тогда нам нужно приступить немедленно, — решил Тадатуне.

Сукэ улыбнулся.

— Дай по крайней мере время Андзину Саме насладиться новым домом. Я распорядился, чтобы вечером нас развлекали несколько женщин.

— Женщин? — нахмурился Уилл.

— Гейш. Не путай их с проститутками, Уилл. Только что ты спрашивал, не испытываем ли мы потребности время от времени сбрасывать свою важность и величественность. Конечно же, самурай не может позволить себе это на людях или даже в присутствии только членов своей семьи. Поэтому обращаются к гейшам, которых обучают искусству развлекать почти с детства. Случается, что к концу вечера они выполняют и плотские желания. Так делают многие. Но случайность — это не для Косукэ но-Сукэ. И не для Андзина Самы, могу тебя в этом заверить. Сегодня вечером мы будем поздравлять нового владельца поместья Миура.

— Поэтому я пью за тебя, друг мой Андзин Сама. — Тадатуне поднял свою чашку. — Пусть твоя слава никогда не уменьшится, пусть твои корабли бороздят все моря и океаны мира и никогда не тонут.

— Это непотопляемые корабли Андзина Самы, — присоединился Сукэ и выпил.

Стакан Уилла был пуст. Но девушка — её звали Кита — уж снова доливала его из кувшина, стоя рядом на коленях. Кита. Прелестное имя для прелестной штучки. Она прислуживала ему за обедом, как обычная служанка, и всё же здесь было нечто большее. Она знала, что за этим последует, и ждала того же и от него. В её поведении не было и намёка на похотливость — ни в едином слове или поступке. Но, прислуживая, она создавала неповторимую атмосферу интимности. Привычной интимности, которая началась с натирания тела. Он не мог отделаться от мысли, что все это здесь привычный ритуал. Во всей Японии. Все — привычный ритуал.

— Благодарю вас, друзья мои, — сказал он. — Человек, который изобретает непотопляемый корабль, если такое вообще возможно, прославит своё имя в веках. Но я подозреваю, что это мне не по плечу.

— Чепуха, — заявил Тадатуне. — Нет такой вещи, которая не по плечу Андзину Саме.

Невероятно, но молодой хатамото был пьян. Как и Сукэ. Никогда раньше он не видел их пьяными. Они никогда не производили впечатление людей, способных напиться — в отличие от англичан, — и ему трудно было поверить, что можно так опьянеть от нескольких чашек сакэ и бокала жиденького вина.

А может, они опьянели просто от ожидающего их рая?

— Давайте танцевать, — предложил Сукэ. — Танцуйте для нашего хозяина, владельца Миуры.

Девушки негромко, методично рассмеялись и взяли свои веера. Они одновременно поднялись, покачивая ими перед лицами. Три весёлые яркие бабочки. На Ките было багровое кимоно, на её подругах — голубое и тёмно-зелёное. В отличие от обычных женщин, их волосы собраны на затылке в сложную причёску, похожую на чуб самурая — хотя, конечно, они не выбривали остальные волосы. А теперь они танцевали, если это можно было так назвать, перед тремя мужчинами — покачивая телами, делая движения ладонями и пальцами, раскрывая и сворачивая веера — под аккомпанемент каких-то похожих на лютню инструментов: об этом, должно быть, позаботился Кимура, со всей серьёзностью отнёсшийся к организации праздника.

Девушки тоже знали свои роли. Каждая не сводила глаз только со своего хозяина, выбранного на этот вечер. Кита смотрела на Уилла, не переставая улыбаться; губы её ярко алели на белом лице. Так что же он ощущал? Плоть его была тверда как железо, он взмок от ожидания. У него не было ни одной женщины после принцессы Асаи Ёдогими. И ни одного мужчины. Об этом нужно было напомнить себе в этой стране абсолютной сексуальной свободы. Жизнь была здесь чересчур насыщенной, чересчур беспокойной. А иногда и чересчур страшной. Он вспомнил казнь трёх даймио в Киото так же ясно, как и своё разочарование от столицы империи. Сукэ, сидевший тогда рядом, пояснил, что в течение нескольких столетий Киото был целью каждого честолюбивого искателя власти, будь то пост сёгуна, найдайдзина или квамбаку. И, значит, его время от времени полностью разрушали. А микадо хотя и обладали огромной духовной властью, но, в сущности, не были такими уж богатыми людьми, способными отстроить город по своему желанию. Сукэ, несмотря на всё внешнее уважение, относился к императорам с некоторой долей презрения. Во многих отношениях он представлял собой японского Марло, хотя внешне этот усатый величественный секретарь абсолютно не напоминал того весёлого искателя приключений. Но сегодня Сукэ обнаруживал новую сторону своего характера. Его глаза блестели, когда он смотрел на свою избранницу — девушку в голубом, и не было никаких сомнений в его готовности к бою. И в то же время его женой была исключительно миловидная женщина — Уилл встречал её в Эдо. Так, значит, у японцев в браке тоже бывает не всё в порядке?

Что касается казней, то к ним Сукэ отнёсся с ещё большим презрением. «У них был шанс совершить сеппуку, — сказал он, — и если его упустить — другого не будет. Они отказались от своих прав как люди и, что ещё важнее, как самураи. Они стали ниже ита. И они сражались против принца».

Это было действительно непростительное преступление. В этой стране поражение означало абсолютный конец, а победа была даром бога — и соответственно награждалась.

Музыка смолкла, девушки остановились, опустив веера и согнувшись в поклоне. На несколько секунд в комнате воцарилась тишина, прерываемая только иканием Сукэ. Но тут министр издал внезапный вопль и, шатаясь, вскочил. Девушка в голубом взвизгнула и кинулась к двери. Сукэ попытался схватить её, но она, увернувшись, снова вскрикнула. Или это был смех? Она рванулась в проход. Там помедлила, но, как только Сукэ ещё раз попытался схватить её, опять рассмеялась и выбежала прочь. За ней исчез и секретарь.

Две оставшиеся девушки неподвижно наблюдали за Тадатуне и Уиллом.

— В чём дело, объясни, ради Бога, — вскричал Уилл. — Я никогда не видел, чтобы японки вели себя так. Или японцы.

Тадатуне, улыбнувшись, отпил глоток сливового вина.

— Таковы обычаи гейш. В сущности, таковы причины их существования. Какая радость в том, что эти прелестные создания отдавались бы по первому знаку мужчины, словно примерные жены.

— Боже милостивый, — сказал Уилл. — В каком непохожем мире вы живёте, Тадатуне. В моей стране сопротивляется именно жена, а когда нам нужно полное послушание, мы обращаемся к шлюхе.

Тадатуне поставил свой бокал.

— Честно сказать, Андзин Сама, я не думаю, что захотел бы жить в твоей стране. Но, умоляю тебя, не обижайся на мои слова.

— Как я могу обижаться? — вздохнул Уилл. — Я с тобой полностью согласен.

— Хорошо. Тогда я покину тебя. Во всяком случае, на время. Он поставил бокал и поднялся.

Девушка в зелёном радостно вскрикнула, притворилась испуганной и ринулась к двери. Кита осталась на месте, мило улыбаясь и не сводя глаз с Уилла. Она, конечно же, чувствовала некоторый страх — оттого, что этот незнакомец из-за моря может захотеть чего-нибудь необычного. Чего же он мог захотеть необычного? Он хотел её, это очевидно. О да, ей не грозила перспектива простоять вот так всю ночь. Но всё же он не собирался вставать и носиться за ней по всему дому, как школьник. Может быть, это в конце концов и усилит его страсть. Но хотел он не этого, и здесь, в своём доме, он наконец-то имел возможность получить то, что хотел. Пугающая мысль.

Он поманил девушку пальцем. Помедлив секунду, Кита обогнула маленький столик и присела перед Уиллом на колени. Глаза её были широко раскрыты, на лице явно проступало беспокойство.

— Мои привычки могут показаться тебе странными, Кита, — сказал он. — Потому что я приехал из далёкой страны, лежащей за океаном.

Она кивнула, по-прежнему не сводя с него глаз:

— Ты — Андзин Сама, друг принца Иеясу. Я знаю это, мой господин.

— Поэтому ты должна быть терпеливой со мной, Кита, — продолжил он.

— Да, мой господин. Я буду терпеливой.

Протянув руку, он развязал её пояс, медленно распустил его и уронил на пол, дав кимоно распахнуться. Она помедлила и сделала то же самое с ним. Он медленно раздвинул полы её одежды. Под ней не было больше ничего — как он и предвидел, наблюдая за ней во время танца. Сколько ей, интересно, лет? Старше ли она девушек, назначенных ему в служанки, девушек, купавших его в Бунго? Старше ли Магоме Сикубу? Он взял её грудь в ладонь — сосок был твёрдым и большим, словно камешек, впивающийся в руку. Поколебавшись немного, она тоже коснулась его груди, но его соски показались ей недостаточно твёрдыми. Взглянув на него, она наклонилась вперёд и дразнила их губами и языком, пока они тоже не обрели упругость.

Он бросил сверху взгляд на колышущуюся массу блестящих чёрных волос. Боже праведный, подумал он. Моя собственная шлюха, в моём собственном доме. Сколько лет он мечтал об этом — оказаться в таком положении, обладать всем этим. Но в то же время разве это предел мечтаний? Жить в таком доме и иметь проститутку, приходящую по первому желанию из соседней деревни?

Её голова на мгновение легла к нему на грудь, потом она снова подняла глаза к его лицу. Её губы были всего в нескольких дюймах. Но коснуться этих белых щёк, пробежать губами по этим зачернённым зубам — это, наверное, униформа для гейш, замужем они или нет, — казалось непристойным. Кроме того, ему все ещё виделись эти зубы, разрывающие сырую рыбу за ужином. Рыбу, все ещё глотавшую ртом воздух, когда Тадатуне отрезал ломти её мяса, а девицы хихикали и тянулись за угощением. Приходилось ли принцессе Асаи Ёдогими и Пинто Магдалине рвать зубами живую плоть и смеяться при этом? Странно. Все очень странно. Он чужой здесь. А если нет, то и Мэри была бы здесь своей. Мэри и Деливеранс.

Кита распахнула его кимоно до конца и сняла его с плеч, ослабив пояс. Её халат распахнулся, когда она наклонилась. Если не губы, то тело её вполне подходило для поцелуев. Будет ли оно столь же ароматным, как у Асаи Ёдогими?

Боже мой, Асаи Ёдогими. А за ней, всегда, Пинто Магдалина. Недостижимая? Ведь они заперты в Осакском замке. По сути дела, в тюрьме, хотя всё делалось с изысканной вежливостью и обходительностью, хотя о применении силы не было и речи. Хотя в замке стояли гарнизоном двадцать тысяч человек, готовых к осаде, под командой братьев Оно и Исиды Норихазы, сына казнённого Полицейского. Но для него недостижима в любом случае. Потому что он женат. Потому что его дом — за океаном, в стране, которую Тадатуне и Сукэ начали презирать, основываясь на его же рассказах. Которую и сам он презирал? Да, в этом кроется ответ. Он лёг на спину, и Кита поглотила его своим существом, хотя он и не заметил этого. Не мертвец. Не родившийся заново. Всего лишь чужестранец, бродящий по тропинкам рая.

Глава 2

Первая наша задача, — объяснил Тадатуне, — это, по крайней мере, чтобы ты выглядел, как самурай.

Уилл позволил Кимуре снять с себя кимоно. Потом сел на дополнительную циновку, расстеленную в центре комнаты. Выпрямившись и сложив на коленях руки, он приготовился ожидать. Слева встала на колени служанка с подносом, где лежали необходимые для предстоящей процедуры предметы. Другой не было видно, хотя, как он подозревал, ей тоже отводилась важная роль. Кимура скромно держался позади, а Сукэ и Тадатуне оба сели перед ним, держа под рукой по большой лакированной коробке.

— Это будет нелегко, — сказал Сукэ. — Видишь ли, Уилл, до третьего года мы выбриваем голову ребёнка полностью, но с пятнадцатого дня одиннадцатого месяца третьего года его волосы растут свободно. А твои, похоже, стригли за последние три года.

— Мы вообще не выбриваем голову, — объяснил Уилл. — Мы просто коротко стрижём волосы. По крайней мере, наши мужчины.

— Почему? — поинтересовался Тадатуне.

— Для чистоты. Иначе там заводится масса вшей и гнид. Мы моемся не столь часто и тщательно, как вы. По правде говоря, многие в Европе считают, что чересчур частое купание вредно для здоровья.

— Так ты считаешь нас нездоровыми? — спросил Сукэ.

— Напротив.

— Кроме того, — добавил Тадатуне, — ты сказал, что только мужчины коротко стригутся в Европе. А в волосах ваших женщин разве эти гниды не заводятся?

— Ну, я думаю, что да.

Тадатуне медленно покачал головой.

— Давайте продолжим. Твою позицию я выбрал со всем тщанием. Понимаешь ли, Андзин Сама, очень важно, чтобы во время церемонии ты находился лицом к самой благоприятной точке на небесах.

— И где же она?

— Я сверился с различными таблицами и пришёл к выводу, что северо-восток подходит лучше всего. Он принесёт тебе удачу и богатство. Приступим.

Он взял с подноса ножницы, встал рядом с Уиллом на колени и трижды щёлкнул лезвиями по волосам на левом виске, потом на правом, затем спереди. Положив ножницы, он взял большой кусок полотна и обернул им, как тюрбаном, голову Уилла, опустив оставшийся конец ему на спину. Потом он взял кусочек рыбы и семь рисовых былинок, завязав их верёвкой в два узелка на конце покрывала.

— Ну, — произнёс он, — теперь боги готовы принять твои волосы. Сейчас мы должны выпить за твоё здоровье. Иди сюда, садись слева от меня, Андзин Сама.

Сукэ улыбнулся.

— Ты должен сидеть у него на коленях, Андзин Сама, но, боюсь, ты его раздавишь. Помнишь, тебе ведь сейчас три года?

Уилл повиновался и сел слева от Тадатуне. В это время вторая служанка внесла небольшой лакированный столик и поставила его перед хатамото; Кимура подошёл с миской риса.

— Это предложим богам, — объяснил Тадатуне и, осторожно взяв из чашки немного риса, положил на ближний к Уиллу край стола. Потом, вытащив из-за пояса палочки для еды, он положил три рисовых зёрнышка в рот Уиллу. Пока он это проделывал, вернулась служанка с пятью рисовыми лепёшками. Тадатуне изобразил кормление и ими, хотя на самом деле Уиллу в рот не попало ни крошки.

— Теперь можешь вернуться на своё место.

Уилл уселся обратно, и Кимура внёс на подносе три крошечные рюмочки, каждая размером едва ли не с напёрсток. Тадатуне отпил по очереди из каждой, потом передал первую Уиллу. Оставшейся там жидкости едва хватило, чтобы смочить губы. Вручили вторую рюмочку, и Тадатуне вытащил из-за пояса ещё одну пару палочек:

— Их я отдаю тебе, Андзин Сама, пользуйся ими в будущем.

Уилл с удивлением разглядывал палочки. Они были прекрасно сделаны, а на кончиках каждой была вырезана точная копия пушки — крохотная, но во всех деталях.

— О, Тадатуне, не знаю, как и благодарить тебя.

Сукэ прижал палец к губам и покачал головой.

— Ах да, я забыл, мне ведь всего три года.

Тадатуне торжественно вручил ему третью рюмку, и Уилл снова выпил. Кимура тотчас возник рядом с новым подносом в руках, на этот раз с тремя чашками и тарелочкой с сушёной рыбой.

— Три раза, — шепнул Сукэ. — Но только сделай вид, что пьёшь.

Уилл кивнул, приложился к каждой из трёх чашек и передал их Тадатуне, который тоже отхлебнул из них. Потом каждый отломил и съел по кусочку рыбы.

— А теперь, Симадзу но-Тадатуне, от имени этого ребёнка я дарю тебе вот это кимоно белого шёлка, — произнёс Сукэ.

— Я должен был купить его сам, — расстроился Уилл. Это была явно очень дорогая одежда.

— Это — моя обязанность, — пояснил Сукэ. — Я выступаю в качестве твоего крёстного отца. Теперь мы закончили первую церемонию. Может быть, немного прогуляемся, пока подготовят комнату?

Уилл снял с головы полотно, надел кимоно и вместе с двумя самураями вышел на крыльцо. К его удивлению, во дворе собрались все его крестьяне и слуги, приведя с собой даже детей. Завидев его, все принялись кланяться.

— Сегодня они не работают, — пояснил Тадатуне, — потому что их господину оказывается такая большая честь. Сегодня даже дети не пойдут в школу.

— А обычно они учатся? — спросил Уилл.

— Каждый ребёнок должен посещать школу для изучения письма и счета, чтобы потом он смог познакомиться с историей своей страны.

— А что — история так важна?

— Может ли быть более важный предмет, чем глубокое изучение деяний твоих предков, великих событий в прошлом твоей нации?… Мне кажется, Кимура все подготовил.

Они вернулись в дом. Теперь на циновку Уилла положили шахматную доску, на которую его и усадили. Тадатуне снова запустил руку в свою коробку.

— При обычных обстоятельствах это был бы пятый день одиннадцатого месяца четвёртого года, — сказал Сукэ. — Тебе уже год.

— И я дарю тебе вот это. — Тадатуне извлёк из ящика и подал Уиллу замечательное кимоно светло-зелёного цвета с вышитыми аистами и черепахами, пихтами и бамбуками.

— Какое чудо! — воскликнул Уилл. — А эти эмблемы, конечно, что-то значат?

— Несомненно, — согласился Тадатуне. — Аист и черепаха — символы долголетия. Говорят, аист живёт тысячу лет, а черепаха — десять тысяч. Мы просим богов, чтобы ты был столь же благословен. Вечнозелёные пихты означают неизменно добродетельное сердце, а бамбук — символ прямого и несгибаемого характера. Этими качествами, как мы уже убедились, ты обладаешь сполна, Андзин Сама.

— Благодарю тебя, Симадзу но-Тадатуне, — ответил Уилл.

— А теперь, — продолжил Тадатуне, снова открывая коробку, — я дарю тебе хакама. — Он вытащил свободные, мешковатого покроя штаны, которые самураи носили в мирное время, не будучи затянуты в доспехи. Этим они отличались от голоногих крестьян. — И ещё вот эти меч и кинжал, вырезанные из дерева.

Уилл принял дары, и Кимура с двумя служанками поспешили вперёд, продолжая церемонию с вином. На этот раз Сукэ подарил Тадатуне отрез расшитой золотом ткани для украшения пояса — тоже стоявший огромные деньги, как прикинул Уилл.

— Действительно, дорогостоящий обряд, Сукэ, — заметил он, когда они снова вышли на крыльцо.

— Потому что в жизни мужчины он имеет огромное значение, Уилл. В сущности, только два события в его жизни более важны — день его женитьбы и день его смерти. Но не думай, что ты не отплатишь эти расходы, — ведь всё это тебе предстоит дарить твоим сыновьям.

Моим сыновьям, подумал Уилл. Если бы они у меня были. Если они когда-нибудь у меня будут. Или, по крайней мере, те, которых я мог бы назвать своими…

Тадатуне заметил выражение его лица.

— Но всё это в далёком будущем, Аддзин Сама. Теперь идём, будем делать из тебя самурая.

Собственно бритьём головы занимался Кимура, которому помогали две служанки. Они работали с большим тщанием и ловкостью, выстригая все волосы, за исключением трёх полосок на висках и в центре, да ещё оставив длинный чуб на лбу. Оставшуюся на макушке косичку потом тщательно расчесали.

— Настало время дать тебе окончательное имя, Андзин Сама, — произнёс Тадатуне.

— Ты хочешь сказать, что оно у меня будет другим?

— Взрослое имя обычно даётся в возрасте пятнадцати лет, в момент церемонии выбривания чуба. Оно связывается с теми или иными склонностями и устремлениями юноши. Но так как мой господин принц Иеясу уже дал тебе имя Андзин Сама — Главный Штурман, то он решил оказать тебе особую милость и назвать тебя по имени твоего поместья. Такой чести удостаиваются только самые великие дворяне. Отныне тебя будут звать Андзин Миура. А теперь выпьем за твою славу как самурая.

На этот раз на подносе служанки стояла только одна глиняная чашка, но зато большая. Тадатуне сделал три глотка и передал её Уиллу, который проделал то же самое.

— Теперь подойди сюда и встань на колени, — скомандовал Тадатуне. Уилл повиновался, а Тадатуне встал за ним, словно парикмахер, делающий даме утреннюю причёску. Он собрал длинные волосы, оставшиеся на макушке Уилла, и завязал их в подобие косички.

— А сейчас наклонись вперёд, — приказал он. Уилл повиновался. Теперь он почти касался головой дощечки, сплетённой из ивовых прутьев, которую держал в руках Кимура. Краешком глаза он с некоторым беспокойством наблюдал, как молодой хатамото правой рукой вытащил короткий меч, а левой взял его за чуб и притянул к ивовой подставке. Мгновенным движением Тадатуне вонзил меч перед глазами Уилла. Тот дёрнул головой и уставился на свой чуб, оставшийся лежать на доске.

— О Боже, — прошептал он. — Я думал, и моя голова останется тут.

Тадатуне тщательно завернул чуб в бумагу, разрисованную чёрно-белыми изображениями орудий.

— Сохрани это в надёжном месте, Андзин Миура, — произнёс он серьёзно. — Чтобы они принесли тебе и твоей семье вечную удачу. А кода умрёшь, пусть твои волосы положат в твою могилу, и они защитят тебя в загробной жизни.

Уилл взял свёрток с подобающей случаю торжественностью. Похоже, всё это имело не меньшее значение, чем любой из ритуалов христианской церкви. Отличие состояло лишь в том, что здесь человек сам был своим богом, обязанный всегда блюсти свою честь и храбрость, обязанный своими руками творить свою судьбу не только при жизни, но и после кончины. Возможно, два разных способа выражения доктрины свободной воли.

Девушки вернулись с кубками вина, и они с Тадатуне обменялись глотками, а Сукэ снова заглянул в свою коробку. На этот раз он одарил Тадатуне ещё одним рулоном шелка, расшитого ромбами.

— А теперь, — сказал Тадатуне, — нам остаётся лишь обучить тебя кодексу самурайской чести — бусидо. Но сначала мы пообедаем.

Уилл осторожно ощупал свою выбритую голову и косичку на темени.

— Такая причёска, наверное, тоже имеет особое значение?

— Целых два, — отозвался Сукэ. — Во-первых, таким образом волосы во время битвы не падают на глаза, поэтому она отличает воина от остальных смертных.

— Довольно разумно. А второе?

— А второе, Андзин Миура, для удобства твоего победителя, — сказал Тадатуне. — Если ты, конечно, когда-нибудь докатишься до такого печального положения. Победитель воткнёт тебе в причёску свои палочки для еды, чтобы было удобнее нести твою голову.

— Твоё снаряжение, — произнёс с гордостью Сукэ. — Я приказал сделать его специально для тебя, Уилл. Другого такого в Японии нет.

— Но оно, наверное, обошлось тебе в копеечку?

— Это подарок принца.

На полу лежал круглый толстый щит, стальной шлем на кожаной подкладке, с металлической сеткой, прикрывающей шею и плечи. Забрало было сделано из тонкой, покрытой лаком стали, со съёмными пластинками, защищающими нос и рот. Глаза прикрывались выступающей передней частью шлема. Для устрашения противника на лицевой части были нарисованы усы, а в середине центральной пластины мастер с большой тщательностью выгравировал изображение пушки. Герб Андзина Миуры. Эта мысль наполнила его гордостью. Сам шлем был очень большим, не менее трёх футов высотой. На верхушке виднелась дыра, украшенная орнаментом в виде груши.

— Сюда будут целиться твои враги, замахиваясь мечом.

— Да? — отозвался задумчиво Уилл. Но сами доспехи были достаточно прочными. Нагрудный панцирь состоял из тонких металлических пластин, поверх которых надевалась кольчуга. Руки, ноги, живот и бедра прикрывали пластины покрупнее, соединённые витыми цепочками, на плечах — огромные свободные наплечники. Были ещё и поножи, ниже которых вполне можно было носить обычные сандалии — очевидно, самураи считали ниже своего достоинства наносить противнику удары по ногам. Все доспехи, выкрашенные в светло-зелёный цвет, соединялись воедино железными застёжками и шёлковыми верёвочками и были украшены позолоченными кисточками и блестящими знаками — в основном золотым веером Иеясу, чтобы не оставалось никаких сомнений относительно повелителя этого воина.

— Действительно, живописное снаряжение, — заметил Уилл.

