9 Глава Добро пожаловать в Краков

Прекрасен стольный город Краков при ясной погоде! С какой любовью строили его короли Великой Польши! В Кракове есть королевский замок на горе, каменные костелы с прекраснейшим внутренним убранством и мощами святых, надежная стена вокруг всего немаленького старого города и даже самый восточный университет христианского мира. Давным-давно татары разрушили город, и Болеслав Стыдливый приказал отстроить Краков снова, но не на старых фундаментах, а по разумному плану.

А какой в Кракове рынок! Огромная площадь с лучшей торговлей в Польше и окрестностях. Краковский рынок больше знаменитых итальянских, и на нем можно купить всё, «от стекла до лимонов», разные сорта превосходного мяса, дичи и птицы. В торговых рядах царит образцовая чистота, а товары необыкновенно дешевые. В магазинах краковских купцов есть все, чего только душа пожелает, вещи самой тонкой работы со всей Европы. Нет другого города с таким обилием товаров, недаром здесь говорят, что не будь Рима, им стал бы Краков.

Силен Краков не только стенами, но и жителями. Короли мудрые, рыцари отважные, священники благочестивые, студенты толковые, торговцы честные, судьи и стражники справедливые, а дамы очаровательные и добродетельные.


Путь на Краков лежал через Минск, Берестье, Люблин и Сандомир, а занял почти три недели. Вольф сказал, что от Кракова до границы земель, вассальных Габсбургам, еще неделя пути. Ласка удивился, как велика Польша вместе с Литвой. Почти месяц скакать от края до края. Сколько в Польше всякого богатства и как густо вдоль дорог стоят города. Каким чудом московские князья воюют с поляками и литвинами на равных?

Русь, конечно, тоже велика. В плане земли. От Москвы до Великого Устюга или Вятки тоже, наверное, с месяц скакать, а то и больше. Но населена русская земля не в пример реже, чем польская. По Руси ехать от города к городу, за полдня-день можно и деревню на дороге не увидеть. А в Польше только выйди на дорогу и раз деревня, два деревня, да город, да каменный.


Вольф отлично знал дорогу. И дорогу как путь, то есть, верно выбирал направления, не спрашивая у прохожих-проезжих. И дорогу, как местность, то есть, знал, сколько надо проехать за светлое время, где пора остановиться на ночлег, а где надо пришпорить коней, чтобы закат застал под крышей, а не в чистом поле.

С каждым днем вокруг становилось теплее. Путь лежал из холодных стран в теплые, еще и весной.

Менялось и оружие на поясах. На Руси воины предпочитали сабли. Также и татары испокон веков. Последнее время на сабли переходили мадьяры, непрерывно воевавшие с османами. Граница между мечом и саблей проходила на юге через Венгрию, а на севере примерно по Литве. Польское рыцарство прямыми мечами подчеркивало свое родство с остальным католическо-рыцарским миром. Литвины же воевали то с московитами, то с татарами и сами по необходимости перенимали тактику легкой конницы. Однако же, переходя с мечей на сабли, из дальнобойного оружия предпочитали аркебузы, а не луки.

Рыцари, начиная с незаметной границы между Литвой и Польшей и до самого Кракова, поголовно носили длинные узкие мечи с усложняющимися год от года перекрестьями. Простолюдины же за новинками клинкового производства не гнались. Как и сто лет назад, они, если и носили длинный клинок, то однолезвийный корд, прямой или с небольшим изгибом. Вполне возможно, многие клинки пережили двух-трех владельцев, умерших своей смертью. От ношения в ножнах железо не портится так, как если бы его использовали по назначению, то есть, для битвы.

На поясе Вольфа висел самый обычный для южной Польши корд. Хотя и обычный, но корд производил впечатление, настоящего оружия, а не на всякий случай. Добротная сталь без непроваров и трещин. Накладки рукояти не рассохлись и не болтаются. Перекрестье тоже не брякает. Лезвие заточено по всей длине. На лезвии и на загнутом для защиты пальцев продолжении перекрестья — зарубки. Да, этим клинком били и защищались. А потом брали напильник или точильный камень и стачивали заусенцы.

Кто такой Вольф, у Ласки сомнений не возникало. Вор, мошенник, разбойник с большой дороги. Определенно, он не был ни крестьянином, ни ремесленником, ни рыцарем, ни священником, ни чиновником. Но «аптекарский приказчик» — очень правдоподобная легенда. Сравнивая Вольфа с другими путешественниками, Ласка пришел к выводу, что по одежде и по манерам он наиболее близок к мелким купцам, помощникам купцов, курьерам и другим простолюдинам, которые имеют дело с торговлей, но при этом носят оружие.

Лошади Вольфа опасались. Не шарахались от него, но поглядывали осторожно и переступали ногами в сторону. Правда, ни одна опрошенная Лаской лошадь не смогла точно сказать, чем ей этот человек не нравится. Лошади в принципе не точны в формулировках сложных чувств, а выразить словами предчувствия и мысленные ощущения для них почти непосильная задача. «Не такой» — самое понятное определение.

