Часть первая CAMTAS



Узри же надежду и желание вернуться в родные места

или возвратиться к первичному хаосу, подобные тяге

мотылька к свету, человеку, который с вечной тоской

всегда ждёт с радостным предвкушением новой весны

и нового лета, новых месяцев и новых годов, считая,

ожидаемое им грядёт чересчур долго; и кто не в силах

постичь, что предвкушает он собственный конец...

Леонардо да Винчи

Глава 1 FANTASIA DEI VINCI

Как ты поступишь со мною,

так я поступлю с тобой.

Девиз Лудовико Сфорца


— Леонардо, — прошептала темнота.

Зашуршал шёлк — и руки Джиневры де Бенчи обвили шею Леонардо. Девушке только что миновало семнадцать, она была высокая, пухленькая и сладостно пахла мускусом. Её лицо — круглое, гладкое, с капельками пота — касалось его лица.

— Зачем ты здесь? — спросил Леонардо. — Тут жарко, как в печи.

Он крепко поцеловал её, словно этот простой поцелуй мог превратить их в духов и слить воедино, а потом увлёк под лестницу, где всегда прятался с тех пор, как двенадцатилетним учеником вошёл в этот дом. Чулан для кедровых досок, что был сейчас у него за спиной, казался тогда большим, как домик в городке Винчи, где он родился. Интересно, подумал Леонардо, целы ещё свечи, некогда украденные в цехе художников — он спрятал их здесь, в чулане, вместе с ранними записными книжками.

Возбуждённый, он торопливо, но ловко задрал её сорочку и шёлковую gamurra[11] и тесно прижал девушку к себе. Они частенько танцевали такой танец — однажды даже в спальне Джиневры в доме её отца — и никогда не пресыщались им.

— Тише, Леонардо, ты сломаешь мне рёбра! — возмущалась она, тем не менее позволяя себя ласкать. — Я ждала тебя здесь не для... этого. Да и мастер Андреа только что звал тебя. Как же с ним-то быть?

— Мастер Андреа! — крикнул Леонардо, задрав голову, хотя наверху была непроглядная темнота. — Я скоро приду!

— Чем ты там занят, Леонардо? — откликнулся сверху мастер. — С кошкой возишься?

Из студии, которая одновременно служила и гостиной, донёсся смех. Возле Андреа вечно крутились шесть-семь кошек — он считал, что они куда смышлёней и достойней его дружбы, чем его вдовая сестрица или любой бедный родственник — не говоря уже об учениках.

Джиневра оттолкнула Леонардо и легонько его шлёпнула.

— Я тут готовлю кое-что интересное для тебя и твоих гостей! — отозвался Леонардо. — Мне надо чуть-чуть подумать. Наберись терпения, старина!

Леонардо славился как шутник, жонглёр и фокусник, а потому был желанным гостем на любой вечеринке, хотя и говорил на весьма сомнительной латыни.

— Старина?! — взвился Андреа. — Убирайся, и пусть Медичи кормит тебя сегодня ужином! Может, он и пустит тебя в сад — поспать среди статуй, которые я чинил один, у тебя-то не вышло!

Леонардо услышал, как заскрипели половицы — Верроккьо ушёл, взывая к друзьям: «Вы слышали, как назвал меня этот молокосос?..»

Леонардо обнял Джиневру, но она отстранилась.

— Папа наверху с мессером Николини. Я сказала всем, что иду вздремнуть, и ждала тебя, потому что должна сказать тебе кое-что... очень важное.

Леонардо отшатнулся, когда она помянула Луиджи ди Бернардо Николини, делового партнёра её отца в торговле шёлком. Николини был стар, угрюм и лыс. И очень, очень богат.

— И что же?..

Джиневра резко, нервно вздохнула и, помолчав, сказала:

— У моей семьи... затруднения.

— Денежные?

— Да, но всё куда хуже, чем я тебе говорила. Папа не сможет расплатиться с долгами, не продав имущества.

— Ну, может, это и будет разумно. Он смог бы тогда...

— Я не допущу, чтобы он обесчестил семью.

— А при чём тут мессер Николини? — поинтересовался Леонардо, чувствуя, как его обдаёт жаром тревоги. Чувства кипели в нём, сжигая горло, как кислота сжигает цинк. Сердце колотилось так, словно вот-вот выпрыгнет из горла.

— Мессер Николини предложил тысячу золотых флоринов — в долг, — чтобы папа мог дать мне достойное приданое.

— Ах вот оно что! — холодно проговорил Леонардо. — Долг, который никогда не вернут.

Джиневра промолчала.

— Ты просватана за него?

— Да, — прошептала она.

— Так я и думал. Старый похотливый боров. А что будет с нами — или тебе всё равно?

— Я кое-что придумала, Леонардо, — спокойно сказала Джиневра.

Но Леонардо будто не слышал её.

— Но ведь твой отец знает о наших чувствах?

— Нет, он думает, что мы просто хорошие друзья.

— Но ты же собиралась сказать ему, мы говорили...

— Я не смогла.

— Потому что я бастард.

— Потому что ты беден... пока. А он по уши в долгах.

— Но он может занять денег — он человек почтенный.

— Дело зашло слишком далеко. Поэтому я и сказала отцу, что с тобой мы только друзья и что я выйду за мессера Николини. Папа любит меня, и его волнует, что в семнадцать лет я всё ещё не замужем.

— Тогда всё решено. — Леонардо чувствовал, что каменеет.

— Ничего не решено, Леонардо. Ты не понял? Это уловка, вроде твоих розыгрышей. Когда папа получит деньги, когда всё устроится, я скажу ему, что люблю тебя, что раньше не понимала этого и просто не могу согласиться на брак с другим.

— Тогда будет поздно. — Леонардо сказал это обречённо, хоть ему и стало полегче. Тревога ушла, но в пустоте, оставленной ею, разгорался гнев. А Леонардо не мог пока дать ему вырваться. Дай он волю гневу, и неминуемо потеряет Джиневру. — Твоему отцу придётся возвращать деньги мессеру Николини — по меньшей мере приданое. Будет скандал.

— К тому времени дела у папы будут в порядке. Он сможет отдать деньги. Ему просто нужна передышка. — Она тихонько рассмеялась. — И скандала никакого не будет, милый мой Леонардо, потому что какой же мужчина признается, что подарил девушке приданое как заем, чтобы так добыть себе невесту?

— Мне всё это не нравится, — сказал Леонардо, подавляя раздражение.

— Я знаю, но иначе нельзя. Для друзей объяснение есть: скажи им, что я тебе надоела. С твоей репутацией в это нетрудно поверить. Но у меня выбора нет. — Леонардо понял, что её не переубедить. — Я люблю тебя, но семья для меня важнее... пока мы с тобой не поженимся, а тогда я буду жить только тобой. Это я тебе обещаю.

Леонардо услышал скользящий шорох шёлка — подняв сорочку, Джиневра придвинулась к нему. Она любила возбуждение и опасность, и он, любя её и зная, что, несмотря ни на что, она тоже любит его — понимал, что она опасна. Но она покорила его. Она была его первой любовью, так же как он — её.

— Я вправду люблю тебя, — сказала она. — Я всё время хочу тебя. Прямо умираю. Я не выйду за него, клянусь тебе.

Леонардо хотелось верить ей. В конце концов, она гордилась своей честностью. В этом отношении она походила на мужчину: честность была для неё уздой чести. Хитрить ей было очень трудно. И всё равно он чувствовал себя так, словно тонул в зыбучем песке.

Она прижалась к нему, ласкаясь и становясь всё настойчивей; и он, в свой черёд, касался её потаённых местечек, с её слов зная, что доставляет ей наслаждение, и ласкал её до тех пор, пока они не опустились на пыльный, в паутине пол, и она отдалась ему — а он ощутил себя потоком воды, что текла, струилась, изливалась на её плоть, гладкую, чистую и твёрдую, как камень.

Леонардо предоставил Джиневре возвращаться по задней лесенке в спальню мастера Андреа, где она, как все полагали, сейчас отдыхает — а сам торжественно вступил в мастерскую. В этой комнате почти не было пыли, наводнявшей другие покои, где обтачивали отливки и грунтовали холст. Леонардо был словно охвачен пламенем: поверх кроваво-алой рубашки он надел малиново-пурпурный камзол. Вся его одежда была из дорогого бархата и льна. Высокий и идеально сложенный, Леонардо мог позволить себе облегающие костюмы, созданные специально для того, чтобы подчёркивать греческий идеал фигуры. И вошёл он в мастерскую отнюдь не с несчастным видом — нет, он пригладил взлохмаченные каштановые волосы и появился, словно актёр на сцене.

В мастерской Андреа, превратившейся в один из самых известных салонов во Флоренции, собирались весельчаки и жизнелюбы. Здесь велись громкие беседы, а пол щедро орошало вино из бутылок, которые за неимением стола ставили прямо на пол и опрокидывали при первом же неверном шаге.

Пожилой Паоло дель Поццо Тосканелли, обучавший Леонардо математике и географии, сидел рядом с большим глиняным кувшином и моделью купели для старой ризницы Сан Лоренцо. За его спиной, как тень, стоял мальчик с тёмными внимательными глазами и плотно сжатым суровым ртом. Леонардо никогда раньше не видел его; возможно, Тосканелли взял этого приёмыша в дом совсем недавно.

Рядом с Тосканелли сидели его ученики и протеже Америго Веспуччи и Бенедетто Деи. Веспуччи, долговязый неуклюжий юноша, улыбнулся Леонардо — они учились вместе. Вдоль стен стояли ученики — приятели Леонардо; они молча слушали, изредка вставляя в разговор словцо-другое. Обычно мастер Андреа отправлял учеников работать — с Леонардо, лучшим из них, он давно смирился, и тот работал, когда хотел — но сегодня мастерская была закрыта: близился праздник. Лоренцо ди Креди — вид у него, как всегда, был такой, словно он только что проснулся — приветственно кивнул Леонардо, и Пьетро Перуджино сделал то же самое. Перуджино был подмастерьем и собирался скоро уйти и открыть собственную bottega.

— Поди сюда, Леонардо, — позвал Верроккьо, — помоги нам разобраться. Мы ждали тебя, чтобы поглядеть на твои чудеса, но сперва рассуди наш философский спор.

Тридцатитрёхлетний Верроккьо, осанистый, с пухлым бритым лицом и тёмной одеждой, похожий на священника, стоял рядом с Америго де Бенчи, отцом Джиневры, и его партнёром Никколини.

Рядом с этим кружком стоял Сандро Боттичелли, всегда желанный гость студии Верроккьо. Хотя Леонардо видел его не так часто, как других, он считал Боттичелли своим лучшим другом... единственным другом. Кое-чем Сандро походил на помолодевшего мастера Андреа, потому что у него было такое же широкое пухлое лицо, но подбородок у Сандро был твёрже, а губы, в отличие от тонких сжатых губ Верроккьо — полны и чувственны. Но именно Боттичелли стремился к аскетизму, хотя работы его были полны пышности и трепета жизни.

Сандро стиснул руку Леонардо, и тот с улыбкой ответил на рукопожатие. Но, хотя он и старался выглядеть спокойным и весёлым, сосредоточиться ему было трудно, и дыхание его прерывалось, как всегда, когда он бывал расстроен. Он поздоровался с мастером Андреа и Америго де Бенчи, выказывая тепло, которого не чувствовал, и кивнул Николини. Лицо у старика было сильное, худое, костистое; а такими ушами, подумал Леонардо, мог бы гордиться слон. Хотя кое-кто и счёл бы Николини интересным, Леонардо он показался просто омерзительным.

— Я не философ, — сказал он, отвечая Верроккьо, — я просто наблюдатель. Вам бы пригласить мессера Фичино или кого-нибудь из его блестящих академиков — вот уж кто в совершенстве знает всё, что сказано мертвецами.

Насмешка над гуманистами не миновала ушей Тосканелли, который обычно притворялся глухим, чтобы ему не мешали в занятиях, но сейчас слышал прекрасно. В отличие от Леонардо, который подвергался остракизму, потому что не мог поддерживать беглой беседы на латыни, у Тосканелли были крепкие связи с Академией Платона[12]. Он считал «Theologia Platonica», недавний, но уже популярный труд Марсилио Фичино, работой, достойной пера самого Платона. Леонардо же утверждал, что сей труд легковесен и является пустым переводом чернил и бумаги.

— Эта тема придётся тебе по нраву, Леонардо, — саркастически заметил Тосканелли. — Она весьма легковесна.

Бенедетто Деи засмеялся словам хозяина, Америго Веспуччи слегка улыбнулся, но мальчик, что стоял за спиной у Тосканелли, внимательно, изучающе вглядывался в Леонардо. Сандро же просто наблюдал, словно всё происходящее нисколько его не касалось, и тем не менее чего-то ждал... точно вот-вот должен был выйти на сцену.

Николини, однако, повернулся к Тосканелли и веско произнёс:

— Я не считаю спор о сути духа легковесным.

Тосканелли ограничился в ответ простым кивком.

Отец Джиневры улыбнулся Леонардо.

— Мы тут слегка поспорили — дружески — о духах, которые, как считает мой друг Луиджи ди Бернардо Николини, есть не что иное, как души, покинувшие тело. Однако у Платона ничего не сказано о существовании души отдельно от тела.

— Но он говорит, что дух главенствует над движением, — возразил Николини. — Душа существует вечно и независима от материального мира. А такие свободные души или духи — от Бога они или от дьявола — несомненно, могут являться в наш смертный мир. Они просто не так зависимы от материального, как мы, смертные. Разве ангелу нужно есть или пить? Не более, чем лучу солнца нужна овсянка, чтобы сиять. Мы — лишь орудие в их борьбе добра со злом. Поверите ли вы, что Сатана не может явить нам себя вот в этой комнате потому лишь, что он не смертен? Или вы не примете Христа распятого потому лишь...

— Но, друг мой, — сказал Америго де Бенчи, — в Христе совмещены смертное и вечное.

— Да, да! Но в таком случае ограничите ли вы Дух Святой?

— Ну, Леонардо, — сказал Верроккьо, — можешь ли ты разрешить сей спор?

— Прошу у всех прощения, — сказал Леонардо, — но я должен согласиться с мессером де Бенчи. Дух, по определению, бесплотен, ибо вне элементов не может быть ничего целого. Где нет тела, должна быть пустота, а среди элементов не может быть пустоты, ибо любая пустота, образовавшись, немедля заполнится. Таким образом, дух будет постоянно порождать пустоту и неизбежно возноситься всё выше и выше в небеса, пока совсем не покинет наш материальный мир. Оттого-то вокруг и шляется так мало духов.

Эти слова вызвали смех и разрозненные аплодисменты; теперь слушали все.

— А почему дух должен быть бесплотен? — спросил Николини — эти рассуждения были явно выше его понимания. Он выпрямился, будто мог выиграть спор одной только позой. — Дух реально существует. Он может принять любую форму.

— Тогда ему придётся облечься смертной плотью, как всем нам, — сказал Леонардо. — Об этом с вами никто и не спорит. Но, кроме как в этом случае, духу придётся положиться на милость малейшего ветерка; и даже появись он перед вами — как бы смог он говорить? Да никак. Дух не может порождать звуки, не колебля воздуха. А в нём самом воздуха нет, значит, и выдохнуть то, чего у него нет, он не сможет.

С этими словами Леонардо картинно поклонился. Ему снова захлопали.

Николини слегка покачал головой и свысока поглядел на Леонардо.

— Сдаётся мне, юноша, что от ваших рассуждений немного попахивает ересью.

— А мне сдаётся, что вы хотели сказать «логикой», мессер. Думаю, ни Бог, ни Платон не стали бы спорить с нею.

— Где наша Джиневра? — спросил Америго де Бенчи, переходя к более безобидной теме.

— Скорее всего, дремлет, — сказал Андреа. — Слишком уж жарко — необычно для Пасхи. Я пошлю ученика разбудить её. Тиста! — позвал он светловолосого мальчугана, прислонившегося к стене. — Отправляйся в мою спальню, где отдыхает мадонна Джиневра, и тихонько — тихонько! — постучись. Скажи прекрасной Пенелопе, что женихи жаждут её общества[13].

Мальчик вспыхнул от смущения и выскочил из комнаты.

Николини смягчился и спросил:

— Должен ли я, подобно Одиссею, обрушиться на них с мечом и стрелой?

— Позже — может быть, но сначала надень ей кольцо на палец, — добродушно сказал Америго де Бенчи.

Уши Леонардо горели, но как бы ни был он унижен и зол, в душе он молился, чтобы краска на щеках не выдала его. Сандро снова с чувством стиснул его руку. Он знает, подумал Леонардо.

Однако не прошло и минуты, как Джиневра де Бенчи, в шёлковой бордовой гамурре с цветами из золотой парчи и шитыми жемчугом рукавами, появилась в комнате. На ней была узенькая бирюзовая пелерина, правильнее сказать — шарф, рыжие волосы она откинула назад, открывая бледное нежное лицо. Туго завитые локоны подчёркивали её сонные глаза и высокие скулы, что придавало ей надменный вид. Она не накрасила губ, и ничто не отвлекало внимания от глаз, отражавших сияние её волос. Она улыбалась всем и каждому, явно довольная и привыкшая быть в центре внимания. Остановившись, она выпрямилась и жеманно выпятила нижнюю губку — так, во всяком случае, показалось Леонардо. Остальные же были ею просто очарованы.

Джиневра встретилась взглядом с Леонардо, в её глазах мелькнуло мгновенное понимание, участие — ив этот миг Леонардо понял её. Она играла; и он, если надеется когда-нибудь завладеть и обладать ею, должен сделать то же самое.

— Могу я сделать объявление? — спросил у Андреа отец Джиневры.

— Ну конечно! — воскликнул Андреа, призывая всех к вниманию.

— Мне очень приятно, милые друзья, — начал Америго де Бенчи, — объявить о помолвке моей прекрасной дочери Джиневры с моим другом и партнёром Луиджи ди Бернардо Николини. Мы ждём всех вас в тот день, когда невеста войдёт в свой новый дом — разумеется, в великолепный фамильный дворец нашего господина и повелителя. Обещаю вам, это будет великое событие! Я хочу также объявить, — продолжал он, когда стихли аплодисменты, — что мы намерены заказать портрет нашей прекрасной дочери, чтобы отметить её грядущую свадьбу. — Он повернулся к Леонардо: — Я договорился с мастером Андреа, чтобы портрет писал ты. Согласен?

Леонардо ощутил, как Сандро легонько ткнул двумя пальцами в его спину, и сказал:

— Да, мессер Бенчи, конечно. Я польщён.

Все снова захлопали: во Флоренции Леонардо уже сейчас считался одним из самых многообещающих художников. Поговаривали, что скоро он покинет Верроккьо и откроет свою bottega.

— Никто не пишет картин лучше Леонардо, — сказала Джиневра. — Разве что Сандро, — поспешно добавила она, улыбнувшись Боттичелли.

— Я-то наверняка не пишу как Леонардо, — с шутливым раздражением отозвался Сандро. — Что он, что Паоло Уччелло... их волнует только перспектива. Я же могу сотворить подобные пейзажи, просто шлёпнув по холсту губкой, пропитанной красками, — чтобы уже больше не отвлекаться от настоящей живописи.

Леонардо не принял вызова. Он смотрел на Джиневру, но она отвела глаза; и в этот миг он был уверен, что она разлюбила его. И однако, он знал, что это неправда. Это лишь его же чувства обратились против него. Как он мог ждать от неё иного?

— Леонардо, теперь ты должен звать меня Америго, как и твой отец, — сказал Америго де Бенчи, притянув к себе дочь. — В конце концов, ты отныне наш семейный художник.

При этих словах Джиневра осторожно улыбнулась Леонардо, но вдруг побледнела, словно вот-вот лишится чувств.

— Что с тобой, Джиневра? — Леонардо захотелось обнять её и прекратить весь этот балаган.

— Всё хорошо, — сказала она, предостерегая его. Она смотрела на отца и на престарелого жениха. — Правда, хорошо!

Жестом собственника Николини привлёк её к себе и что-то зашептал на ухо. В ответ она покачала головой, но он всё равно не отпустил её. Пару секунд он твёрдо смотрел на Леонардо, будто говоря, что он, и только он, имеет права на эту девушку. Обозлённый, униженный, Леонардо всё же отвёл взгляд.