— А это всегда носи с собой во время боя, — велел Сукэ и подал ему котомку, в которой лежало несколько слоёв толстой бумаги с клейкой стороной — каждый слой нужно было отклеивать от предыдущего.

— Чтобы перевязать рану в случае нужды, — объяснил Тадатуне. — У каждого самурая есть такая сумка. Накладываешь на рану, и бумага тут же приклеивается. Остатком оборачиваешь руку или ногу. Если понадобится смочить рану, воду можно капнуть поверх бумаги, не снимая её, — вода просочится вовнутрь.

— А бумага не засорит рану?

— Наоборот, — сказал Сукэ. — Она даже помогает ей затянуться.

— Дальше, — продолжал Тадатуне. — Вот твой лук.

Уилл взял оружие в руки. Оно было сделано из дуба самого высокого качества. Оба конца вставлялись в полуцилиндры из бамбука, опалённые для крепости в огне. Все три части скреплялись воедино ивовыми прутьями, образуя оружие замечательной лёгкости и ещё более замечательной гибкости. Уилл начал понимать, как удавалось японцам пускать стрелы на такое же расстояние и с такой же точностью, как и из старого доброго английского лука — хотя японский был намного меньше. Тетива на нём оказалась пеньковой.

— И стрелы. — Сукэ подал колчан. — Мы выбрали тебе самые смертоносные. У каждой — собственное имя. Вот эта, например, зовётся «луковица» из-за своей формы.

— Сомневаюсь, что она сможет пробить доспехи, — заметил Уилл.

— А она для этого и не предназначена, — ответил Тадатуне. — Её задача — громко жужжать в воздухе. Залп такими стрелами сильно деморализует противника, предупреждая о том, что за этим последует. Думаю, вот эта понравится тебе больше. — Он показал Уиллу тяжёлую стрелу с острыми краями, но почти тупым носом. — Её называют «ивовый лист» и используют для того, чтобы выбить противника из седла.

— А эта, — сказал Суке, подавая похожую по форме стрелу, но с ершистым наконечником, — называется «сотрясатель кишок».

— Очень удачное название, — согласился Уилл. — А вот эта? — Он достал из колчана самую простенькую на вид стрелу.

— Бронебойная, — объяснил Тадатуне. — Эта пронзит твой нагрудник, Уилл, если правильно прицелиться.

Уилл осмотрел стрелу. Наконечник был сделан из стали, а сама стрела — из пустотелого бамбука. Эти стрелы лежали в специальном кожаном колчане, тоже украшенном золотым веером Токугавы.

— Признаться, друзья, я рад познакомиться с этими ужасающими орудиями после того, как кампания закончилась.

— Может быть, ты и прав, Андзин Миура, — согласился Тадатуне. — И если тебе не повезёт, у тебя может и не оказаться шанса выпустить хотя бы одну из них. Но вот меч тебе пригодится всегда.

— Его тоже дарит тебе принц Иеясу, — сказал Сукэ и с великим уважением положил оружие на левую руку Уилла, рукоятью к нему. Меч был очень похож на оружие Тадатуне, которое он впервые увидел в Бунго, но здесь он мог уже и потрогать его. Он вынул клинок до половины из белых ножен. Как всегда, длинное обоюдоострое лезвие, большая рукоятка — ладони в четыре. И рукоять, и ножны украшены рисунками золотого веера и пушки. А у самой рукоятки на лезвии выбито имя — «Масамуне».

— Имя мастера, — объяснил Тадатуне. — Лучший в Японии.

— В мире, — уточнил уважительно Сукэ.

Чем ближе разглядывал оружие Уилл, тем больше склонялся к тому, чтобы поверить этому утверждению.

— Будет лучше, если ты дашь мечу имя, — заметил Тадатуне. — Мой зовётся «Брадобрей» — он столь остр, что срежет бороду врага, прежде чем вонзится ему в горло.

— Тогда мой лучше назвать «Рассекатель воздуха», — предложил Уилл. — Вряд ли он когда-либо наткнётся на что-нибудь более существенное.

— Не рассчитывай на это, — предупредил Сукэ. — Это оружие — хранитель всего, что мужчина должен считать святым для себя. Масамуне потребовалось шестьдесят дней труда и молитв, чтобы создать его.

— И молитв?

— Он должен был просить богов направить его руку на каждом дюйме клинка, на каждом рисунке эфеса. Это не просто оружие, Андзин Миура. С этого момента — это твоя душа.

— Разве не говорят, — добавил Тадатуне, — что судьба человека — в руках богов, но искусный воин не встретится со смертью?

— И ещё, — заметил Сукэ, — что в последние дни твой меч — это благополучие твоих потомков.

В их лицах не было и намёка на шутку. Это, понял Уилл, настоящая религия.

— Однако нужно сначала научиться обращаться с мечом, а не просто владеть им, — сказал Тадатуне. — Например, ты всегда должен оставлять большой меч слуге у ворот, прежде чем войти в дом друга, — как это сделали мы с Сукэ. Если слуги нет, меч нужно положить на циновку в прихожей, позже слуги обернут его куском чистого полотна и поместят в шкаф, где хранится оружие хозяина. Если ты в доме человека ниже тебя по положению либо незнакомца, меч не отдаётся, а кладётся рядом на пол, когда ты садишься.

— Как ты сделал в гостинице в Бунго, — вспомнил Уилл.

— Совершенно верно, короткий меч не снимается с пояса никогда — за исключением долгих визитов к другу. Его нужно носить на поясе рядом с кокотаной.

Он подал Уиллу короткий меч с лезвием длиной около фута и маленький нож — очевидно, для сугубо личного пользования. На ножнах и клинках того и другого были выгравированы те же рисунки, что и на большом мече. Уилл сунул их за пояс рядом с ним, нечаянно звякнув при этом ножнами.

— Осторожней, — предупредил Сукэ. — Это смертельное оскорбление. Если бы мы не были твоими друзьями, мы расценили бы стук твоих мечей друг о друга как вызов.

— Повернуть ножны на поясе так, как будто намереваешься вытащить меч, — тоже вызов, — подхватил Тадатуне. — А ещё — положить меч на пол и пнуть его так, чтобы он повернулся крестовиной к другому мечу, или просто коснуться другого меча.

— И ты никогда не должен обнажать клинок, не попросив заранее извинения, — добавил Сукэ. — Ты не должен даже просить посмотреть чужой меч.

— Но если ты всё же сделаешь это, то держать его нужно на шёлковой салфетке, как я показывал тебе в Бунго, — напомнил Тадатуне. — Ты всегда должен иметь при себе такую салфетку.

— Вам придётся быть терпеливыми со мной, друзья, — улыбнулся Уилл. — А короткий меч? Кинжал?

— Это только для выполнения сеппуку, — ответил Тадатуне. — Им ни в коем случае нельзя пользоваться в бою.

— Я хотел бы узнать поподробнее о сеппуку, — попросил Уилл.

— Это очень серьёзный вопрос, — ответил Сукэ. — В самых общих чертах он заключается в следующем. Если ты сражаешься с другим самураем и он вынудит тебя сдаться, или, что ещё хуже, если ты совершишь преступление и суд признает тебя виновным, в обоих случаях твоя жизнь, твоя собственность, а также жизнь и собственность твоей семьи и всех твоих крепостных принадлежат в первом случае победителю, а во втором — даймио, осудившему тебя. У простого человека выбора, конечно, нет. Но у самурая имеется эта особая привилегия — совершить сеппуку. Расплачиваясь таким образом своей жизнью, он ограничивает наказание только собой. Его собственность, его жена, семья и слуги никакому преследованию больше не подвергаются, и, следовательно, его старший сын наследник его права и его состояния.

— Строго говоря, — сказал Тадатуне, — сеппуку нужно выполнять в храме, но чаще это происходит на поле битвы.

— В случае с даймио, — добавил Сукэ, — это может происходить в саду его дома либо в специальной отдельной комнате.

— А, к примеру, не захочет ли победитель на поле боя помешать церемонии, чтобы заполучить земли и собственность побеждённого? — спросил Уилл.

— Никогда, — ответил Тадатуне. — Это было бы верхом позора. Когда человек готовится совершить сеппуку, его личность неприкосновенна, пока он сам не подаст сигнала. Как ты, наверное, видел сам, у Секигахары было совершено несколько тысяч сеппуку.

— Но Симадзу, конечно, исключение, — заметил Сукэ, — потому что они отвоевали свои права с оружием в руках.

— Сеппуку — следствие сдачи в плен, — ответил Уилл. — Но мне не совсем понятно, о каком сигнале говорил сейчас Тадатуне. Вы хотите сказать, что человек на самом деле себя не убивает?

— Конечно же, убивает, Андзин Миура. Но, как тебе известно, не в наших обычаях продлевать мучения умирающего. Предположим, что за какое-нибудь преступление мой господин Сацума приговорит меня к смерти. Он пришлёт в мой дом двух самых своих доверенных секретарей, которые придут в церемониальных одеждах — вроде тех, что сейчас на нас с Сукэ. Они торжественно зачитают мне приговор, после чего мне разрешается проститься с женой, семьёй и друзьями, пока готовится специальная комната. Если это будет происходить в саду, то вокруг циновки необходимо расставить ширмы для ограждения от праздных взоров. После того, как всё подготовлено, секретари и другие свидетели занимают свои места вместе с человеком, которого я назначу своим помощником.

— Роль помощника исключительно почётна, — заметил Сукэ. — В сущности, честь помощника так же ставится на карту, как и честь приговорённого.

— Получив сигнал о том, что всё готово, — продолжал Тадатуне, — я вхожу и сажусь на циновку напротив обоих свидетелей. Мой помощник с обнажённым и проверенными заранее мечом становится за моим правым плечом. Если я захочу, я могу совершить последнюю молитву. После этого я развязываю пояс так, что кимоно падает с моих плеч, и я обнажаюсь до пояса. Затем я беру в правую руку свой короткий меч, вонзаю в живот слева — вот так и веду его вправо. Достигнув правой стороны живота, я поворачиваю лезвие книзу под прямым углом.

— И у тебя хватит духа проделать это? — изумился Уилл.

— В противном случае, Андзин Миура, я не достоин звания истинного самурая и, следовательно, буду обесчещен.

— А когда наступает черёд помощника?

— В момент, когда я начинаю вести лезвие книзу. Как только клинок поворачивается вниз, я выбрасываю в сторону левую руку, и по этому сигналу помощник должен отрубить мне голову.

— Бывали люди, — сухо заметил Сукэ, — которые выбрасывали левую руку сразу после того, как вонзят меч. В этом случае позор не ложится на помощника, потому что он должен не раздумывать повиноваться приказу.

— А это тоже позор?

— Этот вопрос все ещё дебатируется, — ответил Тадатуне. — Дело в том, что не существует письменного кодекса бусидо. Он развивался на протяжении веков. Великим даймио пора бы закрепить его письменно и разъяснить раз и навсегда, что правильно, а что нет. Сейчас это целиком зависит от отношения двух официальных свидетелей.



— Но что касается помощника, — добавил Сукэ, — то здесь всё ясно. По сигналу он должен обезглавить осуждённого, и сделать это нужно одним ударом. В противном случае позор ложится на него.

— Но Бунго мне говорили, что ни один самурай не может отнять жизнь человека кроме как в бою, — заметил Уилл.

— Сеппуку — совсем другое дело, — пояснил Тадатуне. — Для побеждённого это почётный вид смерти. Единственно почётный, кроме гибели в бою.

— Но после церемонии помощник обязательно должен пойти в храм и пройти обряд очищения, — добавил Сукэ. — Кроме того, я думаю, ты не совсем понял сказанное Тадатуне. Самурай не может убить другого самурая, кроме как в битве или на почве кровной мести. Но в случае необходимости он может лишить жизнь простолюдина и потом обосновать свой поступок перед своим господином.

— А что это за кровная месть?

— О, это просто личный конфликт между двумя самураями по поводу какого-нибудь происшествия, затрагивающая закон или честь, — объяснил Тадатуне. — Суд признает такой конфликт законным. Но так как самурай несёт личную ответственность за свою жену, своих детей и своих слуг, то месть распространяется и на них и может фактически закончиться лишь после полного уничтожения одной из сторон либо после совершения сеппуку одним из самураев.

— Началом кровной вражды обычно является убийство одного из слуг самурая — обидчика, — сказал Сукэ. — Потом его голову отрезают и оставляют у дома его хозяина. Причём свою кокотану убийца оставляет вонзённой в ухо жертвы, чтобы не было никаких заблуждений на этот счёт.

Уилл вытащил короткий меч из ножен и попробовал лезвие пальцем. Тоже острое, как бритва… И теперь он — самурай. Теперь это уже вопрос не выбора, а долга.

— Всё, что мне остаётся теперь, — объявил Тадатуне, — это обучить тебя владеть большим мечом, потому что без этого ты слишком уязвим для оскорбителей.

— И лучшего учителя, чем Тадатуне, тебе не найти, — заверил Сукэ. — Он один из самых знаменитых бойцов в Японии.

Уилл покачал головой:

— Времени для этого предостаточно, Тадатуне, если принц снова не сочтёт нужным начать войну. Я мирный человек, как бы часто ни заносила меня судьба в пекло битвы. Не думаю, что мне когда-либо придётся прибегнуть к помощи моего большого меча. Кроме того, я спешу посетить Ито и посмотреть, что можно сделать для закладки корабля.


Человек задыхался, его полуголое тело блестело от пота. Он рухнул у ног Уилла, даже не взглянув на гигантскую тайну, поднимающуюся за спиной белого человека.

— Принц едет, — выдохнул он. — Сюда, в Ито.

Несколько плотников, прислушиваясь, опустили инструменты. Постепенно звуки работы в огромной мастерской стихли, и стали слышны лишь слабые вздохи ветерка, долетавшего с северной стороны ангара, где беспокойные волны залива Сагами Ван омывали судоподъёмный эллинг. Городской шум, доносившийся снаружи, тоже утих — словно в яркий полдень на Ито вдруг опустилась глубокая ночь. В течение нескольких секунд звуков, кроме шелеста ветра, не было вообще. А потом они услышали могучий шорох ног нескольких сотен марширующих воинов, и больше ничего. Токугава, но на этот раз с миром.

Уилл выбежал на улицу, Кимура — за ним. Он посмотрел вверх по улице, забитой зеваками, прохожими, мастеровыми и торговцами, забывшими дела ради такой оказии, и даже нищие оставили на время свои мольбы о милостыне. Все попадали на колени у дороги, наклоняя головы по мере приближения процессии. Царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь шагами солдат.

Кимура взглянул на Уилла и тоже упал на колени, как и все рабочие. Только Уилл остался стоять в дверях мастерской, не сводя глаз с дороги.

Он увидел во главе процессии пять великолепных чёрных коней. Всадников на них не было, каждого вели под уздцы два грума — по одному с каждой стороны, а сзади шагали ещё двое слуг, нёсших знамя с изображением золотого веера. Они поравнялись с мастерской и миновали её, остановившись дальше по дороге. Следом двигались шестеро носильщиков, каждый одет в замечательное кимоно поверх набедренной повязки. Идя гуськом, они несли на плечах лакированные сундуки, ящики и корзины — самое необходимое из вещей принца. За носильщиками шли десять солдат, тоже двигавшихся цепочкой. Помимо своего обычного оружия, они были нагружены целым арсеналом — разнообразными мечами, пиками, аркебузами, луками, стрелами в колчанах — все разукрашено самыми дорогими и экзотичными рисунками. Даже придавленные таким грузом, воины шли церемониальным маршем, как подобает войскам, входящим в город: одну ногу закидывали назад, почти касаясь ею спины, противоположную руку выбрасывали вперёд, словно собираясь плыть по воздуху. Потом нога опускалась и выбрасывалась вперёд, а рука убиралась назад, и вся выматывающая процедура повторялась с другой парой конечностей. Так они маршировали всю дорогу от Эдо, отдыхая только тогда, когда это решал сделать их господин.

За солдатами маршировала ещё одна вереница носильщиков и ещё шесть лошадей в поводу, на этот раз белых. Следом — ещё трое солдат, у каждого в руках — пики с государственным штандартом принца. Концы пик, высоко поднятых над головой, были украшены связками петушиных перьев. Дальше шагал самурай в сопровождении двух лакеев. На специальной подушечке под покрывалом из чёрного бархата он нёс шляпу принца.

Снова шестеро с сундуками — на этот раз одинаковыми, изготовленными из лакированной кожи и украшенными крестом рода Токугава. Их тоже сопровождали по двое лакеев. Затем опять самурай и два лакея — эти несли не виданный доселе Уиллом инструмент — толстую палку в чехле из водонепроницаемой ткани. Когда принц передвигался пешком, этот инструмент, раскрываясь, защищал его от дождя или от солнца. Инструмент тоже был прикрыт чёрным бархатом.

Теперь на дороге показался сам принц со своей свитой. Перед ним следовали шестнадцать самураев — каждый в сопровождении пажа, каждый богато разодет: целый калейдоскоп красных и зелёных, чёрных и серебряных, золотых и голубых цветов, проплывающих по пыльным, пропечённым солнцем улицам. За самураями виднелся норимоно Токугавы, занавешенный яркими золотыми тканями с эмблемой золотого веера. Его несли восемь человек, одетых в блистающие зелёные ливреи. За ними шли ещё шестнадцать, ожидающие своей очереди нести своего господина. Следом — четыре самурая, задачей которых было помогать Иеясу входить и выходить из паланкина, за ними — три чёрных скакуна чистейших кровей, на одном из которых принц поедет в случае необходимости. Их седла прикрыты все тем же чёрным бархатом, каждого ведут под уздцы по два грума.

Вслед за норимоно процессия двигалась, казалось, бесконечным потоком — носильщики с двенадцатью пустыми корзинами, символизирующими право принца взимать дань, остальные придворные его свиты, а за ними — сонм менее важной знати, домашние слуги, пажи. Эту группу возглавил Косукэ но-Сукэ.

Норимоно остановился у входа в мастерскую, и придворные ринулись вперёд, спеша раздвинуть занавески. Теперь и Уилл упал на колени, положив ладони на землю и опустив к ним голову.

— Встань, Андзин Миура, — приказал Иеясу своим обычным негромким голосом. — Коутоу не идёт такому гиганту.

Уилл поднялся, не сводя глаз с маленькой фигурки во всём зелёном и улыбающегося лица. Это, наверное, суеверие? Или было что-то большее, придававшее такое величие этому невзрачному на вид человеку? Физический интерес Иеясу к нему оставался пугающе явным на протяжении всей зимы, когда Уилл каждый вечер обучал принца математике и астрономии, навигации и орудийному делу. Тем не менее Иеясу сдержал обещание, данное накануне Секигахары, — не принуждать его в этом отношении. Значит, он ожидал с присущим ему замечательным терпением, когда Уилл сам сделает первый шаг? Или же, что пугало ещё больше, он знал, что в конце концов англичанина всё равно придётся заставить силой, и поэтому ждал, пока тот больше не будет ему нужен?

— Мы слышали, что вы едете к нам, мой господин принц, — произнёс Уилл.

Иеясу похлопал его веером по плечу:

— И тем не менее ты не приготовился?

— Я посчитал, что должен трудиться ещё упорней, оставив церемонии на потом.

Несколько секунд Иеясу не сводил глаз с его лица.

— Ты всегда поражаешь меня Уилл. Скажи, все ли англичане столь же прямолинейны и самонадеянны и в то же время неизменно правы, как и ты?

— Мой господин принц льстит мне, — отозвался Уилл. — А как он сам однажды сказал, для мужчины это не подходит.

— В один прекрасный день, — сказал Иеясу, — в один прекрасный день ты выведешь-таки из терпения. Идём посмотрим, что ты уже успел сделать.

Уилл сгрёб в сторону ринувшихся вперёд придворных и сам открыл дверь в приспособленный под верфь бывший склад. Принц шагнул внутрь.

— Закрой дверь и никого больше не впускай, — приказал он. Уилл повиновался. Сердце его билось, словно у молоденькой девушки. Каждый раз, оставаясь с принцем наедине, он чувствовал себя девственницей перед брачным ложем. В каком-то смысле он ею и был. До этого он раздумывал только над чисто физическими отношениями между ними, всё остальное лежало вне его опыта. Но разве не могло быть так, что принц в самом деле любил его? Потому что теперь, после шести месяцев разлуки, принц провёл пальцем по плечу Уилла, по его руке, коснулся его бицепса — как он мог бы коснуться женской груди. И тут же отвернулся к кораблю.

— Он напоминает мне кита. Мёртвого кита, выброшенного на берег.

Судно имело в киле почти семьдесят футов, с огромного деревянного основания поднимались первые из рёбер с уже присоединёнными стрингерами и даже частью обшивки.

— Когда он будет готов?

— В скором времени мне придётся разобрать крышу этого здания, мой господин, чтобы начать работы на верхних палубах.

— А мачты?

— Мачты будут установлены после спуска его на воду, мой господин.

— Сколько мачт?

— Три, мой господин.

— И, конечно, пушки?

— Если мы сможем купить их, мой господин принц.

Иеясу шагнул мимо него, подошёл к открытой стороне здания и несколько минут смотрел на красные лучи заходящего солнца, сверкающие на поверхности залива.

— Мы купим их, Уилл, — проговорил он наконец. — Так много ещё нужно сделать. Так много!.. Ты виделся уже со своими друзьями — голландцами?

— Нет, мой господин принц. Я пригласил их в гости, но пока их не было.

— Они осаждают Сукэ просьбами отпустить их обратно, в Европу, — сказал Иеясу, не поворачивая головы. — Я говорю о Квакернеке и Зандвоорте. Остальные превратились в заурядных нахлебников, живущих моей милостыней. Это заставляет меня изумляться ещё больше, Уилл, что ты таков, каков ты есть.

Уилл встал рядом.

— И вы дадите им такое разрешение, мой господин принц?

— Когда мы встретились впервые, Уилл, — уже два года назад? Тогда ты сказал мне, что цель твоего появления в Японии — открыть торговлю между вашими странами — Англией и Голландией — и моей. Я размышлял над этим вопросом и теперь решил, что согласен. Причина моих столь долгих раздумий в том, что это наверняка приведёт к обострению отношений с Португалией, если не сказать больше. А я хотел сначала выяснить побольше об этих людях, хвастающихся могуществом своей страны, прежде чем рисковать навлечь на Японию их гнев. Однако теперь я узнал из твоих рассказов, что это всего лишь один из народов твоей Европы, и более того — что они были биты твоей страной. А она, опять же по твоим рассказам, не так богата людьми, как Япония. Так что теперь я готов пойти на этот риск. Португальцы не хотят давать то, что нам нужно. Они торгуют побрякушками и безделицами, словно мы какие-нибудь дикари. Мне нужны пушки, Уилл. И аркебузы. Твоя страна пришлёт их?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, мой господин принц. Они вполне могут отнестись к этому с большой неохотой. Лучше бы… — Он осёкся.

Иеясу, нахмурясь, взглянул на него:

— Что ты хотел сказать?

— Боюсь обидеть вас, мой господин принц.

— Ты, Уилл? Я никогда и ни за что не обижусь на тебя. Даю тебе слово.

— Вы сказали, что позволите «Лифде» покинуть Эдо, когда он будет готов к плаванию. А кто поплывёт на нём?

— Не «Лифде», Уилл. Я пошлю японский корабль, но я разрешу Квакернеку и Зандвоорту доплыть на нём до Сиама. Мне сообщали, что там есть голландская торговая фактория. Оттуда твои друзья смогут добраться в Голландию. Я дам им письма к их правителям и, может быть, к твоей королеве. Ты поможешь мне с этим, Уилл.

— Я принёс бы больше пользы, мой господин принц, если бы вы разрешили мне сопровождать их.

Иеясу, смотревший на волны, медленно обернулся.

— Я вернусь, мой господин принц, — сказал Уилл. — Клянусь.

— Ты рассказывал, Уилл, что по дороге сюда из пятисот человек осталось двадцать четыре. Мне не понравится такое соотношение, если то же самое случится во время твоего возвращения. В самом лучшем случае тебя не будет здесь три года.

— Краткий промежуток, мой господин, в сравнении с жизнью человека.

— Для меня это долгий срок, Уилл, потому что моя жизнь уже походит к концу. Мои сторонники хотят, чтобы я принял ранг и титул «сей-и-тай сёгун». Ты слышал об этом?

— Нет, мой господин. Но вам он подходит больше всех.