В Сандомире путники задержались на лишний день. Посмотреть большой торговый город и на всякий случай поискать лекарей и алхимиков. Мало ли что там думает о медицине шановный пан из литовской глуши. Откуда Люциусу Чорторыльскому знать вершины достижений научной мысли, если у него и лекаря ученого при дворе нет.

Большая часть из тех, кто потенциально мог что-то знать, говорили, что снадобий для восстановления зрения после удара по голове наука пока что не придумала. Меньшинство предлагало разные шарлатанские средства. Бывали такие хитрецы, что Ласка им даже и верил. До тех пор, пока вопросы не начинал задавать Вольф.

— Ты разбираешься в медицине? — спросил Ласка после очередного выведенного на чистую воду хитреца.

Может, и не врет немец, что он аптекарский приказчик.

— Я в людях разбираюсь, — усмехнулся Вольф.

— Разве можно легко определить, говорит человек правду или брешет?

— Можно. Это наука нехитрая, тут колдовства нет. Я даже скажу, что с некоторыми людьми просто начав говорить, уже поймешь, хочет ли он тебя обмануть. Тогда слова можно и не слушать. Сложнее, если он не обманывает тебя, а говорит такую ложь, в которую сам верит.

— И как это понять?

— Задавая вопросы.

— Вопросы я и сам задаю.

— Следи, знает человек ответ или на ходу выдумывает. Если он в своем деле хорошо разбирается, то тебе лекцию прочитает, что да как. А если вдруг начнет глаза отводить, значит, попался.

— А если где тайна?

— Где тайна, там четко говорят, что тайна, а не ерунду выдумывают. Но пока что все, кто скрывал подробности под видом тайн, врали, чтобы мы их в деталях на слове не поймали.


В Кракове остановились у одного из многочисленных знакомых Вольфа. Постоялый двор выглядел довольно чистым, но прохожие обходили его по другой стороне улицы, а прочие постояльцы выглядели не то, как вчера с виселицы сняты, не то, как завтра там повиснут.

Кто-то попытался пошутить. Ласка даже не понял, на каком языке, наверное, на специальном воровском. Но понял, что Вольфу задали вопрос про него. Вольф ответил кулаком под дых. Ласка потянулся к сабле, ожидая лютую драку в не таком уж и большом столовом зале, но остальные висельники одобрительно рассмеялись. Вольфа здесь, похоже, знали и уважали. Или вообще, таких, как Вольф.

— Краков — лучший город в мире, с какой стороны ни посмотри, — сказал Вольф, — Я сам не местный, но здесь бываю каждый год, а в хорошие годы и не по разу.

На следующий день с утра отправились на рынок. В редком городе главная достопримечательность рынок, но в Кракове древний князь-принцепс Болеслав очень мудро поступил, отведя под рынок огромную площадь в середине сожженного татарами города. С тех пор Краков стал важнейшим коммерческим центром в Польше и окрестностях до самой Вены.

На рынке Глувны торговля шла как в капитальных строениях, там и просто со столов, а между столами бегали еще и коробейники с пирожками и напитками. По большим праздникам вместо выносной торговли на площади принимались парады. Здесь же, а вовсе не в королевском замке, пятнадцать лет назад принес присягу королю Сигизмунду герцог Альбрехт, последний магистр Тевтонского ордена.

Кроме нескольких сотен непостоянных лавок, на рыночной площади в западном углу стояла ратуша в виде башни, при ратуше весовая и городской амбар. Прямо посередине расположились роскошные каменные Суконные ряды, по-польски, Сукеннице. Недавно они полностью сгорели, и их восстанавливал настоящий итальянский архитектор, Джованни иль Моска из Падуи. При королеве Боне итальянцы охотно приезжали в Краков.

Редкая площадь во всей Европе могла похвастаться, что на ней разместились целых три костела. Самый старый из них, до середины ушедший в землю каменный костел святого Войцеха, стоял в южном углу еще в те времена, когда церкви строили из дерева, а рынка и в помине не было. В восточном углу расположился прекраснейший Мариацкий костел с двумя башнями, кроме всего прочего, славный Большим алтарем работы Вита Ствоша. Рядом с ним — скромный костел святой Барбары, который возвели строители Мариацкого костела из остатков стройматериалов.

В какой-нибудь другой стране из остатков стройматериалов поставили бы дворец начальнику строительства, но не в Польше. Краковские строители и горняки возвели церковь в честь святой Барбары, которая покровительствует и тем и другим.

Вольф провел Ласку по Малому Рынку, где торговали краковскими колбасами.

— Не могу пройти мимо и не съесть колбаску, — сказал он.

— Ага. Я теперь тоже не смогу, — ответил Ласка.