Гости сомкнулись вокруг Джиневры, её отца и Николини, засыпая их поздравлениями. Джиневра снова была весела и оживлённа. Америго де Бенчи пожимал руки друзьям, принимал поздравления, а потом сказал Леонардо:

— Твой отец сожалел, что не сможет присутствовать на этом празднике. Он уехал по делам Синьории.

— Вот как? — Леонардо рассеянно кивнул. Поздравители всё теснились, толкая его локтями. Он понятия не имел, где находится в эти дни его отец. Синьор Пьеро да Винчи взял третью жену, юную Маргериту ди Джултельмо, и надеялся, что она подарит ему законного наследника. Хотя отец всегда был щедр и любил семейные встречи, Леонардо знал, что теперь, когда Маргерита на сносях, он стал в отцовском доме нежеланным гостем.

С радостью Леонардо позволил Сандро увлечь себя в тихий уголок студии и пригубил густого терпкого вина, предложенного Боттичелли.

— Стало быть, ты отпустил Джиневру, — заметил Сандро.

Леонардо молча кивнул.

— Свободным быть лучше, — с улыбкой продолжал Сандро. — К тому же тебе надо поддерживать репутацию.

— Что я и делаю. — Леонардо глотнул ещё вина.

Сандро наклонился к нему.

— Не тревожься, друг мой. Кто любит тебя — поймут; остальные же пусть считают, что ты поменял её на другую или бросил ради солидного приданого.

— Спасибо за поддержку, старина, — сказал Леонардо. — Стоит только помнить, что Джиневра выходит за одного из богатейших людей Флоренции. Вряд ли даже тебе удастся убедить наших друзей и дружков, что это я её бросил. Петух не несёт яйца.

— Ну, были ведь и другие слухи, — усмехнулся Сандро. — Как же без них? Все уважают и любят Америго де Бенчи, но даже его друзья не настолько слепы и глухи, чтобы не прослышать о... сделке.

Леонардо горько улыбнулся. Итак, слухи уже поползли.

— Я знаю, что она значит для тебя, — продолжал Сандро, — и все мы подыграем тебе, обещаю. Прежде ты выплывал из более глубоких омутов — на одной лишь браваде. Её у тебя всегда было в достатке. Так себя и веди.

— Она выйдет за меня. — Леонардо проговорил это настойчиво, но, едва сказав, пожалел о своих словах.

Сандро слегка опешил.

— Н-ну что же, — сказал он, приходя в себя. — А между тем приятно хотя бы на время заполучить тебя в компанию. Ты стал ужасным занудой с тех пор, как попался в сети Купидона. Тебе будет полезно ещё чуть-чуть погулять с друзьями... конечно, только для того, чтобы сохранить свою репутацию в глазах толпы. — Сандро заразительно улыбнулся.

— Конечно, — сказал Леонардо. — Ты прав. И... спасибо тебе.

Он ещё отыграется за всё — потом, когда вернёт себе Джиневру.

— Вот и ладно, — сказал Сандро. — Только прекрати накачиваться вином мастера Андреа — ещё обделаешься. Пожалей штаны.

Сандро имел в виду, конечно, подштанники — костюм Леонардо был достаточно узким и откровенным.

— Не волнуйся, — хмыкнул Леонардо. — Я белья не ношу.

— Так вот почему ты едва кланяешься! — съязвил Сандро, разряжая напряжение. Тем не менее Леонардо казалось, что все вокруг перешёптываются и смеются над ним, как будто ему наставили рога. Частичка злости на Джиневру за то, что она с ним сделала, застряла льдышкой в его груди.

Он решил, едва закончится праздник, с головой уйти в работу. У него был важный заказ на завершение части алтаря в церкви Св. Бернарда, двух изображений Богоматери в различных стадиях работы, и ещё ему надо подумать над Великой Птицей, которую не худо бы подготовить к первому полёту...

Дел, чтобы занять себя, у него было предостаточно.


По студии разнёсся звон колокольчиков и приглушённый стук дверного молотка. Система колокольчиков была придумана Леонардо, потому что мастер Андреа никогда не слышал стука в дверь и всё время боялся нанести оскорбление важному заказчику.

— Кто бы это мог быть — в такое время? — проворчал Верроккьо и послал одного из учеников вниз — выяснять. Мгновение спустя запыхавшийся мальчишка примчался назад и объявил, что внизу дожидаются блестящие дамы и господа, и среди них — правители Флоренции, братья Лоренцо и Джулиано Медичи. Верроккьо заторопился вниз, но не успел он спуститься, как послышался голос Лоренцо — он поднимался по лестнице, фальшиво и громко распевая песенку собственного сочинения:


Помни, что во цвете лет,

Юн не будешь бесконечно.

Нравится — живи беспечно:

В день грядущий веры нет.


Лоренцо и его брат Джулиано, пыхтя и смеясь, вошли в комнату и только тогда пропели второй куплет. Лоренцо любил развлечения, и, куда бы ни шёл, его сопровождали остряки, поэты и философы. Лоренцо и сам был даровитым поэтом: он писал ballate[14], canzoni di ballo[15] и canzoni carnascialesche[16]. Вся художественная жизнь Флоренции находилась под его влиянием. Любил он и фривольные стихи, пьесы, приёмы и маскарады; часто устраивал карнавалы для всего города.

— Ага, — сказал Лоренцо, войдя, — мой художник Андреа устраивает вечеринку, но нас не приглашает. А кто, спрошу я вас, может любить его больше Медичи? — Лоренцо картинно протянул к Андреа руки, а потом обнял его, словно он был членом семьи.

Лоренцо был одарён, обаятелен, чарующ — и уродлив. Одет он был не вычурно, но богато, в zuppone[17] и без куртки. Нынче ночью горожане и крестьяне, собравшиеся на улицах в ожидании шествия, должны были принимать его за своего. На его грубом лице выделялся большой приплюснутый нос. К тому же у него снова обострилась экзема, и его подбородок и щёки покрывал розоватый налёт. У него была бычья шея и длинные прямые каштановые волосы, но держался он с таким достоинством, что казался выше тех, кто его окружал. Привлекательнее всего были его глаза, они смотрели так пристально и дружелюбно, точно видели насквозь и вещи и людей. Его брат Джулиано был; напротив, на удивление красив, с девически нежным лицом и каштановыми кудрями.

Рядом с Лоренцо и Джулиано стояли Анджело Амброджини Полициано — поэт, философ и близкий друг Медичи — и Луиджи Пульчи, выдумщик и поэт. Лудовико Сфорца, брат герцога Миланского и гость Медичи, расположился рядом с красавицей Симонеттой Веспуччи; поговаривали, что она любовница Лоренцо, но уверенности в том не было ни у кого; Джулиано же сходил по ней с ума.

— Благодарение Господу, что Симонетга не сошлась с этим боровом Сфорца, — сказал Сандро. — Его братец ничто так не любит, как трупы. Говорят, последней своей бабёнке он загнал в грудь гвоздь и сидел рядом, покуда не дождался её предсмертного хрипа. Думаешь, Лудовико лучше?

После этих слов Сандро оставил Леонардо и устремился к Симонетте. Ни для кого не было секретом, что он тоже влюблён в неё. Точнее говоря, он был одержим ею, и Леонардо гадал, может ли Сандро писать чьё-либо другое лицо, кроме лица Симонетты, ибо она стала чем-то вроде подписи в последних работах Боттичелли. Она была Флорентийской Венерой, самой обожаемой женщиной города.

Женщины любили её не меньше, чем мужчины: она была нежна и воздушна, образец земных добродетелей и классической красоты. Она не подводила почти незаметных бровей, и это придавало её лицу выражение вечного удивления. В открытом шёлковом платье с прорезными, на венецианский манер, рукавами, выставлявшем напоказ её светлую кожу и пышную грудь, в золотом с сапфирами ожерелье она казалась воплощением моды.

Она прямо взглянула на Леонардо и улыбнулась.

Сандро Боттичелли, близкий друг Медичи, обнял Джулиано и покружился с Лоренцо, рисуясь перед Симонеттой, которая позволила ему обнять себя.

— Итак, Андреа, — сказал Лоренцо, обращаясь к Верроккьо, — я вижу, твой музыкант дома.

— Вы про моего ученика, Леонардо? — Андреа обернулся, взглядом нашёл Леонардо и поманил его к себе. — Он работал со мной в ваших садах, восстанавливал статуи.

— Я так и понял, — сказал Лоренцо, улыбаясь Леонардо. — Он щедро одарён Господом, однако мы слыхали, что любознательность порой мешает ему выполнять заказы. Добрые монахи Святого Бернарда потеряли терпение, дожидаясь, пока ты продолжишь свою дивную работу у них в алтаре. Вот что бывает, милый Лудовико, — Лоренцо похлопал гостя по плечу, — когда Бог расточает свои дары. — Тут он обратился прямо к Леонардо: — Я узнал, что ты изобрёл лиру, коей нет равных. Из-за неё мы и пришли... а также, разумеется, чтобы проведать своих дорогих друзей. Но прекрасная Симонетта пожелала увидеть это чудо и услышать твою игру. Разве могли мы ослушаться?

Леонардо поклонился своим покровителям, и его представили Лудовико — коренастому и тяжёлому, со смуглой кожей и блестящим шлемом тёмных волос. Симонетта взяла Леонардо за руку и под завистливыми взглядами остальных проговорила:

— Ну же, Леонардо! Покажи нам свой инструмент.

Тут же за спиной Леонардо возникли двое юношей примерно его лет. Высокий, с тонкими чёрными волосами, желтоватой кожей, глубоко посаженными глазами, синими и твёрдыми, как камушки, держал свёрток в лиловом бархате. Звали его Томазо Масини, но он любил называть себя Зороастро да Перетола и утверждал (конечно, безо всяких оснований), что его незаконный отец — Бернардо Руччелаи, дальний родич Медичи. Одет он был франтом, хотя и нелепо: оранжево-чёрные лосины, куртка, чулки и гульфик. Другой юноша, чуть старше Леонардо, был Аталанте Мильоретти. Он был робок и, подобно Леонардо, бастард, но мало кто во Флоренции лучше его пел и играл на лютне.

Подчёркнуто широким жестом Зороастро да Перетола протянул свёрток Леонардо.

— Откуда вы взялись? — удивился Леонардо. — И как догадались принести...

— Всемогущий и всеведущий не отвечает на такие вопросы, — заявил Зороастро, но в глаза Леонардо не смотрел и был явно сконфужен и обеспокоен.

— Молю вас извинить моего глупого друга, — сказал Леонардо. Зороастро частенько служил мишенью для шуточек Леонардо. Одарённый механик и великолепный златокузнец, он воображал себя искателем приключений, мистификатором и колдуном. Он научился жонглировать и жульничать, и хотя Леонардо и был мастером в этом деле, именно Перетола показал ему фокус, который он частенько показывал в гостиных — волшебное радужное пламя, секрет которого таился в красном вине, долитом в заготовленное кипящее масло. Нищие и крестьяне часами позировали Леонардо, лишь бы увидать это чудо.

Зороастро должен был прятаться где-то в студии, подумал Леонардо. Возможно, он придумал какое-нибудь подслушивающее устройство...

— Нет нужды извиняться за твоего юного друга, — саркастически, но не зло ответил Лоренцо. — В конце концов, он ведь Медичи.

Лицо и шея Зороастро залились краской, но он поклонился с обычной своей подчёркнутой пышностью.

Леонардо взглянул туда, где стояла Джиневра, и поймал её ревнивый взгляд... она смотрела на него, а Николини — на неё. Джиневра быстро повернулась к своим обожателям, но Николини так и впился взглядом в Леонардо. Его острое ястребиное лицо выдавало владеющий им гнев. Чувствуя себя в безопасности, Леонардо выдернул лиру из бархатного футляра. Сделанная из серебра, в форме конского черепа, она не отличалась от модели; Леонардо многому научился у своего мастера — Верроккьо. Зубы черепа использовались как лады, и это особенно понравилось Лоренцо и Симонетте. Суровый Лудовико Сфорца одобрительно кивнул и заметил:

— Это превосходно! При нашем дворе всегда недоставало таких искусных мастеров.

Смысл этих слов не ускользнул от Леонардо — и конечно же от Лоренцо, которому они, собственно, и предназначались.

— Я уверен, что великое искусство Леонардо украсило бы твой любимый город, — сказал Лоренцо. — Но сейчас, боюсь, некоторые обязательства удерживают его во Флоренции.

— И кроме того, Флоренция — мой дом, — сказал Леонардо. — Она — источник моего вдохновения. — Сказано это было, чтобы польстить Лоренцо, но приглашение Сфорца не нанесёт ущерба его репутации во Флоренции. Когда-нибудь Леонардо может понадобиться покровительство этого человека... — И он улыбнулся Лудовико так, точно тот был Симонеттой.

— Пожалуйста, сыграй нам на своей лире, — попросила Симонетта.

И Леонардо играл и пел вместе с Аталанте Мильоретти, голос которого был глубок и звучен, как колокол. Наиболее подходящей показалась Леонардо песенка, которую он сложил, когда ночами напролёт беззаботно шатался по городу:


Коль желанья нет силы исполнить,

Делай то, что без силы доступно;

Мудрый должен о слабости помнить,

А не мочь и желать — безрассудно!


Симонетта захлопала прежде других; а потом, раззадоренный игрой, Анджело Полициано, лучший поэт Флоренции, напел на тот же мотив свои стихи:


Что за дева по травам и розам

В белоснежных одеждах ступает?

Увенчали алмазами росы

Чистый лик, где лишь скромность сверкает.


Пока он пел, Джиневра отошла от своего кружка и встала рядом с Леонардо, так, что он чувствовал её гнев — словно это он унизил её. Все мужчины кланялись ей и хлопотали вокруг неё, и Симонетта тоже не пожалела любезных похвал её платью и прекрасным волосам. Джиневра опешила — Симонетта была искренне счастлива, деля с ней внимание мужчин. Однако хотя Джиневра и была заметно красивее, всё же это был двор Симонетты — Симонетта царила здесь, Симонетта повелевала любовью величайших художников и правителей Флоренции.

Тогда Леонардо, глядя на светловолосую, бледную, лёгкую, как воздух, Симонетту, запел для неё. Однако повернулся он к Джиневре, и к ней были обращены его слова и взгляд. Этот миг он вырвал у Симонетты. Сейчас он не был рогоносцем, бастардом, художником без будущего. Он пел и играл на конской серебряной лире не для Симонетты, но для Джиневры.


В поступи её величье королевы,

Бурю укротит одна улыбка девы.


Когда он закончил, Симонетта поцеловала его в щёку; и Леонардо ощутил исходящий от неё запах мускуса — почти такой же, как у Джиневры, только в запахе Симонетты было что-то дикое, животное, почти мужское, будто и она только что занималась любовью. Тут он взглянул на Джиневру и понял, что она хочет его, что на самом деле ему незачем бояться этих её хитростей. Лицо Джиневры было напряжено, быть может отражая смесь гнева и ревности; она коснулась его руки и похвалила его. Щёки её пылали, как бывало, когда они занимались любовью в доме её отца, под носом у слуг и родни.

И тут за своей невестой явился Николини. В тот же миг Леонардо почувствовал напряжение, возникшее между купцом и свитой Медичи, потому что Николини был политически и экономически связан с аристократическим семейством Пацци. Пацци были самыми опасными противниками Медичи в банковском ремесле и особенно ненавидели Лоренцо, обвиняя его в том, что он закрыл им пути на политическую арену.

Но прежде чем Николини сумел вытащить Джиневру из кружка знати, ему пришлось выдержать представления и обмен любезностями. Наконец он подтолкнул её вперёд — жест, который привёл Леонардо в бешенство, — и прошипел:

— Молодой человек, могу я поговорить с вами с глазу на глаз?

Леонардо оставалось лишь кивнуть. Он извинился перед гостями, ответив пожатием плеч, когда Сандро Боттичелли поинтересовался, что происходит. Сандро шёл за ними, пока Николини, обернувшись, не обратился к нему:

— Мессер Боттичелли, не будете ли вы добры проводить мою прекрасную даму к окну, подышать воздухом? Ей только что было плохо... Я у вас в долгу — жара утомила и меня, и мне хотелось бы посидеть немного тут с мастером Леонардо, если его устроит моё общество. — И Николини указал на два мягких табурета.

Как бы ни беспокоилась Джиневра, ей пришлось удалиться вместе с Сандро. Чтобы отыскать окно, Сандро вынужден был увести её из студии в мастерские.

Но Николини не сел. Он стоял вплотную к Леонардо, и Леонардо чувствовал его мерзкий запах, который не могла заглушить никакая туалетная вода. От него несло потом и непереваренной пищей, потому что зубы у него были гнилые и редкие, хотя это и можно было заметить лишь приглядевшись. Однако таковы были все горожане Флоренции, не исключая патрициев; это Леонардо, помешанный на чистоте, трижды в неделю принимал ванну.

— Я говорю вам это только раз, юноша, — сказал Николини. — А потом всё должно быть забыто, словно ничего и не было.

— Хорошо, — вызывающе сказал Леонардо, слегка отодвигаясь от этого напористого патриция.

— Не обманывайся на мой счёт, сынок, — продолжал Николини. — Не считай меня глупцом. Годы мои, может быть, и преклонные, но я не слеп, не нем и не глух. Ты думаешь, я не знаю, что вы с Джиневрой чувствуете друг к другу?.. — Он помолчал. — Я знаю почти всё. — Он изучающе оглядел Леонардо, и тот ответил таким же немигающим взглядом. — Я знаю, что ты трахал её в доме её отца. — Голос Николини был тих и злобен. — Знаю и то, что ты имел её под лестницей не более часа назад, маленький ублюдок.

Лицо Леонардо пылало: Николини, должно быть, следил за ним. Его левая рука потянулась к кинжалу.

— С твоей стороны будет крайне неприлично убивать меня именно сейчас. — Николини взглядом указал направо, откуда направлялся к ним дородный, безупречно одетый человек. Николини был абсолютно спокоен, точно привык ходить по лезвию меча. — Этой игры тебе ни за что не выиграть. Я женюсь на ней, и мне наплевать, что она надеется поправить дела своего папаши и надуть меня. И знаешь почему?

— Ты закончил? — Леонардо сдерживался изо всех сил. Приспешник Николини стоял совсем рядом.

— Потому что я люблю её и могу добиться своего. Ты не должен, да и не посмеешь видеться с ней снова, кроме тех часов, когда она будет позировать тебе для портрета. И уж будь уверен, я позабочусь о достойном сопровождении. Попробуй только встретиться с ней — и я уничтожу тебя. Убью, если в том будет нужда. Всё, чего ты сможешь добиться, — это причинить боль Джиневре, сделать её пленницей в собственном доме, и это будет мой дом. Ты понял?

— Надеюсь, сударь, вы простите меня, — громко сказал Леонардо, как мог достойно прерывая это унижение. — Но мне надо кое-что сделать для мастера Андреа. — Он двинулся прочь — и тут же наткнулся на Зороастро; тот смотрел на него и слегка усмехался, как бы злорадствуя. Однако это выражение мгновенно сменилось участием.

— Ты должен быть поосторожнее, Леонардо, — сказал Зороастро.

— Ты о чём? — Леонардо силился сдержать слёзы гнева и отчаяния.

— Я не мог не услышать твоей беседы с мессером Николини.

— Скажи лучше — не мог не подслушать.

— Ты — мой друг. Я беспокоился...

Тосканелли прервал этот разговор, позвав Леонардо, и тот, извинившись, отошёл к своему старому учителю, рядом с которым стоял темноволосый тонкогубый мальчик.

— Приятно видеть тебя таким бодрым, — сказал Леонардо, но голос его прозвучал бесцветно и пусто.

— Зато ты, кажется, увидал одного из тех духов, которых так неумело защищал мессер Николини, — заметил Тосканелли. — Твоё счастье, что большая часть академиков и риториков куда больше искушена в риторике и логике, чем твой недавний оппонент.

Леонардо не смог удержать улыбки. Ему отчаянно хотелось остаться одному, чтобы прийти в себя, но он постарался сосредоточиться на пустячном разговоре с Тосканелли и забыть о своём унижении. В конце концов, Тосканелли был великим человеком, заслуживающим всякого уважения. Леонардо ничего не знал бы о географии небес и мира за пределами Флоренции, если бы не этот старик.

Ему надо поделиться с кем-то, но с кем?

Джиневру, скорее всего, стерегут так хорошо, словно она уже не здесь, а в одной из башен Николини. Можно бы поговорить с Сандро — но позже.