— Согласен. Я достоин его — как по знатности, так и за мои военные подвиги. Это будет великое событие, Уилл. В Японии целое поколение не было сёгуна. Даже дольше. Киото снова оживёт на несколько месяцев. Я хочу, чтобы ты тоже был там. — Он улыбнулся. — Я хочу многое показать тебе. Мой дворец Нидзе почти завершён. Я тоже поработал там плотником. Уилл. Не раз я рассказывал тебе о нашей извечной проблеме с тонкими стенами — дверями-ширмами, — шпионы подслушивают всё, что происходит в любом большом доме. Я решил эту проблему, Уилл. Я приказал выстроить галереи, окружающие комнаты в Нидзе, из деревянных досок со встроенными пружинами. В местах соединения этих досок с лагами пола имеются железные гвозди, едва касающиеся балок. Малейшее движение пола, то есть самый лёгкий шажок по нему, заставит доски прогибаться — совсем чуть-чуть, но этого хватит, чтобы железный гвоздь прошёлся по пружине и заскрипел. Пол поёт, Уилл, и ни один человек не сможет заставить его замолчать, шагнув по нему. Я называю его своим «соловьиным полом».

— Исключительно хитроумный замысел, мой господин принц. Думаю, скоро сюда дойдут слухи об этой новой птичке. Но став сёгуном, то есть настоящим правителем этой страны, вы больше не будете нуждаться в своём удачливом штурмане.

— Настоящим правителем страны. — Лицо Иеясу стало серьёзным. И он снова отвернулся к волнам залива. — Это прекрасная страна, Уилл.

— Самая прекрасная из виденных мной, мой господин принц, а я объехал полмира.

— У неё бурная история, как ты теперь знаешь. Мой народ — воины в душе, даже священники. Им нужна сила, им нужна сильная преемственная власть, передающаяся от одного правителя к другому, чтобы страна крепла, а не раздиралась междоусобицами, как это слишком часто бывало в прошлом. Мои генералы и те из даймио, кто следует за золотым веером, согласны с этим. Но уже слышатся отзвуки раздоров между даймио северного и южного островов. Поэтому я просто обязан стать сёгуном, чтобы дать своей стране сильную, авторитетную власть. И всё же — я сейчас говорю с тобой, Уилл, как не разговаривал ни с кем, кроме Сукэ, — они считают это просто временной необходимостью и заявляют, что я, конечно, буду по-прежнему лишь попечителем и регентом этого мальчишки Хидеёри, который станет сёгуном по достижении им соответствующего возраста. Либо, если это не будет возможным, по крайней мере он примет на себя все прерогативы квамбаку.

— Но вы говорили, что мальчик слабоумный, мой господин принц.

— Так я слышал. Я верю этому. Но я не знаю этого наверняка. Я не видел мальчика с тех пор, как ему было пять лет от роду. Принцесса Ёдогими не хочет покидать Осакский замок, а мне запрещено там появляться. Но всё же есть люди, посещающие его и возвращающиеся ко мне. Они сообщают, что с каждым годом — нет, с каждым месяцем — могущество Осаки растёт, запасается всё больше риса, вырезается всё больше стрел, выковывается всё больше мечей.

— Вы снова намереваетесь начать войну?

— Не в этом году, Уилл. Даже не в следующем. Все необходимо подготовить с исключительной тщательностью. Но я скажу тебе вот что: если сёгунат возвратится к моей семье, он больше никуда из неё не уйдёт. Сёгуны из рода Токугава будут править страной долгие годы, я вижу в этом зарождение новой Японии. Я не позволю ни одному мальчишке — кто бы ни был его отец, и ни одной женщине — какой бы прекрасной она ни была, — встать у меня на пути. Поэтому, Уилл, как ты и сам видишь, твоё присутствие здесь необходимо. И не только потому, что ты — мой талисман. Но и из-за того, что часть моих планов на будущее основывается на кораблях, которые ты построишь для меня.

— Да, мой господин принц.

— И всё же твоё лицо печально. Ты несчастен здесь?

Уилл набрал полную грудь воздуха. Посмеет ли он, учитывая отношения, существующие между ними? Но подвернётся ли более удобный случай?

— Я полюбил Японию, мой господин принц, за эти последние два года.

— Тогда что же беспокоит тебя? Проси, что хочешь, и ты тут же получишь это. В пределах разумного, конечно.

— Посмотрите вон туда, мой принц. — Уилл указал на противоположный берег залива. Стоял ясный день, и полуостров Миура отчётливо виднелся вдали. — Если вы приглядитесь, то сможете даже увидеть мой дом.

— Раньше смог бы, Уилл, — согласился Иеясу. — Мои глаза уже не такие молодые. Тебе не нравится твой дом?

— Я горжусь им больше, чем любой собственностью, которой когда-либо обладал. Конечно, и потому, что ничего похожего у меня никогда просто не было. И всё же, мой господин принц, этот дом стоит особняком. Чересчур особняком.

— Ты хочешь жить в центре города? Только скажи. Хотя я думал, что Миура должна понравиться тебе больше из-за своей близости к морю.

— Я не хотел бы жить ни в каком другом месте, мой господин. Но мой дом так же одинок на том клочке земли, как и я одинок в том пустом доме.

— А-а-а, — Иеясу снова отвернулся к кораблю. — У тебя есть слуги, — произнёс он задумчиво. — И юноши, и девушки. У тебя есть верный Кимура. Но у тебя нет жены и семьи. Да, Уилл. Мужчина должен иметь жену и семью.

— У меня уже есть жена и семья, мой господин принц.

— И ради них ты готов проплыть полмира? Чтобы снова обрести эту женщину и этого ребёнка? Такое чувство делало бы тебе честь, Уилл. Если бы я ему поверил. Ведь ты сам говорил мне, что твой брак несчастлив. Когда ты рассказывал мне о Марло, о твоих мечтах, разбуженных им, о его рассказах, сделавших Китай и Кипангу столь притягательными для тебя, я чувствовал — это наши женщины, наши сокровища и наша слава завоевали твоё воображение.

— Тем не менее ни один человек не может жить только мечтами, мой господин. Как у мужа у меня есть долг перед моей женой. Это моё несчастье, что я уроженец другой цивилизации, где женщины, возможно, меньше помнят о своих обязанностях.

— И ты думаешь, что, перевезя их сюда, ты добьёшься какой-то перемены? Если я правильно понимаю ваших священников и ваше учение о Христе, то этого не произойдёт. Кроме того, сколько ей сейчас лет?

Уилл подсчитал в уме:

— Скоро ей исполнится тридцать шесть, мой господин.

— Тридцать восемь к тому моменту, как ты сможешь увидеть её, даже если отплывёшь сегодня. Сорок к твоему возвращению сюда. Женщина, умеющая любить, к сорока только приближается к совершенству, Уилл. Женщина, не умеющая этого к сорока, уже никогда не научится. Что касается твоей дочери, Уилл, то будь уверен — за эти пять лет она превратится в точную копию своей матери.

— И всё же это моя семья, мой господин. Моя жена и моя дочь.

— Ты произносишь слова, которые в тебя вдолбили ваши священники, Андзин Миура. Забудь их. Разведись с ними — мысленно. Возьми новую жену здесь, в Японии. Я дам тебе её. — Он повернулся к Уиллу. — Я не могу предложить тебе принцессу, сестру или дочь даймио. Это выходит за пределы даже моей власти. Но из женщин, равных тебе по положению, можешь выбирать любую.

— Забыть жену? — прошептал Уилл. Забыть Мэри. Забыть Деливеранс? Какая жестокая шутка. Он ведь уже и так позабыл их, а сохранённая в памяти мечта о них — лишь одна из многих, гнездящихся в его разуме. А позабыв Мэри, о ком ему мечтать, добавляя реальности своим надеждам?

— Я не могу также позволить тебе надеяться получить Пинто Магдалину, — добавил Иеясу. — Она — любимая наложница Исиды Норихазы.

— Исиды Норихазы, — эхом повторил Уилл.

— Это сын предателя Мицунари, и, следовательно, на нём отпечаток позора его отца. Ронином он поступил на службу к Тоётоми и сейчас командует стражей принцессы Ёдогими. Я не могу заполучить для тебя эту женщину, а если бы и мог, то для меня это означало бы начать кровную вражду, причём я в ней оказался бы не на правой стороне. Если я поведу войска на Осаку, ни один человек не должен сомневаться в моей правоте. А вот когда я их поведу туда, ты сможешь снова предаться своим мечтам — если Норихаза будет там. Ведь ты войдёшь в замок победителем. Но это случится только через несколько лет, а я не хочу, чтобы ты страдал от отсутствия женщины. В любом случае, Уилл, только дурак возьмёт в жены женщину, владеющую каждой его мыслью, управляющую каждым его поступком. Сохрани её для своих мечтаний. Пиши о ней стихи, если хочешь. Кто знает, их могут предоставить на суд микадо, и, возможно, они принесут тебе больше славы и богатства, чем у тебя уже есть. В жёны же бери ту, которая любит тебя самозабвенно, хорошую, добрую, мечтающую услужить тебе и, прежде всего, здоровую. Я забочусь только о твоём удобстве и счастье. Потому что, будь уверен, если ты счастлив в браке, то счастлива будет и твоя жена. И наоборот — если она причина твоих страданий, то никакая любовь не выдержит. Эти слова не мои, они принадлежат человеку, прожившему очень долгую жизнь. Подумай над ними, Уилл.

Уилл взглянул на него. Иметь жену в доме над заливом. Иметь женщину, которая всегда будет рядом, которая разделит с ним все, вместо того чтобы «включать» своё очарование для вечернего развлечения.

— За эти два года в Японии, Уилл, разве не встречал ты такой женщины?

Уилл зажмурился, на мгновение лицо принца исчезло.

— В религии, в культуре моей страны, мой господин, мужчина не может оставить свою жену, если их брак благословила церковь.

— Но теперь ты живёшь в моей стране, Уилл. И здесь, в Японии, мужчина может оставить свою жену, если захочет взять другую. Ведь где ещё найдёт он счастье, если не в своём собственном доме? Ну, говори. Ты ведь думаешь об одной, конкретной девушке.

Об одной девушке. Нежнейшие руки, самая милая улыбка, какие он когда-либо знал.

Глава 3

Когда время пришло, он взял с собой Кейко — начальника шести ронинов, поступивших на службу флагу Андзина Миуры. Знаменитый воин Кейко. Это он отрубил голову Икеде из Бизена в битве при Секигахаре и поднёс её принцу. Однако его господин Като Кенсин тоже погиб в тот день, и Кейко решил сражаться за человека, командовавшего пушками. Это можно было считать комплиментом.

Когда пришло время, Уилл готов был вскочить на коня спустя час после получения благословения от Иеясу. Но в Японии такие дела делались по-другому. В этом мире воинов не было места отчаянной романтике. Женитьба мужчины, как сказал Сукэ, по значимости стояла между его посвящением в самураи и кончиной. Все необходимо организовать согласно этикету и традициям. По крайней мере, делом занимался Симадзу, а Тадатуне он доверял полностью.

Они поехали по дороге, известной под названием Токкайдо, по которой два года назад выступила в поход армия Токугавы. До самой Нагой они держались побережья, а там повернули в глубь острова — в сторону Огаки и Большого болота.

Как давно это было, и какой пустынной была теперь эта дорога. Хотя, конечно, пустынной она только казалась. Встречались бесчисленные группы путешественников, направляющихся в Киото на поклонение великой буддийской святыне Исе либо шагавших в древнюю столицу империи Нару, все ещё считающуюся святым местом. Большинство двигалось религиозными процессиями — от почти что армий одетых в белое мужчин и женщин, торжественно вышагивающих по дороге, до кучек почти голых мужчин, бегущих вперёд, словно одержимых бесконечной энергией.

Паломникам не уступали по количеству нищие попрошайки, и зачастую было довольно трудно отличить одних от других. Однажды они повстречали группу мужчин суровой наружности, которые, как объяснил Кейко, оказались монахами с гор. Их называли «ямабуси». Сопровождала нищих монахов целая толпа симпатичных молодых людей обоего пола, с выбритыми головами и одетых только в простые халаты. По словам Кейко, большая часть девушек была обучена на гейш, но они отказались от своей профессии и ушли в монастыри Камаура и Мияко, которым отдавали значительную часть собранной милостыни.

Впрочем, особой разборчивостью в способах заработать они не отличались. Заметив интерес Уилла, Кейко нанял одну из девушек для представления. Они пришли вечером в гостиницу, где остановились. Сбросив одеяние, она надела какую-то хитроумную штуковину, закрепив её на голове и плечах. Из разнообразных отверстий в этой машине свисали на верёвочках восемь колокольчиков. Девушка начала кружиться, постепенно набирая скорость, пока все восемь шнурков не распластались горизонтально вокруг её тела. Одновременно она стукала по колокольчикам двумя маленькими молоточками, наигрывая странную, берущую за душу мелодию.

Так она вращалась несколько минут, пока её тело не превратилось в блестящий от пота вихрь, и вдруг остановилась, задыхаясь, и поклонилась Уиллу.

— Сейчас она в состоянии экстаза, — сказал Кейко. — Ещё небольшое вознаграждение — и она будет вашей, Андзин Миура. И не сомневайтесь — её тело, умащённое собственной росой, будет восхитительно.

Уилл покачал головой:

— В этом я ни секунды не сомневаюсь. Но сегодня я не хочу ни её, ни любую другую женщину. Заплати ей и отправь прочь.

Кейко, вздохнув, выполнил приказ. Девушка некоторое время удивлённо смотрела на Уилла, потом пожала плечами и, сняв свой хомут, оделась и вышла из комнаты.

— Вот уж действительно странный вы человек, Андзи Миура, — заметил Кейко. — Сколько же может мужчина прожить без любви? Но вы не хотите брать никого, даже своих служанок. А гейши говорят мне, что ваше безразличие оскорбляет их. Я тогда подумал, что вы предпочитаете мальчиков, и даже посмел надеяться, что сам стану объектом вашей благосклонности. Но правду говорят в Миуре, что её хозяин — человек без любви.

Как обыденно он говорил о блуде и содомском грехе. Как обыденно он говорил о любви. Потому что в Японии её не было? Тогда как же быть с женой Хосокавы, убившей своих детей и себя, предпочтя смерть плену у Мицунари? Или это была не любовь, а просто уважение к чести своего мужа?

Значит, любовь у этих людей сводилась лишь к удовлетворению плотских влечений друг друга. Довольно здравое основание для брака, заключаемого посторонними тебе людьми, где жена становится собственностью своего мужа. Как, впрочем, бывает и в Европе — если смотреть с точки зрения закона. Но здесь это было больше чем просто закон. Мужчину должно ублажать бесконечно, если только он сам не отвлечётся и будет не готов к подвигам на этом поприще. Восхитительная философия… Так что, значит, он не готов к ним? Он понятия не имел. Он не знал — достанет ли ему смелости, стоицизма японцев, готовности отнять жизнь у самого себя, когда все уже потеряно, кроме чести. Он был уверен, что построенный им корабль от недостатка любви не страдал, ведь он вложил в него всю свою душу, — и он действительно любил. Он мечтал о Магдалине дни и ночи напролёт, предпочитая эту мечту любому заменителю. Принц, похоже, понял это. Хотя и назвал это эмоцией, годящейся только для поэтических состязаний.

Без всякого сомнения, это говорил в нём европеец. Он не мог привыкнуть к обычаям этой страны — до сих пор. Даже в Англии вовсе не обязательно чувствовать что-нибудь к двум молодым девушкам, прислуживающим за столом. В Японии быть искупанным двумя молодыми девушками имело значение едва ли не меньшее, теперь даже и для него. Но спать с ними, брать у них то, что Ёдогими давала сама, и по-прежнему считать их всего лишь служанками — это было невозможно. Он видел их каждый день, целый день. Взять их — значит любить их.

Так что теперь он искал любви. Замену любви, которой он не мог обладать. Но замену, которая станет реальной. Может быть.

А может, он по-прежнему хотел сохранить воспоминание о Ёдогими и отказывался от любой другой женщины, пока не найдёт такую же. В таком случае он, конечно, обречён на вечное разочарование. И, значит, он просто болван. Потому что монашка-гейша, возбуждённая собственным танцем и покрытая, по образному выражению Кейко, собственной росой, могла бы соперничать с Ёдогими не хуже любой другой японки.

Но тут, наверное, он был просто встревожен постоянным присутствием этих ямабуси. Эти угрюмые личности напоминали скорее солдат, чем священников. Они не брили головы, но каждый был вооружён мечом либо увесистой дубинкой.

Но, в конце концов, они же всё-таки были священниками. В Японии наступил мир — по крайней мере, на большей части Хонсю. Мир, который Иеясу намеревался сохранять, пока это не мешало его собственным планам. И мир, в свою очередь, охраняющий каждого, кто путешествует под знаменем с изображением золотого веера.

Они обогнули Киото и направились дальше на запад — мимо Осаки и Фукуямы в Нагасаки и оттуда к узенькому проливу Симоносеки, соединяющему Внутреннее море с океаном. Перебравшись через пролив в гребной лодке, они очутились на Кюсю, откуда до Бунго оставалось всего несколько миль.

— Забираться в такую даль за женой… Зачем, Андзин Миура? — поинтересовался Кейко, когда они снова добрались до побережья. — Ведь в Эдо столько красивых женщин.

— Здесь я и мои товарищи впервые ступили на землю Японии.

— Земли Сацумы, — проворчал Кейко, насторожённо оглядываясь по сторонам.

— Они же заключили мир с Токугавой, — напомнил Уилл.

— Может, и так, Андзин Миура. Но они — воины по натуре, всегда ищущие возможности подраться. И здесь найдётся достаточно самураев, всё ещё негодующих из-за поражения под Секигахарой.

— Они не нападут на нас, — сказал Уилл. — Я путешествую под покровительством Симадзу но-Тадатуне.

Так оно и вышло. В какой бы гостинице они ни остановились, везде их приезд наблюдала целая толпа, и везде находились два-три самурая, смотревших с неприязнью и издававших, проходя мимо, шипение, презрительные звуки. Но ни один не позволил себе звякнуть мечами. Потому что все знали Андзина Миуру, даже если не видели до этого эмблемы в виде пушек на его мече и одежде, на вымпеле в руках Кейко. Чего ещё мог бы пожелать от жизни мужчина, кроме любящей, заботливой жены?


Магоме Сикибу.

— Андзин Миура… — Магоме Кагею исполнил коутоу и собственноручно снял сандалии с ног Уилла, заменив их тапочками, пока служанка проделывала то же самое с Кейко. — Мы слышали о том, что вы едете сюда, и ждали вас с нетерпением. Добро пожаловать в мою скромную гостиницу.

— Это я должен благодарить тебя, Кагею, за радушный приём, — сказал Уилл. — И поднимись, друг мой, прошу тебя. Вовсе незачем стоять передо мной на коленях.

Всё осталось по-прежнему. Спустя два года все точно так же. Лёгкий бриз все так же дул с моря, пронизывая деревню насквозь. Ему показалось — ещё немного, и он увидит «Лифде», качающийся на волнах.

Кагею поклонился:

— Мой господин Симадзу но-Тадатуне ожидает вас в доме, господин Миура. Если позволите, я ещё раз представлю вам свою супругу.

Магоме Суоко стояла на коленях, почти касаясь лбом пола.

— Поднимайтесь скорее, мадам, прошу вас, — взмолился Уилл. — Как я уже сказал вашему супругу, я пришёл сюда как проситель.

Улыбаясь, она напоминала Сикибу. В остальное время лицо её сохраняло необычно серьёзное выражение. Впрочем, похоже, все японки имели такую двойственную природу.

— Мы весьма польщены честью, которую вы нам оказываете, — запротестовала она. За её спиной ожидал Тадатуне, напустивший на себя приличествующую случаю торжественность, как и подобало свату.

— Значит, вы не против, чтобы я повидался с мисс Сикибу? — спросил Уилл.

— Конечно, конечно, господин Миура. Мы ведь приняли ваши дары.

Уилл взглянул на Тадатуне.

— Они здесь, Андзин Миура, — вставил хатамото. — Своему будущему тестю ты подарил вот этот прекрасный меч, сотворённый лучшими мастерами. А Магоме Суоко — вот это шёлковое кимоно, пять бочонков вина и три коробки приправ.

— И за эти дары, мой господин Миура, мы будем вечно вам признательны, — заверил Кагею. — А в ответ мы просим вас принять от нас десять бочонков вина и пять коробок приправ. Нижайше просим прощения за такие скромные подарки, но мы простые люди, мой господин, и не можем соперничать с Вашей Светлостью в великолепии даров.

— Десять бочонков вина? — прошептал Уилл Тадатуне. — Когда я подарил всего пять?

— Тс-с-с, — оборвал его тот. — Тебе придётся нести все расходы по самой свадьбе.

— А теперь, Кагею, — сказал Магоме Суоко, — пусть приведут Сикибу.

Муж поклонился и вышел.

— Разве мне не разрешат повидать её наедине? — шёпотом спросил Уилл у Тадатуне.

— Нет, конечно, — ответил тот. — Не беспокойся. Я позаботился обо всём.

— Да, но что, если девушка не захочет выходить за меня замуж?

— Не захочет за тебя замуж? Не захочет замуж за Андзина Миуру, повелителя пушек? Но это невозможно. Любая девушка в Японии из семьи рангом ниже даймио сочла бы за честь войти в твой дом. Мои собственные сестры не отказали бы тебе.

— Да, но… — Он оборвал себя. Потому что Тадатуне не поймёт. Даже Иеясу понял его лишь наполовину, а Уилл сомневался, что в Японии найдётся человек более мудрый. Кроме того, дверь открывалась. Вернулся Магоме Кагею. А с ним Сикибу. Она вошла с опущенной головой, не поднимая глаз, опустилась на колени и поклонилась Уиллу. Он хотел было остановить её, но Тадатуне предостерёг его, и девушка выполнила полный коутоу.

— А теперь внесите свадебные дары Андзина Миуры, — сказал Тадатуне и хлопнул в ладоши.

Вошёл один из слуг Сацумы с большим подносом и поставил его на пол. Тадатуне начал подавать подарки поочерёдно, словно маленький Санта-Клаус. Они состояли в основном из шёлков, вышитых отрезов ткани для поясов — в целом весьма похожих на те, которыми обменивались Сукэ и Тадатуне во время посвящения Уилла в самураи. Но на этот раз шёлковое кимоно, похоже, было исключительно важным даром — его положили на поднос, не складывая. Очень осторожно и торжественно Тадатуне поднял его, стараясь не сделать ни единой складки на этом церемониальном платье.

Все это показывалось Сикибу, которая сидела, не поднимая глаз и, казалось, не замечая ничего вокруг, и затем передавалось её матери.

— А на улице, — произнёс Тадатуне, — дожидаются десять бочонков вина и пять коробок приправ. Господин Андзин Миура надеется, что его дары понравятся тебе, Сикибу.

— Они нравятся мне, мой господин Тадатуне, — вымолвила Сикибу низким грудным голосом. Наконец она подняла голову, на долю секунды её глаза встретились с глазами Уилла и тут же снова опустились. Под традиционной белой краской не было видно и следа эмоций, радости или неудовольствия. Она послала ему деревянную книжечку с засушенным цветком. Но это было почти два года назад. Как колотилось сердце в его груди! Как ему хотелось коснуться её, взять её за руку, сказать ей все! Он ведь не обмолвился с ней ни словом за эти два года. Он просто решил взять её в жёны, и это было исполнено. Без единого слова. Он посмотрел на Тадатуне, почти умоляя его взглядом. Но молодой дворянин уже поднялся на ноги и кланялся родителям Сикибу. Пора было уходить. Двор дома Симадзу но-Тадатуне был залит неровным светом полыхающих факелов, образующих дорожку от ворот до порога. По обе стороны тоже тут и там зажгли факелы, и стало светло, как днём. Близилась минута торжества. Двое мужчин и две женщины, готовившие ритуальное рисовое блюдо, заняли свои места — по одной паре с каждой стороны, их ступки наготове.

Все домашние сгорали от нетерпения. Женщины из служанок Магоме Сикибу ещё вчера поднялись сюда, на холм, с вещами невесты и её дарами. Подарки принесли на длинном подносе и вручили Уиллу в присутствии Симадзу но-Тадатуне, его жены и сына. На подносе лежали два шёлковых кимоно, сшитых вместе, — в одном из них Уилл узнал то самое, что подарил Сикибу неделю назад. Ещё здесь было церемониальное платье с наплечниками из конопляной ткани, верхний пояс и нижняя набедренная повязка, веер, пять небольших книг и меч. Всё, что мог позволить себе Магоме Кагею для поддержания репутации своей дочери. Дары поместили в покои молодожёнов — большую комнату, образованную из трёх смежных путём простого сдвигания внутренних стен-ширм и специально украшенную по приказу Симадзу но-Тадатуне. Подарки, сделанные Уиллом Сикибу и Сикибу — Уиллу, были выставлены на больших подносах на всеобщее обозрение. Рядом с подносами на особой подставке развесили одежду Уилла. Брачное ложе уже убрали, одежду и вещи Сикибу разложили рядом с одеждой Уилла. Теперь всё было готово, даже лакированный сосуд для омовения рук и лица уже стоял на возвышении, а на полке лежало несколько книг. Над кроватью висело изображение божества, оберегающего семейство Симадзу, которое выступало сейчас в качестве родителей Уилла.