Прошли между Мариацким костелом и костелом святой Барбары и вышли на площадь. Если бы Ласка посмотрел с высоты, хотя бы с крыши, он бы удивился, какой огромный рынок. Но с самой площади, да в толпе, да с лавками перспективу оценить нельзя. На больших рынках и ярмарках Ласка бывал в Москве и, попав в шумную толпу, нисколько не растерялся. Даже предложил зайти в костел.

— Ты православный, а я лютеранин, что нам там делать? — спросил Вольф.

— Будет что дома рассказать, кто такие католики и как они Господу Богу молятся, — ответил Ласка.

В костеле Ласка застрял надолго. Огромный зал, высоченный потолок, цветные витражи на окнах и скульптурный Большой Алтарь. То ходил, еле переставляя ноги, то замирал на месте, как какой-то простак из деревни. Если бы не Вольф, наверняка бы кошелек и даже саблю срезали бы, а Ласка бы и не заметил.

— Что расскажешь? — спросил Вольф уже на выходе.

— Что пусть в плане филиокве они неправы, но Господа любят всей душой, — сказал Ласка, — Не хотел бы я с ними из-за духовных разногласий воевать.

— А из-за земельных? — ехидно спросил Вольф.

— По мирским причинам сколько угодно, — ответил Ласка совершенно серьезно, — Ляхи народ суровый и сильный, им слабину показывать нельзя.

— Так и будете воевать всю жизнь? Я не лях, если что. И не католик.

— Зачем всю жизнь? Что наше, то наше, а что их, то их. Границу справедливую размежуем и будем жить как добрые соседи. Может еще вместе против немцев каких или против татар сходим. Извини, ты же немец?

— Рижский немец. Но воевать ни за кого не буду.

— Как так?

— Земли, чтобы ее защищать, у меня нет. Присягу я никому не давал. Моим городом правит папский епископ, а я лютеранин. Если епископа подвинут, то какой бы над Ригой князь или король ни встал, ничего не изменится. И шляхта местная останется, и бургомистры, и старосты. Только в тот же замок на тот же трон новая жопа сядет. Или даже не сядет. Флаг над замком сменит, а сидеть будет на троне в Вене, Стокгольме, Кракове или Кенигсберге.

Ласка поморщился и ничего не ответил.

— Вот это Суконные ряды, — сказал Вольф, показывая на новое здание напротив входа в собор.

— Надо будет сукна купить на все деньги, сколько останется, — сказал Ласка, — Как раз всей семье на кафтаны.

— Сначала пусть останется, тогда и зайдем.

— Ага. А зачем тут нож висит? — спросил Ласка, показывая на нож, подвешенный у входа в Сукеннице.

— Этим ножом строитель правой башни Мариацкого костела убил своего брата, строителя левой башни, из зависти, что братова башня получается выше. Потом покаялся, спрыгнул со своей башни и разбился насмерть. После этого его башню достраивать не стали, а на башне младшего сделали крытую наблюдательную площадку. Говорят, с нее очень далеко видно.

— Зря он так. Точно сам, или бес попутал?

— Да бес, конечно. Кто в своем уме так поступит? Если только из-за бабы, но в этой легенде баб нет. В другой есть. Видишь голубей?

— Спрашиваешь!

— Говорят, что часть этих голубей, уж больно их много, чтобы говорить, что все, на самом деле никакие не голуби, а рыцари древнего князя Генрика. Он хотел стать королем, для этого надо было получить благословение у Папы, а на подарок Папе не хватало денег. Генрик пошел к ведьме. Ведьма сказала, что обратит его рыцарей в голубей, и они принесут на площадь камушки, которые превратятся в золото. Но рыцари примут человеческий облик только когда Генрик наденет корону.

— Серьезно? — удивился Ласка, — Отправить Папе колдовское золото?

— Ага, — кивнул Вольф, — С ведьмами и колдунами всегда ищи какой-нибудь подвох. Наверное, она Генрика заколдовала.

— Дай угадаю. Папа пересчитал золото и очень удивился, увидев камушки. Генрик вернулся в Краков несолоно хлебавши, а рыцари остались голубями.

— Именно так.

— Что стало с колдуньей? Сожгли?

— В легендах об этом нет. Генрик прожил после возвращения очень недолго и был отравлен. Детей он не оставил.

— Но какую выгоду получила с этого колдунья?

— Вот, — Вольф развел руками, намекая на голубей.

— Ей мешали рыцари?

— Или у нее были личные счеты с кем-то из них. Никогда не доверяй ведьмам.

— Слушай, а разве ведьмы такие сильные? — удивился Ласка.

— Большинство из них мышь не заколдуют, — ответил Вольф, — Но единицы дорастают до такого мастерства, что слушать страшно.

— Это ведь раньше было, очень давно? — спросил Ласка и вздрогнул.

— Да. Но не думай, что все сильные ведьмы и колдуны поумирали. Скорее, они стали скромнее и работают тоньше. Или не оставляют следов. Я вот тоже думаю, что если ведьма вот так вошла в легенды, то будь я следующий князь, я бы сжег ее просто на всякий случай, чтобы ее больше не было.

— Я тоже.

Загрузка...