— Я хочу представить тебе молодого человека, с коим у тебя много общего, — продолжал Тосканелли. — Его отец, как и твой, нотариус. Он вверил Никколо моему попечению. Никколо дитя любви, как и ты, и удивительно одарён в поэзии, драматургии и риторике. Интересуется он всем, вот только, кажется, ничего не в состоянии завершить! Но, в отличие от тебя, Леонардо, он — молчальник. Верно, Никколо?

— Я вполне могу разговаривать, мессер Тосканелли, — сказал мальчик.

— Как тебя зовут? — спросил Леонардо.

— Ах, простите мою невоспитанность, — вмешался Тосканелли. — Мастер Леонардо, это Никколо Макиавелли, сын Бернардо ди Никколо и Бартоломеи Нелли. Возможно, ты слышал о Бартоломее — она пишет религиозные стихи и очень талантлива.

Леонардо поклонился и сказал с толикой сарказма:

— Знакомство с вами, юноша, — честь для меня.

— Я хотел бы, чтобы ты занялся обучением этого юноши, Леонардо.

— Но я...

— Ты — одинокий волк, Леонардо. Тебе надо научиться щедро делиться своими талантами. Научи его видеть, как видишь ты, играть на лире, рисовать. Научи его волшебству и перспективе, природе света, научи, как держаться на улицах, как вести себя с женщинами. Покажи ему свою летающую машину и наброски птиц. И могу гарантировать, что он в долгу не останется.

— Но он ещё мальчик!

— Мессер Тосканелли, — сказал Никколо. — Думаю, будет лучше, если я просто останусь здесь и постараюсь быть полезным мастеру Верроккьо.

— Что? — спросил Леонардо.

— Я договорился с мастером Андреа, что мальчик на несколько месяцев останется здесь. От меня он узнал довольно, но его талантам, чтобы раскрыться, нужна публика. Мой дом для него — слишком одинокое место.

— Но у тебя же бывают все.

— Я заберу его, когда ты покажешь ему жизнь. Ему нужно больше, чем книги и карты. Ты сделаешь это?

— Это может быть... опасным для него.

Тосканелли откинулся на глиняный кувшин Верроккьо.

— Вот и ладно, — сказал он, улыбаясь так, что стали видны дыры от двух потерянных зубов. — Но учти, молодой человек, этот юнец владеет мечом не хуже тебя. А теперь поговори с ним. — И Тосканелли несильно подтолкнул Макиавелли к Леонардо. А потом встал, и Бенедетто Деи и Америго Веспуччи, что стояли в другом конце комнаты, поспешили к нему. — Устал я от этой суеты, — сказал он им. — Будьте так добры, доставьте меня домой, пока улицы не запрудил праздник.

— С тобой мы ещё увидимся, — сказал Бенедетто, обращаясь к Леонардо. — Когда...

— Когда передадут старика в объятия Морфея, — улыбаясь, вставил Тосканелли. — А теперь подведите меня к Медичи, чтобы я мог засвидетельствовать ему своё почтение и удалиться.

— Мы встречаемся на Понте Веккио во время процессии, — сказал Бенедетто. — Найди нас. Там будут все, кого ты знаешь. Мы намерены пошалить.

Леонардо кивнул, снова чувствуя тревогу и одиночество, понимая, что замкнут в этом изысканном кругу вместе с мальчиком, отданным ему под опеку. Глазами он поискал в толпе Джиневру, но не смог её найти. Николини стоял рядом с её отцом, Америго де Бенчи, беседуя с людьми так, словно брак уже состоялся и главная его цель достигнута. Леонардо тошнило при одной мысли о Николини, овладевающем Джиневрой, но он никак не мог отделаться от картины, которая молнией вспыхивала в его воображении: Джиневра бьётся под плешивым, с гусиной кожей Николини.

Как всегда, он представил себе даже комнату, в которой произойдёт насилие — а чем иным это может быть? Постель будет устроена на сундуках, на которых сидят и где держат одежду; постельное бельё и занавеси будут красными, и волосы Джиневры должны потеряться на красном, а белая кожа вызывающе выделяться; глаза она зажмурит, будто от реальности можно так же легко отгородиться, как от света. И Николини с его слабыми руками придавит её своим весом. Ему не будет нужды заботиться о том, чтобы ей было хорошо. Он просто удовлетворит свою похоть, словно влез на шлюху.

В конце концов голова у Леонардо прояснилась. То, что Джиневра покинула комнату, принесло ему облегчение. Однако он должен найти её. Скорее всего, она укрылась в одиночестве в одной из спален мастера Андреа. Леонардо, по крайней мере, хорошо знал дом. Но мысль о поисках развеялась, когда он увидел, что прислужник Николини не сводит с него глаз.

Он должен выиграть время.

Никколо Макиавелли стоял перед Леонардо, выжидающе и встревоженно глядя на него. Красивый мальчик, высокий и сухощавый, вот только лицо необычно сурово для существа столь юного. Однако он чувствовал себя, кажется, уютно один в этом незнакомом для себя месте. Занятно, подумал Леонардо.

— Как тебя называют? — спросил он.

— Никколо, — ответил мальчик.

— А прозвище у тебя есть?

— Меня зовут Никколо Макиавелли, таково моё имя.

— Ну, а я буду звать вас Никко, юноша. Не возражаешь?

— Нет, маэстро, — сказал он, чуть помедлив, но его тонкие губы тронул призрак усмешки.

— Итак, твоё новое имя чем-то тебе не нравится, — заметил Леонардо.

— Я нахожу забавным, что вам понадобилось укоротить моё имя. Так вы чувствуете себя больше?

Леонардо рассмеялся.

— Сколько тебе лет?

— Почти пятнадцать.

— А если быть точным — едва миновало четырнадцать, так?

— А вы всё ещё ученик мастера Андреа, хотя на самом деле вы уже стали мастером — так мне, во всяком случае, сказал мастер Тосканелли. А если вы близки к тому, чтобы стать мастером — разве вам не захочется, чтобы вас уже считали таковым? Или вы предпочтёте, чтобы вас держали за ученика, который только и может наполнять стаканы вином? Как, мастер Леонардо?..

Леонардо снова рассмеялся: этот умный мальчик, рассуждавший так, словно он вдвое старше, начинал ему нравиться.

— Можешь звать меня просто Леонардо, — сказал он.

— А где я буду жить... Леонардо?

— Это мы решим. — Леонардо огляделся, словно снова искал Джиневру.

«Где Сандро?» — спросил он себя. Что ж, сейчас на самом деле поздно.

Многие направятся сейчас к Палаццо Пацци, чтобы последовать за процессией, которую Джакопо де Пацци поведёт в Санти Апостоли, в старейший из храмов Флоренции. Именно Пацци привезли в 1099 году из крестового похода священные кремни от Гроба Господня. И именно Пацци понесут их из Санти Апостоли в Дуомо, на церемонию Возжигания. Разумеется, братья Медичи не станут спешить присоединяться к шествию, пока священные кремни не окажутся в Дуомо, красивейшем храме христианского мира. Храме Медичи.

Леонардо окликнул Верроккьо, и тот поспешил к нему. Андреа был в восторге от того, что именно этой ночью Медичи и их блестящая свита почтили визитом его bottega — щёки его горели, а это было самым точным указанием на его чувства. Леонардо всегда знал, хорошо ли идут дела Андреа, потому что при удаче лицо его пылало, словно удар по рукам или словесный договор опьяняли его сильнее вина.

— Я должен был передать тебе послание, но за всей этой суетой совершенно забыл, — сказал Андреа. — Прости, пожалуйста. — Андреа, очевидно, понятия не имел, что Леонардо влюблён в Джиневру.

— Что за послание? — поинтересовался Леонардо.

— Сандро повёз мадонну Джиневру домой. Он не хотел, чтобы ты волновался, и будет ждать тебя в девять, на скамьях у Палаццо Пацци. Он сказал: не тревожься, он всё устроит.

— Весьма убедительно, — не без сарказма заметил Леонардо.

— Позже, быть может — завтра, когда мы будем одни, — Андреа указал глазами на юного Макиавелли, — нам нужно будет поговорить. Я многое должен узнать у тебя и многое тебе сказать. У нас хорошие новости от Лоренцо.

— Об этом легко догадаться, — сказал Леонардо. — Но ты прав, мы обсудим это завтра. Что нам делать с этим юным господином?

— Ах да, ученик мессера Тосканелли... Ну и как поживаешь, юноша?

— Прекрасно, мастер Андреа.

— Во-первых, я познакомлю его с Тистой, другим нашим учеником, — они будут жить в одной комнате.

— Мессер Тосканелли ничего больше не говорил тебе об этом мальчике?

— Только то, что он очень умён и сообразителен, — сказал Верроккьо. — Я должен научить его всему, чему смогу, и возвратить мессеру Тосканелли. Он хорошо рисует, так что, возможно, быть художником — его судьба.

— Мессер Тосканелли просил меня... присмотреть за мальчиком.

— Подсыпать ему яду в молочко, что ли? — рассмеялся Верроккьо, и Леонардо не смог сдержать улыбки.

— Я постараюсь, чтобы он не слишком часто бывал у шлюх.

— Но бордели должны стать частью моего образования, — честно сказал Никколо. — Мастер Тосканелли слишком стар, чтобы водить меня туда, так что я ходил с мессером Деи.

— А, так ты там бывал, — сказал Верроккьо.

— Где же ещё можно изучать государственную политику?

— И кто же тебе это сказал? — поинтересовался Верроккьо.

— На это отвечу я, — сказал Леонардо. — Звучит похоже на мессера Тосканелли, но он, наверно, шутил.

— Нет, Леонардо, вовсе нет, — сказал Никколо. — Он говорил, что улицы и публичные дома — лучшие учителя, ибо люди низки и их всегда следует искать там, где они удовлетворяют свои вожделения. Всего-то и нужно — понаблюдать и послушать важных особ, когда они навеселе. Но если хочешь знать, чем крутится мир, надо уметь слушать также и чернь. И ещё нужно покровительство...

— Мальчик может жить со мной. — Леонардо, улыбаясь, потряс головой. — Пусть попросит Тисту положить ему тюфяк на полу.

— Отлично, — сказал Верроккьо. — Думаю, однако, тебе пора выступать, не то гости удерут на улицу. — Он глянул на Макиавелли и криво усмехнулся. — Ты обещал колдовство, — сказал он. — А у нас важные гости.

— Да, — сказал Леонардо, — но мне надо чуть-чуть времени...

— Слушайте все! — тут же прокричал Верроккьо. — Среди нас — непревзойдённый мастер фокусов и волшебства Леонардо да Винчи, тот самый, что изобрёл машину, которая может поднять человека в воздух, как птицу, что может налить вино в другую обыкновенную жидкость и тем зажечь её, не пользуясь огнивом или иным огнём.

Тут Верроккьо, в свою очередь, был прерван Лоренцо Медичи. Хотя многие гости засмеялись при словах о летающей машине, Лоренцо не смеялся. Он оставил свой кружок и стоял в центре комнаты, неподалёку от Андреа дель Верроккьо и Леонардо.

— Мой любезный друг Андреа часто рассказывал мне о твоих исследованиях, Леонардо, — с лёгким сарказмом сказал Лоренцо. — Но как же ты намерен устроить это чудо с полётом? Ведь не с помощью же рычагов и блоков. Уж не призовёшь ли ты чарами летающего зверя Гериона, чтобы спуститься на нём в адские круги, как, мы читали, сделал Данте? Или просто нарисуешь себя на небе?

Все засмеялись, а Леонардо, который не осмелился перебить Лоренцо, объяснил:

— Вне всякого сомнения, ваше великолепие, вы видели, как биение крыльями о воздух поднимает тяжёлого орла в высокие разреженные слои, почти к сфере изначального пламени. Воздух в движении можно видеть на море, когда он наполняет паруса и тянет тяжело груженные суда. Точно так же может человек с крыльями, достаточно большими и точно устроенными, преодолеть сопротивление воздуха и, используя его, подчинить его себе и подняться ввысь. В конце концов, — продолжал Леонардо, — и птица не более чем инструмент, работающий по законам математики, и в возможностях человека повторить её во всех её движениях.

— Но человек — не птица, — сказал Лоренцо. — У птицы есть сухожилия и мускулы несравненно более сильные, чем у человека. Если бы мы были устроены так, чтобы иметь крылья, Всемогущий дал бы их нам.

— Вы считаете, что мы слишком слабы, чтобы летать?

— Я думаю, очевидность приведёт разумного наблюдателя к такому выводу.

— Но вы наверняка видели, — сказал Леонардо, — как соколы несут уток, а орлы зайцев; и бывают случаи, когда этим крылатым охотникам приходится удваивать скорость, чтобы нагнать дичь. Но им нужно очень немного сил, чтобы поддерживать себя в воздухе и балансировать на крыльях, простирая их на пути ветра и так направляя полёт. Довольно лёгкого движения крыл, и чем больше птица, тем медленнее движение. С человеком то же самое, ибо в ногах у нас больше силы, чем требуется нам, чтобы поддержать себя. Чтобы убедиться в этом, взгляните на следы человека в песке на морском берегу. После прикажите второму человеку взобраться первому на плечи — и увидите, насколько глубже станут следы. Но снимите второго человека со спины первого, прикажите первому подпрыгнуть как можно выше — и вы увидите, что от прыжка остался более глубокий след, чем тот, что оставлен человеком с двойным весом. Таково двойное доказательство того, что в ногах у людей вдвое больше сил, чем надо им для поддержки себя... более чем достаточно, чтобы летать как птицы.

Лоренцо засмеялся.

— Прекрасно, Леонардо! Однако мне хотелось бы своими глазами увидеть твою машину, которая превращает человека в птицу. Это на неё ты тратил своё драгоценное время вместо того, чтобы уделять его моим драгоценным статуям?

Леонардо опустил глаза.

— Нет-нет, — запротестовал Верроккьо, — Леонардо был со мной в ваших садах, используя свой талант для восстановления...

— Покажи мне свою машину, художник, — сказал Лоренцо Леонардо. — Я смогу использовать такое творение, чтобы устрашить врагов, в особенности тех, кто носит цвета юга. — Намёк был на Папу Сикста Четвёртого и флорентийское семейство Пацци. — Она готова к действию?

— Ещё нет, ваше великолепие, — сказал Леонардо. — Я экспериментирую.

Все снова засмеялись, и Лоренцо вместе со всеми.

— Ах, экспериментируешь? Тогда будь любезен, сообщи мне, когда закончишь. Но, судя по твоему выступлению, никому из нас не стоит волноваться.

Униженный, Леонардо отвёл взгляд.

— Скажи, как ты считаешь, долго ли продлятся твои... эксперименты? — не унимался Лоренцо.

— Думаю, я могу с уверенностью сказать, что моё творение будет готово к полёту через две недели, — ко всеобщему удивлению, заявил осмелевший Леонардо. — Мою большую птицу я собираюсь отправить в полёт с Лебединой Горы во Фьезоле.

По студии пробежал изумлённый говор.

У Леонардо не было иного выхода, как только принять вызов Лоренцо; не сделай он этого, Лоренцо мог бы разрушить его карьеру. До сих пор, очевидно, его великолепие считал Леонардо дилетантом, разносторонним гением, не способным довести свои идеи до реального воплощения. Но было в выходке Леонардо и нечто большее, ибо сейчас Леонардо чувствовал, что потерял все; он мог позволить себе быть безрассудным. Возможно, безрассудство поможет ему отвоевать Джиневру де Бенчи... и, возможно, оно же поможет ему показать Лоренцо летающую машину.

— Прости мне едкие речи, Леонардо, ибо все в этой комнате уважают твои труды, — сказал Лоренцо, — но я ловлю тебя на слове: через две недели мы отправимся во Фьезоле. Ну, а теперь: увидим мы сегодня вечером чудо или нет?

— Конечно, увидите, ваше великолепие, — сказал Леонардо и, поклонясь, отступил. — Если вы минутку подождёте, я проясню для вас теологический спор, в котором мне удалось одолеть нашего новообрученного мессера Николини. — Он заговорил громче, чтобы слышали все: — Мессер Николини, если б вы были так любезны и вышли сюда, я бы показал вам... душу!

Толпа выпихнула Николини вперёд, явно против его желания, и на миг Леонардо овладел вниманием всех. Никто теперь не уйдёт на праздник, как бы громок ни становился шум, что сочился с улицы сквозь стены и окна. Леонардо обшарил взглядом комнату, отыскивая Зороастро да Перетолу, нашёл, тот кивнул ему и выскользнул в другую дверь.

Ему понадобится помощь Зороастро.

— Можно мне с тобой? — спросил Никколо Макиавелли.

— Пошли, — сказал Леонардо, и они вышли из студии в одну из литейных. Комнату использовали под склад. Инструменты, отливки, коробки для упаковки были сложены вдоль стен, на полу валялись мешки с песком, а чтобы войти, нужно было пробраться через грубо обработанные куски камня и мрамора, что лежали у самой двери, так как ученикам было лень тащить их дальше. У дальней стены стоял бронзовый Давид с отрубленной головой Голиафа у ног; он поражал и притягивал взгляд. Это была, наверное, лучшая из работ Верроккьо.

— Это ты? — спросил Макиавелли, совершенно потрясённый.

Это и в самом деле был приукрашенный Леонардо.

— Мастер никак не мог найти подходящую фигуру для модели, вот и использовал Леонардо, — пояснил, входя, Зороастро.

— У нас нет времени, — нетерпеливо бросил Леонардо, роясь в вещах, но тут же заметил: — А ты как будто пришёл в себя.

— Ты о чём? — настороженно спросил Зороастро.

— Когда ты появился перед Великолепным, то нервничал, словно нашкодивший кот. Что ты натворил, украл его перстень?

Зороастро помахал рукой, словно пытаясь волшебством сотворить перстень Первого Гражданина.

— Что там насчёт души? — спросил он, резко меняя тему.

— Где эта надувная штука, которую мы сделали? Я помню, мы прятали её здесь.

— А, так ты собрался показать фокус со свиньёй!

— Ты раскрасил и сшил мешки, как я просил? — осведомился Леонардо.

Зороастро расхохотался.

— Так это и будет душа? Не выйдет ли это слегка кощунственно?

Он снова засмеялся, потом сказал:

— Ну да, мой друг, я сделал как ты просил, хотя и подумать не мог, что ты захочешь показать подобный трюк в такой... важной компании.

— Просто помоги мне найти всё нужное! — выдохнул Леонардо.

— Всё здесь, милый Леонардо, — сказал Зороастро. — Я сложил всё вместе. — И Зороастро, велев юному Макиавелли вытащить насос, поднял ярко раскрашенный короб. — Надеюсь, у тебя сильные руки, юноша. — И повернулся к Леонардо. — Какой сигнал?

— Я хлопну в ладоши.

Леонардо вышел из литейной и возвратился в студию. Общество горело нетерпением, а Николини стоял чуть впереди остальных, и на лице его отражался ужас, унизительный для мужчины.

— А сейчас, — сказал ему Леонардо, — следует демонстрация того, что неизбежно случается с духом, если его не защищает смертная плоть.

— Богохульство! — воскликнул Николини.

Леонардо хлопнул в ладоши и распахнул дверь. И тут же в комнату вдавилась, распухая, молочного цвета мембрана. За шумом голосов шелеста насоса было не расслышать, потому что мембрана заполнила собой уже весь проем, угрожая разрастись ещё больше, пока не поглотит всю комнату.

Леонардо отступил в сторону, давая «душе» место расти.

— Вот видите, она создаёт пустоту и разрастается... Но, как и мы, смертные, она не может выйти за рамки физического мира... этой комнаты!

Сборище подалось назад, кто вскрикивал от ужаса, кто нервно смеялся. Николини, белея на глазах, попятился; но не кто иной, как Лоренцо, вынул из рукава булавку и ткнул ею неопрятную «душу». В воздухе разлился слабый запах краски, клея и животного жира.

Лоренцо усмехнулся.

— Так вернули мы сей добрый дух в его владения, — сказал он.

Николини опрометью выбежал из комнаты. За ним помчался Андреа дель Верроккьо, неизменно образцовый хозяин. Но его великолепие, кажется, был доволен фокусом: он терпеть не мог Николини, связанного с Пацци.

— Я буду ждать нашей встречи, — сказал он Леонардо. — Через две недели, помни.

Симонетта — она стояла рядом с Лоренцо и Джулиано — шагнула вперёд, обняла Леонардо и легко коснулась губами его щеки.