А напротив постели, на почётном месте, виднелась полка для полотенец с полным набором подогретых простыней.

Всё было готово. Уилл даже взмок, ожидая вместе с Симадзу но-Таканавой прибытия паланкина. Он попытался вспомнить её, стоящую рядом с купальным чаном, улыбающуюся ему. Но почти ничего не удавалось вспомнить о том дне, неделю назад, когда Тадатуне от его имени сделал предложение.

Таканава улыбнулся ему:

— Ты не находишь себе места, Андзин Миура? Это хорошо. Неравнодушный муж — хороший муж. Не сомневайся, твоя невеста тоже неравнодушна.

Старый самурай был возбуждён не меньше остальных. Но во время их последней встречи этот человек приговорил его к смерти. Он порой не мог не изумляться в душе — не сон ли это всё? Вот сейчас я проснусь и обнаружу себя по-прежнему лежащим на палубе «Лифде», который волны швыряют по просторам Великого океана. А потом он вспоминал принцессу Ёдогими и понимал, что сном это быть не может. Но, возможно, сегодня ночью даже она уйдёт на задворки его памяти.

— Она едет, — произнёс Таканава. Они не выходили на порог, но увидели приближающийся паланкин сквозь настежь распахнутые двери. Тадатуне шагал первым, с ним — Магоме Ако, двоюродная сестра Сикибу. Они шли рядом по дорожке из пылающих факелов, оба одетые в свои лучшие наряды. Подойдя к крыльцу, они остановились, чтобы поздравить друг друга.

За ними шли двое слуг Магоме Кагею. Они несли огромный чан с бульоном, сваренным из присланных накануне Уиллом съедобных моллюсков. Чан торжественно поставили у дверей дома, и Симадзу но-Таматане, брат Тадатуне, принял дар.

В этот момент мужчины и женщины по обе стороны дорожки начали толочь рис в своих ступках, каждое движение — выверенное и отточенное, каждый удар — в строго определённое время, так как паланкин уже приблизился к воротам. На крыльце две женщины из семьи Симадзу зажгли по свече, стоя по правую и левую стороны коридора, ведущего в покои новобрачных.

Наконец четверо мужчин из рода Магоме внесли во двор паланкин, совершенно укрытый от взоров богато украшенными занавесками. Когда его пронесли мимо толокших рис слуг, находившиеся слева от дорожки передали свои ступки на правую сторону, и содержимое двух чанов было смешано в одном сосуде.

У крыльца паланкин опустили на землю. Занавески раздвинули, и Магоме Сикибу шагнула на землю. Она была в белом шёлковом кимоно с ромбовидной вышивкой, сшитом из подаренного Тадатуне на свадьбу отреза. Под ним виднелся нижний халат, тоже из белого шёлка. Белая шёлковая вуаль закрывала лицо, оставляя открытым для взоров только верх причёски. Сикибу медленно поднялась по ступенькам между двумя поклонившимися ей женщинами. Когда она миновала их, левую свечу пронесли над правой и, соединив их вместе, потушили. Уилл и Симадзу но-Таканава, все родичи Симадзу и Магоме, собравшиеся на свадьбу, — все склонились в поклоне, когда Сикибу шла к ним по коридору. Сегодня она была самой почётной персоной среди присутствующих, и ей воздавались соответствующие уважение и почести. Она прошла мимо, не поднимая вуали, и две женщины из Симадзу проводили её в специальную комнату, превращённую на время в комнату невесты. Оправив платье и подкрасившись, она вновь появилась среди гостей и, поднявшись на возвышение, села на вышитой циновке.

Тадатуне тронул локоть Уилла, и тот шагнул вперёд. Как колотится его сердце! А вдруг… а вдруг… Вдруг она согласилась вопреки своей воле? А вдруг она не способна любить его так, как хотел этого он? Так это была единственная причина его женитьбы? Конечно. Никакого ханжества в Японии. Он хотел её тела. Он хотел, чтобы её тело владело им, как владела им Ёдогими. Он принял её тело, потому что и Ёдогими, и Магдалина были вне пределов досягаемости. Какое снисхождение!

Дойдя до помоста, он сел у ног Сикибу. В соответствии с инструкциями Тадатуне он даже не взглянул на неё, а повернулся лицом к постепенно заполнявшим комнату гостям. Родственники Симадзу и Магоме рассаживлись вокруг перед женихом и невестой, пока женщины готовили все к началу церемонии.

На возвышении уже стояли два прикрытых полотном подноса. Между ними находился лакированный столик с блюдами из птицы и рыбы, а также две бутылочки сакэ, три чашки и два чайника для подогревания вина. Женщины опустились на колени перед новобрачными и передавали им сушёную рыбу и водоросли, которые те должны были съесть. Каждое блюдо сопровождали короткими речами, восхвалявшими красоту, трудолюбие, добродетель Сикибу, а также мужество, доблесть и славу Андзина Миуры, и заверяли присутствующих в том, что этот брак останется почитаемым союзом на многие века — пока стоит Япония.

Стоя так на коленях, обе женщины — одна Симадзу, другая Магоме — взяли по бутылке сакэ и передали их в нижнюю часть комнаты. Служанки забрали и чайники, чтобы подогреть вино. Женщины прикрепили к одной бутылке бумажную бабочку-самку, к другой — такую же бабочку-самца. Затем самку сняли, положили её на спину и из этой бутылки вылили вино в чайник. Потом самца положили на самку, а вино вылили в тот же чайник, тщательно все перемешав. После этого его перелили во второй чайник и поставили его на пол.

Служанки расставляли маленькие лакированные столики перед каждым гостем, перед Сикибу и Уиллом и перед двумя женщинами, игравшими роль подружек невесты. Наконец Сикибу сняла вуаль с лица. Но и теперь она ни разу не взглянула на Уилла, не поднимая глаз отстоящего перед ней столика. Под слоем белил невозможно было понять выражение её лица.

Одна из служанок поставила перед Уиллом три чашки — одна в другой. Он отпил два глотка из первой, потом отлил немного вина из полного чайника в пустой. Затем он снова наполнил чашку, на этот раз почти до краёв, и отпил половину. Служанка передала чашку Сикибу, и та, допив остаток вина, в свою очередь отлила из полного чайника в пустой.

Потом подали приправы, и церемония с вином повторилась — на этот раз начала Сикибу, используя вторую чашку. Потом ещё раз все сначала — опять Уилл, но из третьей чашки. Покончив с этим, Уилл заметил сигнал Тадатуне и вышел с ним на крыльцо, вытирая пот со лба.

— Бог мой, Тадатуне, какая серьёзная работа. Самая серьёзная, какую мне когда-нибудь приходилось выполнять.

— Так оно и есть, Андзин Миура. Я говорил тебе, когда посвящал в самураи: есть только одна вещь, более важная, чем женитьба, — это смерть.

— Куда она уходит? — спросил Уилл, заметив, что Сикибу в сопровождении двух своих замужних подружек выходит из комнаты.

— Сменить платье, — ответил Тадатуне. — Идём, тебе нужно сделать то же самое.

Он проводил Уилла в другую уборную.

— Это просто предлог, чтобы дать родственникам и гостям возможность спокойно поесть. Им подадут особый суп из рыбьих плавников и по чашке вина, которое придаст им сил для дальнейшей церемонии.

— Придаст сил им? — проворчал Уилл, надевая поданное Кейко кимоно.

Самурай подмигнул:

— Действительно, мой господин Миура, этого достаточно, чтобы заставить мужчину сомневаться, стоит ли женитьба того, если в каждом городе есть заведение с гейшами.

Снова он сидел у ног Сикибу, на этот раз отпивая суп из моллюсков и отведывая блюдо из риса, когда женщины поставили перед ним на подносе две глиняные чашки — одну позолоченную, другую посеребрённую. На подносе был изображён остров Якасаго в провинции Харима, на котором росла сосна, известная как дерево совместного долгожительства. У самой земли ствол сосны раздваивался, и это символизировало, что счастливые супруги вместе проживут долгую жизнь, а вечнозелёные иголки означали неизменное постоянство их сердец. Под двумя стволами дерева были нарисованы старик и старуха, представлявшие душистой сосны.

Ещё одна винная церемония, и только потом собственно свадебный пир. Начался он с ухи из карпа — по словам Тадатуне, самой дорогой рыбы в Японии, неотъемлемой принадлежности такого праздника. Потом подали двенадцать тарелок засахаренных фруктов, за чем последовало первое из семи блюд, второе из пяти и третье из трёх блюд. Во время трапезы Сикибу и Уилл ещё два раза удалялись для смены платья, и последним Сикибу надела второе кимоно из тех, что подарил Уилл к свадьбе.

Наконец он дождался чаепития. Гости негромко беседовали между собой, а Тадатуне улыбнулся ему с другого конца комнаты. Пора. Почти пора. Он увидел, как Магоме Кагею и его жена поднялись и поклонились дочери, затем Симадзу но-Таканаве и его супруге, после чего направились к выходу.

Снова чайная церемония. Шум в комнате почти стих. Как не похоже на шумную попойку его первой свадьбы. Его первой свадьбы! Господи, зачем ещё думать об этом в такой момент? Ведь это навеки проклянёт его в глазах… кого или чего? Или всего?

Он чувствовал рядом её тело, почти улавливал слухом её дыхание. Теперь они муж и жена. Нужно только немного потерпеть. Однажды он уже говорил себе это. Однажды.

Тадатуне поднялся, улыбаясь, и поманил Уилла. Уилл встал, поклонился жене, своему приёмному отцу, роль которого играл сегодня Таканава, слугам и гостям и только потом вышел наружу к Тадатуне.

— Я думал, Сикибу выйдет первой, — прошептал он.

— Нет, Андзи Миура, сейчас нам нужно исполнить свой долг. — Они вышли на крыльцо.

— Ты хочешь сказать, что мне придётся перейти в другой дом и оставить жену здесь? — изумился Уилл.

— Все в своё время, Андзин Миура, все в своё время. Сейчас мы должны нанести визит твоим тестю и тёще, потому что это будет твоя последняя встреча с ними.

— Что за чушь, Тадатуне? Они мне оба нравятся. И я вовсе не собираюсь отрывать Сикибу от её семьи.

— Они больше не её семья, — серьёзно сказал Тадатуне. — Теперь она твоя жена, она стала частью тебя и хозяйкой твоего дома. Подумай хорошенько над этим, Уилл. Это очень серьёзный шаг для молодой девушки — сменить своих родных на совершенно другой круг родственников. Серьёзный шаг при любых обстоятельствах. Но в обычных условиях она, по крайней мере, попадёт в большую новую семью, которая защитит в случае чего её честь и убережёт её детей. Но у тебя, Андзин Миура, нет такой семьи. Ты — любимец самого Токугавы, и это величайшая единовременная честь, которой может удостоиться кто-либо в Японии. И тем не менее Токугава — это только один человек. Не имея поддержки родичей, человек может остаться в одиночестве, кто бы ему ни благоволил. Сикибу решилась на очень серьёзный и ответственный шаг, потому что теперь у неё тоже никого не осталось в мире, кроме её господина.

Что я наделал, подумал Уилл. Такой поворот событий не приходил ему в голову. Остаться одному с Сикибу в этом мире войн и чести, крови и храбрости. Какая ответственность! Способен ли он взять её на себя?

Он наблюдал за работой слуг Симадзу. Два подноса, использовавшиеся во время пира, вынесли на крыльцо и теперь нагружали рыбой, птицей, приправами, прежде чем поместить их в огромный сундук и снести в деревню, к подножью холма. Было также испечено пятьсот восемьдесят рисовых пирожков, которые сложили в лакированные коробочки и отправили следом. Потом шли дары, которые Уилл должен был лично преподнести тестю и тёще. Эти дары несли ещё семь человек, ибо они должны были соответствовать богатству и общественному положению Уилла. Там были меч и шёлковое кимоно для Магоме Кагею, шёлковый халат для Суоко, а также подарки многочисленным братьям и сёстрам Сикибу — все их с особой тщательностью выбирал сам Тадатуне.

— У меня просто голова кругом идёт, — признался Уилл, когда они двинулись в путь вслед за носильщиками. — А что предстоит сейчас, Тадатуне?

— Ну, сейчас состоится винная церемония с Магоме и его женой. Не волнуйся, Сикибу в это время предстоит проделать то же самое и вручить подарки моим родителям.

— А сколько все это продлится?

Тадатуне пожал плечами:

— Может, час. А может быть, и больше.

— И потом я возвращаюсь сюда?

Тадатуне улыбнулся.

— Несомненно. Но это ещё не всё, Андзин Миура. Потом тебе нужно будет дождаться ответного визита Магоме Кагею с женой.

— Для новой винной церемонии?

— Совершенно верно.

— Боже мой, Тадатуне, когда же я останусь наедине со своей женой?

— У тебя ещё целая жизнь, Андзин Миура, чтобы успеть побыть наедине с женой. Не будь нетерпеливым. Такое время наступит уже сегодня вечером.

Целая жизнь для Сикибу, только для неё. Какой огромной стала комната — возвышение было устроено в дальнем конце от входной двери, да ещё две снятые внутренние стены; оно казалось даже дальше, чем был Иеясу в их первую встречу в Осаке.

Но сегодня об Осаке думать нельзя. Она стояла на коленях, согнувшись и почти касаясь лбом пола. Краткий миг её всевластия миновал, она осталась наедине со своим господином.

— Не становись на колени, Сикибу, — попросил он. — По крайней мере, передо мной.

Она медленно выпрямилась, продолжая оставаться на коленях у циновки, на которой они уснут сегодня. На которой они завершат сегодняшние труды. На девушке было только белое шёлковое кимоно. Рядом на подносе — чашка сакэ. Она подняла на него глаза, чёрные бусинки на белом полотне лица. Само лицо абсолютно бесстрастно.

Он медленно пересёк комнату. Невероятно, но сейчас он не испытывал желания. Он достаточно стар, чтобы быть её отцом, и он чувствовал себя отцом. Слова Тадатуне засели в его памяти.

Она смотрела, как он подходил.

— Могу я чем-нибудь услужить моему господину? — прошептала она. Голос её дрогнул. Всё-таки её безразличие объяснялось толщиной слоя белил на её лице.

Он остановился у возвышения.

— Я сам хочу послужить тебе, Сикибу. — Он взял чашку, поднёс к её губам. Её рука поднялась и накрыла его ладонь, но тут же вновь отдёрнулась. Она глотнула сакэ, не отрывая глаз от его лица.

— Пусть мой господин только прикажет, — прошептала она. Только прикажет. Чего бы я ни захотел — от возвышенной любви до грязного порока, — Сикибу тотчас выполнит всё. Моя девочка-невеста.

Он покачал головой.

— Я уже приказывал, не подозревая об этом. Я не хотел, чтобы всё получилось вот так, Сикибу.

Она не отрывала от него глаз. Он закусил губу, взял чашку, отпил глоток вина. Если когда ему и требовалось вино, так это сейчас.

— Значит, я не нравлюсь вам, мой господин?

— Не нравишься? Да ты просто подарок небес, Сикибу. Я имел в виду, что в моей стране человек по крайней мере сам может делать предложение.

— Зачем, мой господин?

— Ну, потому что, если он разумный человек, он сможет увидеть — хочет ли этого его будущая жена.

— И его будут интересовать её желания, мой господин?

— У простых людей — да. Если же речь идёт о богатстве или знатности, то нет.

— А я не принесла вам ничего, мой господин. Я — всего лишь одинокое существо.

— Нет, — сказал он, вставая на колени рядом. — Ты отдаёшь мне себя. Хочешь ли ты этого сама, Сикибу?

— Хочу, мой господин.

Он взял её за руки, обнажив их из рукавов кимоно. Такие маленькие, такие изящные. Вот теперь его сердце забилось вовсю. Потому что в конце концов здесь его ждала тайна. Её руки — и больше ничего до сих пор.

— Ты снилась мне, Сикибу.

Ложь? Нет, не совсем. Она действительно снилась ему. Иногда.

— Вы мне тоже, мой господин.

— Но я не знаю обычаев Японии, Сикибу. Даже спустя два года я всего лишь чужестранец. Я хочу, чтобы моя жена приняла обычай моей страны, а я готов следовать традициям её родины.

— Только прикажите, мой господин.

Но она продолжала внимательно следить за ним. Что нового и странного, а может быть, и страшного принесёт он ей? Кимоно на её груди стало вздыматься и опадать чуть скорее. Что укрыто под ним? Какая красота? Какое сокровище? А он лишь коснулся её руки.

Он тронул её подбородок, и она моргнула. Он взял подбородок в ладонь и услышал, как она судорожно вздохнула. Наверное, она подумала, что он хочет её задушить. Он поднял её лицо. Глаза её расширились, зрачки увеличились. Но она подчинится. Подчинится любому его желанию, потому что её учили именно этому.

Его губы коснулись её губ. Её глаза были в дюйме от него, ещё более расширившиеся, не отрывающие от него взгляда. Он провёл губами по её губам, вдыхая её дыхание, почувствовал, как открываются её губы под давлением его языка, и тут же отдёрнул его — её зубы были черны.

Сикибу смотрела на него, еле заметная складка прорезала белую краску между бровей.

— Мой господин? — прошептала она.

— Зачем ты зачернила зубы?

— Потому что я замужем, мой господин. Это знак моей верности. Завтра я выбрею брови.

— Выбреешь свои… То, что я сделал сейчас, тебе нравится?

— Я здесь для того, чтобы доставить удовольствие вам, мой господин.

— Нет, — сказал он. — Я хочу, чтобы удовольствие было взаимным. Сикибу, я хочу, чтобы ты вымыла лицо, удалила с него всю краску и вернула природный цвет зубам. Ты можешь сделать это для меня?

Всё тот же немигающий взгляд.

— Я сделаю всё, что вы пожелаете, мой господин. Но зубы… Боюсь, что я не смогу вычистить их добела.

— И всё-таки сделай всё, что сможешь. Давай же, Сикибу, я прошу тебя.

— Да, мой господин. — Она нагнулась над сосудом с водой. Она стояла на коленях спиной к нему, её тело — частица жизни в огромной пустой комнате. Его. Эта мысль приходила снова и снова. Его. Абсолютно. Понимание этого скользнуло из разума куда-то в утробу и вернулось, вытащив с собой те тайные греховные мечтания, которые всегда прятались там, в глубине. Его.

Он положил ладони ей на бёдра, потом двинул их вперёд и вверх. Под шёлком были маленькие, заполняющие руку, остроконечные бугорки плоти. Под шёлком.

Его пальцы распустили её пояс, раздвинули кимоно. Она по-прежнему плескала водой себе в лицо. Она дрожала? От холодной воды или от того, что его пальцы скользнули внутрь — коснулись твёрдого живота, перешли на бёдра, спустились, двинулись внутрь, в джунгли и врата, в темницу и рай.

— Моё лицо чисто, мой господин, — шепнула она. — И влажно.

Его руки двинулись назад, за спину, увлекая за собой кимоно. Он отодвинулся, забрав кимоно. Она поднялась на ноги, по-прежнему стоя спиной, сошла с возвышения к полке с полотенцами, тщательно вытерлась и, поколебавшись, обернулась к нему. Она вдохнула, приподняв грудь и втянув живот, — наверное, намеренно. Распущенные волосы струились по её плечам, под их прядями прятались твёрдые соски. А ниже таинственной тенистой рощицы — изящные ножки, недлинные и несильные, но очаровательно девичьи. Красоты Ёдогими здесь, конечно, нет, нет захватывающий дух женственности Магдалины. Но была здесь бесконечная нежность, мягкость, каких он никогда не знал. И эта девочка была его женой.

— Иди сюда, — сказал он. Она опустилась рядом. И посмотрела через его плечо на изображение божества. Потом поклонилась до земли и дважды негромко хлопнула в ладоши.

— Зачем ты это делаешь, Сикибу?

— Чтобы призвать ками этой иконы, мой господин. Чтобы я могла просить его о покровительстве.

— Ты боишься меня, Сикибу?

— Нет, мой господин. Нет, если в моих силах доставить вам удовольствие.

— Ты уже закончила с молитвой?

— Да, мой господин.

— Тогда мне нужен твой язык.

Поколебавшись, она приоткрыла рот и, помедлив, высунула язык — чтобы он мог его поцеловать, пососать, подразнить своим собственным. Теперь она наверняка дрожала, но по-прежнему не двигалась.

— В Японии, — сказал он, — мужчины и женщины не целуют друг друга в губы. Почему?

Она молчала, не мигая, смотрела на него.

— Разве это не возбуждает, Сикибу?

— Да, мой господин.

Он вздохнул. Она не будет сопротивляться, даже его мыслям. И тут его охватило отчаяние. Господи, это и есть мужская сила? Или у него в кишках всё-таки прятался дьявол? Ведь она на самом деле прекрасна. В этом нет никаких сомнений. Прекрасный ребёнок, а он как раз в том возрасте, когда пора ценить юность и невинность. И всё же он не мог взять то, что она столь послушно намеревалась отдать, без страха или злобы, без спешки или неохоты.

— У моего господина снова пробудилось желание? — спросила она. Она ничего не понимала — он выбрал её в жёны, проехал почти всю Японию, чтобы взять её, а теперь она видит борьбу чувств в его глазах, наверное, даже чувствует гнев, излучаемый его телом.

— Нет, — сказал он. — Не сейчас. Ляг, Сикибу. На спину. Разбросай руки и ноги так широко, как сможешь.

Она повиновалась без единого вопроса. И перед ним оказалось то, чего он всегда так хотел. Сдавшаяся женственность. Сдавшееся девичество. Девушка, стремящаяся превратиться в женщину, у его ног, его. Он может делать с ней всё, что захочет.

Смотрит на него тревожным, внимательным взглядом, хочет только предвосхитить его желания. Доставить удовольствие.

Боже милостивый, думал он, что со мной происходит? Почему я взмок? Почему я вновь погружаюсь в мечты? Почему мне хочется ударить её, пнуть её ногой, царапать, кусать её? Неужели не бывает любви без рабства? Где же тогда нежные слова любви, ласки, легчайшие прикосновения, — если всё это правда? Неужели оболочка религии, религиозный барьер необходимы для защиты здоровья и силы?

Он опустился на колени меж её ног, чтобы взять свою невесту.

Глава 4

Галера ткнулась носом в песок, гребцы вскочили, чтобы вытащить её на берег; подальше от волн. Уилл Адамс тоже навалился плечом на корму, помогая усилиям остальных, а Кейко на носу подавал им команды своим резким высоким голосом. Да, они были отличным экипажем, слаженным. И они верили своему господину, Андзину Миуре. Он командовал ими и работал вместе с ними. Кроме того, в море с ним не сравнится никто.

Жарко. Солнце висело прямо над домом, заставляя воду залива нестерпимо искриться. На другой стороне бухты чётко различались дома и то — настолько ясным был день. А у причала, на якоре, — его корабль «Усилие». Маленький гордый кораблик, конечно, ни в какое сравнение не идёт с тем, что строится сейчас на верфи. Строится этими людьми, а задуман и создан вот этим разумом. Как и все остальные, он был одет только в набедренную повязку, а кимоно, зашагав к дому, он перебросил через плечо. Он устал, но это была приятная усталость, усталость удовлетворения.

— Мой господин, — Кимура исполнил коутоу. Он со всей серьёзностью относился к своим обязанностям слуги и оделся в свой лучший наряд, несмотря на жару. — Добро пожаловать в Миуру.

— Поднимись, Кимура. — Уилл похлопал его по плечу, шагая мимо. Японских формальностей он не мог придерживаться сколько-нибудь длительное время. Он направился к дому. Его сердце забилось быстрее? Да. Он с нетерпением ждал возвращения к своей собственности. Всей своей собственности.

Ворота распахнулись, самурай поклонился:

— Добро пожаловать в Миуру, мой господин.

Внутри куча ребятишек — детей Кимуры и Кейко, самураев и крестьян — ожидала его, припав к земле в коутоу. Они видели, как галера пересекала залив. Здесь была и Асока, молодая служанка. Она лежала, обнажённая, поперёк бревна, покоящегося на двух врытых в землю кольях. Хотя кожа её была чиста, лицо её, полускрытое распущенными чёрными волосами, исказилось от прилившей крови и в не меньшей степени — от жалости к самой себе. Она повернула голову в сторону Уилла.