— Ты и впрямь чародей, — сказала она и повернулась к собравшимся. — Разве не пришло ещё время праздновать, ваше великолепие? — обратилась она к Лоренцо, намекая, что он должен показать пример.

Когда комната вокруг Леонардо опустела, ему показалось, что тёмная пелена окутала всё кругом, и он вздрогнул, будто просыпаясь.

Глава 2

Милая маленькая птичка, мученье

моё со мной...

Туллия д'Арагона

Всякий инструмент изготавливать

надлежит с умением.

Леонардо да Винчи


Тёмные воды Арно отражали сияние факелов переходящей мосты процессии. Крестьяне из пригородов бичевали свои грязные тела кожаными бичами и цепями, а их пастыри несли драгоценные реликварии с костями святых и щепками от Креста, извлечёнными из сырых церквушек, к неистово бьющемуся сердцу Флоренции. И точно так же горожане запрудили мощёные улицы и переулки Флоренции, освещённые диким пляшущим светом факелов.

Огромные тени прыгали и карабкались по растрескавшимся стенам домов, по обитым дверям и нависающим аркам на железные крыши, будто духи и дьяволы явились на праздник из тёмных своих владений. Миллиарды запахов, приятных и мерзких, витали в воздухе: жареное мясо, жимолость, памятный с детства запах свечного воска, требуха и моча, скот и кони, острый запах вина и сидра, и повсюду — запахи пота и надушенных немытых тел. Крики, смех, шаги, шарканье ног оглушали, будто волна человеческого прилива катилась сквозь город. Принаряженные шлюхи оставили свои кварталы между Санта Джованни и Санта Мария Маджоре и, так же как воры и карманники, смешались с толпой. Нищие цеплялись за пришлых провинциалов, вымаливая динары, и приветственно вопили, пропуская мимо себя красные carroccios[18] с алыми длинными стягами, запряжённые лошадьми в алых попонах. Купцы, банкиры и богатые цеховики были верхами или восседали в удобных колясках, а их слуги шагали впереди, руганью и грубыми тычками расчищая дорогу.

Леонардо пробивался сквозь толпу ко дворцу Пацци. Шум и безумство улиц отражали его собственное неистовство, и он шёл быстро, откровенно держа руку на рукояти острого как бритва кинжала — чтобы остеречь воров и тех, кто мог смеха ради пырнуть прохожего в живот.

С ним рядом шагали Никколо Макиавелли и Зороастро да Перетола. Никколо настоял на том, чтобы сопровождать Леонардо. Все остальные из bottega Верроккьо тоже направились к Палаццо Пацци, и драгоценное дитя, оставшись без присмотра, вполне могло само уйти на улицы разыскивать шлюх или беседовать с крестьянами.

Они продирались через толпу, пока не добрались до Виа дель Проконсоло и Палаццо Пацци, с лоджий и балюстрад которого свисали сине-золотые флаги. Дворец, с его рустированными по последней моде стенами, которые украшали медальоны с геральдическими крестами и воинственными зубастыми дельфинами — гербом Пацци — занимал целый квартал.

Шествие уже началось: Леонардо видел Пацци во главе с их патриархом, умным высокомерным аферистом Джакопо де Пацци. Пожилой крупный мужчина, он прямо сидел на спине статного, богато украшенного жеребца. Его сыновья Джованни, Франческо и Гильельмо ехали рядом с ним. Гильельмо был женат на любимой сестре Лоренцо Медичи Бьянке, что ехала позади в носилках из золотой парчи, окружённая свитой слуг Медичи со значками palle[19] и французскими лилиями на куртках; но, кроме этих ливрейных лакеев, никаких значков Медичи видно не было. Все Пацци нарядились в золотое и синее, а Джакопо надел камзол, расшитый золотыми дельфинами. Их грумы были в ливреях цветов Пацци, как и эскорт из шестидесяти рыцарей в тяжёлых доспехах. Шествие растянулось на милю, и казалось, что в нём участвуют все священники Флоренции. Священники и аббаты, монахи и монахини, все в чёрном и сером, как очищенные от грехов души, плыли в неестественно тёплом ночном ветерке. Они высоко держали тонкие свечи, чтобы не обжечь горожан; и мерцание свечей стало светящимся облаком, наподобие того, что, как говорят, плыло перед древними израильтянами, ведя их по пустыне.

Его преосвященство архиепископ дожидается Джакопо в Санти Апостоли, что рядом с Понте Веккио. Это была маленькая приходская церковь, не то что великий Дуомо, но её, по преданию, заложил Карл Великий, а дарохранительницу сделал из глазурованной терракоты Джованни делла Роббиа. Сам архиепископ держит кремни от Гроба Господня. В пышной церемонии он передаст святые осколки почтенному старцу.

Но предназначены они для Дуомо, храма, где будет ждать семья Медичи. Сегодня Дух Христов, который символизируют эти кремни, вспыхнет в стенах Флоренции, и чудесная огненная птица принесёт удачу счастливейшему из городов мира.

— Ты видишь Сандро? — прокричал Леонардо Зороастро да Перетола, одновременно покрепче прижимая к себе Никколо, чтобы мальчишка не потерялся в давке. Скамьи были переполнены — в основном женщинами и детьми, — и Леонардо никак не мог разглядеть Боттичелли.

Элегантная дама средних лет с точёными чертами лица и завитыми чёрными волосами, которые окутывала мантилья, с рукавами — по классической моде — отвёрнутыми до плеч, сидела неподалёку от Леонардо. Она сердито говорила что-то сидевшей рядом матроне и была, судя по всему, приверженкой Пацци. Весь последний месяц только и разговоров было, что о произволе Лоренцо и о том, как возмущены этим произволом Пацци. Двое клиентов семьи Лоренцо оспаривали наследство у некоей Беатрисы Борромео, жены Джованни де Пацци. Её отец умер, не оставив завещания, и она предъявила права на наследство. Но Лоренцо использовал своё влияние, чтобы задним числом провести через совет закон в пользу своих друзей. По этому новому закону состояние отца, умершего без завещания, переходило не к дочери, а к ближайшему родственнику-мужчине. По выходе этого закона сын Джованни Франческо так разъярился, что оставил Флоренцию и ныне жил в Риме.

— Должна сказать, я удивлена, что Франческо вернулся из Рима, чтобы участвовать в шествии, — говорила элегантная дама.

— Не удивляйтесь, — отозвалась матрона, — это его долг — почтить семью.

— Если только Медичи не отменит этого тягостного закона, между семьями вспыхнет война, помяните моё слово, и пострадают все — особенно женщины.

— Ах, — сказала матрона, озираясь по сторонам, — мы созданы, чтобы страдать. А его великолепие, думается мне, был раздражён из-за того, что его младший братец проиграл в этом году скачки Пацци — я так считаю.

— Ну что же, запомните мои слова — быть беде...

Юный Макиавелли, откровенно подслушивавший разговор, сказал Леонардо:

— По-моему, его великолепие не стал бы из-за скачек трогать такое важное семейство, как Пацци, — как ты думаешь?

— Идём, — невпопад, рассеянно ответил Леонардо. «Где же Сандро? — спрашивал он себя. — И где Зороастро?» В голову ему лезло самое худшее. Возможно, что-то случилось с Джиневрой. Леонардо ещё раз обошёл вокруг скамей: толпа поредела, но лишь слегка. И тут он заметил, что Никколо рядом нет. Он встревожился и, зовя его, пробежал мимо кучки молодых людей — их было с дюжину, все в ливреях знатной семьи, возможно, недавно набранные телохранители.

Но эти юноши были безоружны.

— Я тут! — Никколо протолкался через них. — Дослушивал дам. Они обсуждали, что надо делать, чтобы скрыть морщины. Хочешь знать, что они говорили?

Леонардо кивнул, дивясь тому, как оживился его юный подопечный. Сандро здесь нет — в этом-то он уверен. Теперь, пока Никколо говорил, он искал глазами Зороастро. Сандро должен был ждать его здесь!

Никколо болтал так, будто все его мысли одновременно торопились выскочить изо рта, и лицо его выражало живость и восторг мальчишки, а не суровую мужественность взрослого. Похоже, он счёл Леонардо равным, с кем мог чувствовать себя спокойно и уютно после долгих дней и месяцев сосредоточенных занятий с мессером Тосканелли и его учениками.

— Эти дамы утверждали, что нужно взять белого голубя, ощипать, крылышки, лапки и внутренности выбросить. Потом берёшь равные доли виноградного сока и сладкого миндального масла, и ясенца столько, сколько нужно на двух голубей, и хорошенько всё моешь. Потом смешиваешь ингредиенты, возгоняешь — и тем, что получилось, умываешься. — Он улыбнулся — пренебрежительно, но всё же улыбнулся. — С виду обе дамы знатные, но несли они совершенную чушь.

— Быть может, сказанное ими хоть отчасти — правда, — заметил Леонардо. — Как ты можешь упрекать их в невежестве, покуда сам не проверил их слов?

— Но это чушь! — настойчиво повторил Никколо.

— Идём, — сказал Леонардо. — Я не могу дожидаться Зороастро всю ночь. Опять он играет в исчезновения, чёрт бы его подрал.

Леонардо огляделся — и ему почудилось, что он видит Зороастро, беседующего с человеком, похожим на Николини. Оба стояли рядом с коляской. Но было слишком темно и слишком далеко, да и свет факелов обманчив.

Леонардо пробирался через толпу в поисках Сандро и Зороастро, пока Никколо не крикнул:

— Вот он! — и не указал на фигуру, что махала рукой и звала Леонардо. Они поспешили к Зороастро.

— Я видел, ты вроде говорил с Николини, — сказал ему Леонардо.

Зороастро взглянул на него удивлённо.

— Итак, все эти россказни о твоём изумительном зрении в конце концов оказались неправдой: в темноте ты видеть не можешь, — заметил он. — Нет, Леонардо, я не смог подобраться ни к мессеру Николини, ни к мадонне Джиневре. Зато твой друг смог. Смотри, — Зороастро указал на первые коляски шествия, что медленно ехали на юг, ко дворцу Синьории и древней церкви Санти Апостоли.

Леонардо увидел человека, который мог быть и Сандро, в роскошной коляске, украшенной флагами Пацци.

— Это Сандро, а дама рядом с ним — Джиневра, — сказал Зороастро. — А синее и белое — родовые цвета Николини.

— Что он делает в коляске Николини?

— Сам Николини скачет сразу за братьями Пацци. Возможно, он войдёт с ними в церковь и коснётся священных кремней. Весьма почётно.

— Так ты не смог подойти ближе и поговорить с ними? — сказал Леонардо. Хотя процессия двигалась медленно, в этой толпе держаться наравне с коляской Джиневры и Сандро было невозможно.

— Подойти близко никто бы и не смог. Armeggiatori Пацци тут же всадили бы мне копьё в грудь. Но Сандро видел, как я прыгал и махал ему.

— И... что же?

— И крикнул, что он встретится с тобой в «Уголке дьявола», после полёта птицы. Думаю, там он тебе всё объяснит.

— А что Джиневра? — нетерпеливо спросил Леонардо.

Зороастро пожал плечами.

Удастся ли всем нам встретиться позже? — подумал Леонардо. Но Николини, этот торговец бараниной, наверняка попытается посадить её на привязь...

— Скажи — она хорошо выглядела?

— Трудно было рассмотреть, Леонардо. Счастье ещё, что я Сандро признал. — Зороастро помолчал, словно взвешивая каждое своё слово. — Но, по-моему, выглядела она заплаканной, щёки у неё казались мокрыми. Но кто знает? Факелы отбрасывают странные тени.

— Я должен увидеться с ней! — заявил Леонардо, разгораясь гневом. Никому не остановить меня, думал он, особенно мессеру Николини; но даже в гневе — который обращал в кошмар всё, что он видел и слышал — он сознавал, что должен набраться терпения и выждать.

Они двигались на север, к великому Дуомо, а Никколо продолжал болтать; вновь обретённая свобода и безумие святого праздника приводили его в восторг. Чудесным образом он снова превратился в мальчишку.

— Я услышал от тех дам и ещё кой-какую чепуху, — сообщил он, выворачивая шею, чтобы не упустить из виду ни пяди кипящей, освещённой факелами улицы.

Массивный конь вздыбился, скинув седока на камни, уложенные ещё римлянами; те, кто следовал за ним в шествии, шли дальше, словно это была торба, оброненная путником. Хотя блокнот для зарисовок свешивался с пояса Леонардо и бил его по ногам, Леонардо не спешил подтянуть его. Мысли его метались между Николини и Джиневрой.

— Кое-что тебя, наверное, заинтересует, мастер Леонардо, — говорил Никколо. — Особенно их доморощенный рецепт краски, которой можно красить всё: рог, перья, мех, кожу, волосы, что угодно и в какой угодно цвет. Быть может, тебе захочется подвергнуть проверке их рецепты?.. — Уж не мелькнула ли в его голосе нотка сарказма?

Не дожидаясь ответа Леонардо, он продолжал:

— Надо, говорили они, взять дождевую или ключевую воду, смешать с мочой пятилетнего ребёнка, добавить белого уксуса, извести и дубовой золы и мешать, пока состав не уменьшится на треть. Потом пропустить смесь через кусок войлока, прибавить квасцы, немного краски того цвета, какой надобен, — и погрузить вещь в состав на столько времени, сколько необходимо, чтобы её покрасить.

Не слушать мальчика Леонардо не мог: он собирал сведения в соборе своей памяти, как научил его Тосканелли. Леонардо сотворил свой собор по образу великого Дуомо, хотя, сравнивая своё мысленное творение с созданным Джотто и Брунеллески бриллиантом короны Флоренции, понимал, что Дуомо — недостижимый идеал. То было совершенство.


Он поместил рецепт в нише баптистерия, где тот окрасил алым воду причудливого фонтана, который бил из искажённого гримасой лица наречённого Джиневры.

Ибо Леонардо думал о крови.


На Виа дель Пекоре, близ еврейского гетто и квартала шлюх, но всё же неподалёку и от Баптистерии и большого собора Санта Мария дель Фьоре, известного как Дуомо, на шесте было вывешено предупреждение:

«Великолепная и властительная Синьория объявляет и утверждает, что, поскольку, как ей стало известно от некоторых граждан Флоренции, в городе ожидается большое скопление конной стражи и иных всадников, то, буде случится такое, что armeggiatori затопчут конями, поранят копьём или нанесут иные повреждения, смертельные или нет, любому, невзирая на положение и титулы, в означенный вечер Пасхи, никто из городских властей, а равно и горожан не должен ни вызывать их в суд, ни преследовать любым иным способом. Ибо за всё это ответственна Синьория».

Леонардо уделил объявлению лишь столько внимания, сколько понадобилось, чтобы взглянуть на него, потому что подобные заявления всегда вывешивали на столбах в дни священных праздников и карнавалов, когда повсюду разъезжала стража.

Переполненные улицы и переулки вокруг Виа деи Серви провоняли навозом, и сотни приверженцев Медичи скакали в armeggeria[20]. Шествие Медичи, двигаясь навстречу Пацци, медленно приближалось к собору. Процессию эту составляли компании по дюжине, как предписывал закон, человек в каждой: двенадцать — апостольское число.

Делом armeggeria было демонстрировать мощь таких компаний. Частенько стычки между компаниями враждебных семейств превращали праздники в битву. Чаще, впрочем, поваленными и покалеченными оказывались не благородные зачинщики, а любопытствующие зеваки. Все отпрыски знатных родов, что поддерживали Медичи — Нерони, Пандольфини, Аччиоли, Альберти, Руччелаи, Аламанни, — были здесь, с оружием в руках и в цветах Медичи; и Джулиано и Лоренцо, великие предводители сборных отрядов, тоже были верхом — они скакали на одинаковых мышастых конях, подаренных королём Неаполя Фарранте.

Процессия Пацци приближалась; скоро будут слышны звуки труб, на которых играют пажи в первых рядах их стражи.

— Сандро очень рискует, принимая участие в процессии Пацци, — сказал Леонардо Зороастро, когда они подходили к собору. — Это компрометирует его, ведь он близкий друг Медичи. Мне всё это не нравится, и особенно я тревожусь за Джиневру. Надеюсь, его великолепие держит в руках своих людей: уверен, что этой ночью им захочется пролить немного крови Пацци.

— В канун Пасхи это запрещено Богом, — заметил Зороастро.

— Вот не знал, что ты религиозен, Зороастро, — саркастически заметил Леонардо.

— Мало кому известна моя глубочайшая духовность, — отозвался Зороастро. Чуть заметная улыбка растворилась во тьме.

— Думаю, кремни обеспечат нам защиту от кровопролития. — Леонардо выпустил руку Никколо. — И Медичи и Пацци уважают святые реликвии... Я не хочу искать тебя в этой толпе, — сказал он мальчику. — Ты должен стоять рядом с нами. Понятно?

Никколо кивнул, но внимание его было занято стражей и группкой зловещих Товарищей Ночи, поддерживавших Медичи; одетые в тёмное доминиканцы носили неофициальное, но ненавидимое звание inquisitore[21]. Стражу Медичи пышно разодели в доспехи и ливреи алого бархата с золотом. Копья и мечи блестели в багряном сиянии факелов. Кони были богато изукрашены, в тех же цветах, что и всадники. Более пятидесяти факельщиков в синем Дамаске и коротких плащах, расшитых гербами Медичи, шли впереди и позади воинов, которых возглавляли Лоренцо и Джулиано. Джулиано, как всегда, прекрасный, одет был целиком в серебряное; его шёлковый корсаж украшали жемчуг и серебро, а на шапке красовался огромный рубин.

15 то же время его брат Лоренцо, не столь прекрасный, но неоспоримый глава шествия, надел лёгкий доспех поверх того же костюма, в котором был на вечеринке, и широкий бархатный плащ, расшитый щитами из лилий и palle с надписью «Le temps revient»[22]. Тем не менее он вёз — как уступку пышности и протоколу — свой щит с «II Libro»[23], огромным алмазом Медичи, который, по слухам, стоил двадцать пять сотен дукатов; он сиял под гербом Медичи, состоящим из пяти окружностей и трёх геральдических лилий.

Перед братьями Медичи шла фаланга одетых в белое аббатов, капелланов, алтарных служек, трубачей и кающихся братьев. Они окружали низкую, окутанную белоснежным Дамаском повозку, на которой возлежал святой образ — икона. Толпы мастеровых, наёмных рабочих, бедных крестьян и ремесленников кричали: «Misericordia!»[24] — и молили простить им грехи, когда повозка проезжала мимо.

— Это же Богоматерь Импрунетская, — пробормотал Зороастро, кланяясь святому образу, который сопровождали доминиканцы. — Она прославилась многими чудесами. Как же, должно быть, необходимо Медичи её заступничество, если они привезли её из церкви за городом!

Церковь утверждала, что икона написана самим Святым Лукой и что образ может чудесно изменять погоду. Народ Флоренции почитал Богоматерь Импрунетскую, ибо она была для людей воплощением любви Господа, чудом, ставшим реальностью. Они были абсолютно уверены в сверхъестественной силе этой иконы: когда в шествии участвовала Богоматерь Импрунетская — дождя не бывало. Воистину Бог не желал, чтобы Его слёзы падали на святой облик.

Но Зороастро ещё не успел договорить, как начало моросить, а потом пошёл дождь. Мгновение тишины — а следом тревожный шум; мужчины и женщины перешёптывались в страхе перед нависшей неведомой угрозой. Потом поднялся крик: толпой овладевала паника. Зрители искали укрытия под арками, крышами и в дверных проёмах; камни мостовой блестели, отражая мерцание факелов. Участники процессии озирались, будто вдруг потеряли уверенность, хотя Лоренцо и Джулиано старались переубедить их и укрепить их дух.

Укрывшись под аркой с Леонардо и Никколо, Зороастро едва слышно прошептал:

— Дурное знамение.

— Чушь, — отозвался Никколо, но тем не менее оглянулся на Леонардо в поисках одобрения.

— Ребёнок прав, — согласился Леонардо. — Это просто совпадение, хотя и несчастливое для Медичи.

— А по-моему, Матерь Божия не хочет, чтобы Медичи использовали её в личных целях, — сказал Зороастро. — Эта ночь — ночь Пацци.

— Ты говоришь о картине, как будто это сама Мадонна, — сказал Леонардо. — Как крестьяне, ты веришь, что образ более реален, чем сама жизнь. Картина не видит, не чувствует, не может изменить погоды. Будь иначе — я был бы уважаемым и богатым престидижитатором, а не бедным художником. — Он оборвал себя, потому что напустился на друга ни за что ни про что.