— О Боже, — сказал Уилл. — Кто это сделал?

— Девчонку привязали сюда по распоряжению госпожи Сикибу, мой господин, — ответил Кимура. — Но её наказание отложили до вашего возвращения.

— Господи Боже, — повторил Уилл и взбежал по ступенькам. Кимура поспешил за ним:

— В доме гости, мой господин Миура. Из Эдо. Голландцы — Мельхиор Зандвоорт и Якоб Квакернек.

— Якоб? И Мельхиор? Где? Они так часто обещали приехать! И надо же — приехать в такой момент.

— Они ожидают вас, мой господин Миура, — ответил Кимура.

Уилл взошёл по ступенькам на крыльцо, сбросил сандалии, позволив служанке обуть его в домашние тапочки. За её спиной в низком поклоне согнулась Сикибу. Сикибу — прекрасная. Сикибу — послушная. Он ощущал удовольствие, просто глядя на неё, — какое ощущает человек, вытащив из ножен отличный клинок или стоя на мостике прекрасного корабля и зная, что он мгновенно послушается руля, поплывёт туда, куда его направишь, с нужной тебе скоростью, был бы попутный ветер. Как она молода, как хрупка! И в то же время как сильна. Теперь он знал это. Ей приходилось уже демонстрировать ему свою силу.

Но уже не Сикибу — смеющаяся. Смех исчез с замужеством. Теперь она была серьёзна, внимательна. Не только к его капризам, к его страсти касаться её языка своим, иногда опускаться на неё сверху во время занятий любовью, не упуская, правда, случая опробовать более японские и более разумные способы таких занятий. Но и потому, что она была достаточно умна и не могла не понять — их отношения не стали ещё браком. Они оставались любовниками, но слишком часто его мысли находились где-то в другом месте. И тем не менее она уже носила его ребёнка. Пока это не было заметно внешне, ведь её живот под кимоно туго перетягивала, по местному обычаю, полотняная лента. Но она уже знала и была так же заразительно счастлива, как и во всём, что касалось их обоих.

Так чувствовал ли он угрызения совести, глядя на неё? Или он уже удовлетворил все свои желания, не находившие выхода все сорок лет его жизни? Он использовал её как продолжение самого себя, ища сначала искру женственности, отсутствовавшую в его первой жене, и потом удивляясь её неизменной уступчивости, её торжественной серьёзности. Вот уж действительно, быть женатым на Сикибу — значит жить в аду. Но в этом аду дьяволом был он. Он взял её за руку, обнял, приподняв в воздух. Она смотрела ему в глаза, подставив лицо для поцелуя, приоткрыв губы. Слуги ждали, наклонив головы. Они не понимали такого европейского приветствия. Возможно, они не хотели понимать его. Они считали его бесстыдным, как европеец посчитал бы бесстыдной церемонию омовения. Интересно, Сикибу тоже до сих пор считала его бесстыдным? Он коснулся языком её языка, сжал её руку. Наплевать на японские формальности.

— Вода для купания готова, мой господин, — прошептала она.

— Кимура сказал, что мои друзья здесь.

— Да, мой господин, они ожидают вас.

— Тогда я пойду к ним.

— Но, мой господин… — Её руки лежали на его голых плечах. Она провела ими по его рукам, прежде чем отстраниться, и посмотрела на пот, оставшийся на ладонях.

— Они мои старые друзья, Сикибу. Они видели меня и не таким грязным. Где они?

— Во внутренней комнате, мой господин. — Она взглянула на низкий столик, где ждали бутылочка сакэ и чашка. Всегда, когда он возвращался с той стороны залива, они вместе выпивали по чашке.

— Сейчас, Сикибу, — сказал он. — Я хотел бы узнать, что там с той девушкой.

— Она украла, мой господин. Брошь.

— И давно она вот так привязана?

— С рассвета, мой господин.

— Шесть часов?! Боже мой, по-моему, она уже понесла достаточное наказание.

— Пока что она вообще не понесла никакого наказания, мой господин. Она ожидает вашего решения.

— Тогда пусть её развяжут. — Сикибу — послушная. Гибкая тростинка со стеблем из стали. Её лицо оставалось бесстрастным, взгляд был все так же внимателен. Но намёк вполне ясен. Она хочет быть хозяйкой в своём новом доме. И он должен помнить об этом. Как всё-таки мало он знал этот народ! Он вздохнул.

— Хорошо, Сикибу. Шесть ударов палкой.

— Я сказала ей, что она получит пятьдесят, мой господин.

— Пятьдесят? Боже, Сикибу!

— Если бы её отдали под суд, мой господин, она бы рассталась с головой.

Уилл заколебался. Как безмятежно её лицо, как хрупко тело, как послушны руки и ноги! И как твёрд характер.

— Хорошо, — сказал он. — И закончи побыстрей.

— Конечно, мой господин. Вы поможете мне?

— Я должен встретиться с друзьями. — Он поспешил мимо неё, прошёл во внутреннюю комнату и застыл в удивлении, Якоб и Мельхиор, одетые в европейское платье, сидели на циновке, попивая сакэ. Выглядели они так же неуклюже, как и в их последнюю встречу. Завидев его, они вскочили.

— Уилл! — закричал Якоб. — Боже мой, ты выглядишь настоящим Самсоном!

— Точно, — подтвердил Мельхиор. — Тебе идёт быть японцем, Уилл. Вернее, Андзин Миура.

Уилл обнял обоих одновременно.

— Мне кажется, вы просто ревнуете, друзья мои.

— Да, действительно, — согласился Якоб. — Нас провела сюда твоя жена. Очень красивая молодая женщина.

— Благодарю тебя. Вы, конечно же, не откажетесь пообедать со мной. А может, останетесь погостить? Мне столько нужно обсудить с вами! И ещё больше — показать вам. Вы поедете со мной на ту сторону залива, посмотрите корабль, который я строю. Он почти готов к спуску на воду.

Со двора донёсся удар палкой, за ним другой. Гости повернули головы на звук, но тут же забыли о нём.

— Мы слышали о твоих проектах, — сказал Якоб. — И желаем удачи. И пообедаем с тобой с удовольствием, Уилл. Но мы должны отправиться в дорогу завтра утром. Мы отплываем из Нагасаки через неделю.

— Отплываете? — Уилл изумлённо уставился на них, потом нахмурился и сел на циновку. Бутылка сакэ была пуста, И он хлопнул в ладоши. — Объясните, что это значит.

Вопль агонии нарушил ритмичные звуки ударов палки. Боже мой, подумал Уилл. Я весь взмок, а моё орудие, похоже, сделано из железа. А Сикибу? Её лицо будет таким же бесстрастным, как всегда.

Оба голландца тоже сели. Уилл налил сакэ Мельхиору, Мельхиор — Якобу, а Якоб — Уиллу. В этом они все превратились в японцев.

— Дело вот в чём, Уилл, — начал Якоб. — Принц разрешил нам покинуть Японию. Больше того, он настаивает на этом.

— Он говорил об этом больше года назад. Я думал, он отложил этот проект.

Мельхиор покачал головой:

— Принц хочет, чтобы мы доставили в Голландию письмо. Он крайне недоволен португальцами. Уже несколько лет они не присылали кораблей, а священники настраивают людей против него. Хуже того — говорят, они стали желанными гостями в Осаке, у этого мальчишки Хидеёри.

— Это рассердило принца, — объяснил Якоб. — В то же время он понимает, что торговля с Европой выгодна для его народа. Поэтому он обратился к нам. Именно поэтому мы пришли сюда, Уилл.

— Он просил что-нибудь передать мне?

— Нет, ничего. Ты слишком дорог для него, Уилл. И слишком важен. Об этом хорошо известно в Эдо. А ревнуем не только мы — хочу, чтобы ты знал это, Уилл. Но мне пришло в голову, что ты захочешь передать письмо в Англию.

— Да, — сказал Уилл. — Конечно, я напишу письмо. По крайней мере, мастеру Диггинсу. Здесь хватит рынка и для английских кораблей.

Голландцы переглянулись:

— Мы имели в виду госпожу Адамс.

Уилл подлил сакэ. Боже милостивый, подумал он, неужели я так основательно позабыл мою жену, мою дочь? Но у меня есть жена, она ждёт во дворе. Самый очаровательный ребёнок на свете. Не была ли когда-то и Мэри для него самым очаровательным ребёнком? И не оставалась ли Деливеранс до сих пор таким ребёнком? Деливеранс сейчас молодая девушка, ей лет пятнадцать. Наверное, ростом она пошла в отца, а волей, конечно, в мать.

Удары во дворе стихли, и единственным звуком было всхлипывание девушки.

— Конечно, я напишу и Мэри, — сказал он.


О чём ты пишешь жене, которая больше не существует для тебя? Пишешь «дорогая жена», потому что именно так и положено писать в письме. А дальше сидишь и грызёшь перо. Потому что слишком долго ты не писал по-английски, и слова, да и сами буквы, кажутся тебе странными и чужими.

О чём ты пишешь матери своего ребёнка, когда другой ребёнок ожидает тебя за стеной — ребёнок других родителей, но в чреве её зреет твоё собственное семя. Писать — значило снова войти в тот грешный мир, который он оставил за плечами. Мир гнусности и страха, мир преступлений и наказаний. А в этом мире ему бояться, значит, нечего? Нечего — самураю, следующему за золотым веером. Даже месть Тоётоми не достанет его здесь.

Тихий шорох вернул его к действительности. В дверях стоял Мельхиор Зандвоорт, завернувшись в спальное кимоно.

— Заходи, Мельхиор. Заходи. Это очень трудная штука.

— Я тоже так думаю. — Мельхиор уселся перед ним. — Хочешь, я объясню им всё?

— Нет, — ответил Уилл. — Объяснять тут нечего. Во всяком случае, невозможно объяснить это ей. Я просто говорил себе, что она исчезла. Навеки. Я до сих пор говорю это себе. Это будет письмо с того света. Нас наверняка считают мёртвыми, и она наверняка вышла снова замуж. Возможно, мне лучше вообще не писать. И всё же… Я хочу, чтобы она, и все мои друзья, и даже враги в Англии — чтобы все знали, что моя жизнь не закончилась поражением.

— Я передам им это, Уилл, — пообещал Мельхиор.

— Я не сомневаюсь в тебе, Мельхиор; но поймут ли они? Что они знают о Японии — там, в Лаймхаузе? И даже в Уайтхолле. Захотят ли они узнать что-то о том, чего никогда не поймут?

Он начал писать, быстро и ожесточённо.

— Так о чём же ты пишешь?

— Я пишу о нашем путешествии, — ответил Уилл. — Я думаю, это верней всего. Это, может быть, пригодится тем, кто последует за нами.

Теперь его перо летало по бумаге. Наверное, ему всегда хотелось вспомнить о своём путешествии, о последних событиях той, другой, давно ушедшей жизни. О смерти Уилла Адамса и всех его товарищей. О событиях, которые привели к рождению Андзина Миуры, хатамото в сёгунате Токугавы.

А после этого рождения? Он писал о Японии, о виденных им чудесах, о чудесах, о которых он слышал. Но не о людях. Мэри Адамс люди не интересовали.

Чем же закончить? Он скажет, как мечтает вернуться домой, как видит их каждую ночь во сне, но возвращению его препятствуют сами японцы. Ведь чего стоит ложь в письме с того света? Это долг умерших — успокоить живущих. Да и Иеясу не хочет же его отпускать — сейчас, по крайней мере.

— Ну что, легче пошло? — спросил Мельхиор. — Все мы в душе лицемеры. — Уилл подписался. — Ну вот, готово. Счастливого пути, Мельхиор. Я пытаюсь убедить себя, что хотел бы отправиться с тобой.

— Но это место вошло в твою плоть и кровь, — продолжил его мысль Мельхиор. — Я и сам не больше твоего уверен, что хотел бы уехать. Только Якоб в восторге от перспективы возвращения домой. Наверное, он единственный из всех вас, кто остался здесь самим собой.

— Наверное. А ты счастлив в Эдо?

— У меня есть женщина, есть доход, назначенный мне принцем. Мне здесь значительно лучше живётся, чем когда-либо в Роттердаме или в море. Эдо с каждым днём разрастается, становится всё оживлённей. В нём бурлит жизнь — такого я не видел ещё ни в одном городе. Он стал чудом, привлекающим внимание всей страны. Люди приезжают посмотреть Эдо, как паломники приезжают на поклонение в Нару. Твой принц стал почти что монархом с тех пор, как принял титул сёгуна, — Мельхиор смотрел, как Уилл сворачивает письмо. — Его даже посещают даймио из Осаки. Говорят, что Исида Норихаза, сын его самого заклятого врага, этим летом живёт в Эдо.

Уилл вскинул голову:

— Норихаза в Эдо?

Мельхиор кивнул.

— Ему отвели дворец в южной части города.

— Ты приехал, чтобы сказать мне это?

Боже, как бьётся сердце в его груди. Создание Ёдогими. Любовница Норихазы. Пинто Магдалина.

— Нет. Я приехал сюда, чтобы не говорить тебе этого. Одному Богу известно, что это на меня нашло. Однако, Уилл, я вижу — ты всё-таки несчастлив, несмотря на богатство и красоту, окружающую тебя. Твои мысли где-то далеко. Мне кажется, ты не прав, Уилл. Я думаю, ты найдёшь счастье только здесь и больше нигде в мире. Я думаю, дай шанс этой малышке, спящей в твоей постели, и она будет любить тебя так, как ни одна женщина не любила мужчину до того. Поэтому мне пришло в голову, когда я наблюдал за тобой, пишущим письмо своей жене, — лучше выкинуть её из головы. Если сможешь.

Пинто Магдалина. Девушка с длинными ногами и высокой грудью, с проблеском рыжины в волосах и непередаваемо прекрасным лицом. Девушка, смотревшая на него так бесстрастно и холодно, и в то же время — кипящая под маской равнодушия, как те вулканы, которыми напичкана эта страна. Создание Ёдогими. Женщина Норихазы.

— Ты понимаешь, как это будет опасно? — спросил Мельхиор. Уилл медленно повернул голову. — Или, наверное, это не имеет для тебя никакого значения, ты же теперь самурай?

Уилл встал, вручил ему письмо.

— Это для Мэри, а мастеру Диггинсу я напишу завтра утром.

Он смотрел им вслед, стоя в воротах дома, пока всадники не превратились в мелькающие вдали точки.

— Мой господин опечален. — Кимура встал рядом, руки засунуты в рукава кимоно. — Он хотел бы отправиться вместе с друзьями.

Уилл взглянул на него. Его всегда удивляло, как Кимуре удавалось точно угадать, что происходит в его душе. Точнее, как мало было вещей, о которых он не мог догадаться.

— Нет, Кимура. Здесь я более счастлив, чем в Англии. — Он повернулся, медленно пошёл через двор к дому. За спиной раздался лёгкий стук захлопнувшихся ворот. А справа стояли те самые козлы, теперь уже пустые. Но такие памятные.

— Девушка заслужила этого, мой господин, — сказал Кимура. Он поднялся на крыльцо. Здесь стояла, низко кланяясь, Айя. Асоку на сегодня освободили от работы. Чем же она сегодня занималась? Лежала, наверное, на животе, пытаясь забыть о пылающей от боли спине. И она не затаит злобы на свою хозяйку или хозяина. С ней поступили так, как она сама ожидала, как требовал того обычай.

— Кейко приготовил галеру, мой господин, — напомнил Кимура.

— Скажи ему, чтобы вытащил её на берег, Кимура. Сегодня я не поеду в Ито.

Он вошёл в дом. Сикибу уже ждала его, стоя на коленях. Сегодня на ней было его любимое голубое кимоно, распущенные волосы стекали по плечам и спине. Тело под этим кимоно выглядело также по-прежнему. Она ещё сможет ублажать его. Её далее расстроило его вчерашнее невнимание к ней — это было очевидно. Она всё так же очаровывала его. Может быть, даже больше с тех пор, как он узнал о её непреклонном характере. Что там сказал Мельхиор? «Эта малышка, если дать ей шанс, будет любить тебя так, как ни одна женщина не любила мужчину до того». Но она вдруг перестала быть маленькой девочкой, вот в чём загвоздка.

— Мой господин не поедет сегодня в Ито? — Её тон, её глаза насторожены. Всегда насторожены.

— Сегодня нет.

Но разве это не должно прибавить ей привлекательности? Девочка, малышка может только доставить удовольствие своим телом. Женщина же, сохраняя физическую привлекательность, может сравняться с мужчиной характером и силой ума. Если захочет. И если мужчина сможет постичь её характер и ум.

— Значит, мой господин устроил сегодня праздник? — Она была озадачена. И не зря. Это на него не похоже — насколько она узнала его характер за несколько месяцев супружества. Он был японцем до мозга костей в том, что касалось приверженности долгу. Может быть, он исполнял свой долг, даже держа её в объятиях. Хотя не совсем так. Она могла возбудить его и могла дать ему удовлетворение. И она хотела любить его. Если, конечно, он даст ей шанс. Чтобы их брак стал полноценным, нужно было только одно — чтобы он тоже любил её. И чтобы она знала, что он любит её.

И он полюбит её, дайте время. В этом он не сомневался. Время на что? Чтобы забыть — или, вернее, правильно оценить характер, проявленный ею при наказании Асоки? Время, чтобы согласовать эту непреклонность с полным подчинением, высказываемым каждому его собственному капризу? Но уж, конечно, ему не нужно было времени, чтобы полюбить её тело.

Он обнял её за плечи, поднял на ноги.

— Да, любимая. Сегодня будет праздник. Праздник для тебя и для меня. Ты хочешь?

Она улыбнулась. Улыбаясь, она превращалась в совершенно другого человека. Как странно, подумал он, я знал об этом когда-то давно и совсем позабыл. Потому что за последние несколько месяцев это случалось так редко. Но сейчас перед ним была всё та же смеющаяся девушка из Бунго, которая превратила все ужасы Великого океана просто в бесплотный ночной кошмар.

— Я буду счастлива, мой господин, — ответила она. — Давайте прогуляемся в горы, мой господин. Вы и я. Мы возьмём с собой корзину с едой, будем собирать цветы и составлять из них прекрасные букеты. Сегодня замечательный день, мой господин.

Или пора забыть всех остальных женщин? Как проницателен оказался Мельхиор. Но ведь всё это почти не выходило за рамки мечты. А теперь они враги. Магдалина наверняка знает, что он сделал свой выбор при Секигахаре. Теперь между ними не может быть ничего, кроме ненависти, — по крайней мере, с её стороны.

Но хоть взглянуть на неё последний раз… Пинто Магдалина.

— Мой господин? — Улыбка исчезла, озабоченность снова проглянула в лицо.

— Сикибу… — Он схватил её за руки. — Я люблю тебя, Сикибу.

Она нахмурилась:

— Вы оказываете мне большую честь, мой господин.

Теперь его черёд нахмуриться:

— Разве ты этого не знала?

— Я молюсь, чтобы заслужить вашу любовь, мой господин. Каждую ночь я молю об этом великого Будду.

Он услышал, как стукнули об пол её ладони, когда она упала на колени перед их ложем.

— Тебе незачем молить об этом бога, моя милая. Я люблю тебя. С каждым днём всё больше и больше. Гулять с тобой по цветочным полянам — это побывать в раю. Но сегодня… — Он заколебался, закусив губу. Он не мастак лгать, а лгать Сикибу — это ему раньше и в голову не приходило. Но такой возможности больше может и не быть.

И, как предложил Мельхиор, не лучше ли убрать все оставшиеся меж ними преграды?

— Я должен уехать в Эдо, — сказал он. — Мне нужно доложить сёгуну о ходе работ. Мне не следовало думать о празднике, когда нужно выполнить долг.

Сикибу поклонилась.


С каждым месяцем, как и говорил Мельхиор, Эдо разрастался. Он расползался в стороны, дома и улицы постепенно заполняли дельту реки, а с противоположной стороны он уже подходил к высокой крепостной стене, защищавшей город со стороны суши. Из скопления лачуг он превращался в город дворцов, тянущих свои изогнутые крыши к чистому голубому небу. Над дворцами возвышались лишь пагоды.

А в центре его заканчивалось строительство дворца Токугавы. Впрочем, только очень опытный глаз мог бы заметить, что он ещё недостроен. За широким и глубоким рвом с водой высились толстые, отвесные стены, а за ними — громадная хитроумная система бакуфу, или военного правительства, — внутренние бастионы и укрепления, деревни, где жили воины со своими семьями, деревья, укрывавшие их от лишних взглядов, и сердце обороны — цитадель сёгуна. Здесь находилась охрана, придворные, даймио и самураи толпились во внешних галереях, ища возможности попасть на приём к сёгуну. Здесь собрался цвет империи.

И здесь тепло встретили Андзина Миуру. Никакого тщательного осмотра его вещей, никакой задержки в воротах. Он оставил свой длинный меч и Кейко у ворот внутреннего пояса укреплений, и его немедленно провели через крытые внешние галереи, мимо заполненных важными просителями приёмных покоев, сквозь небольшую скользящую дверь в маленькую комнату, размером не больше шести татами. Он сел, но спустя секунду вошёл Косукэ но-Сукэ.

— Уилл! Ну, наконец-то луч солнца после сезона дождей. Но что привело тебя в Эдо столь неожиданно?

— Корабль почти готов. Я думал сообщить об этом сёгуну.

— Замечательная весть. Замечательная. Принц будет доволен. Ты должен немедленно идти к нему.

— Я полагал, что уже слишком поздно для приёма. Он обычно не принимает по вечерам.

— Тебя, Уилл, он примет в любой час дня или ночи. Таковы его распоряжения. А теперь идём.

Сукэ вёл его по лабиринтам галерей и маленьких комнат, а Уилл в это время тщательно подбирал слова, которые он скажет принцу.

— Эдо процветает.

— И растёт. Мы накануне великих событий, Уилл.

— Мне сказали, что город привлекает внимание всей страны. Даже других даймио.

— О да, — согласился Сукэ. — Они оставляют здесь своих жён и детей. В качестве заложников. Старейший японский обычай. И очень мудрый.

— В том числе и из Осаки?

— Конечно, — ответил Сукэ, не поворачивая головы. У следующей двери-ширмы он остановился. — Входи.

Ширма скользнула в сторону, и вышел Токугава но-Хидетада, приостановившись перед двумя мужчинами.

— Андзин Миура, — проговорил он презрительно. Уилл поклонился от пояса. — Ты теперь звезда на небосклоне Эдо, — сказал Хидетада. — Поэтому я должен приветствовать тебя. До чего дошло — сёгун отсылает меня, чтобы принять своего учителя.

— Мне повезло, что я могу быть полезным принцу, мой господин Хидетада.

— Повезло, Андзин Миура. Помни об этом. Удача приходит и уходит, оставляя человека ещё бедней, чем он был.

Принц шагнул мимо, И Уилл взглянул на Сукэ. Секретарь пожал плечами:

— Тот, кого освещает солнце, должен беречься холодной луны. А сейчас входи. Принц ждёт тебя.

Нагнувшись, Уилл шагнул в комнату и упал на колени. Комната была большая, построенная в виде буквы «Г». В примыкавшей ко входу части находились только две служанки, ожидавших на коленях приказаний своего господина, но не видящих отсюда сёгуна и не слышащих его голоса. Дальше, у угла «Г», сидели две женщины в кимоно. Одна негромко наигрывала печально-прекрасную мелодию на каком-то музыкальном инструменте, вторая была занята шитьём, низко склонившись над разложенной перед ней работой, несмотря на стоящую рядом свечу. Они подняли головы, чтобы взглянуть на пришельца, и тут же снова поспешно отвернулись.

За углом послышался хлопок ладоней. Уилл поднялся и прошёл вперёд. Миновав двух принцесс, он повернул за угол и встал на колени, выполняя коутоу перед возвышением, где сидел и пил чай Иеясу. Подушки сиденья имели специальную спинку с правой стороны, на которую он сейчас и опирался.

— Уилл! Поднимись и пройди сюда. Дамы, вы можете идти.

Принцессы поклонились. Поднявшись, они снова поклонились и исчезли за углом. Уилл опустился на колени у самого возвышения.

Иеясу посмотрел на него.

— С того самого момента, как ты вошёл в город четыре часа назад, я почувствовал облегчение на душе.

— Неужели может быть, что вас подводит сила духа?

— Сила духа? На ней держится всё это здание, Уилл. Даже больше — вся страна. Неудивительно, что иногда я чувствую себя усталым. Знаешь, что я сделаю, Уилл? Я отрекусь. Так я решил.