— Ну, снова забил фонтан ереси, — хмыкнул Зороастро, однако безо всякой злости. Он играл другую роль, возможно скрывая глубину своих чувств: говорил спокойно и тихо и стоял недвижно, точно окаменев. — Ты поклоняешься кисти и краскам, и я не удивляюсь, что для тебя так трудно перейти к Христовой правде. Думаю, ты проводишь слишком много времени с мессером Тосканелли и евреями из квартала шлюх.

— Мастер Тосканелли ходит к мессе и каждую неделю принимает Святое Причастие, — возразил Никколо. — Ты всегда ставишь знак равенства между ересью и самостоятельными мыслями?

Леонардо улыбнулся, но улыбка быстро погасла.

— Я утверждаю, что Священное Писание, и только оно, несёт нам высшую истину. Но, каюсь, я не принимаю всерьёз измышления священников, живущих за счёт мёртвых святых. Они не тратят ничего, кроме слов, — а получают богатейшие дары потому лишь, что, по собственным их заявлениям, обладают властью даровать рай чувствительным душам вроде твоей.

— Вспомни эти слова на своём смертном одре, Леонардо... — Зороастро не успел договорить, как на улице завязалась драка. Несколько юнцов стащили с коня одного из armeggiatori Медичи. Лоренцо въехал в самую гущу схватки. Он кружил вокруг задир и упавшего, что был командиром отряда, и громко взывал к armeggiatori и зрителям, крича, что кара падёт на весь город и всех его жителей, если пред ликом Богородицы прольётся кровь.

Леонардо смотрел на драку — и с волнением думал о процессии Пацци, которая вот-вот должна появиться, и Джиневра и Сандро окажутся в самом её сердце. Но Лоренцо и его брат всё же утихомирили толпу. Они подозвали повозку, которую предполагалось открыть и показать людям только после того, как над площадью пролетит голубь.

Словно ниоткуда возникли разукрашенные телеги — конечно же их просто скрывали до поры до времени; когда их вкатили на площадь, работники как раз срывали чёрные покрывала, являя взорам живые картины на религиозные темы, многие из которых были придуманы и сделаны в мастерской Верроккьо. Были там украшенные свечами повозки, живописующие остановки Креста во всех подробностях, повозки со сценами из Писания и сценками из флорентийской жизни, три стеклянных сосуда высотой в человеческий рост — один до самого края был полон жидкостью цвета крови, другой — лишь наполовину, а третий был пуст. Полный сосуд символизировал Новый Завет, наполненный наполовину — Ветхий, а пустой — конец мира. Всё это было основано на Книге Исайи — все, кроме прекрасных юных женщин, стоявших на повозке. Наряженные в шелка, с венками на головах, они держали факелы и скрещённые алебарды, изображая три воплощения богини Паллады. Но всеобщее внимание привлекла повозка с огромной статуей Божьей Матери, изображённой именно такой, как на святой чудотворной иконе.

— Повозка Богоматери — дело твоих рук, Леонардо, — заметил Зороастро.

— Моих и многих других.

И в этот миг дождь обернулся изморосью, а потом и вовсе прекратился — словно по чудесной воле, явленной Мадонной.

Толпа захлопала, раздались крики: «Miracolo... in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen»[25]. Кое-кто, плача, падал ниц, благодаря Господа и Святую Деву. Напряжение развеялось мгновенно, оставив лишь сырой едкий запах, какой часто стоит на улицах после дождя. Леонардо тоже вздохнул свободнее, потому что Джиневра и Сандро смогут теперь без опаски войти в собор.

— Ну, мастер Леонардо, — сказал Никколо, — ты, оказывается, и в самом деле прести... — Тут Никколо споткнулся на трудном слове.

— Престидижитатор, — сказал Леонардо. — Это из латыни и французского... Чему только учил тебя старина Тосканелли?

— Ясно чему, — подал голос Зороастро, — богохульствовать.

— Ты говоришь ну прямо как мессер Николини, — сказал ему Никколо.

Леонардо хмыкнул.

— Ты не веришь, что Богоматерь повелела дождю прекратиться? — спросил Зороастро у Никколо. — Ты же видел это своими глазами.

— Видел — но не думаю, что поверю.

— Отчего же? Тебе не дали достойного религиозного воспитания?

— Моя мать очень религиозна и пишет прекрасные стихи. Но я не верю в Бога.

И Леонардо почти не удивился, услышав ответ Зороастро:

— Я тоже.

Тут заревели трубы — и появилось шествие Пацци.

Леонардо высматривал коляску Джиневры.

Сейчас улицы казались залитыми кровью, потому что тысячи факелов — равно у приверженцев Пацци и Медичи — засияли необычайно ярко, будто свет их почерпнул силу от святых кремней Гроба Господня.


Леонардо видел Джиневру и Сандро, но они были слишком далеко, чтобы услышать его оклик. Он дождётся их рядом с коляской — здесь, на краю переполненной, украшенной цветами площади. Леонардо держался под прикрытием толпы, потому что подле коляски торчали несколько человек с оружием и в цветах Николини. Он собирался перехватить Джиневру, когда она будет возвращаться после фейерверка. Юный Макиавелли хотел было пойти с Зороастро, который вознамерился подобраться как можно ближе к ступеням собора, где стояла повозка с фейерверками, но Леонардо побоялся, что с мальчиком что-нибудь случится.

Собор вздымался как гора на тёмном, затянутом тучами небе, и его мраморные грани, перекрытия, часовни, апсиды и купола были столь же темны и сумрачны, как грёзы Леонардо. Шла праздничная служба, и все притихли. Из огромных растворенных врат доносилась «Paternoster»[26].

Потом началась Евхаристическая литургия. «Agnus Dei, qui tollis peccata mundi: miserere nobis»[27]. Люди молились, кое-кто стоял на коленях, иные с любопытством оглядывались, дожидаясь, когда вновь свершится великое чудо Воскресения. Пел хор, слова и мелодия сочились из дверей, и окон, и из самых камней, точно древние благовония; в воздухе плыл фимиам — мирра, кассия, шафран, нард, оника, стакта.

Потом родился шум, подхваченный толпой, и из церкви на подчёркнутые тьмою ступени хлынул поток модно одетых молодых мужчин и женщин из богатых и знатных семей. За ними следовали именитые горожане, которые заполняли ступени, чтобы лучше видеть красочное действо.

Показалась на ступенях и Джиневра; справа от неё был Николини, слева — Сандро... во всяком случае, так показалось Леонардо, потому что он едва успел разглядеть их, прежде чем они исчезли в толпе.

— Пора, — сказал Леонардо, обращаясь к Никколо. — Сейчас ты его увидишь.

Невидимый с места, где стоял Леонардо, архиепископ зажёг ракету, скрытую внутри большого голубя из папье-маше. Через весь собор была натянута специальная проволока — она выходила из дверей на площадь. Искрящийся голубь пролетит по ней, чтобы опуститься в сатиновое гнездо, полное фейерверков, ракет и хлопушек — и тем принесёт ещё один год счастья тысячам удачливых и верующих зрителей.

Внезапно, рассыпая черно-красное пламя и чёрный дым, птица вынеслась из дверей. Все, кто оказался рядом или под ней, кричали и пригибались. Она была столь яркой, что какой-то миг Леонардо не видел ничего, кроме алых пятен, которые расплывались перед его глазами, куда бы он ни взглянул.

Раздались крики радости, потом вдруг толпа охнула и замерла — проволока оборвалась. Голубь завис... и рухнул недалеко от гнезда — как нарочно, в большую повозку, где лежали все праздничные фейерверки, сложенные, как орудийные стволы, на ложах из досок. Птица горела, и крылья её сморщивались и корчились, превращаясь в золу.

Миг — и ракеты в повозке охватил огонь, и оглушительно грохнул взрыв, а за ним — ещё несколько поменьше, когда один за другим рвались цилиндры с порохом. Повозку разнесло на части, а ракеты сотнями разлетелись по всем направлениям, стреляя и взрываясь на лету. Ракеты озаряли храм то сияюще белым, то багряно-алым, то ярко-синим, то травянисто-зелёным. Ракеты разбивались о стены, влетали в окна, рассыпаясь разноцветным ливнем и канонадой. Искры метались по площади, омывая вопящих, обезумевших зевак разлетающимся огнём; одежды детей вспыхивали, матери кричали и пытались сбить пламя. Толстяку в груботканой рясе ракета угодила в грудь, и взрыв огня и цветных искр озарил его пляску смерти. И всё это в шуме и слепящей яркости. Ракеты падали на крыши ближних домов, и они вспыхивали. Временный балкончик второго этажа охватило пламя, и празднично окрашенные полотнища навеса рухнули, пылая, вниз — на толпу. Едкий запах смолы мешался в воздухе со сладковатым ароматом курений.

Леонардо бросился на забитую народом площадь. Он взывал к Джиневре; и другие, будто в ответ, взывали к нему, когда он пробивался, прорывался, продирался сквозь толпу к Дуомо. Ему доставалось от кулаков тех, кто, как дикие звери на лесном пожаре, ударились в панику; но он ничего не чувствовал, словно окаменел. Ему мнилось, что он вязнет в океане чёрной патоки. Двигаться было трудно, словно само время замедлило бег и вот-вот замрёт совсем, как неподведённые часы.

Его звал Никколо.

Но ведь он велел мальчишке оставаться у повозок. Так он не остался?..

Пригибаясь при взрывах ракет, молясь на бегу, он искал Джиневру. По площади рыскали карманники и бандиты, рискуя сгореть ради того, чтобы содрать кольца и иные украшения с погибших и тех, кто прижался к земле, ища спасения. Они пинали, тузили, а то и топтали бедолаг, когда кто-то пытался сопротивляться. Вор со шрамом, что тянулся от угла рта через щёку, замахнулся ножом на Леонардо, но отступил, увидев, что и Леонардо обнажил свой кинжал.

Леонардо должен был найти Джиневру. Всё прочее — не важно. Будь в том нужда — он выпустил бы кишки и самому дьяволу.

Ракеты всё ещё громко взрывались, то и дело рассыпая искры и пламя.

Леонардо искал, почти обезумев, и наконец нашёл и её, и Сандро — они укрылись за баррикадой из перевёрнутых тележек уличных торговцев. Джиневра дрожала и плакала; Сандро обнимал её, словно защищая, хотя даже в свете факелов и вспышек ракет было видно, как посерело его лицо.

— Джиневра, я чуть не спятил от тревоги, — сказал Леонардо. Сандро он кивнул и легонько коснулся его плеча.

— Уходи сейчас же, — сказала Джиневра. Она уже взяла себя в руки, словно победила в себе какого-то страшного демона. Она перестала дрожать, и слёзы смешались на щеках с испариной.

— Пошли. Мы с Сандро уведём тебя отсюда.

— Нет. — Она смотрела на него, но избегала прямого взгляда в глаза. — Оставь меня, пожалуйста.

— Сандро, ей нельзя здесь оставаться.

— Мой наречённый вот-вот появится. Оставь меня, пожалуйста!

— Твой наречённый! — вскричал Леонардо. — Да пусть его дьявол заберёт, этого вонючего puttaniere[28]!

— Значит, теперь ты считаешь меня шлюхой, — сказала она. Потом моляще обратилась к Сандро: — Он должен уйти!

Сандро обеспокоенно глянул на Джиневру, затем перевёл взгляд на Леонардо — что он скажет?

— Я не боюсь твоего... наречённого.

— Дело не в этом, — сказала Джиневра. — Просто я выбрала. Я намерена выйти за мессера Николини.

— Из страха. — Леонардо шагнул к ней вплотную. Коса её растрепалась, и длинные рыжие пряди прилипли к решительному, потемневшему лицу. Однако она казалась совсем беззащитной; и Леонардо желал её — именно из-за этой беззащитности, которая волновала его.

На площади творился сущий ад. Под гром набата горожане сбегались гасить огонь на крышах — иначе конец Флоренции.

— Это верно, решение было вынужденным, — сказала Джиневра. — Но это моё решение. И, уверяю тебя, вынудил меня не страх — логика. Ты унизил мессера Николини... и меня. Твои выходки, продиктованные себялюбием, эгоизмом и завистью, унизили всю мою семью и дали понять всему миру, что мы были любовниками!

— Но мы и есть любовники!

— Были. — Она глубоко вздохнула и добавила, не глядя на него: — Занятно, что именно ты зовёшь его сводником — ты, который своими выходками выставил меня шлюхой.

— Ты преувеличиваешь! Я...

— Ты унизил его этим трюком со свиным пузырём.

— Он угрожал убить меня, — сказал Леонардо. — Когда попросил Сандро увести тебя подышать воздухом. Ещё он пригрозил, что запрет тебя.

— Если ты любишь меня, ты должен был прислушаться к его угрозам и не подвергать опасности ещё и меня.

Леонардо коснулся её руки — она была холодна. Джиневра не отняла руки, но прикосновение не оживило её — она была словно камень.

— Сандро... — Леонардо просительно глянул на друга, давая понять, что хочет остаться с девушкой наедине.

Сандро кивнул с явным облегчением. Он встал и отошёл от них.

Взрывы прекратились; теперь были слышны только крики и плач... и набат десяти тысяч колоколов.

— Он приставил кого-то шпионить за нами.

— Он рассказал мне всё, Леонардо. — Она смотрела прямо перед собой, как слепая. — Он очень честен.

— А, так он прощён за честность, так, что ли?

— Он сказал, что знает, как мы занимались любовью в доме мастера Верроккьо. Это нам нужно прощение.

— Нам? — Леонардо разозлился. — Он берёт тебя силой, Джиневра. — И образ Николини, насилующего её на алых простынях, снова возник перед ним. — Ты не сможешь сопротивляться ему. Он сильнее. Он принудит тебя выйти за него.

— Я уже принадлежу ему, Леонардо.

— Но несколько часов назад ты была моей.

Она бесстрастно глянула на него.

— Я решила.

— Я намерен сказать твоему отцу, что ты поступаешь так ради него. Он этого не допустит.

— Леонардо, — почти прошептала она. — Всё кончено, ушло. Прости...

— Ты не должна дать этому свершиться. Есть иной способ...

— Способа нет, — сказала Джиневра. — Всё должно идти именно так. — Голос её дрогнул, но она по-прежнему смотрела прямо перед собой.

— Твоя семья сможет выкарабкаться.

Она не ответила.

— Взгляни на меня и скажи, что не любишь. — Леонардо взял её за плечи и повернул к себе. Труднее всего ему было держаться от неё на расстоянии руки. Он чувствовал аромат её волос. И всё же она была так же далека, как окна под куполом Дуомо. Теперь она смотрела прямо на него. — Ты любишь меня, — сказал он.

— Я собираюсь обвенчаться с мессером Николини и... да, я люблю тебя. Но теперь это не имеет значения.

— Не имеет значения?.. — Леонардо попытался обнять её, но она отстранилась. Она была холодна.

— Я приняла решение, — сказала она спокойно. — А теперь оставь нас.

— Не могу. Я люблю тебя. — Леонардо мутило, будто он был на палубе захваченного бурей корабля; желудок выворачивало, а горло горело, словно он хлебнул щёлока. Он слышал отчаяние в своём голосе, но сдержаться не мог. Это неправда, это лишь дурной сон. Она любит его; он должен лишь сломить её решимость. И вдруг ему показалось, что всё это уже было. Он знал, что грядёт, ибо знал её. И следующие жуткие мгновения были так же предопределены, как вечное вращение планет на их неизменных небесных орбитах.

— Если ты вмешаешься и потревожишь мою семью — я стану презирать тебя, — сказала Джиневра. — Я отдала себя мессеру Николини. Со временем я полюблю его. Если ты действительно чувствуешь ко мне то, что я думаю, пожалуйста, оставь меня в покое.

— Не могу, — повторил Леонардо. Он с такой силой стиснул зубы, что они заныли.

Она вновь задрожала — но на сей раз прямо смотрела на Леонардо.

— Я не желаю видеть отца банкротом, чтобы на улицах и в Синьории висели на него pitturi infamanti[29].

Гротескные изображения банкротов, предателей и клятвопреступников часто вывешивали в людных местах — их оплёвывали, мазали испражнениями и всячески над ними измывались.

— Леонардо, — прошептала Джиневра, — тебе не изменить моей участи. Ты должен уйти и забыть обо мне, потому что ни при каких обстоятельствах я не буду твоей.

— Прекрати сейчас же, — сказал Леонардо. — Всё это забудется через год, обещаю тебе. Как бы ни был серьёзен долг, твоей семье не грозит банкротство. Самое худшее...

— Самое худшее — мы станем нищими. Бесчестье не забывается. Я не смогу забыть. Мы — ты и я — навлекли на мою семью бесчестье. Я поклялась на священном надгробии матери жизнью отца, что никогда не поступлю так снова. А это, мой Леонардо, сильнее любви к тебе.

— Джиневра, — взмолился Леонардо, — это же был только заговор, чтобы твой отец смог расплатиться!

— Но теперь это дело чести.

— И честь должна взять верх над любовью и плотским влечением, — сказал подошедший Николини. Он стоял рядом с Сандро, как наряженное в цвета Пацци привидение: на нём были дамастовая куртка и длинная бархатная накидка, по которой золотом были вышиты щиты и дельфины. Николини вспотел, в волосах его блестели капельки пота; но человек в его положении, поднявшийся до равенства — довольно шаткого — с одним из знатнейших семейств, охотно потерпит неудобства такого вот богатого, тяжёлого, гербового наряда, какая бы ни была погода — лишь бы угодить семье, родства с которой он ищет. Николини кивнул Сандро и мимо него прошёл к Джиневре. Он протянул к ней руки со словами:

— Когда начался этот ужас с фейерверком, я испугался за твою жизнь. Благодарение Богу, мадонна, ты невредима.

Она сжала его пальцы, и он помог ей подняться на ноги. Он смотрел на Леонардо без злобы, ибо выиграл Джиневру.

— Да как же ты можешь говорить о чести, если знаешь, что мадонна Джиневра любит меня? — спросил Леонардо, сознательно принуждая противника схватиться за оружие. — Если знаешь, что мы с ней занимались любовью, покуда ты торчал наверху, в студии?

Джиневра отвернулась от него, а Николини встал между ними.

— О чести кричат лишь на людях, — холодно произнёс он, не спеша принимать скрытый вызов. — Ибо разве не обманом живёт цивилизованное общество, подобное нашему? И разве великий властитель не держит себя с подданными так, будто они равны? Припомни латынь, молодой человек: Humilitas seu curialitas[30], но на самом деле они не равны. Так общество сохраняет вежливость и не роняет себя.

— Так искажаются порядок и правда, — сказал Леонардо. Лицо его горело, будто опалённое жаром. — И тебе всё равно, чем пахнут твои деньги.

— Быть может, я тоже фокусник, как ты... или алхимик. Ибо, видишь ли, мастер Леонардо, — прибавил он мягко, — я обращу уважение и учтивость мадонны Джиневры в любовь, — тут он глянул на Джиневру, — если мадонна соблаговолит открыть себя для моей страсти.

Джиневра смущённо потупилась.

Намёк Николини не остался незамеченным — Леонардо обнажил клинок. Телохранителей Николини тут не было — значит, бой будет честным.

— Леонардо, нет! — вскрикнул Сандро.

Но победила Леонардо Джиневра. Она повлекла Николини прочь, вцепившись в его рукав, как ребёнок, — а Леонардо остался стоять в одиночестве.

Николини остановился в отдалении, повернулся к Леонардо и сказал:

— Мне не нужны телохранители, чтобы защититься от твоей шпажонки. Но прошу тебя — сделай так, как говорит мадонна, и это пойдёт во благо всем нам.

И он увёл Джиневру. Они скрылись из виду за баррикадой, на людной площади. Леонардо так и застыл на месте с клинком в руке.

— Идём, — позвал Сандро. — Пошли в «Дьявольский уголок». Нам бы надо выпить... и поговорить.

Леонардо не ответил. Он смотрел на тысячи людей, преклонивших колена перед настоящей, священной иконой Божией Матери. Проповедник говорил с повозки, как с кафедры, прижимая икону к груди. За ним гигантским видением вздымалась статуя из папье-маше, карнавальная игрушка, которую помогал делать Леонардо. Её грандиозность подчёркивали тысячи горящих, высоко поднятых факелов, статуя обратилась в творение из чистого и святого духа, ибо как столь великолепный и совершенный образ мог быть сделан из простого дерева, бумаги, красок? Кающиеся, равно богачи и бедняки, молили о прощении. Многие сжимали кресты, и их общая коленопреклонённость казалась частью какого-то танца. Крича и жестикулируя, они тянулись к virtu[31] утраченного духа, умоляя и умиротворяя святую икону, чьи слёзы пролились над Флоренцией, затопив её бедой.