— Отречётесь от титула сёгуна, мой господин? — Уилл не поверил своим ушам.

— Почему бы и нет? Это старый японский обычай. Микадо довольно часто отрекаются от власти. Конечно, раньше их к этому принуждали сёгуны для обеспечения преемственности собственной власти. Но в моём случае всё проще — мой сын Хидетада вполне справится с обязанностями сёгуна. В стране сейчас мир. Зачем мне цепляться за власть, за ответственность? Я отойду от дел, уеду в Сидзюоку и там построю себе замок. И знаешь, что я сделаю потом? Я напишу кодекс бусидо — закон самураев, чтобы дать моим воинам ясные указания к достойной жизни.

— Вы смеётесь надо мной, мой господин.

Иеясу хлопнул в ладоши, и одна из служанок внесла поднос с сакэ. Принц налил, протянул чашку Уиллу.

— Выпей. А потом скажешь, почему ты примчался в Эдо. Что-нибудь не так с твоей женой?

— С ней всё в порядке, мой господин.

— И она готовится стать матерью?

— Да, мой господин, уже скоро.

— Что ж, поздравляю тебя, Уилл. Так в чём же дело?

— Новый корабль почти готов, мой господин. Вы можете готовиться, чтобы принять его и благословить его спуск на воду.

Иеясу допил из чашки и протянул, чтобы служанка снова наполнила её.

— Новый корабль. Это выдающееся событие. За ним последуют другие корабли. Более крупные, а, Уилл?

— Если захотите, мой господин. Или если этого захочет ваш преемник на посту сёгуна.

Иеясу улыбнулся:

— Хидетада захочет того, чего захочу я. Не сомневайся в этом, Уилл. Корабли — это будущее моей страны, я говорил тебе это ещё несколько лет назад. Но тебя беспокоит, что Хидетада станет правителем?

— Кто я такой, мой господин, чтобы меня беспокоили мои правители? Достаточно того, что мной правят.

Иеясу задумчиво посмотрел на него.

— Тебе не идёт выглядеть японцем — пытаться выглядеть японцем, — подражать нашим манерам и речи. Я люблю тебя такого, каков ты есть, за твою грубую прямоту, за честность. Хидетада не так хорошо относится к тебе, как я. Может быть, он ревнует к тебе. Очень многие ревнуют к тебе, Уилл. Но они ничего не смогут сделать, ведь тебя люблю я.

— А после того, как вы покинете этот мир, мой господин?

— Они всё равно ничего не смогут сделать, я обещаю тебе. Мы, японцы, чтим своих предков и их заветы. А когда предок — величайший из всего рода, каким буду я, ему оказываются ещё большие почести. Теперь, когда ты здесь, я хотел бы поговорить с тобой. Беседа с тобой, Уилл, — это всё равно что открыть окно и впустить струю свежего воздуха в комнату. И я хочу, чтобы так оставалось и впредь. Как ты мог догадаться, я вовсе не устал от управления страной. И никогда не устану. Но есть много проблем. Осака, Ёдогими. Мальчишка Хидеёри, который скоро станет мужчиной. Ты не задумывался над этим, Уилл?

— Нет такого человека в Японии, кто хоть раз не задумался бы над этим, мой господин.

— Это правда. Это беспокоит нас всех. Так вправе ли мы свести на нет все то, за что сражались у Секигахары, то, за что было пролито столько крови? Знаешь, о чём мне докладывают? Что португальские священники-миссионеры проводят больше времени в Осаке, чем в своих церквах. Что в амбарах Осакского замка постоянно находится двести тысяч коку риса на случай осады. А в последнее время они вдруг начали закупать большое количество пороха и огнестрельного оружия. Может быть, даже пушки, если они смогут найти их.

— Разве вы не можете помешать этому, мой господин?

— Открыто — нет. Я не могу сделать ничего. Даймио идут за мной только потому, что больше не за кем. Но они боятся меня, а не любят. Про себя они повторяют — скоро появится новый предводитель. Когда Хидеёри станет мужчиной.

— Но он же тронутый, мой господин.

— Так говорят, Уилл. Так говорят. Знай я это наверняка, я спокойно спал бы в своей постели. Но знаю ли я это наверняка? Я не видел его с тех пор, как ему было пять лет от роду. Я пригласил его в Киото на свадьбу моей внучки, но он не захотел приехать. Ёдогими тоже не захотела. Она сказала, что скорей убьёт себя, чем выйдет из Осакского замка. Я снова пригласил их, когда принимал титул сёгуна. Я публично заверил их в полной безопасности. Но они не приехали.

— И поэтому вы хотите оказаться от титула сёгуна? Я, кажется, начинаю понимать.

— Будем надеяться, что они не поймут. Да и ты тоже. Я удаляюсь от дел, чтобы выждать. Всю свою жизнь, Уилл, я жду нужного момента, правильного момента. Но не просто жду. Я предпринимаю шаги, чтобы этот момент наступил. Потому как у меня нет причины, чтобы напасть на Осаку и разрушить её со всем тем кровопролитием, что неизбежно случится, — по крайней мере, причины, достаточной для того, чтобы даймио поверили в неё, — значит, мне нужно толкнуть самого Хидеёри на открытое выступление, заставить его сделать первый ход. Его советники, братья Оно, — горячие головы. Я хочу подтолкнуть их, Уилл. С одной стороны, когда старый тигр будет спать в Сидзюоке, не будет ли это подходящим моментом, чтобы утвердить имя Тоётоми, пока Хидетада освоится в качестве сёгуна? А с другой стороны, отрекаясь от титула в пользу моего сына, разве не пытаюсь я закрепить правление рода Токугава, которое может затянуться очень надолго, если этому не помешать? Большие события не за горами, Уилл. Поэтому мне нужен ты, Уилл, и не только для строительства кораблей. Мне нужна сила. А если португальцы поддержат Тоётоми, то голландцы должны поддержать Токугаву.

— А англичане, мой господин?

— Надеюсь, Уилл, что и они станут на мою сторону. Ты написал письма?

— Да, мой господин. Вы ещё увидите английский корабль на якоре в заливе Эдо.

— Если на нём окажется хотя бы полдюжины таких же, как ты, Уилл, то я буду просто счастлив. А теперь, когда я был откровенен с тобой, будь и ты откровенным. Ты говорил мне ещё полгода назад, что до завершения корабля осталось не больше месяца. И теперь ты спешишь в Эдо, чтобы ещё раз заверить меня в этом? Возвращайся домой, к своей жене, Уилл, и жди, пока я вызову тебя. В Эдо тебе делать нечего. — Иеясу посмотрел ему в глаза. — Это приказ.

— Мой господин…

— Исида Норихаза — мой гость. Я уничтожил его отца и теперь притворяюсь, что подружился с сыном. Ничто на свете, Уилл, ни в коей мере не должно навести Осаку на мысль, что я затеваю что-то против них. Никто в Осаке не должен иметь ни малейшего повода для враждебности. Кроме того, Уилл, если они ненавидят меня, подумай, как же они должны ненавидеть тебя. Они будут стремиться уничтожить тебя, а я этого не перенесу. А теперь иди спать, Уилл, и зайди ко мне завтра утром, прежде чем уедешь.


Какой жёсткий пол, какая душная ночь. Надо бы ему сейчас быть дома, в Миуре, спать рядом с Сикибу, ощущать её рядом, чувствовать нежность плеча, вдыхать аромат её тела. Знать, что в ней — его ребёнок.

Но сейчас он не смог бы коснуться её, даже с той осторожной нежностью вместо страсти, которой требовала её беременность. Эта девчонка Асока оставалась постоянной занозой в его совести, хотя она сама, казалось, не затаила зла на своих хозяев.

Да, какой напрасной и даже преступной оказалась эта поездка. И как мягок упрёк Иеясу. Вот уж действительно, он самый везучий из людей, и в то же время какое-то проклятие постоянно толкает его в пучину событий, всё ближе к пропасти. Но именно этот поиск приключений привёл его в Японию. Тут была какая-то загадка. Вся жизнь — загадка. Но оставались кое-какие факты, от которых не уйти. Тоётоми и Токугава готовятся ко второй и, наверное, окончательной схватке, и он сделал свой выбор. Свой выбор он сделал пять лет назад. Теперь отступать поздно.

Какой жёсткий пол. Какой высокий потолок. Он неподвижно лежал на спине, уставившись в темноту. Сегодня ему не уснуть. Или, может быть, он уже спит? Комната была какая-то странная. Долгое, ужасающе бесконечное мгновение она двигалась слева направо, потом обратно. На его глазах потолок разломился на две половины, и обломок лакированной доски ударил его по лицу. Он вскочил, но тут же его отбросило в сторону. Добравшись до наружной стены, он услышал титанический гром. Он приник к стене, присев на корточки, и вовремя, — остаток потолка рухнул вниз, и остальные потолки над ним — все они обрушились внутрь башни, в которой он имел несчастье спать.

Пола тоже больше не было, и он полетел куда-то вниз, сильно ударился плечом, услышал треск кимоно. Он обнаружил себя стоящим в дымной темноте. Пыль покрывала его лицо, забивала ноздри, ела глаза. И было тихо. Какое-то мгновение было абсолютно тихо — во дворце, в Эдо, может быть, во всей Японии. А потом начался шум, но все ещё приглушённый. Грохот рушащихся стен, внезапный визгливый вскрик где-то рядом в темноте, так же внезапно оборвавшийся. И теперь, когда он наконец обрёл способность ощущать, он почувствовал запах гари и жаркое дыхание пламени. Уилл, задыхаясь, рванулся сквозь тьму, отбрасывая обломки со своего пути. Споткнулся о валяющейся стропила и вдруг полетел в какую-то яму. Мгновение, показавшееся ему вечным, он скользил и скользил вниз, в самый ад. Его разум разрывался от страха, что это трещина в земле, которая вот сейчас закроется снова, похоронит его навеки. Но земля больше не качалась. В движении были только люди и людские творения. Там, где они могли двигаться.

Он свалился в воду, и вода была горячей. Сверху и вокруг виднелось беспорядочное нагромождение огромных камней, раньше тщательно пригнанных друг к друг. Внутренний ров с водой. Каким-то чудом он вывалился из башни и скатился по парапету. Он побрёл вперёд, преодолевая сопротивление воды, пока не наткнулся на что-то, плавающее по поверхности. Что-то мягкое, в кимоно. Мужчина или женщина? Сукэ или Кейко? Сам сёгун? Может быть, вся страна была уничтожена за эти несколько незабываемых секунд?

Он рванулся в сторону, преследуемый облаком дыма, и вскоре выбрался на другой склон рва. Здесь он впервые взглянул вверх. Небо было всё таким же чистым и звёздным, с уже начинающей алеть полоской на востоке. Но он не хотел наступления дня. Днём глазам откроется слишком страшная картина.

Он взбирался на валуны, падал в ямы. Ров остался позади, и он бродил наугад, гонимый дымом, потрескивающим пламенем пожарищ. Гонимый криками и стонами раненых, мольбами о помощи, гневными воплями отчаяния и смятения. О гуманности и человеколюбии сейчас просто не вспоминалось. Землетрясение отрезало всё это, оставило его разум в пустоте, его самого в пустоте.

Он побежал по неожиданно чистой дорожке, мосту, по обеим сторонам которого зияла бездна. Внешний ров? Или улица? Он не знал. Но теперь уже было достаточно светло, чтобы видеть. Видеть что? Гигантскую свалку, груды развалин. Миля за милей — мусор, торчащие из него обломки досок, клочки лакированной бумаги, гонимые порывами ветра, иногда попадались отдельные уцелевшие стены, словно какие-то гротескные доисторические развалины. Будь сейчас день, он мог бы увидеть море через весь город. Но была ночь. Новые и новые клубы дыма закрывали синеющее небо, не давали дышать.

А теперь появился и звук. Низкий, мощный рёв поднимался над поверженным городом, издаваемый миллионом глоток, оплакивающих горе и катастрофу, постигшие их. Миллионом, но не всеми жителями города. Уилл осторожно пробрался сквозь развалины, уворачиваясь от падающих брёвен, разбитых деревьев. И обходя мертвецов. Потому что имя им было легион, и многие расщелины полнились кровью. Ни разу после Секигахары не видел он такой бойни и не чувствовал смрада такой бойни, хотя настоящий смрад ещё не поднялся над этой кровавой баней. И в Секигахаре все они были закованными в броню воинами, стремящимися убить и готовыми умереть самим. Здесь же были дети — жалкие свёртки в крошечных, красивых ночных кимоно, рука здесь, голенькая ножка там, и слишком много женщин, неподвижных холмиков растрёпанных чёрных волос, незрячих глаз, уставившихся на восходящее солнце.

Эдо был, и Эдо не стало. Всего Эдо? Он, спотыкаясь, пробирался вперёд и вперёд, влекомый инстинктом, стремящийся к единственной цели, которая манила его. Потому что где все эти микадо и сёгуны, короли и императоры, армии и амбиции, прошлое и будущее, — где всё это, в такой день? Только мужчина и женщина — вот что оставалось незыблемым. И ещё настоящее. И представить эту вечную красоту изуродованной грудой мяса и костей под обломками какого-нибудь дворца — это просто немыслимо. Её нужно увидеть, узнать о ней хоть что-нибудь. Чтобы спасти? Он оставался романтиком. Романтиком с комплексом вины. Почему бы землетрясению, оставив в живых Магдалину, не уничтожить её окружение, Исиду Норихазу?

Он шагал, карабкался, спотыкался, полз на четвереньках, инстинктом моряка всё время оставляя солнце полевую сторону, подсознательно определяя расстояние до цели. Он не обращал внимания на крики о помощи погребённых под горящими развалинами, крики боли, крики отчаяния. Стена дома обрушилась ему на голову, но он отмахнулся от неё, как от бумажной. Впрочем, такой она и была. Пот градом струился по телу, и он сбросил кимоно, оставшись лишь в набедренной повязке. Он спешил сквозь утро, без оружия, словно какой-нибудь ита, бегущий по своим недочеловеческим делам.

Он вовремя добрался до отдалённого пригорода Сита и мог, наконец, перевести дыхание и оглядеться. Здесь разрушения были ещё более полными. Его сердце, казалось, разбухало, пока не заполнило всю грудь, не оставив места для лёгких, для глотка воздуха. Только поэтому он смог удержаться от рыданий. У дороги стоял человек, не сводивший глаз с того, что раньше было, вероятно, его домом. Он медленно качал головой из стороны в сторону. Уилл схватил его за плечо:

— Дворец господина Исиды Норихазы. Скажи мне. Где.

Мужчина указал дрожащей рукой. Указал куда? В том направлении не было ничего, кроме видневшихся вод залива. Но по крайней мере направление.

Он побрёл, шатаясь, в ту сторону и обнаружил остатки внешней стены — наверное, она была лучшего качества, чем разбросанные кругом обломки. Перелез через неё и очутился во дворе, на удивление мало повреждённом. Здесь сидела на траве группа женщин, все тряслись и подвывали от ужаса. Его сердце упало, и новая порция пота заструилась по плечам, когда он рванулся вперёд. Но все они были чистокровными японками.

— Госпожа Пинто Магдалина, — крикнул он. — Где она?

Головы повернулись, и они уставились на него.

— Я должен найти госпожу Магдалину, — умолял он. — Это очень важно. В каком месте здания она была?

Указание пальца. Там была башня, от которой теперь ничего не осталось. Крыша рухнула внутрь, стены завалилась. Но башня — это не лакированная бумага. Была какая-то надежда. Он сам спал в башне.

Он ринулся по траве, но путь преградила новая стена, на этот раз футов в восемь высотой. Набрав побольше воздуха в лёгкие, он начал карабкаться, пользуясь расщелинами в каменной кладке. Восемь футов камня закончились, началось дерево. Точнее, когда-то они здесь заканчивались и начиналось дерево. Но теперь деревянные конструкции рухнули внутрь и лежали бесформенным мусором в колодце башни вперемешку с татами, маленькими столиками, подушками сидений, одеждой и оружием.

И людьми. Тремя человеческими телами. И Пинто Магдалина — одна из них.

Глава 5

Он нёс её, но куда? Больше не оставалось ни ощущения времени, ни чувства направления. Она жива, и конечности вроде бы целы. Этого достаточно. Это было не так уж далеко. Может быть, сад. Везде валялись обломки и всяческий мусор, два поваленных дерева. Их стволы рухнули друг на друга и, столкнувшись, замерли на полпути, образуя арку, под которой зеленел клочок нетронутой травы. Настоящий оазис в хаосе руин, которые раньше назывались Эдо. Здесь даже был ручеёк, тоже на удивление чистый.

Здесь он мог осмотреть её. Это было необходимо. Она казалась просто оглушённой, но кто мог знать наверняка? Её ночное кимоно, во всяком случае, было изорвано в клочья. Он снял их так же осторожно, как мать раздевает своего младенца. Несколько секунд он держал её на руках — смуглый ангел, едва дышащий, неописуемой красоты. Её лицо было чисто вымыто на ночь от белил, ресницы — словно бабочки, подрагивающие крыльями, её грудь касается его обнажённой груди. И какая грудь — гротескная по японским меркам, больше даже, чем у Мэри в брачную ночь, грудь, в которую мужчина может зарыться лицом и уснуть, выбросив из головы все свои мечты. И ещё ноги — длинные, как он и надеялся, и сильные. Теперь она, конечно, была в самом расцвете. Пять лет назад она была ещё девушкой, сейчас перед ним молодая женщина. Потому что между ногами и грудью была целая сокровищница — широкие бёдра, крутые ягодицы, а впереди — изобильная поросль курчавых волосков, удивительно светлых по сравнению с тем, что он помнил о Ёдогими, о Сикибу, о гейше. Она была созданием из другого мира. Его мира. Его мечтой, превратившейся в действительность.

— Значит, я умерла? — прошептала она.

Он даже не покраснел, будучи пойманным за таким откровенным любованием её телом. Между ними просто не было места для стыдливости.

— Нет, — ответил он. — Нет, Магдалина не умерла. И даже не ранена.

Она не сводила с него расширенных глаз.

— Мне сказали, что ты приехал в Эдо, — вымолвила она наконец. — Они сказали — господин Андзин Миура приезжает. Мой господин Норихаза… — Она судорожно огляделась по сторонам.

— Его здесь нет, Магдалина. Здесь никого нет. Кроме тебя и меня.

— Башня, — сказала она. — Она двигалась.

— Она рухнула. Твой господин был с тобой прошлой ночью?

Она покачала головой и подняла руки, уперевшись ими ему в грудь.

Он обнял её крепче.

— Я пришёл с другого конца города, чтобы найти тебя. Я приехал в Эдо, чтобы увидеть тебя ещё раз, Магдалина.

— Ты женат, Андзин Миура. И ты отверг кольцо.

Он вздохнул:

— С тяжёлым сердцем, милое дитя. Но я к тому моменту уже сделал свой выбор, и я не предам своего господина.

— Но ты принял любовь моей госпожи Ёдогими.

— Я принял её тело. Тогда мне больше ничего не оставалось. И я мечтал, что на её месте — ты. Я говорил тебе об этом ещё тогда.

Она попыталась облизнуть губы, но язык был такой же сухой и вспухший. Посмеет ли он выпустить её хоть на мгновение?

Он осторожно положил её, сходил к ручью, зачерпнул пригоршней воду и, вернувшись, поднёс к её лицу. Она секунду смотрела на него, потом, приподнявшись, стала рядом на колени, склонилась лицом к его ладоням. Снова и снова. Её волосы, рассыпавшись, накрыли его руки. Его глаза скользнули вдоль мягкого изгиба её спины, на столь желанные бугорки плоти. Боже, мир мог сейчас исчезнуть. Время могло остановиться навсегда. Этот клочок травы мог стать Вечностью.

— Я мечтал о тебе каждую ночь. Магдалина.

Её голова оставалась склонённой, но язык коснулся его ладоней.

— Против своей воли я мечтал о тебе, Магдалина. Даже когда я взял другую в жёны, я не переставал мечтать о тебе. Когда я держал её в своих объятиях, я мечтал о тебе.

Она подняла голову:

— Боги не простят тебе этого, Андзин Миура.

— Меня зовут Уилл, Магдалина. И эти боги для меня чужие. Я отрёкся от своих слишком давно. Теперь, как мужчина, я знаю только свои инстинкты, и они привели меня сюда.



Боже милостивый, неужели это говорит он, Уилл Адамс? Изрекает такое богохульство? И всё же каждое слово — правда.

Её рука поднялась, коснулась на мгновение его щеки, потом снова бессильно упала. Она, казалось, забыла о своей наготе. Забыла? Или ей все равно?

— Ни один мужчина никогда не говорил мне такого, — сказала она.

— Тогда скажи, что ты не сердишься на меня.

— Сердиться на тебя. Уилл? Как я могу сердиться, когда ты стольким рискнул ради меня? Ты ведь спас мне жизнь. Но мне страшно за тебя. То, что ты сделал сегодня, назад не воротишь.

— Почему, Магдалина? — Он схватил её за руку. — Эдо разрушен. Полностью. Взгляни вокруг. То, что ты видишь, — лишь малая толика общего. Город исчез. Может быть, вся цивилизация в Японии исчезла. Теперь не время беспокоиться о других. Других просто не осталось. Есть только мы.

Она покачала головой:

— Землетрясение бывали и раньше, Уилл. И будут снова. Здесь, в Японии, мы всё время восстанавливаем наши города. Почему, по-твоему, наши дома такой лёгкой конструкции? Через год Эдо снова будет стоять как ни в чём не бывало.

Её рука безвольно покоилась в его ладони. Она, конечно, отдастся. Он мог бы распластать её на земле и насиловать до полного изнеможения, хотя даже она сама не назовёт это насилием. Но хотел ли он этого? Не подчинилась разве Сикибу, обострив тем самым ещё больше его отчаяние?

— В таком случае давай отвернёмся от Эдо, Магдалина. Давай повернёмся спиной ко всей Японии. Мы — чужие в этой стране. Мы другой крови, другой культуры. Даже ты, Магдалина. Твои европейские предки слишком сильно говорят в тебе. Идём со мной. Я найду корабль, и мы отправимся в плавание. Ты и я, Магдалина. Вместе мы бросим вызов всему миру. Если ты будешь рядом со мной, меня не испугает никто и ничто на свете. Я проведу корабль обратно через океан, если потребуется.

— Уилл, — сказала она. — Уилл. Мы погибнем.

— Значит, ты так боишься смерти?

Она покачала головой.

— Но перед смертью ты возненавидишь меня. Да, ты полон страсти ко мне. Я уже сказала тебе — я польщена. Я никогда не встречала такого мужчину. Никто в Японии не встречал такого мужчину. То, что ты захотел моё тело, — величайшая честь, которая может пасть на меня. Но это лишь любовь к моему телу. Ты возненавидишь меня за то, что я разрушила всё, что для тебя дорого. А это будет так, если я поеду с тобой.

— Нет, — возразил он. — Нет. Неужели ты не понимаешь? Да, я хочу твоего тела. Я мужчина. Но любовь мою к тебе нельзя свести к простому физическому соединению. Я клянусь тебе, Магдалина.

— А твоя жена? Твоя семья? Твои крестьяне и слуги? Что станет с ними?

Боже милостивый, а мой нерожденный ребёнок? Какое безумие обуяло меня сегодня?

Его пальцы раскрылись, и её ладонь выскользнула. Но по-прежнему она стояла перед ним на коленях, нагая, маня его каждой складкой своего бесконечно прекрасного тела.

— Что ты хочешь от меня?

Она вздохнула. Её грудь приподнялась, наполнившись воздухом, и снова опала.

— Никто не может повернуться спиной к своему долгу, Уилл. А самурай — меньше всех прочих.

— Будь прокляты самураи, — проговорил он в сердцах. — Будь прокляты все эти кодексы чести. Что значит честь там, где речь идёт о любви?

— Мужчины должны жить согласно чести, — ответила она. — Иначе любовь тоже становится бесчестной.

Он кивнул, медленно-медленно. Она тоже была достаточно молода, чтобы быть его дочерью, но достаточно мудра, чтобы стать его учителем. Он встал, глянул сверху на рыжеватую копну её волос.

— По крайней мере я минуту подержал тебя в объятиях.

Она подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Потом вдруг быстро обняла его ноги, уткнувшись лицом ему в колени.

— Пусть боги простят меня, — прошептала она. — Но я тоже мечтала. Слишком долго.