— Леонардо, — сказал Сандро, — ты не мог победить Николини.

Леонардо рывком обернулся к нему, словно вместо Николини собирался пронзить шпагой друга.

— Он не дурак, — продолжал Сандро. — В тени за мной прятались трое.

Леонардо только и мог, что кивнуть. Скрывая разочарование и унижение, он отвернулся от Сандро — и увидел перед собой Никколо.

— Никко! — ошеломлённо воскликнул Леонардо. — Я же велел тебе оставаться у повозок. Что ты скажешь в своё оправдание?

Никколо молча отвёл глаза.

— Объясни, почему ты ослушался, — настаивал Леонардо.

— Я не ослушался, Леонардо, — сказал Никколо, всё ещё потупясь, будто боялся взглянуть на своего мастера. — Но ты убежал и бросил меня... Я только хотел помочь тебе... если тут опасно.

— Прости, — пристыженно прошептал Леонардо.

И тогда юный Макиавелли нашёл его руку и крепко сжал, точно понимая природу боли, до которой ему ещё было расти и расти.

Глава 3 СИМОНЕТТА

Сколь нежен обман...

Никколо Макиавелли


— Идём, Леонардо, мы не можем торчать здесь вечно, — сказал Сандро, но Леонардо, будто не слыша друга, всё смотрел во двор Дуомо.

Соединённые тьмой и тенями, Дуомо, Кампанилла и Баптистерия словно качались в освещённой факелами ночи, окутанные пеленой тумана. Дуомо теперь был зелёным и розовым, его аркады вздымались над вратами Брунеллески, в его глубоких окнах, как в зеркалах, отражались костры кающихся, которые останутся на площади на всю ночь — молиться. Ближние крыши хоть и не горели, но дымились. Раненых и мёртвых благословили и унесли в церковь; монашки заботились о живых и молились за тех, кого «Богоматерь на руках своих унесла на небо».

Хотя не видно было ни Лоренцо, ни Джулиано, но Товарищи Ночи и armeggiatori Медичи верхами прочёсывали округу, чтобы очистить её от нищих и карманников. Обнажённые сверкающие клинки были у них наготове, и они проезжали сквозь толпы верующих, как небесные воины, чтобы жестокостью и страхом возвратить народу порядок. Те, кто не молился или просто не стоял на коленях, рисковали попасть под удар. Почти все горожане бежали в панике, когда начались взрывы, но примерно с тысячу людей осталось, и их цветочные гирлянды и церковные свечи розарием окружали собор. Мастеровые, хозяйки, крестьяне, патриции, шлюхи и магдалины — все вместе молили virtu Мадонны, молили вмешаться и развеять дурное знамение, принесённое Флоренции упавшим голубем. Образ Богоматери, крепко охраняемый людьми Медичи, всё ещё был в центре площади. Она по-прежнему озирала молящих слепыми нарисованными глазами.

Принесённый слабым, едва ощутимым ветерком запах лилий смешивался с едкой вонью пепелища.

— Мастер Леонардо, ты видишь там впереди то, чего не видим мы? — спросил Никколо, выпуская наконец руку Леонардо.

— Что я там вижу, юный Никко?

— Знай я ответ, мне не нужно было бы задавать вопрос.

— Я смотрел в себя. Хотя глаза мои смотрели на то, что перед нами, виделя лишь свои мысли. Тебе это понятно?

— Конечно. У меня была тётка, которая спала с открытыми глазами, как сова, но не прекращала храпеть, даже если мочились ей на ноги.

Леонардо улыбнулся, потом повернулся к Сандро и кивнул ему, безмолвно извиняясь.

— Но если я смотрю не видя, это значит, что я... во тьме, — продолжал Никколо. Леонардо снисходительно глянул на мальчика, но тот продолжал: — Эта тьма в моей душе, и я чувствую, что будто вот-вот свалюсь с края отвесного утёса в абсолютный, извечный мрак. Однако порой я хочу упасть. — Мальчик пристально всматривался в Леонардо, как тогда, когда Леонардо впервые увидел его рядом с Тосканелли в студии Верроккьо. — Ты сейчас чувствуешь себя так же — из-за этой дамы, Джиневры?

— Да, Никколо, — сказал Леонардо ласково и уважительно, — именно это я и чувствую. — И обратился к Сандро: — Расскажи мне всё, что знаешь. Я не принимаю того, что сказала она.

— Однако, боюсь, Леонардо, тебе придётся это принять, — отозвался Сандро. В это время вокруг носилок началась суматоха. — Кажется, Деве и впрямь не везёт; давай-ка уйдём отсюда, пока не стряслось ещё какой-нибудь беды.

— Согласен, — кивнул Леонардо. — Нам надо поговорить.

Но тут Никколо крикнул, что сейчас вернётся, и нырнул в толпу, исчезнув в стороне повозки с колёсами-львами. Леонардо успел лишь сердито что-то крикнуть ему вслед.

— Плохая из меня нянька, — пробормотал он. — Пошли, отыщем его и уйдём отсюда. Один раз я уже потерял его в толпе; больше я этого не сделаю. — По крайней мере на миг Леонардо забыл о себе; и его непокой и любовная боль унялись.

Леонардо и Сандро пробирались через толпу, что плотным кольцом сомкнулась вокруг caroccio. Armeggiatori и вооружённые, в алых одеждах и доспехах inquisitori образовали внутренний круг, и всякий, кто осмелился бы подойти ближе, был бы сражён взбудораженными священниками или желающими выслужиться сторонниками Медичи. Что там происходит — увидеть было трудно, иное дело — услышать: слухи расходились в толпе, как щёлок в воде.

Молодой крестьянин из окрестностей Сиечи спрятался в церкви; когда ракеты погасли, он выбрался в неф, проник за ограду алтаря, взбежал по ступеням и набросился с долотом на мраморную статую Богоматери. Выбив ей правый глаз, он обнажил гениталии и помочился на пьедестал. Остолбеневшие было стражи выволокли его из церкви и били, пока он не лишился чувств.

— Мы должны найти Никколо, — встревоженно сказал Леонардо. Он боялся за мальчика. Толпа озлобилась, и Леонардо казалось, что он тонет в кипящем море ярости. Все жаждали крови и кричали: «Еbrео, ebreo, ebreo!», что означало: «Еврей».

Вдруг толпа разразилась воплями, и крестьянский мальчишка был вытолкнут на окружённый людьми caroccio — тогда Леонардо и Сандро смогли разглядеть его.

Правую кисть ему отрубили и швырнули в толпу, и, пока она летела, из неё брызгала кровь; кто-то подхватил обрубок и швырнул дальше. Мальчик был худой, костлявый, с длинными грязно-бурыми волосами; лицо его было залито кровью и уже опухло от побоев. Было видно, что нос у него сломан. Рука его была вытянута, рот непонимающе приоткрыт — словно он только что очнулся и увидел, что у него ампутирована кисть. Лицо его исказила гримаса смерти.

Факелы окружали его слепящим нимбом. Вооружённые armeggiatori сидели в сёдлах и наблюдали — они не станут вмешиваться. Беззубая старуха с поредевшими седыми волосами подняла повыше икону, чтобы образ Богоматери стал свидетелем того, что сейчас произойдёт; в то же время пятеро крепких мужчин схватили мальчишку за руки, ноги и за волосы, а грязный головорез, скорее всего карманник, запрокинул назад его голову. Потом ещё один — не из крестьян, потому что одет был в камзол, изукрашенный бляшками и драгоценными камнями — под крики толпы помахал долотом. Он преклонил колена перед иконой, перекрестился долотом — и выбил им правый глаз мальчишки.

И снова толпа зашлась от криков восторга. Глаз щенка за глаз Девы, рука, осквернившая её, отрублена — это должно удовлетворить Святую Деву.

Её — возможно; но Леонардо понимал, что толпе этого будет мало. Он протискивался вперёд, обезумев от страха за Никколо — в свалке, которая вот-вот начнётся, с ним наверняка приключится беда. Сандро проталкивался следом. Сердце Леонардо бешено колотилось, в голове мелькали образы: Джиневра, всё время Джиневра, то взятая Николини, то искалеченная этой чернью, что обратилась в тысячеглавое чудовище с одной мыслью и одной целью — убивать.

Его внутреннее око не закрылось. Он видел Джиневру в оковах, в мучениях, брошенную на произвол судьбы.

А он не мог прийти к ней на помощь.

Леонардо смотрел на крестьянского мальчишку, распяленного как парус — из правой глазницы, накапливаясь, стекала кровь — и ему чудилось, что он видит Никколо, что это у Никколо выбили глаз, и кисть Никколо, как птица, порхала над толпой.

Но он также чувствовал и силу, пыл, притягательность толпы. Возможно, Богоматерь и в самом деле управляла всем этим, и освещённый факелами образ на самом деле отражал её святой скорбный дух.

— Вот ты где, Леонардо! — услышал он крик Зороастро. — Посмотри, кого мы нашли!

Зороастро и Бенедетто Деи, придерживая Никколо, проталкивали его через толпу.

С облегчением увидев, что Никколо цел и невредим, Леонардо закричал в ответ и начал пробиваться к ним. Сандро двинулся следом.

Толпа старательно доводила себя до неистовства. Леонардо наткнулся на молодую женщину, довольно богатую с виду, которая молилась, плакала, а время от времени грозила кулаком и кричала на мальчишку, осквернившего Божью Мать. Её вьющиеся волосы отсырели и прилипли к узкому красивому лицу. Потом она застыла, будто впав в транс. Не задумываясь, Леонардо сделал с неё набросок и поместил его в свой собор памяти — её лицо с отвисшей челюстью, её бескровные сжатые кулаки, её ожерелье из жемчуга и vestito[32] лиловой ткани, окаймлённое рубиновыми бусами, её слуг-телохранителей. Вдруг она вскрикнула: «Deo gratias!»[33]— и простёрлась на земле; охранники обнажили кинжалы и сомкнулись вокруг неё.

Никколо, вырвавшись от Зороастро и Бенедетто Деи, торопился к Леонардо, но в спешке оказался слишком близко к одному из охранников, и его грубо отшвырнули прочь. Леонардо подхватил мальчика, и тут позади вскрикнула ещё одна женщина. Толпа отшатнулась — вроде бы от Леонардо и Никколо.

Но это была лишь отрубленная рука святотатца, которую всё ещё швыряли, как мешочек с бобами — толпа отпрянула из-за неё.

Окровавленная кисть упала рядом с Никколо.

Охранник, толкнувший мальчика, рванулся к нему; Леонардо, отвердев лицом и выхватив кинжал, преградил ему путь:

— Ещё шаг, ублюдок, и останешься скопцом!

— Простите, господин, у меня и в мыслях не было причинять худое. Я всего только хотел поднять жидовскую руку.

Человек был ростом примерно с Леонардо, но с рыжими волосами и бородой, которой его лицо заросло до самых тёмных пронзительных глаз. На нём была шерстяная шапка, простая, но чистая куртка, узкие, украшенные лентами лосины и гульфик. Он глянул на юного Макиавелли и добавил:

— И вашему юному другу я тоже зла не желал, господин. Извиняюсь, что был груб, когда он на меня налетел, но я защищал мою хозяйку, мадонну Сансони.

— От ребёнка?

Охранник пожал плечами.

— Можно мне пройти?

Леонардо отступил. Охранник поднял окровавленную, но бледную, как из сырого теста, кисть и завернул её в сатиновый платок.

— Зачем твоей хозяйке эта штука? — спросил Леонардо.

— Ежели она её сохранит, вонючая душа того подонка даже до чистилища не доберётся. Застрянет здесь. — И он поднял свёрток, а потом унёс замотанную в сатин руку «еbrео», и толпа вновь прихлынула.

— Доведёт их эта рука до беды, — сказал Леонардо друзьям; и верно, охранники мадонны Сансони уже покрикивали и отмахивались от любопытных, которые хотели силой завладеть отрубленной кистью — теперь, когда она превратилась в безобидный свёрток.

Отрубленная рука деревенского мальчишки обрела вдруг неслыханную ценность.

Махнув рукой Зороастро и Бенедетто, Леонардо поволок Никколо долой с площади. Они остановились только тогда, когда оказались на безопасном расстоянии, в конце узенькой Виа деи Серви. Глухие тёмные стены ограждали улочку, а собор со своим куполом вздымался над домами, как будто то был палисад из настоящего мрамора.

— Если вы не против, — сказал Леонардо Зороастро и Бенедетто Деи, — нам с Сандро нужно кое-что обсудить. Мы встретимся попозже... если захотите.

— Я — точнее сказать, мы — собирались встретиться с Франческо, Аталанте, Лоренцо ди Креди и Бартоломео ди Паскуино, златокузнецом из Ваккеречиа на Понте Веккио после шествия; но сейчас уже очень поздно. Я не уверен, что ещё застану их там, — сказал Бенедетто.

Он был очень высок, худ, с густыми золотисто-каштановыми волосами, что выбивались из-под красной шляпы. Его широко поставленные глаза смотрели сонно, скулы были высокими, губы — полными, слегка надутыми.

— Твой беспокойный приятель Нери обещал нам какой-то сюрприз, какой-то праздник с Симонеттой.

— И что это может быть? — откровенно заинтересовался Сандро.

— Больше я ничего не знаю, — ответил Бенедетто. — Он был очень скрытен, но... — он повернулся к Леонардо, — мы можем пойти вперёд и всё выяснить. Может, только оставим твоего ученика Макиавелли подождать тебя снаружи...

Как ни хотелось Сандро разузнать побольше о том, что касается Симонетты, он сказал:

— Идите, а мы с Леонардо заодно и поговорим по дороге... и вряд ли придём намного позже вас. Нам просто нужно ненадолго остаться вдвоём.

— Я не хочу оставлять Никколо одного, — настойчиво проговорил Леонардо. — Он не будет стоять один на Понте Веккио.

— Здесь безопасно, — заметил Зороастро.

— Сейчас нигде не безопасно.

— Тогда оставим на посту Зороастро, — с улыбкой предложил Бенедетто. Зороастро скорчил ему рожу.

Но Никколо колебался; у него не было ни малейшей охоты идти с Бенедетто и Зороастро.

— Никколо?.. — спросил Сандро.

Макиавелли придвинулся к Леонардо:

— Мастер, можно пойти с тобой?

Леонардо взглянул на него, увидел, что мальчик расстроен, и кивнул. Сандро промолчал, хоть и видно было, что удивился.

Никколо не поймёт большей части того, о чём пойдёт речь, сказал себе Леонардо, а то, чего не понимают, не превращается в сплетни. Он был уверен в этом мальчике, а Леонардо — которого его учитель Тосканелли частенько укорял за склонность к высокомерию — считал себя непревзойдённым знатоком характеров. Но, что значило куда больше, Леонардо понял, что нуждается в обществе Никколо.

Зороастро и Бенедетто отправились вперёд. Распевая и выкрикивая всем известные строчки поэта Саккети: «Пусть все поют о радости; погибель тем, кто не поёт!», они шагали развязно и важно, будто вся улица принадлежала им.

— Твой приятель Зороастро, похоже, не сочувствует твоим проблемам, — заметил Сандро.

— Пора бы тебе его знать, — отозвался Леонардо. — Уж так он устроен. Ведёт он себя странно, хотя... с паршивой овцы хоть шерсти клок. Он, как мог, помогал мне искать тебя и Джиневру.

— По-моему, он scagliolo[34].

Леонардо растянул губы в подобии улыбки.

— Но он настоящий фокусник и к тому же одарённый механик.

— Так теперь, значит, характер определяется склонностью к механике!

Никколо шёл совсем рядом с Леонардо, но, казалось, целиком ушёл в свои мысли. Леонардо похлопал мальчика по плечу и надтреснувшим голосом сказал Сандро:

— Я так тревожусь и боюсь за Джиневру, что попросту заболеваю. Что происходит? Как она могла? Такой поворот! Она любит меня, и всё же... Ты провёл с ней весь вечер, ты её поверенный...

— Как и твой.

— Так объясни мне! — Теперь, наконец открывшись, Леонардо чувствовал ту же абсолютную пустоту, что и в детстве. Он подумал о Катерине, своей матери. Как хотелось ему вернуться в Винчи, увидеть её и её добряка мужа Ачатабригга!

— Ты знаешь столько же, сколько я, друг мой, — терпеливо сказал Сандро. — Джиневра пропала. Тебе ничем не помешать её скорой свадьбе. Она попалась в собственную ловушку.

— Но она не должна была попадаться!

— Если она оставит Николини, он уничтожит её семью — просто для того, чтобы спасти свою честь. У него, знаешь ли, не будет выбора.

— Чушь!

— Леонардо, будь же разумен, — расстроенно сказал Сандро. — Джиневра должна выйти за этого человека.

— Ни за что!

— Николини полностью обыграл тебя, Леонардо. Что ты можешь? Если она пойдёт против него, он опозорит и погубит её семью. Ты же не допустишь этого — её отец твой друг.

— Поэтому он прислушается ко мне. Наверняка есть другой путь. Николини не единственный богач во Флоренции.

Боттичелли помолчал, потом встретился взглядом с Никколо... и это было так, словно оба они понимали нечто недоступное Леонардо.

— Америго де Бенчи не станет, да и не сможет слушать тебя, — сказал Сандро. — Джиневра всегда гордилась своей честностью, а ты обвинишь её во лжи? Точно так же ты мог бы сказать её отцу, что она шлюха.

— Но что она чувствует? — спросил Леонардо. — Она не любит Николини. Как сможет она переступить через это?

— Она сказала мне, что эти раны затянутся, так как честь и семья незыблемы.

— Незыблемы только звёзды на небе.

— Она сказала, что ты поймёшь... возможно.

— Не понимаю и не пойму! — отрезал Леонардо.

— Она просила, чтобы ты поговорил с матерью — своей настоящей матерью.

— Зачем?

— Затем, что ситуации схожи. Как твой отец не мог жениться на твоей матери...

— Перестань! — крикнул Леонардо. — Хватит! — Лицо его пылало, он кипел от гнева. — Моя мать может быть крестьянкой, я могу быть бастардом, но...

— Прости, Леонардо.

— Она велела тебе повторить эти слова, чтобы причинить мне боль?

— Или чтобы помочь тебе понять.

— Ну что ж, менее всего мне хотелось бы, чтобы брак унизил её, — саркастически заметил Леонардо.

И тут они наткнулись на двух крепких парней, которые тузили и всячески обзывали друг друга. Они играли в civettino[35], а целью игры было сшибить с противника шляпу. Вокруг собрались оборванцы и бились об заклад, кто победит. Парни выставляли вперёд правые ноги, а тот, что повыше, наступал противнику на ногу. Тот, кто первым уберёт ногу, проигрывал. Лица обоих парней были в крови — игра была жестокая. До конца схватки один вполне мог убить другого; и частенько подобные игры заканчивались уличной дракой. Разумеется, зрители никого разнимать не собирались.

Когда они свернули за угол, оставив драчунов позади, Никколо сказал:

— Леонардо, мне жаль, что ты расстроился.

Леонардо похлопал его по плечу, но ничего не ответил. Гнев смерзался в его душе, он чувствовал, что коченеет; он мог даже представить большие глыбы льда, отделяющие его от мира... собор из голубого льда, великолепный и неуязвимый. Он искал отдохновения от боли в бегстве к знакомым уголкам собора своей памяти. Он находил покой в мелочах из своего детства, но старательно избегал тёплых комнат, где хранились его воспоминания, его чувства, его понимание Джиневры.

— Я тоже расстроен, — сказал Никколо. Немного погодя, когда Леонардо не ответил, мальчик подёргал его за рукав: — Леонардо?.. Леонардо!

Леонардо очнулся от грёз.

— Прости, Никко. Расскажи, что тебя расстроило. Наверняка это связано с тем мальцом, которого растерзали.

Макиавелли кивнул.

— Я могу понять жестокость толпы, ибо толпа не более чем животное. Но тот мальчик, почему он вёл себя так глупо?

— Ну, — сказал Сандро, — если он еврей, в этом был определённый смысл.

— Почему? — спросил Никколо.