Солнце жгло с безоблачного неба. Было похоже, что боги, взяв землю в руки и добродушно встряхнув её, теперь хотели исследовать скрупулёзно, тело за телом, полученные результаты. Возможно, они сейчас злорадствовали над все ещё бурлящими водами залива Эдо, над выброшенными на берег джонками и сампанами, над мостами, которых больше не было, над реками, изменившими свои русла, над ушедшими в пучину деревнями и поднявшимися над равниной горами. Над кучами трупов и обезумевшими животными. Над Эдо, превратившимся в груду мусора. Но исследовать Эдо было непросто. Город был затянут густой пеленой. По большей части она состояла из пыли, клубящейся в неподвижном воздухе. Но немало тут было и дыма. Эдо горел.

Эдо горел. Но имело ли это какое-то значение? Дым плыл над садом, ел глаза и снова выдувался лёгким морским бризом. Какое это имело значение?

И ещё Эдо шевелился — люди осознавали, что удар закончился, а они остались живы, тогда как их жены, дети, друзья лежали мёртвыми. Но в саду это вообще ничего не значило. Под сплетёнными ветвями рухнувших деревьев были уединение, и влажная зелёная трава, и ощущение только своей плоти и продолжения своей плоти. Что происходило за стеной шелестящей листвы, кто мог выкликать их имена со страхом или ненавистью в сердце — всё это было так же не важно, как уносимый ветром дым.

В саду не было пищи, но была вода, сочащаяся из разрушенного родника. Вода была нужна — для многого. Для питья, конечно. Они просто иссушили друг друга. Когда он впервые потянулся к её губам, она посмотрела на него такими же расширившимися глазами, как когда-то Сикибу, но её бабушка рассказывала, что её муж, дед Магдалины, тоже хотел от неё этого, и она охотно сдалась. Потом она воспользовалась языком более по-японски — чтобы исследовать его тело, его подмышки, его живот, его бедра, подвергнуть его сладкой пытке, дразня его плоть, быстролётными движениями, крутясь и извиваясь, подносить свои руки и ноги, свой живот, свои ягодицы к его губам, тут же отстраняясь, прежде чем он мог завладеть ими. Вот уже действительно, вода нужна была для питья.

Она нужна была и для омовения. Обладать Пинто Магдалиной — это не просто войти в неё. Там, где Асаи Ёдогими хотела только властвовать, где Магоме Сикибу желала лишь повиноваться, там Пинто Магдалина стремилась разделить всё поровну, сделать его путешествие в её чрево лишь завершением долгой любовной игры. Ни в коей мере не сдерживая его она, довела его до вершины за несколько секунд, поставив ладони под извергающийся вулкан, легла рядом, проделывая то же самое над собой, используя его семя для увлажнения. Глаза её смеялись, волосы рассыпались по всему телу, рот манил его, хотя она и не подпускала его, тряся головой и отворачиваясь. Поэтому вода нужна была и для купания. Потому что она проделала это за них обоих, прежде чем ещё больше возбудить его мужское достоинство губами и языком, сахарно-белыми зубками и нежными касаниями пальцев.

Теперь ей захотелось его проникновения, но и на этот раз дело заключалось не просто в том, что он войдёт в неё и останется в ней до конца. Она хотела ощутить его глубоко в своём чреве, встав на четвереньки, помогала ему войти как можно глубже. Грешно? О да, согласно всем учениями его юности. Но есть ли место греху, когда соединяются мужчина и женщина? Есть ли место греху, когда речь идёт о Пинто Магдалине? Было ли место греху, когда рухнул весь мир и они могли остаться единственной парой живых существ во всей Вселенной, новый Адам и новая Ева, и перед ними — целая жизнь.

И ещё вода нужна была для воскрешения. Потому что этот последний раз, когда большая часть его веса пришлась на верх её спины, оставил её в изнеможении. Она лежала спиной на согретой траве, рассыпав волосы вокруг головы, с полуприкрытыми глазами.

— Да уж, Уилл, — прошептала она, — теперь ты действительно достиг самого источника женского естества. Потому что войти в тело женщины — это лишь начало. Женщина — величайший из святых храмов, но многие мужчины стремятся овладеть только торией — внешними воротами. Но ты проник в самое сердце этого храма. Я совершенно отчётливо помню, как кончик твоего орудия достиг самого моего чрева. Именно здесь лежит истинное наслаждение. Наслаждение и очищение.

Испытывала ли она это раньше? С Норихазой? Господи, что за мысль в такое время. Сейчас не об этом надо думать. А вместо этого, несмотря на безжизненную опустошённость его чресел, он снова должен очнуться, зачерпнуть пригоршню воды из ручья и дать воде капля за каплей падать на её грудь, смотреть, как тёмные окружья её сосков медленно сокращаются, как сами они твердеют и поднимаются навстречу его языку. Смотреть, как её глаза покидают ленивое полузабытьё и они расширяются. Смотреть, как её язык снова обретает силу.

— Неужели ты ещё не насытился? — шепнула она.

— Насытился, — ответил он. — Но оставить тебя, Магдалина, даже на секунду — свыше моих сил.

Она обняла его за шею, притянула, чтобы голова его отдыхала на её груди, чтобы он слышал тихое биение её сердца.

— Тогда не оставляй меня, Уилл, — прошептала она. — Здесь, в этом саду, мы познали всё, что может дать эта жизнь. Не осталось больше ничего неизвестного в жизни, в любви, в нас с тобой. Убей меня сейчас, Уилл. А потом себя, если захочешь. Тогда к нам не придёт пора раскаяния в содеянном, не наступят последствия его.

Как нежно и тихо билось её сердце под этим прекраснейшим бугорком плоти! Как настойчиво упирался сосок в его щеку. И как вдруг напряглись пальцы на его спине.

— Значит, ты всё ещё чересчур христианин?

— Как и ты, Магдалина.

— Я не знаю. Я не знаю, кто я такая, кроме того, что я женщина.

Он приподнял голову, опёрся на локоть, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Как и я знаю только, что я — мужчина, и, будучи мужчиной, я не могу убить тебя, Магдалина. Что бы за этим ни последовало.

Она вздохнула:

— Тогда ты должен уйти, и побыстрей. Нам несказанно повезло с этим благословенным днём. Но посмотри — солнце уже клонится к земле. Скоро здесь появятся разыскивающие меня люди. В сущности, они уже рядом. Разве ты не слышишь?

Потому что везде вокруг них раздавались голоса — отдающие приказы, кричащие от боли, визжание от ужаса. Процесс восстановления Эдо уже начался, пока они здесь наслаждались вечностью.

— Идём со мной, Магдалина.

Она покачала головой:

— Нет в Японии места, где бы ты смог укрыться от мести Норихазы.

— И ты думаешь, что я могу рискнуть оставить тебя для его мести? Служанка видела, как я приходил, знала, что я искал тебя. Когда тебя обнаружат живой и невредимой, им станет ясно, что нашёл тебя я.

— Мой господин не будет мстить мне, Уилл. Он только разозлится. Он и раньше, бывало, злился на меня, но я ведь жива.

— Он избивал тебя?

— Разве это не является привилегией мужчины по отношению к его женщине?

Перед его глазами снова встала привязанная к козлам служанка, ожидающая порки. Но Магдалина — не служанка.

— И ты снова позволишь ему избить тебя?

Она села.

— А что, он настолько ниже тебя, Уилл? Исида Норихаза — самурай, прославившийся своими подвигами на поле битвы, своей преданностью Тоётоми. И я тоже предана им. Сейчас и всегда. Тоётоми предложил тебе своё покровительство, но ты отказался от него. Ты предан Токугаве. И поверь, мы в Осаке прекрасно знаем, что час расплаты грядёт, дело только за тем, чтобы настал он по нашей воле, а не по воле принца. Моя любовь к тебе — моё несчастье, ничего больше. Я отдалась своей страсти, и будет справедливо, если я понесу за это наказание.

— Магдалина…

— Ступай, — прошептала она. — Пожалуйста. Я прошу тебя, Уилл. Если ты любишь меня, если ты желаешь меня — уходи.

Он встал, завязал набедренную повязку.

— И помни об этом утре, умоляю тебя, — добавила она.

Боже милостивый, оставить такую красоту, сидящую обнажённой у его ног. Отвернуться, зная, что, опустись он снова на колени, она снова будет его. Что же, позволить им обнаружить себя лежащим с ней, чтобы их схватили вот так? Лучше уж поступить так, как сказала она вначале, и сдавить руками её горло…

Но ещё лучше, наверное, просто подождать.

— Тогда и ты запомни, Магдалина, — произнёс он. — В один прекрасный день я приду в Осаку.

— Я знаю, — ответила она. — С миллионами солдат Токугавы за твоей спиной. И в этот день, Уилл Адамс, я отрекусь от тебя.

Он смотрел на неё, бессильно сжимая и разжимая кулак. Как по-европейски она выглядела, какой европейской она казалась, какой европейкой она была. И в то же время истинно японские понятия о чести. Предать своего господина — да. Предать свою госпожу — никогда.

— Уходи, — умоляла она. — Пожалуйста. Голоса приближаются.

Пора. Он повернулся, поднырнул под ствол упавшего дерева, выбрался к рухнувшей каменной ограде сада, поднял глаза и встретился взглядом с четырьмя людьми, стоявшими на обломках стены. В отличие от него, они были полностью одеты и с мечами. И один из них стоял чуть впереди остальных. Худой, выше среднего для японца роста, с необычайно резкими чертами лица и длинными обвисшими усами. Исида Норихаза.

Быстрый взгляд направо и налево убедил Уилла, что пути к отступлению отрезаны, даже если бы он вознамерился спасаться бегством. Пробираться по развалинам — чересчур долго, да и вокруг, несомненно, есть ещё люди Норихазы. Даже если и женщины, — они тоже погонятся за ним и, возможно, смогут сбить его на землю. Он уже достаточно стал самураем, чтобы не захотеть умереть, убегая.

— Где Пинто Магдалина, англичанин? — спросил Норихаза, не повышая голоса.

— Она невредима и в безопасности, господин Норихаза, — ответил Уилл.

И тут она появилась за его спиной.

— Андзин Миура спас мне жизнь, мой господин, — сказала она. — Он вытащил меня из-под обломков башни, принёс в этот сад и привёл в чувство водой из родника.

— И семенем своих чресел, без сомнения, — добавил Норихаза.

— Я полюбил Магдалину с тех пор, как впервые увидел её в Осакском замке пять лет назад, — возразил Уилл. — Я попрошу вас об одном — позвольте ей уйти со мной. Для вас она лишь одна из многих. Для меня она — единственная женщина на земле.

Выражение лица Норихазы не изменилось ни на йоту. Он медленно спустился с обломков стены, трое самураев — за ним.

— Андзин Миура, — произнёс он. — Так тебя называют. Я называю тебя английской собакой, выкормышем Токугавы.

Уилл облизал пересохшие губы. Если Норихаза не посчитается с его званием самурая, его изрубят в куски в течение двух секунд.

— Господину Норихазе следовало бы помнить, что он находится в городе принца Токугавы.

— В городе? — презрительно усмехнулся Норихаза. — Груда камней, помойная яма, а не город. Но даже если бы его башни касались облаков своими крышами, английская собака, никакой Токугава не помог бы тебе сейчас. Ты проник в мой дом, чтобы изнасиловать мою женщину, и ты поплатишься за это жизнью.

Струйка пота сбежала у Уилла между лопаток. Каким жарким стал вдруг день! И как затихла Магдалина. Она стояла у дерева, наблюдая за мужчинами, но ничего не предпринимая. Ей нечего было сказать, нечем было оправдаться. Потому что попробуй она спасти его жизнь, и он будет опозорен как мужчина. Он оставался виноватым. Но умереть, как загнанная в угол крыса?

— Я — самурай, — произнёс он.

— Сегодня ты предал своё сословие.

— И всё же у меня есть право умереть с мечом в руке.

— С коротким, — уточнил Норихаза. — Я даю тебе право на сеппуку. — Он вытащил из-за пояса собственный короткий меч и бросил его вперёд. С глухим стуком меч упал у ног Уилла.

Уилл услышал, как Магдалина перевела дыхание.

— Длинный меч, господин Норихаза, — сказал он.

— Ты бросаешь мне вызов?

— Поймите меня правильно. — Уилл тщательно и осторожно подбирал слова. — Я не японец. Я — англичанин и не собираюсь отдавать жизнь за красивые глаза. Чтобы защищать её, я брошу вызов самим богам. Дайте мне длинный меч или приготовьтесь умереть сами — за убийство.

Норихаза, нахмурившись, заколебался. Один из самураев прошептал что-то ему на ухо, указав подбородком на Уилла. Потому что как мог простой англичанин надеяться выжить в схватке с даймио, чьё воспитание с самого рождения заключалось в познании искусства владения мечом? И как близок он был к истине! Как горько пожалел Уилл, что отказался в своё время поучиться искусству боя у Тадатуне. Сколько бы он отдал, чтобы Тадатуне оказался сейчас рядом! Или Тадатуне отойдёт в сторону от потерявшего честь самурая?

Норихаза улыбнулся и ответил что-то своему помощнику. Тот вытащил из-за пояса длинный меч и подал хозяину — вызов должен был исходить от него. Даймио взял меч двумя руками, медленно развернул его и шагнул с камней на траву сада. Краем глаза Уилл заметил, как Магдалина попятилась под прикрытие поваленного дерева.

Норихаза остановился, опустил меч на траву и пнул рукоять по направлению к Уиллу. Его собственное оружие оставалось в ножнах. И всё равно он сможет вырвать его оттуда и перерубить Уилла пополам, прежде чем тот поднял бы меч. Это противоречило кодексу чести самурая, Но Уилл не был уверен, в какой степени Норихаза собирается следовать этому кодексу. Или же сам факт предоставления ему оружия говорил о признании его в качестве равного?

Он медленно шагнул к мечу, наблюдая за Норихазой и ощущая на себе его взгляд, взгляды трёх самураев, Магдалины и нескольких подошедших служанок. Или они были здесь всё время, всё утро, наблюдая и слушая, сообщая обо всём окружающему миру? Миру, который, как полагал Уилл, больше не существовал.

Его правая рука легла на рукоять, левая — на ножны. Медленно он выпрямился, одновременно сделав шаг назад. И что дальше? Ему только однажды приходилось орудовать саблей, за исключением того краткого мига при Секигахаре. Этот меч во многих отношениях напоминал саблю, только был тяжелее и длиннее и его приходилось держать двумя руками. И ещё было совершенно ясно, что Норихаза владеет им не хуже, чем своими палочками для еды.

Даймио, не переставая улыбаться, медленно кивнул и вытащил меч из ножен, высвободив их из-за пояса и отбросив в сторону. Уилл, не торопясь, сделал то же самое. Главное, что от него сейчас требуется, — присутствие духа.

Норихаза перехватил меч двумя руками — правую над левой, — держа рукоять у живота и выставив клинок. Правую ногу он тоже отставил вперёд и издал странный шипящий звук, выдыхая одновременно через рот и через нос. Уилл последовал его примеру, во всяком случае в том, что касалось стойки. Ему оставалось только ждать и надеяться защитить себя. В лучшем случае его преимущество было только в том, что руки его длиннее на несколько дюймов.

Норихаза двинулся по кругу в левую сторону, сохраняя дистанцию, продолжая шипеть, пробуя правой ногой почву, проверяя устойчивость. Уилл тоже двинулся влево, пытаясь вспомнить, где из травы торчали битые камни или где корни рухнувшего дерева могли опутать его ноги.

Шипение сменилось внезапным резким выдохом, и три фута вращающейся стали рубанули в его сторону, летая туда-сюда, со свистом рассекая воздух. Уилла спасла реакция — он выбросил вперёд собственный клинок. Раздался звон, и удар невероятной силы едва не выбил оружие из его рук. Его отбросило вправо, и он всем телом врезался в дерево, услышав вскрик Магдалины. Однако ему удалось удержаться на ногах. Норихаза повернулся в его сторону и заулыбался ещё шире, заметив, как Уилл пытается перевести дух. Его собственное дыхание ничуть не изменилось. И он понял, как была близка победа в этой его первой атаке. Он снова начал движение, сопровождая его шипением, — очевидно, это как-то помогало ему контролировать дыхание. Уилл же чувствовал, что задыхается, что с каждым болезненным выдохом силы оставляют его тело. Думай, сказал он себе. Успокойся и думай. Теперь ты знаешь, что он сделает. Берегись следующей атаки и вместо того, чтобы терять силы при отступлении, повернись на месте, и ты сможешь сам нанести удар, пока противник сам не восстановил равновесие. Ты убьёшь его единственным ударом меча. Он вспомнил тело человека в Секигахаре, кровь на своих руках. Будет ли ему так же нехорошо на этот раз? Ненавидит ли он Норихазу? Он не испытывал ненависти к тому несчастному в Секигахаре. Но он ненавидит Норихазу дикой, безумной ненавистью. Животной ненавистью.

Норихаза прыгнул вперёд, клинок мелькнул в воздухе. Меч Уилла поднялся ему навстречу, но на середине траектории Норихаза остановил оружие. Его клинок опустился и резанул горизонтально, пока меч Уилла всё ещё защищал своего хозяина сверху. Мучительная боль пронзила живот.

И всё же он устоял и инстинктивно опустил меч, парируя следующий режущий удар. Два клинка снова столкнулись с оглушительным звоном, и Норихаза отступил назад, улыбаясь и даже произнеся несколько слов своим трём слугам. Уилл опёрся на свой меч и взглянул вниз. Кровь хлестала из раны на животе, пропитывая набедренную повязку, стекая вниз и образуя лужицу. Всего лишь вспорота кожа, но именно это и намеревался проделать Норихаза. В следующий раз он выпустит ему кишки, ведь в следующий раз он испробует ещё что-нибудь новое, а Уилл к этому времени будет уже обессилен.

Он вздохнул, вытер со лба пот и снова поднял меч. Как он вдруг ослаб! Ну да скоро это кончится. Ещё раз зазвенят мечи, и всё, конец. Он надеялся, что смерть будет мгновенной, но сомневался в этом. Норихаза слишком опытен и наверняка захочет посмотреть, как его противник истечёт кровью у его ног. И у ног Магдалины. Норихаза медленно пошёл вперёд, выставив правую ногу, покачивая перед собой клинком. Уилл двинулся по кругу вправо. И тут его остановил возглас со стены за спиной самурая:

— Бросьте меч, мой господин Норихаза. И ты, Андзин Миура.

Норихаза повернул голову на голос, а Уилл в изумлении смотрел на невысокую полную фигуру в зелёном кимоно. Принц стоял в окружении двадцати лучников. Они оцепили сад, взяв на прицел всех мужчин. Принц Иеясу собственной персоной обходит разрушенный город, словно простой офицер?

— Исполняйте приказание, мой господин Норихаза.

Кончик меча Норихазы медленно опустился к земле:

— Это дуэль между самураями, мой господин Иеясу. Нет такого закона, который позволял бы вам вмешаться.

— В Эдо есть только один закон, мой господин Норихаза, — ответил Иеясу. — Закон Токугавы.

Норихаза не спускал глаз с Уилла.

— В таком случае, мой господин, я обвиняю этого человека в изнасиловании. У меня есть свидетели. И это закон для всей страны, мой господин Иеясу.

— Только один человек может обвинить Андзина Миуру в насиловании, мой господин Норихаза, — сказал Иеясу.

Все замолчали, и Уилл, ожидая решения своей судьбы, почувствовал, как у него холодеют руки. Но, спасая его жизнь, чем поплатится она?

— Андзин Миура спас мне жизнь, — негромко произнесла Магдалина. — А когда он хотел уйти, я умоляла eго остаться.

Ноздри Норихазы затрепетали от гнева. Он судорожно выдохнул, меч, казалось, самостоятельно задвигался в его руках.

— Я хотел бы предложить вам мои самые нижайшие извинения, мой господин, — сказал Иеясу. — Но если вы ещё раз поднимите оружие, в сердце у вас окажется стрела.

Норихаза заколебался. Потом он нагнулся и поднял валяющиеся ножны.

— Ты обесчещен, Андзин Миура.

Уилл взглянул на меч в своей руке, на кровь, по-прежнему сочащуюся из раны на животе. Он не обернулся к Магдалине. Он повернул меч, протянув его рукоятью к даймио:

— У вас ещё будет шанс, господин Норихаза. Я даю вам слово.

Норихаза взял меч, коснувшись кончиком травы.

— Не сомневайся, Андзин Миура. Мы в Осаке, Тоётоми, имеем собственные планы на твой счёт. Твоё предательство по отношению к принцессе Ёдогими может сравниться только с посягательством на мою женщину. Не сомневайся, что мы с тобой ещё встретимся.

Уилл шагнул мимо него, сад вдруг завертелся перед его глазами. Над ним на стене ждал Иеясу с перевязочной бумагой в руках, пока его солдаты не спускали луков с людей Исиды, следя за каждым их движением. Но принц не захотел спуститься, чтобы помочь ему. Он уже достаточно опозорен событиями сегодняшнего дня, Норихаза прав. Он сам должен взобраться наверх.

Кое-как он вскарабкатся наверх, вылез на стену.

— Вы должны были позволить ему убить меня, мой господин. Я опозорил имя Токугавы.

— Я тоже, Андзин Миура, — отозвался Иеясу. — Вмешаться в дуэль самураев… Это позабудут нескоро.

— Мой господин…

— Ну и что я сказал себе, Уилл? — Лицо Иеясу было мрачно. — Когда этим утром я понял, что остался жив, что я сделал? Я скомандовал своим офицерам заняться моими людьми? Я молился богам? Я рвал на себе волосы от горя за судьбу моего города? Я собрал остатки стражи и отправился искать тебя, Уилл. Потому что ты построишь мне новые корабли? Зачем мне они? Потому что ты — мой талисман? К чему мне предрассудки? Потому что я люблю тебя? Какое право имеет правящий принц любить одно живое существо больше остальных?

Уилл вздохнул.

— Мой господин, ваши слова совсем уничтожили меня. Если бы вы смогли понять… Когда я проснулся от того, что земля заходила ходуном, когда я увидел кошмар, в который превратился Эдо, я подумал, что наступает конец света, и поэтому не думал ни о чём, кроме своей любви к этой женщине. Я всё ещё люблю её. Я всегда буду любить её. Я не прошу простить меня, не прошу милости. Я только хочу, чтобы вы поняли.

— Понять, Уилл, несложно для любого умного человека. Простить — это совсем другое. — Его взор, казалось, держал лицо Уилла в тисках. — Я не хочу больше видеть тебя, Андзин Миура. Я предпочту вспоминать о тебе, когда ты понадобишься. Для тебя останется только твой долг — в Миуре, перед твоей семьёй, на строительстве корабля. Это землетрясение наверняка встряхнуло весь Хонсю. Если корабль уничтожен, берегись. Мои люди перевяжут твою рану, ты отправишься на юг и останешься там до конца своих дней. — Из-за пояса он вытащил принадлежащий Уиллу «Рассекатель воздуха». — И возьми вот это. Самурай, шляющийся по улицам без оружия, недостоин своего положения среди мужчин.


Миура не изменилась, её деревянный забор все так же крепок, её берега не потревожены землетрясением на севере. А её обитатели?

Ворота распахнулись перед хозяином и сопровождавшими его воинами Токугавы. Самураи ждали его сразу за воротами, чтобы выполнить коутоу, их жёны и дети — во дворе. И Кимура.

— Добро пожаловать домой, мой господин, — сказал Кимура.

— Печальные времена настали.

— Приготовь мне галеру, Кимура. Немедленно. Я должен побывать в Ито, убедиться, что с кораблём всё в порядке.

— Если мои слова успокоят моего господина, — произнёс Кимура, — я сам побывал в Ито и вернулся только вчера вечером. Там толчок тоже был несильным. Корабль не пострадал.

— Слава Богу хоть за это. А моя жена?

— Ждёт вас в доме, мой господин. — Кимура окинул взглядом лучников. — Кейко не вернулся?

Два самурая были хорошими друзьями.

— Увы, Кимура, его не нашли после толчка. Но беспокоиться не о чём — помещение, где он спал, пострадало лишь чуть-чуть. Находившиеся там говорят, что видели, как он вышел куда-то, — наверное, пошёл разыскивать меня. Его найдут, как только в городе восстановится порядок, можешь быть уверен. Хотя, узнав о моём отъезде, он уже наверняка отправился сюда. Я бы остался и разыскал его сам, но принц хотел, чтобы я выяснил судьбу корабля.

Он поднялся по ступенькам, миновал коленопреклонненых служанок, вошёл в дом. Сикибу тоже ждала его на коленях рядом с низеньким столиком, на котором стояли бутылка сакэ и чашка. Сикибу — верная. Сикибу — верящая.

— Добро пожаловать домой, мой господин.

Она приоткрыла губы, ожидая. Но сегодня он не мог заставить себя поцеловать её. Он медленно, морщась от боли, опустился на колени и налил себе сакэ. Одним глотком осушил чашку, налил ещё, протянул ей. Что сказать? Что сделать? Наверное, лучше всего не говорить и не предпринимать ничего, позволить времени сыграть свою роль, понадеяться на её неведение о случившемся. Она ведь могла быть и Сикибу — непреклонной, Сикибу — гневной.

Сикибу отхлебнула, поставила чашку на стол. Нагнувшись к нему, она развязала пояс и распахнула на нём кимоно. Он слышал, как она ошеломлённо вздохнула, увидев рану. Её неведение о случившемся? Это Япония, а новости здесь путешествуют быстрее птицы.

— Вы должны лечь, мой господин, — сказала она. — Позвольте мне промыть вашу рану и перебинтовать её. У меня есть мазь, предохраняющая от нагноения.

— Сикибу…

Хлопком ладоней она вызвала служанку.

— Приготовь господину горячей воды для омовения, — приказала она. — И побыстрее.

Девушка поклонилась и вышла.

— Сикибу, — позвал он.

Она поклонилась, почти коснувшись лбом пола.

— Я принесу мазь, мой господин.

Она собиралась встать, но он поймал её за руки.

— Подожди.

Она посмотрела на него — лицо, как всегда, насторожённое. Или насторожённое больше обычного.

— Я сожалею о том, что произошло, — начал он. — И я хочу, чтобы ты это знала, Сикибу.

Она ждала, потому что он был её господином. Но в глазах её не было прощения.

— Я думал, что пришёл конец света, — начал он. — Я не знал раньше о землетрясениях. Я не мог представить, что можно выжить после такого удара. А эта девушка… Я любил её, Сикибу, до того, как полюбил тебя. Поверь, теперь я люблю только тебя. Я не могу представить себе свою жизнь без тебя. Но она была в Эдо. И Эдо погиб. И я пошёл искать её, и нашёл. Скажи, что ты понимаешь меня, Сикибу.

— Если мир погиб, мой господин, то и Миура тоже. — Как темны её глаза. Как мало он знал её. Так же, как и Магдалину. Какие мысли, какие чувства скрывались в этой чудесной маленькой головке, спрятанной за этими замечательными глазами?

— Я прошу у тебя прощения, Сикибу. Мне нужно, чтобы ты простила меня. Своим глупым поступком я подвёл многих друзей, потерял уважение самого принца. Теперь я так же одинок в Японии, как в тот день, пять лет назад, когда я впервые ступил на её берег. И в тот день я думал, что ты, Сикибу, — мой друг. Я умоляю тебя простить меня, снова подарить мне свою дружбу.

— Кто я такая, чтобы прощать своего господина? Я всего лишь ваша жена. Я стою здесь, готовая выполнить любой ваш приказ, сейчас и всегда. Я ношу вашего ребёнка под сердцем. Вы не должны опускаться до того, чтобы просить прощения у собственной жены.

Что сказала тогда Магдалина? Разве избить свою жену — не привилегия мужчины? Он никогда даже не думал о том, чтобы поднять руку на Сикибу, и никогда не сделает этого, в этом он был уверен. Но Магдалина имела в виду нечто большее, и Сикибу тоже попыталась сейчас ему это объяснить. Это был мир мужчин. И женщины могли только подчиняться. Но он не хотел, чтобы законы этого мира касались их двоих. И сейчас в особенности.

— Сикибу…

Она поднялась:

— Я должна принести мазь, мой господин, иначе рана загноится.


Он позавтракал фруктами, миской риса, запив все двумя чашками горячего зелёного чая. Сикибу прислуживала собственноручно, стоя рядом на коленях. Перед этим она лично наблюдала за его омовением и сама сменила повязку на его ране. Она проделывала это ежедневно со дня его возвращения, как она наблюдала за его омовением и прислуживала при трапезе ежедневно со дня их свадьбы.

Она поклонилась:

— Позвольте мне удалиться, мой господин. Мастер пришёл.

— Я хочу посмотреть на эту штуковину, — сказал он.

Она поклонилась и не разгибалась до тех пор, пока он не поднялся и не прошёл мимо. В соседней комнате работа уже шла вовсю. Плотники сооружали нечто вроде кресла без ножек. В нём Сикибу будет стоять на коленях во время родов, и в нём же она проведёт в этой позе двадцать один день спустя. Врач сказал, что так будет лучше всего, ведь этим она избежит риска прилива крови к голове. И всё же — простоять на коленях три недели краду, опираясь только на подлокотники? Её лицо оставалось, как всегда, бесстрастным, когда она смотрела на кресло. Её лицо оставалось таким же бесстрастным, когда она смотрела на него. Рождение ребёнка было частью её долга — как женщины, как жены. Так её воспитывали с детских лет, и теперь она шла на это без страха. Само её существование определялось её господином, и она будет жить согласно обычаям, долгу и обязанностям, пока не сойдёт в могилу.

Значит, и её господин должен вести свою жизнь согласно обычаям, долгу и обязанностям. Он уже почти оправился от своей раны — благодаря её мази и ласковым, нежным ручкам. Шесть дней в неделю он отправлялся в Ито, чтобы вернуться к вечеру уставшим до предела. Корабль был готов к спуску на воду, и, следуя приказу из Эдо, уже заложили новый, ещё больший корабль. Основа японского флота, если Иеясу когда-нибудь использует их.

Но сегодня он остался дома, чтобы отдохнуть и заняться усадьбой. Через час Кимура подведёт к крыльцу лошадей, и он отправится объезжать свои поля, проверять урожай, который уже вот-вот нужно будет собирать. Крестьяне будут простираться перед ним в пыли, демонстрируя ему свою преданность и уважение.

В полдень он вернётся пообедать — скорее всего, рыбой, скорее всего, ещё дышащей, её мясо Сикибу собственноручно обдерёт с костей, пока миски с рисом и приправами, сосуды с зелёным чаем и сакэ будут расставляться на столике; и Сикибу будет наблюдать за ним с бесстрастным уважением.

После обеда он сможет разок в неделю отдохнуть и развлечься — он удалится в специальную комнату, где будет медленно, напряжённо читать, потому что японская литература пока давалась с трудом. Он недавно закончил «Гэндзи моногатари» — длинную и скучноватую повесть, которая понравилась ему лишь тем, что была написана женщиной по имени Мурасаки Сикибу. Теперь он приступил к «Запискам у изголовья», которые презрительно называли «постельной книгой». Её тоже написала придворная дама, Сэй Сенагон. Действительно, со своими серьёзными рассуждениями и описаниями отношений мужчины и женщины японская литература серьёзно отличалась от всего прочитанного им в юности.

Когда спадёт жара, он снова вызовет Кимуру для обсуждения хозяйственных дел усадьбы и, возможно, объезда какого-либо участка внешней ограды или чего-нибудь, что требовало господского глаза. Потом наступят сумерки, и придёт время ужина с Сикибу. Может быть, мицусаки с пластинками нежного мяса цыплёнка, зажаренного тут же в очаге, запиваемое тёплым сакэ. Хорошая у них здесь, в Миуре, жизнь. После ужина Сикибу, пожалуй, споёт ему своим высоким, чистым голосом, а потом уже можно и в постель. Теперь уже, точнее, по постелям — её живот стал уже слишком велик, чтобы заниматься любовью. Впрочем, сейчас они и так спали бы порознь, и она, наверное, даже благодарна своему состоянию, освобождавшему её по крайней мере от некоторой части супружеских обязанностей.

У ворот раздался какой-то шум, затем крики и вопли. В комнату ворвался Кимура, забыв даже поклониться.

— Мой господин… — с трудом вымолвил он. — Кейко…

Уилл кинулся наружу, несмотря на боль. В одну секунду он очутился во дворе. Там кружком стояли его самураи и их жены.

— Её оставили у ворот, мой господин, — выдохнул Кимура. — Мы не разглядели, кто её принёс, он ускакал на лошади.

Мужчины расступились, пропуская Уилла. В пыли у их ног лежала голова Кейко с палочками для еды, воткнутыми в узел волос на макушке. На лице его было написано бесстрастие, даже беспечность. Но он видел надвигающуюся гибель и умер, сознавая, что принимает смерть за своего господина. Уилл медленно нагнулся и выдернул кокотану из уха, покрытого запёкшейся кровью. Бессмысленный жест. Он протянул её Кимуре, не сводя глаз с застывших черт.

— Герб Исиды Норихазы, мой господин.

Он вернул Уиллу маленький нож, чтобы тот убедился лично и запомнил его.

— Кимура, — сказал Уилл, — ты должен выполнить одно моё задание. Скачи на юг Кюсю к Симадзу но-Тадатуне. Передай господину Тадатуне, что если он не стал ненавидеть меня за содеянное мной, то у меня к нему есть просьба. Однажды он собирался обучить меня искусству владения мечом, но я отказался. Теперь я хотел бы перенять его у такого мастера, как господин Тадатуне. Передай ему это и пригласи от моего имени погостить в Миуре.

— Да, мой господин. — Глаза Кимуры заблестели. — Кейко будет отомщён.

Самураи издали радостный вопль:

— Кейко будет отомщён!

Чья-то рука тронула Уилла за локоть.

— Этим вы восстановите свою честь, мой господин, — произнесла Сикибу. — И я подарю вам сына, чтобы имя Андзина оставалось славным во веки веков.

Нежная ручка, нежные глаза. Господи, подумал он, так она злилась не из-за Пинто Магдалины, а из-за моего вызволения с дуэли?

Магоме Сикибу.


Ритмичная музыка наполняла огромную комнату, и семьдесят гейш грациозно двигались в танце, покачивая веерами, руками, низко кланяясь — калейдоскоп изящества и цветов, — после чего исчезали за ширмой.

Мужчины издали одобрительный гул, а служанки торопливо внесли чашки с зелёным чаем, что говорило о конце пира. Разговоры стали громче, Казалось, вся Япония собралась сегодня во дворце Нидзе в центре Киото. Сияние огней, извещавших, что Токугава с церемониальным визитом посетил столицу, было видно за много миль. Они освещали весь город, даже подсвечивали огромную деревянную махину храма Кио-мицу, стоящего на холме над озером Бива. Свет и гомон, конечно, побеспокоили даже самого микадо, императорское уединение которого не позволяло ему посещать подобные балы.

Это ночь принадлежала тем, кто на деле правил всей Японией, — кланам Асано и Като, Мори и Сацумы. У Секигахары они сражались друг против друга, сегодня же они собрались, чтобы воздать почести своим господам.

Потому что здесь же пировали шесть принцев из рода Токугава, собравшихся вокруг нового сёгуна, принца Хидетады. Даже старожилы не помнили такого великолепия, стольких богатых и могущественных людей, собравшихся одновременно в Киото. Огромный зал, не меньше шестидесяти татами, был расцвечен разноцветными фонариками, богато изукрашенными кимоно и поясами важных гостей, сияющих серебром наконечниками копий стражи Токугавы, блеском драгоценных камней на рукоятках коротких мечей — ведь все самураи были сегодня при церемониальном оружии.

В одной комнате собрался цвет Японии — каждый присутствующий был полновластным правителем в своей провинции, абсолютным повелителем десятка тысяч своих вассалов-самураев, миллиона сервов — крестьян — и бессчётного количества недочеловеков-ита. И тем не менее каждое ухо, а порой и каждая голова были направлены к двум маленьким фигуркам. Они сидели рядом в правом углу огромной подковы, образованной тьмой маленьких лакированных столиков, улыбаясь собравшимся гостям, иногда поворачиваясь друг к другу, чтобы переброситься несколькими ничего не значащими фразами. Принц хотел, чтобы это был весёлый бал, где каждый получил бы удовольствие от жизни, от хорошей закуски и доброго вина, посмеялся бы шуткам, поломал голову над хитроумными загадками и полюбовался искусством развлекавших их гейш. Принц выглядел, а может, и сам считал себя отцом всех присутствующих великих людей, а не просто их признанным лидером. Потому что если каждый присутствующий следовал за флагом рода Токугавы, то никто из этих присутствующих не сомневался, за кем следует этот род.

Никто — пожалуй, за исключением юноши, сидевшего рядом с ним. Тоётоми но-Хидеёри было уже восемнадцать — крошечная фигурка, до странности напоминающая своего отца. По крайней мере, тем, кто, как сам Иеясу, ещё помнил Хидеёси в молодости. Он мало ел, чуть пригубливая вино, едва обращал внимание на девушек-гейш. В течение всего пира он не разговаривал с Токугавой, пока к нему не обращались с прямым вопросом. Взор его то и дело, словно ища поддержки, обращался на людей, прибывших с ним из Осаки, — Исиду Норихазу и Оно Чаруфузу.

Но уже подали чай, и конец был не за горами. Иеясу отхлебнул глоток и посмотрел на юношу поверх края своего красного лакированного бокала.

— Это самая памятная ночь в моей жизни, Тоётоми но-Хидеёри. Я уже было думал, что так и сойду в могилу, не повидав больше сына моего самого старого и лучшего друга. Но моё счастье было бы полным, если бы твоя очаровательная мать сочла возможным приехать к Киото вместе с тобой.

— Я могу лишь ещё раз передать извинения моей матери, мой господин Иеясу, — ответил Хидеёри.

— Конечно. И всё же в значительной мере её отказ вызван недоверием ко мне.

— Мой господин…

— И поэтому я хочу, чтобы ты передал ей, Тоётоми но-Хидеёри, что её страхи беспочвенны. Разве тебе не были оказаны здесь величайшие почести, разве у тебя есть хоть малейший повод для подозрений?

— Вы обращаетесь со мной и моими людьми с величайшим уважением, мой господин Иеясу.

— Разве я не обожествляю твоего отца? Разве памятник ему — не прекраснейший во всей Японии?

— Я благодарен вам, мой господин Иеясу. Я хочу, чтобы вы знали это. Может быть, моя мать чувствует себя слишком старой для подобного путешествия.

— Какого путешествия? От Осакского замка до Киото едва ли будет тридцать миль. И стара? Принцесса Асаи Ёдогими стара? Ну, уж этому я просто не могу поверить.

Хидеёри улыбнулся:

— И будете правы, мой господин. Моя мать вечна, как и её красота.

— Да, это верно. — Иеясу вздохнул. — Но её настраивают против меня португальские священники.

— Мой господин?

— Эх, Хидеёри, я ведь знаю, что священники считают Осаку даже более надёжным прибежищем, чем Нагасаки.

— Действительно, им там всегда рады, мой господин. Не только потому, что они видят столько несправедливостей к себе, столько преследований по всей империи с тех пор, как вы им перестали покровительствовать. Но дело ещё в том, что я хочу узнать науки и культуру Запада — они ведь столько могут рассказать нам: о литературе и искусстве, политике и, конечно, религии.

— И ещё об искусстве войны и владении огнестрельным оружием, — заметил Иеясу.

Хидеёри утвердительно наклонил голову.

— И этому тоже, мой господин Иеясу. Искусство войны и умение владеть оружием — это ведь только другая сторона политики, не так ли?

Иеясу бросил взгляд на юношу:

— Ты хотел бы сохранить торговлю с Португалией?

— Я хотел бы сохранить торговлю с Португалией, мой господин, к нашей общей выгоде. Так же, как вы хотели бы торговать с Голландией.

Снова быстрый взгляд:

— Ты информирован не хуже меня, Тоётоми но-Хидеёри. Я собирался выбрать Голландию в качестве торгового партнёра лишь потому, что, несмотря на заключённое твоим отцом соглашение с Португалией, ни один корабль из Лиссабона не появлялся у наших берегов вот уже пять лет.

— У них возникли свои внутренние проблемы, мой господин. Так говорят священники. Но разве Голландия проявляет больше интереса к торговле с Японией? Уже пять лет пошло с тех пор, как вы отправили в Сиам голландцев Квакернека и Зандвоорта.

Иеясу кивнул:

— И Зандвоорт вернулся с заверениями своих правителей.

Хидеёри позволил себе ещё одну улыбку:

— Но без кораблей. И без пушек, мой господин Иеясу. Европейцы очень беспечны в том, что касается обещаний. Но у нас нет причин расстраиваться по этому поводу. Священники сообщают мне, что величайшая из европейских наций начинает действовать и у наших берегов. Во всяком случае, они недалеко к югу.

Иеясу нахмурился:

— Я ничего об этом не знаю.

— И всё же это так, мой господин. Священники очень подробно рассказали мне об этом. Похоже, что Испания и Португалия обе снаряжали ещё столетие назад экспедиции для поисков новых рынков. И, опасаясь встречи и военных столкновений своих флотов, эти страны обратились к микадо всей Европы, которого они называют «папа», чтобы он рассудил их в этом деле. Папа принял следующее решение: испанцам отдал место, именуемое Америкой, а португальцам — нации, которые они именуют Востоком, то есть Китай, Острова пряностей и Японию.

— Как самоуверенны эти народы и их папа, — заметил Иеясу.

— Действительно, мой господин. Но практичны.

— А теперь, ты говоришь, испанцы проникают в эти места? Как это может быть?

— Новый папа отменил указание своего предшественника. Как вы знаете, они, во всяком случае, уже давно обосновались на Разбойничьих островах. Испанцев боятся все, мой господин. Даже, я бы сказал, ваш англичанин. Это китайцы Европы. — Он улыбнулся, заметив нахмуренные брови Иеясу. — Они богаче всех, мой господин. И лучше всех вооружены.

Иеясу кивнул.

— Очевидно, нам нужно быть осторожными с испанцами, Тоётоми но-Хидеёри. Возможно, они захотят высадиться на наши берега завоевателями, а не просителями.

— Но разве мы не сможем отбросить их обратно в море, как сделали когда-то с монголами?

— Без сомнения, — согласился Иеясу. — И всё же будет лучше для всех нас, если мы позабудем о наших противоречиях и объединимся для отпора внешней угрозе. Я долго размышлял над этим, Тоётоми но-Хидеёри. Я любил твоего отца, как родного брата. Его сестра была моей женой большую часть моей жизни. И я всегда любил тебя, как сына. Разве не твоя сестра — супруга сёгуна? Наши семьи должны быть союзниками, Тоётоми но-Хидеёри, а не противниками.

— Ваши слова для меня — как первые цветы на весенней вишне, мой господин.

— Я рад, что ты так думаешь. Между нами есть только одна преграда — недоверие, испытываемое твоей матерью ко мне.

— Мой господин, я уверяю вас…

— Заверения ничего не стоят, принц Хидеёри, если за ними не следуют дела. К счастью, я нашёл путь, который положит конец нашим разногласиям. Навсегда.

Хидеёри ждал с вежливым вниманием.

— Моя дорогая жена, — продолжал Иеясу, — твоя родная тётушка, столько лет делившая со мной брачное ложе, ушла из нашего мира.

— Я слышал об этом, мой господин, и очень опечален. — Но глаза юноши оставались настороже.

— И теперь я старый, одинокий человек, принц Хидеёри. На мне — груз проблем целой империи, неизбежные интриги и ненависть, окружающие тех, кто стоит у руля. И из этих проблем самая серьёзная — противоречие между нашими семействами. Если бы их устранить, если бы принцесса Ёдогими согласилась бы занять место в моей постели…

— Мой господин?…

— В качестве жены, Хидеёри. Я бы оказал ей величайшие почести, которые только возможны в этом мире.

— Вы хотите, чтобы моя мать вышла за вас замуж, принц Иеясу?

Иеясу поднял голову:

— Тебе это кажется смешным?

Молодой человек улыбнулся.

— Мой господин, я нахожу смешной мысль о реакции моей матери на ваше предложение. Асаи Ёдогими замужем за Токугавой но-Иеясу? Извините меня, мой господин. — Он рассмеялся.

В комнате вдруг стало так тихо, что даже визгливый, немного нервный смех юноши вскоре оборвался. Глаза всех присутствующих были обращены на Иеясу.

Принц улыбнулся:

— Как ты говоришь, принц Хидеёри, смешное предложение. Но, по крайней мере, пока мы вместе смеёмся, драться мы не будем. Я должен подумать о других, лучших способах оставаться в хорошем настроении.


Два мальчика медленно и осторожно раздевали принца. На них самих оставались лишь кимоно с уже развязанными поясами. Это был их долг — быть готовыми ко всему, что пожелает от них господин. Но сегодня он был задумчив, сам завернулся в ночное кимоно и завязал пояс. Он жестом отослал юношей, и в комнату вошли Хидетада и Косукэ но-Сукэ.

— Удачный вечер, отец мой, — заметил сёгун, садясь на возвышении.

— И всё же мой господин не выглядит довольным, — возразил Сукэ, садясь на коленях ступенькой ниже.

Иеясу хлопнул в ладоши, и мальчики внесли зелёный чай.

— Все эти годы мне представляли мальчишку недоумком. А он не глупей меня.

— Но он всё ещё мальчишка, — отозвался Хидетада.

— И это беспокоит меня больше всего. Ему сейчас восемнадцать. В его возрасте я сражался вместе с Одой Нобунагой и Тоётоми Хидеёси у Окехадзамы. И никто из нас не сомневался, что мы доберёмся до Киото. Но они боялись меня уже тогда именно потому, что мне было восемнадцать, а им — лет на десять больше. У меня была молодость, энергия… И у меня было время.

— Значит, мой господин… — начал Сукэ.

Иеясу взмахом руки отослал мальчиков из комнаты.

— Только война, другого выхода нет. И это твоя война, Хидетада. Судьба твоя и твоих детей зависит от тебя.

— Я знаю, отец мой. Если бы нам удалось выманить Тоётоми из их крепости…

— Этого мы никогда не сделаем, не давая заверений в их безопасности.

— Но осаждать Осаку, мой господин, — покачал головой Сукэ. — Это огромное дело.

— К которому мы должны приготовиться. И даже больше чем к этому. Мы должны подготовить предлог, и такой, что, даже если осада затянется на месяцы или годы, поддерживающие нас даймио не потеряли бы веры в правое дело. Тоётоми должны быть не правы.

— Да, мой господин, — отозвался, нахмурившись, Сукэ.

— И мы должны быть вооружены не хуже их. Они ищут пушки.

— Португальцы ничего им не дадут, — презрительно бросил Хидетада.

— Не будь чересчур самоуверенным, сын мой. Священники хорошо знают о твоей ненависти к ним и предпочтут Хидеёри в качестве правителя Японии. Во всяком случае, голова мальчишки занята сейчас другим. Мы должны опередить его в отношении испанцев. Сукэ, я хочу, чтобы ты отправился к Андзину Миуре.

— Мой господин?…

— Он уже достаточно долго пробыл в опале. Ему можно доверять, и он знает этих европейцев.

— И он так же горд, как все европейцы. Кимура докладывает мне, что тот проводит много времени в размышлениях и улыбается только своим детям.

— Он злится, ведь ему кажется, что я лишил его своей благосклонности. Напомни ему: то, что он до сих пор живёт и процветает, — тоже проявление моего доброго отношения. И передай, что у него есть возможность снова оказаться в зените. Ему нужно будет отправиться на Разбойничьи острова, чтобы встретиться там с испанцами.

— Вы отпускаете Андзина Миуру из Японии, мой господин?

— Он вернётся, — ответил Иеясу. — Он улыбается своей жене и детям, как говорит Кимура. А они ведь останутся здесь. Кроме того, на Западе его никто и ничто не ждёт.

— Вы доверите ему дипломатическую миссию? — спросил Хидетада. — Человеку, который уже однажды подвёл вас своей вспыльчивостью и романтическими устремлениями? Такие качества не для дипломата. А теперь под вопросом даже его храбрость.

— Только не для меня, мой сын. И сейчас он стал старше, умнее. Кто знает, может быть, ему удастся убедить и голландцев прибыть сюда.

— Голландцы, — бросил зло Хидетада. — Испанцы. Португальцы. Меня огорчает, отец мой, что вы собираетесь отдать Японию в такую зависимость от этих варваров-иностранцев, от их коварных вероучений и заносчивых замашек. Лучше выкинуть их всех прочь. Уничтожить всё заморское влияние здесь, в Японии. Казнить всех священников. Давайте повернёмся к Западу спиной. Осака не так уж неприступна, Ода Нобунага ведь взял её.

— Сорок лет назад Осака была всего лишь монастырём, — сказал Иеясу. — Исида Норихаза и братья Оно — не монахи, они профессиональные воины. И не забывай, что Хидеёси укрепил оборону замка, превратив его в сильнейшую крепость империи. А когда мы выведем наших союзников на поле боя, мы не сможем позволить себе проиграть. Сукэ, ты отправишься в Миуру на рассвете.

Загрузка...