— Потому что евреи распяли Христа. Просто из ненависти и злобы. Для еврея все христиане — враги. Мы для них — что сарацины. Они ненавидят Церковь, и тебя, и меня. Они ненавидят каждый святой образ, каждую гипсовую фигурку Мадонны. Вот почему Pater Patrine, да почиет он в мире, велел им носить жёлтые значки на рукавах и шляпах — чтобы защитить тех, кто живёт рядом. Чтобы защитить нас.

— Тогда эта смерть превратит его в мученика их веры, — заметил Никколо.

— Я бы так не сказал...

— Бессмыслица какая-то, — вздохнул Никколо. — Помоги, Леонардо!

— Я не знаю, как ответить тебе, — сказал Леонардо. — А если ответ и есть — мы, наверное, никогда его не узнаем.

— Но, по-твоему, он — еврей?

Леонардо пожал плечами.

— Может, да, а может, и нет. Но мы называем евреем всякого, кто нам не по нраву, так что какая разница? — И, видя, что Никколо явно разволновался, добавил: — Мальчишка мог быть просто сумасшедшим, Никко, или же он решил, что Мадонна лишила его своей защиты. Возможно, тут замешаны дела сердечные — какая-нибудь девчонка. Юноша всегда стремится стать жертвой, когда его оттолкнут или высмеют. — Леонардо не смог удержаться от издёвки над собой. — Ты разве не помнишь истории Арлотто о старике, который просил статую Христа спасти его молодую жену, умиравшую от чахотки? — Никколо покачал головой, и Леонардо продолжил: — Этот человек был верным христианином и двадцать лет молился именно этой статуе. Свечами, которые он возжёг перед ней, можно было осветить мир. Но именно этот образ Христа не выполнил своей части сделки, ибо жена старика, несмотря на все его молитвы и преданность, умерла в муках. Разъярившись, старик отшиб статуе уши и кричал так, что слышали все в церкви Санто Спирите: «Ты — позор и насмешка!»

— И что с ним сталось? — спросил Никколо.

— Если верить рассказу, братья разорвали его в клочья.

— Святотатство! — заметил Сандро. — Богобоязненный христианин не станет осквернять святых образов. Ты не должен учить дитя еретической лжи и святотатственным россказням. — Схватив Никколо за руку, он продолжал: — Арлотто был всего лишь фальсификатором и похотливцем.

Несмотря на весёлый нрав Сандро, на чувственность и живость его картин, была в нём толика фанатизма, правда, проявлялась она довольно редко.

— Друг мой, — заметил Леонардо, — если ты не перестанешь писать свои сладострастные картины с нашей прекрасной Симонеттой, люди могут счесть тебя распутником и, глядишь, начнут называть тебя еретиком... или евреем.

Макиавелли рассмеялся, и это развеяло напряжение, потому что Сандро при одном упоминании Симонетты готов был стать святым — или предаться распутству посреди улицы, только бы это привлекло к нему её внимание.

А Леонардо со спокойной печалью, отрешённо и окончательно осознал, что Джиневра не любит его.


Понте Веккио, отстроенный заново после большого наводнения 1333 года, был по большей части тёмен, но в Арно, которую он пересекал, отражались огни празднества. Сама река была подобна горящей свече; она струилась и мерцала, отражая свет ламп, светилен и факелов, что пылали в ближних улицах и домах. Большая часть лавок на мосту была закрыта — это был мерзко пахнущий квартал мясников; но в нескольких лавчонках торговали леденцами, жареными орехами, сладкими бобами и дешёвым вином. Здесь работали усталые проститутки; район посещался в основном приезжими да горожанами, что шли к причастию или спешили поглазеть на праздничное действо вокруг Палаццо Веккио. Многие направлялись и во дворец Медичи, сегодня открытый для всех; там жарилось множество жирных свиней — на угощение всей округе.

— Эй, мастер Леонардо, это вы? — окликнул какой-то юноша.

— Да, что тебе? — отозвался Леонардо. Он узнал Джакопо Санторелли, ученика златокузнеца, который часто позировал в bottega Верроккьо. Леонардо много рисовал и писал Джакопо, у которого было хорошее мускулистое тело, но тяжёлое лицо с раздутыми ноздрями и жёлтой угреватой кожей. Бородёнке его предстояло погустеть с годами, но сейчас она была жидкой и редкой, зато длинные взлохмаченные волосы вились и блестели.

— Мессеры Деи и да Перетола попросили меня дождаться вас и проводить к ним, — сказал Джакопо.

— Ты хочешь сказать, что тебе заплатили, чтобы ты нас дождался? — уточнил Сандро.

— Как вам будет угодно, синьор.

— И где же они? — спросил Сандро.

— На Виа Грифоне.

— А что там такое?

— Там большой приём, синьор, в Л'Уголино. Мастер Гульельмо Онореволи устраивает вечер в честь мадонны Симонетты Веспуччи.

— Если хозяин вечеринки — Иль Нери, то мы славно повеселимся, — заметил Сандро. Богатый отпрыск семейства Онореволи звался Il Neri[36], потому что всегда одевался в чёрное, чтобы производить впечатление.

— Странный это праздник, по мне во всяком случае, — говорил на ходу Джакопо. — По всей вилле темно, как в погребе, только у ворот лампы и горят.

— Зачем бы дому быть тёмным? — спросил Сандро, когда они с Леонардо чуть отстали от Джакопо, чтобы поговорить. Они махнули Джакопо, чтобы шёл вперёд, а сами держались позади, на приличном расстоянии, что было совсем не трудно — на окрестных улицах народу почти не было. — Удивляюсь, как Симонетта согласилась на вечер, устроенный Иль Нери, — продолжал Сандро.

Леонардо вопросительно взглянул на него.

— У Иль Нери опасные политические пристрастия, — пояснил Сандро.

— Ты о Пацци?

— Даже они почитают его безумцем. Но Симонетта... Она так часто бывает в обществе Джулиано и Лоренцо Медичи. Это политическая глупость — появиться в компании их врагов. Я боюсь за неё.

— Ты бы лучше держал свои страхи при себе, — заметил Леонардо. — Красота Симонетты позволяет ей стоять над моралью и политикой.

— Она — сама жизнь, самая её суть, — сказал Сандро. — Но я всё равно боюсь за неё. И за её здоровье тоже.

Леонардо засмеялся, став на миг прежним собой.

— Не лучше ли оставить её здоровье её докторам?

— Я слышал, как она кашляет. Не нравится мне этот кашель, он из глубины лёгких.

— Держись подальше от bottega Антонио дель Поллайоло, — посоветовал Леонардо. — Всякий, кто слишком долго торчит у его анатомического стола, начинает воображать себя лекарем.

— Мне не нужно расчленять трупы, чтобы распознать кашель... или, в данном случае, чтобы лучше изображать фигуры! — вспыхнул Сандро.

— Прости. — Леонардо хлопнул друга по плечу.

— Мадонна Симонетта ведь любовница братьев Медичи? — спросил вдруг Никколо, к удивлению Сандро и Леонардо.

— Она их друг, Никколо, — сказал Сандро.

— А говорят совсем иное, — возразил Никколо.

— Может, не стоит обсуждать такие вещи при мальчике?.. Никколо, похоже, черпает свои знания прямо из-под жернова мельницы сплетен.

— А чего ты ждал? — отозвался Леонардо. — Он ведь из учеников мессера Тосканелли. Куда и слетаются слухи, так в его студию.

— Клевета туда слетается.

— Порой это одно и то же. И, само собой, Сандро, Симонетта их любовница. Но у неё, возможно, осталась толика любви и для тебя.

Сандро вспыхнул и зарычал.

— Вы можете говорить о чём угодно, — вместо извинения сказал Никколо. — Я не буду слушать, — И он ушёл вперёд, нагоняя Джакопо Салтарелли.

Когда Леонардо и Сандро подошли к владениям Онореволи — идти было неудобно, узкая дорога вилась вверх по холму мимо выщербленных стен, что выводили к очень высокому и узкому проходу, — Джакопо и Никколо уже дожидались их там. Но прежде чем Джакопо повёл их дальше, Леонардо сказал:

— Никко, я передумал. Это место не для тебя. — Леонардо заботился о юном Макиавелли, но ещё и колебался при мысли о том, что придётся представляться и беседовать с разными, порой развращёнными гостями Иль Нери. Ему стало вдруг плохо, словно отчаяние и любовная тоска были болезнью, что накатывала волнами, как тошнота после несвежей еды.

— Леонардо, мы ведь уже здесь, — сказал Никколо. — Я хочу есть. Там наверняка будут кормить. И разве не для того просил тебя мастер Тосканелли быть моим учителем, чтобы я мог познавать жизнь? А жизнь — за тем входом. — Никколо указал на тёмный вход виллы. — Пожалуйста... Тебе это тоже пойдёт на пользу, мастер. Праздник отвлечёт тебя от сердечных дел.

— Устами младенца... — заметил Сандро. — Он совершенно прав. Пошли.

Леонардо и его друзья следом за Джакопо поднялись по ступенькам в дом; там было темно, если не считать тусклого огонька, что горел на небольшом, но массивном с виду столе у стены напротив двери.

— Вот видите, я же говорил, — сказал Джакопо. — А теперь идите за мной.

— Ты знаешь, куда идти? — спросил Сандро.

— Мастер Онореволи мне специально всё объяснил. — И юноша повёл их по лестнице — сперва вверх, потом вниз, через то, что из-за отсутствия света казалось бездной — к чёрной двери. Никколо держался вплотную к Леонардо, и тот взял его за руку.

— Кажется, Иль Нери превратил дом в отражение своей души, — сказал Сандро.

— Скорее в вечер гротеска, — отозвался Леонардо.

— Ради Симонетты стоит потерпеть.

— Тебе страшно, Никколо? — спросил Леонардо.

— Нет! — выразительно фыркнул Макиавелли, но голос его прозвучал неестественно тонко.

Внезапно свет погас, а Джакопо куда-то исчез.

Не различая во тьме даже тени, Леонардо стал нашаривать дверь, которая, он знал, находится прямо перед ним.

— Никко, — окликнул он, — стой на месте. Сандро?..

— Мы тут, — сказал Сандро.

— Попадись мне этот Джакопо... — начал Никколо.

— Он только исполнял приказ, — сказал Леонардо, отыскав щеколду. — Ну, вот... — И он распахнул дверь настежь.

Никколо вскрикнул. Леонардо стиснул его плечо. Комната, представшая их глазам, была завешана полотнищами бездонно-чёрного цвета. Свечи в настенных канделябрах рассеивали тусклый мертвенно-восковой свет. В каждой стене было уютное углубление, и там удобно устроились подсвеченные человеческие черепа. Во всех четырёх углах висели скелеты, также искусно подсвеченные в расчёте на испуг. В центре комнаты, накрытый чёрной скатертью, стоял длинный стол. Посреди него на деревянном блюде лежали ещё черепа, а вокруг стояли четыре деревянные тарелки. Иль Нери, в чёрном одеянии священника, с напудренным до меловой белизны лицом и губами, подведёнными алым, обратился к Леонардо высоким, почти девичьим голосом:

— Господа, это лишь вступление к вечеру наслаждений. Пожалуйста, садитесь к столу, потому что когда мы закончим здесь, то перейдём к следующей... стадии.

— Где наши друзья, Нери? — спросил Леонардо.

— Здесь, уверяю вас. Просто слегка обогнали вас в исследовании сегодняшних наслаждений. Леонардо, сегодня я превзошёл даже твоё волшебство. А теперь прошу к столу.

Едва гости расселись кругом стола, как черепа, без какого бы то ни было видимого механизма, повернулись — и из их глазниц, словно по волшебству, выпали колбаски, а на деревянных тарелках появились фазаны в перьях.

— Прекрасно, Нери, и как же нам это есть? — поинтересовался Сандро.

— А это уж твоё дело, друг мой. — Нери уселся и принялся разделывать фазана.

Но от птицы на тарелке Леонардо несло, как от выгребной ямы. (

— Ничего не ешьте, — сказал Леонардо, в основном для Никколо. — Лучше нам уйти отсюда той же дорогой, которой пришли.

— Ты плохой игрок, Леонардо, — вздохнул Нери. — Сам устраиваешь разные штучки, а от других ждёшь почтительного отношения.

— Но я никогда не подсовывал тебе под нос дерьма.

— С моей едой всё в порядке, — сказал Никколо.

— И с моей тоже, — отозвался Сандро.

И тут наверху раздался страшный треск. Все трое подскочили в испуге, но их просто отвлекли — когда они снова глянули на стол, на месте фазанов и колбасок стояли большие серебряные миски с салатом.

Сандро с отвращением фыркнул и так оттолкнулся от стола, что едва не упал.

— Что там? — спросил Леонардо.

— Взгляни сам.

Леонардо увидел, что в зелени копошатся черви.

— Нери, с нас довольно. Никколо, Сандро, пошли отсюда.

— Ну-ну, друзья, у вас нет чувства юмора, — примирительно сказал Нери. — Всё это сделано в шутку, впечатления ради, и сознайтесь — впечатление оно произвело.

— Сейчас не время для столь гротескных розыгрышей, — сказал Леонардо. — И с нами ребёнок.

— Это правда, что среди нас молодой человек, но разве он здесь не для изучения жизни и её тайн?

— Ты говорил с Зороастро и Бенедетто, — заключил Леонардо.

Нери кивнул и улыбнулся.

— Разве может быть лучшая ночь для того, что я задумал? — обратился он к Сандро. — Святая ночь, ночь перед Воскресением. Ночь, чтобы запомнить холод и сырость могилы, чтобы созерцать вечный сон и червей, пожирающих плоть. Будь чудо Господа нашего Христа обыденным, не будь оно столь устрашающим в самой своей чистоте и сверхъестественности, это было бы недостойно Господа. Разве это не то, чему мы должны учить детей?

Раздался ещё один резкий внезапный шум, на сей раз в отдалении.

— Мы уходим, Нери, — сказал Леонардо.

— Ох, перестань, пожалуйста. Я сейчас отведу вас к вашим друзьям... в не столь пугающее местечко.

— Нет уж, спасибо.

— Но, милые друзья, — сказал Нери, — вам не выйти отсюда без провожатого. Без света.

Свечи вдруг разом погасли, оставив лишь залёгшие во тьме тени.

— Ну, вот, — продолжал Нери. — Пойдёте вы теперь со мной к гостям? Обещаю, вы славно повеселитесь.

— А как же ребёнок? — спросил Леонардо.

— Вряд ли меня можно считать ребёнком, — сказал Никколо.

— Торжественно клянусь, — проговорил Нери, — что, если и случится какая-нибудь неприятность, юноши при этом не будет. Я устрою так, чтобы его проводили домой. Ты сам его проводишь, если пожелаешь. Или Сандро. Но, уверяю вас обоих, уйти вам не захочется. Об этом вечере будут говорить и годы спустя. И, Сандро, уверяю тебя, он устроен по святому поводу.

— Я считал, что — в честь Симонетты, — сказал Сандро.

— Так оно и есть, — согласился Нери.

— Тогда где она?

— Здесь, уверяю тебя. Но отыщешь ли ты её — зависит от тебя. — Свеча у Нери в руке занялась, будто по волшебству. — А теперь... прошу за мной. — Он открыл дверь и вышел.

Ни у Леонардо, ни у Сандро не было выбора; оба не спускали глаз с Никколо.

— Вот и пришли, — сказал Нери и через массивную, обитую оловом ореховую дверь ввёл их в огромный сводчатый зал, большие камины которого и высокие стрельчатые окна затягивала чёрная ткань. В зале было так много шандалов и ламп, что Никколо не удержался от восторженного восклицания:

— Это мир звёзд!

По меньшей мере сотня гостей, многие уже навеселе, толкалась у длинных столов, уставленных свечами и едой — фазаны, куропатки, говядина, свинина, фрукты, зелень, приправы. Компания была разношёрстная, экзотическая, что, впрочем, обычно для таких вечеров. Были здесь несколько кардиналов в сочных цветах своего сана; были богатые куртизанки в очень открытых девственно-белых камизах по венецианской и миланской моде; бедные проститутки, застенчивые и неловкие, слишком громко болтающие на тосканском уличном диалекте; были и зажиточные цеховики, представители крупных семейств Флоренции. Не было, кажется, только Медичи. Иноземно одетые гости из Фамагусты, Боджайи, Туниса и Константинополя; агенты и клиенты купцов из Севильи и с Майорки, из Неаполя, Парижа, Брюгге — все прибыли на празднество. Посол Святого Султана Вавилонского надел к модному флорентийскому костюму белый тюрбан; на правой ноге у него был красный чулок, на левой — голубой, и даже туфли у него были разного цвета — аметистовая и белая. Но самой экзотической птицей был высокий плотный китаец в одеждах и туфлях пурпурного цвета. Слуги — мужчины и женщины, но большей частью юноши — были одеты в тончайший газ; с тем же успехом они могли оставаться голыми. Они разносили подносы с бокалами вина.

— Ты делаешь мне больно, — сказал Никколо Леонардо, крепко сжимавшему его руку.

— А ты не отходи от нас с Сандро.

— Отпусти. Ты мне не отец.

— Не испытывай моего терпения, Никко, — сказал Леонардо. — Ещё слово, и я отведу тебя домой прямо сейчас.

— В bottega мессера Тосканелли?

— Ты захотел быть моим учеником, — сказал Леонардо. — Им ты и останешься.

Никколо перестал вертеться и улыбнулся Леонардо, словно именно это и хотел от него услышать. Леонардо отпустил мальчика и вновь обратил своё внимание на Нери.

— Всех ли почтили таким обедом наедине, как нас? — спросил он.

— Только нескольких особых гостей, которых мне очень хотелось потрясти, — ответил Нери.

— Уверен, что не этих добрых прелатов и не того косоглазого.

— Добрых прелатов в особенности, — иронически улыбнулся Нери. — А теперь, прошу вас, ешьте и пейте что захотите. Уверен, еда вам понравится.

В углу зала полыхнул свет, и раздались рукоплескания. Народ там собрался около человека, похожего на Леонардо.

— И кто это может быть? — спросил Леонардо у Нери.

Нери засмеялся.

— Ты, кто же ещё?

— Это ты, — довольно подтвердил Сандро. — Смотри-ка, а он тоже зажигает огонь, наливая красное вино в кипящее масло. Можно понять, какое впечатление эти фокусы производят на чернь, но здесь люди с положением. И всё же... надо признать, что фокус удался.

— Идём, я представлю тебя, — сказал Нери, улыбаясь с преувеличенной весёлостью, потому что губы его были подведены, как у ярмарочного клоуна.

— Кому — мне? — Леонардо искренне потешался.

Вслед за Нери они прошли в угол зала, где двойник Леонардо потешал толпу остроумным рассказом. Он был одного роста с Леонардо; одежда, свежая и чистая, была такой же, как у него: куртка пурпурного цвета, алая рубаха, лосины, на которых было лишь два кусочка кожи, нашитые на calze[37], чтобы защитить подошвы ног. Но что поразило Леонардо — так это лицо. Он точно посмотрелся в зеркало. Черты были именно его, во всяком случае, казались таковыми в маслянистом сиянии свечей.

«Как он это сделал?» — подумал Леонардо. Лишь голос был иным, чуть гортанным. Но всё же...

— Леонардо? — спросил Зороастро, который стоял рядом с поддельным Леонардо, помогая ему в фокусах. — Это ты?

Но тут Нери привлёк внимание гостей, представив:

— Леонардо, позволь познакомить тебя с... Леонардо.

— Они близнецы? — спросил кто-то.

— Невозможно, друг мой, ибо есть лишь один гений по имени Леонардо да Винчи, — ответил Нери.

— Тогда один — поддельный.

— Но который?

— Кто ты? — спросил Леонардо, любуясь своим двойником.

Но тут вмешался Зороастро, явно одураченный, и сказал Леонардо:

— Я и подумал, что у этого типа, хоть и выглядит он совсем как ты, странный голос — слишком хриплый, гортанный. — Он повернулся к двойнику Леонардо: — А мне ты сказал, что простудился.

— Но я и вправду простудился, — не дрогнув, ответил тот.

Леонардо не мог не поддержать шутки.

— Значит, ты уверен, что настоящий Леонардо — я? — спросил он у Зороастро.

— С тобой пришли Никколо и Сандро, — сказал Зороастро, отчаянно стараясь сохранить видимость хладнокровия. — Facta, non verba[38].

— Но это я попросил их сбегать по делу, а сам ушёл вперёд, — сказал двойник Леонардо, подхватывая роль, точно актёр на сцене.

— Да, мастер Леонардо, — сказал Никколо двойнику, с лицом таким серьёзным, с каким можно говорить только правду. — Ты хотел, чтобы тебя оставили наедине с твоими мыслями.

— Тогда, я думаю, вы оба — Леонардо, — объявил не без остроумия Зороастро.

— Прекрасная мысль, — сказал двойник. — Мастер Леонардо, давай объединим наши немалые таланты. Я только что завершил конструирование летающей машины. Не хочешь ли обсудить её первый полёт?

Они вышли из зала.

— Её будут нести ангелы, — продолжал двойник, — такие существа конечно же легче воздуха. Они отнесут мою машину за сферу Луны, за сферу Неподвижных Звёзд — к Хрустальной сфере и самому Premium Mobile[39].

— А потом, конечно, в Райские кущи?

— Точно. Так и ты собрался в подобное путешествие?

— Само собой, но даже если и нет — разве разумно спорить с тем, кто властен повелевать священным могуществом ангелов? Боюсь, тогда меня упрекнут в неверии и ереси.

Двойник Леонардо рассмеялся — добродушно и как-то очень знакомо. Однако Леонардо никак не мог распознать его.

— Если ты создал собственную машину, я не могу просить тебя управлять моей грубой поделкой.

— Au contraire[40], — с улыбкой сказал Леонардо. — Я буду польщён, ибо не часто меня просят полетать с ангелами.

Но тут Нери взял Леонардо под руку и объявил, что этого Леонардо он с извинениями уводит с собой.

— Но я не могу, я не должен бросать мальчика, — прошептал Леонардо. Он бросил на Никколо строгий взгляд, потому что тот стоял слишком уж близко к нежноглазой девчонке из служанок Нери. Девчонка улыбалась Никколо, а тот весь пылал — из-за того, быть может, что служаночка была нагой. Осуждающего взгляда Леонардо он не замечал.

Нери сказал несколько слов Сандро, который обещал приглядеть за Никколо и, буде то необходимо, позаботиться о его безопасности, что означало — держать его подальше от постелей и служанок.

— Вот видишь, — сказал Нери. — Alea jacta est[41]. Теперь ты вверишь себя мне?

— Я не настолько глуп.

— Но я должен показать, зачем пригласил тебя.

— Я думал — для того, чтобы я встретился со своим двойником.

— Так ведь ты с ним уже встретился.

Леонардо быстро поговорил с Сандро и Никколо, убедился, что всё будет в порядке, и позволил Нери увести себя.

Нескольких любопытных, которые попытались двинуться за ними, ловко перехватили слуги. Едва они оказались вне сводчатого зала, как перед ними, освещая путь, пошли двое молодых слуг.

— Приятно видеть, как ты печёшься о своём юном ученике, — заметил Нери. — Я думал, тебя не заботит ничто, кроме твоих трудов... Кстати, знаешь ты, что у тебя репутация мошенника? Зачем бы тебе иначе ходить на такие вечеринки?

— Я пришёл ради Сандро.

— Ах да, ради Сандро, — подхватил Нери с непередаваемым сарказмом. — Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы развлечь тебя; и, прежде чем кончится ночь, я представлю тебя кое-кому — думаю, ты будешь доволен.

— Надеюсь, ты не думаешь, что мы возвратимся к гостям только к концу ночи, — сказал Леонардо.

— А это, Леонардо, целиком будет зависеть от тебя.

— Что это за гость? Моё второе «я»?

— Нет, но он издалека. У вас есть нечто общее.

— И что же это?

— Я больше ничего не скажу, чтобы не испортить сюрприз.

— Нери, — сказал Леонардо, — хватит. Кто такой мой двойник?

— На сей раз тебе придётся дожидаться ответов от других, — с улыбкой сказал Нери, шагая вслед за слугами по комнатам и коридорам, где на них мрачно смотрели со стен портреты суровых купцов, прабабушек и живо изображённые кентавры, наяды и сатиры. Потом они поднялись на два лестничных пролёта и пришли к тяжёлой, утопленной в проем двери. Слуги в геральдической манере встали по обе её стороны; будь у них алебарды, они, верно, скрестили бы их.

— Нери, твоя игра зашла слишком далеко, — сказал Леонардо, внезапно встревожась.

— Ты сам решишь, так ли это... через мгновенье. — И он, отворив дверь, вошёл в хорошо освещённую, но очень маленькую, скромную во всём, кроме постели, спальню. Постель была широкая, с четырьмя столбами, украшенными сверху резными страусовыми перьями; роскошный, собранный складками бархатный полог, расшитый алыми грифонами, свешивался до грубых досок пола. По углам спальни в канделябрах горели свечи, а на большом столе стояла лампа. Рядом с ней — кубки, сосуд с вином, белый фарфоровый таз, мыло и тонкая стопка полотенец — льняных, голубых, тоже расшитых грифонами и перьями. Нери налил вина для Леонардо и подал ему кубок.

— Садись. — Он кивнул на постель. — И подожди минутку — я сейчас приготовлюсь.

— Нери, сейчас же показывай, зачем ты меня сюда притащил, — нетерпеливо потребовал Леонардо. Нери откинул тёмный капюшон и стянул идеально подогнанный парик. Длинные, волнистые золотые волосы рассыпались по чёрной ткани ризы.

— Кто ты? — спросил Леонардо, потрясённый тем, что был обманут этим мистификатором, который теперь снимал с себя слой за слоем что-то тонкое — скорее всего кожу. Когда же он умылся водой с мылом и вытерся полотенцами, открылось новое лицо — более удивительное и неожиданное, чем гротескные лики в коридорах.

Лицо Симонетты.

Освобождённая от грима, кожа её была цвета слоновой кости. Она смотрела внимательно, печально, без тени легкомыслия, высокомерия или низости. Взгляд её был недвижен, непроницаем, и, не сводя глаз с Леонардо, она расстегнула своё одеяние и позволила ему упасть к своим ногам. Груди её теперь казались маленькими, окрашенные киноварью соски грубо выделялись на белизне кожи.

— Нет, пожалуйста, не смотри так тревожно, Леонардо, — сказала она своим собственным голосом, совершенно непохожим на тот, каким она говорила за Нери. Подойдя к столу, она налила себе вина и присела рядом с Леонардо.

— Я должен идти, — потрясённо пробормотал он.

— Зачем? У тебя любовная горячка. Уйдя, ты не исцелишься. Но, быть может, оставшись... — Она улыбнулась, но без тени насмешки. Скорее с грустью. Она не пыталась прикрыться и сидела перед ним нагой, чувствуя себя вполне удобно.

— Чего ты хочешь? — спросил Леонардо.

— Я всегда хотела тебя, — сказала она тихо, как бы между прочим.

— Если Лоренцо или Джулиано застанут нас здесь...

Симонетта покачала головой и рассмеялась. В сиянии свечей волосы её казались прозрачным ореолом.

— Для меня это не изменит ничего, — сказала она. — Но для тебя, Леонардо... для тебя это будет концом всего.

— И для тебя тоже; а теперь — уйдём отсюда, — настаивал Леонардо с безнадёжностью в голосе.

— Я знаю, что с тобой случилось. — Симонетта придвинулась к нему. Леонардо смотрел в пол, избегая взглядом её наготы, хотя её запах и близость возбуждали его.

— И что же? — спросил он.

— Я всё знаю про тебя, Джиневру и этого старика Николини.

Удивлённый, он взглянул на неё в упор.

— Я говорила с Сандро.

— И он рассказал тебе о моих личных делах? — недоверчиво спросил Леонардо.

— Он рассказывает мне обо всём... потому что знает — мне можно доверять. И знаешь почему?

— Нет. — Леонардо был зол и унижен. — Не знаю.

— Потому что я умираю. Сандро знает это, но не может смириться, потому что любит меня.

— Не верю, что ты умираешь. — Леонардо взглянул на неё так, словно она была Джиневрой.

— Это правда, однако мне не хочется доказывать это, кашляя перед тобой кровью. — Тут она обняла его. — Нынешней ночью умираем мы оба.

Леонардо понял, что попался, хоть и знал, что может встать и уйти. Однако его тянуло к Симонетте. Она поймала его, когда он стал почти беззащитен. Она — не он — была волшебницей, фокусницей, престидижитатором.

Но что действительно поразило его, почти отвратив от Джиневры, — глубокая печаль Симонетты. Она на самом деле умирала — иного быть не могло.

Он смотрел, как руки Симонетты скользят по его ногам, касаются его, снимая гульфик. Он чувствовал, что должен остановить её, но будто забыл, как движутся те мышцы, от которых зависело встать и уйти. И что с того? Он свободен; но такая свобода сама по себе — кошмар. Прежде чем он успел стряхнуть с себя эту грёзу... или страшный сон, Симонетта опустилась на пол и крепко обхватила ртом его пенис. Он замер, будто в ловушке; лишь сердце трепетало и билось, бурно колотясь где-то в глотке. Он думал о воде, о морской глади, о Джиневре, всё время о Джиневре; а губы Симонетты, смыкавшиеся на его крайней плоти, были горячи, сам же пенис казался ему твёрдым и холодным, как лёд. Или камень. Как будто он был незаконнорождённым Лотом, который не смог устоять, взглянул на Содом — и стал твёрдым, холодным, недвижимым камнем[42]. Но Симонетта ласкала его, распаляла, отогревала, словно печка, пока он не втащил её на постель, целуя и обоняя её, когда оба стали потеть и биться, один в другом, словно две смазанные маслом машины из плоти и крови.

Пока он целовал её — глубоко, испытующе, познавая её — она помогала ему избавиться от одежды: она настояла на этом, желая быть ближе к его коже. Леонардо нашёл её язык, позволяя ему заполнить его рот; и когда она откинулась на постель, разметавшись бок о бок с ним, он пробежал языком по её ключице и прильнул к грудям, как дитя, что сосёт молоко из маленьких напряжённых сосков.

Леонардо уткнул лицо меж её ног и вдохнул сырую пряность земли. Воспоминания детства обтекали его: внезапный и яркий образ залитых солнцем склонов Монте Альбано над Винчи; охряные копи в Вал д'Элза, цветы, и травы, и натеки в тёмном гроте в Винчи, гроте, где он провёл так много одиноких часов; даже теперь он помнил разлитые в воздухе запахи шалфея и тимьяна, черники и мяты. Он вспоминал свою мать и первую свою мачеху, юную красавицу Альбиеру ди Джиованно Амадори. Жена отца была немногим старше Леонардо, и сколько же томительно долгих дней провёл он в гроте, желая её!.. Леонардо поднялся над Симонетгой, чтобы глубже войти в неё. Одновременно с ним она выдохнула, потрясённо глядя на него снизу вверх. Лицо её напряглось, словно она пыталась скрыть затаённую муку. Она была поистине прекрасна, длинные светлые волосы нимбом окружали нежное аристократическое лицо. Однако в этом лице были скорбь и потрясение плакальщицы.

Она была ранима... и смертоносна.

Мадонна чистоты.

Скорбящая мать, оторванная от семьи.

Холодная, прекрасная шлюха.

Она сморщилась, готовая кончить, и на миг Леонардо увидел её Медузой. Однажды он нарисовал такое лицо, ещё когда был мальчишкой, и отец продал доску за три сотни дукатов. В этот миг, в эту секунду наваждения перед тем, как кончить, её сияющие кудри почудились ему золотыми извивающимися змеями; и ему стало холодно. Он прижался к Симонетте, и одна из острожалых тварей обвила его, он даже ощутил прилипающее касание её влажной кожи и тихое шипение других тварей, сплетавшихся и расплетавшихся вновь.

Вдруг Леонардо почувствовал, что за ними наблюдает Джиневра — словно из потаённого уголка его собора памяти. Как будто это он совершал грехопадение.

Однако сейчас, именно сейчас, когда он изливал свою жизнь в прекрасную Симонетту, он щемяще тосковал по Джиневре.

И в этот холодный, влажный, одинокий миг экстаза Леонардо поймал себя на том, что смотрит в серые глаза Симонетты.

Глаза Джиневры.

Она кричала... и он тоже кричал.

Глава 4 ТАЙНА ЗОЛОТОГО ЦВЕТКА


Мы имеем три души, из коих ближайшая к

Господу зовётся Гермесом Трисмегистом и

Платоном — mens, Моисеем — дух жизни,

святым Августином — высшая часть, Давидом —

свет, когда он говорит: «В свете Твоём узрим

мы свет». А Гермес говорит, что ежели

воссоединимся мы с сей mens, то познаем, через

Господа, который суть в ней, весь мир, прошлое,

нынешнее и грядущее; всё, говорю я, что ни

существует в небесах и на земле.

Джулио Камилло

Кто желает, пусть веселится; ибо

нет уверенности в завтрашнем дне.

Лоренцо де Медичи


Леонардо смотрел в высокий потолок, воображая в его тенях и трещинах лица, тварей, разные сценки. Все эти картины и персонажи, которых Леонардо видел во всех деталях, постоянно менялись, как облака в тусклом сером небе. Там точная, изогнутая линия плеча с математической правильностью ведёт к мягкому скату груди; тут — деталь укрепления, со стрелковыми ступенями, бастионом, рвом, тайным ходом и гласисом[43]: рабочий чертёж. Скорпион преображался в кудри херувима с ликом пьяного циничного Купидона. Он видел грубые наброски Мадонн, такие, как в его книжках: одна из caritas[44] напоминала Альбиеру, его первую мачеху, которая умерла, когда ему было двенадцать, другая выглядела как Франческа ди Сер Джулиано Ланфредини, его вторая мачеха, что умерла пять лет назад. Эти жёны его отца были почти девочками, и Леонардо по-мальчишечьи, виновато тосковал по ним.

В комнате было тихо, только хрипло, хотя и ровно дышала Симонетга. Она лежала на спине рядом с ним, его ладонь прикрывала её глаза, словно даже во сне он хотел помешать ей увидеть завораживающие картины над головой. В воздухе висел густой спёртый запах; в нём смешались вино, духи, пот, любовь, ламповое масло. Не встать ли открыть окно, подумал Леонардо, но побоялся, что разбудит Симонетту и что ночной воздух повредит её лёгким.

Она искала его — даже во сне. Возможно, почувствовала, что он проснулся и вот-вот должен уйти, потому что повернулась к нему, обвив его ногами, нашаривая его руку и грудь. Когда Леонардо смотрел на неё — она была так бледна и светловолоса, призрак, обретший плоть — ему представлялось, что и в самом деле на несколько часов он оказался вне реальности.

Но теперь Леонардо очнулся; во рту у него было мерзко, голова болела, он чувствовал себя страшно одиноким. Чары рассеялись.

Внезапно Симонетта закашлялась, она кашляла непрерывно, и кашель бросал её из стороны в сторону. Она мгновенно проснулась, глаза её расширились, она смотрела перед собой и старалась вздохнуть, обхватив грудь руками. Леонардо поддержал её и дал немного вина. Она снова закашлялась, но ненадолго.

— Прости, что разбудила тебя, прекрасный Леонардо, — сказала она, вытирая рот краешком дамастовой простыни, в которую он её завернул.

— Я не спал.

— Давно?

— Нет, не очень.

— Уверена, вечеринка в самом разгаре. Хочешь вернуться? — Симонетта опять кашлянула, поднялась, собрала блестящие светлые волосы, что спадали до ягодиц, потом открыла сундук, стоявший у кровати, и достала индиговое, в талию, платье без камизы. Оно открывало плечи, которые под шёлковой сеткой с золотыми птицами и драгоценными камнями казались сгустками лунного света.

Лишь Джиневра превосходила Симонетту в красоте.

— У тебя нет вопросов? — с улыбкой спросила она.

— Ты собиралась сказать, кто сыграл моего двойника. — Всё ещё чувствуя себя неловко, Леонардо последовал её примеру и оделся.

— Леонардо...

— Да?

— Ты такой... далёкий.

— Прости.

Симонетта подошла поближе.

— Мне можно доверять. Со мной твоё сердце в безопасности. И, возможно, я смогу помочь тебе.

— Но как я смогу отплатить тебе за твою доброту?

— Никак.

— Тогда почему...

— Потому что я умираю и хочу быть щедрой. Потому что боюсь и не могу открыться ни перед кем из сильных. И конечно же не могу доверять женщинам. Но тебе доверять я могу, милый Леонардо.

— Почему ты так в этом уверена?

— Я верю Сандро, а он считает тебя братом.

— Тогда не лучше ли тебе избрать Сандро? Он живёт ради тебя.

— Верно. И он любит меня. Я могу только дать ему надежду — и уничтожить её. Я не могу позволить ему стать мне ближе. Держи его покрепче, когда я уйду.

— Симонетта, ты не должна... — Но Леонардо оборвал себя. Сказать было нечего: она хорошо подготовилась к тому, что Вергилий назвал «день превысший и час неизбежный». Помолчав немного, он сказал: — Думаю, ты права — насчёт Сандро.

Симонетта придвинулась к Леонардо; он был высок, и она смотрела на него снизу вверх.

— Это не просто страсть, — сказала она. — Менее всего страсть. Этого мне более чем хватает. Но я совершенно одна.

— Вся Флоренция обожает тебя.

— И всё же...

Леонардо обнимал её, желая, чтобы на её месте была Джиневра, но всё же радовался её теплу, близости, её запаху из смеси пота и духов... и, возможно — только возможно — он всё же исцелится...

Возможно, она поможет ему...

Леонардо почувствовал, что снова возбуждается, но Симонетта со смехом отстранилась.

— Кто знает, могу ли я положиться на тебя?

— Тогда скажи, кто там, внизу, изображал меня?

Симонетта опустилась на кровать, отпила вина из кубка.

— Ну конечно же это был Нери.

— Так я и думал. — Леонардо присел рядом с ней. — Надо отдать ему должное, имитатор он прекрасный.

Она засмеялась.

— Милый мой Леонардо, если мне, как ты считаешь, поклоняется вся Флоренция, то Нери, должна сказать, поклоняется тебе.

— Мне казалось, я только и нужен ему, чтобы служить приправой на его вечеринках.

— Он плохой художник, но хороший собиратель, и глаз у него верный. У него есть несколько твоих работ.

— Что?

— Просто наброски, Леонардо. Тебя трудно собирать. По слухам, даже маркизе Изабелле д'Эсте не удалось заполучить одну из твоих маленьких Мадонн.

— Я пишу очень медленно, мадонна Симонетта, но очень напряжённо тружусь над несколькими маленькими Мадоннами.

— Я не рассчитываю оказаться удачливее маркизы, — сказала Симонетта.

— Богатые покровители вовсе не обивают порога студии Андреа с заказами для меня.

— У тебя плохая репутация: ты не завершаешь заказанного; но Лоренцо заинтересовался тобой. Посмотрим, что я смогу сделать.

— Что ж, должен признаться, что вы с Нери надули меня, — сказал Леонардо.

— Вот как?

— Если он загримировал тебя и себя — он очень хорош. Быть может, это мне стоило бы поучиться у него.

Симонетта тихонько засмеялась.

— Ты считаешь само собой разумеющимся, что художник — Нери?

— Кто же ещё?

— Ты не можешь даже предположить, что это — я?

— Я потрясён.

— Потому лишь, что ты мужчина, Леонардо. Я же и научила Нери, как подражать твоему голосу, а то он квакал, как лягушка. — Она ловко передразнила Нери и продолжала: — Знаком тебе художник Гаддиано?

— Конечно, — сказал Леонардо. — Ходят слухи, что он сиенец; его заказчикам приходится связываться с ним через поверенного. Гаддиано сделал чудесную терракотовую Кибелу, что стоит у фонтана в садах Медичи в Карреджи. Это так?

— Ты очень наблюдателен. Это действительно работа Гаддиано. — Тут она встала, подчёркнуто поклонилась и сказала: — А Гаддиано — это я.

— Ты?!

— В это не так уж трудно поверить тому, кто всего несколько часов назад считал меня своим другом Нери.

— Прости моё удивление, мадонна, но большинство нас, смертных, не знает, как бы прожить по-человечески одну жизнь. Ты же живёшь сразу двумя, — заинтригованно добавил Леонардо. — Это как если бы... быть сразу в двух местах.

Симонетта засмеялась и произнесла, цитируя Горация:

— «Никто не живёт, довольный тем, как он живёт».

— Под маской Гаддиано ты получила завидную известность скульптора и художника, — сказал Леонардо. — Но у большинства из нас нет способностей к преображению. Быть может, ты — переодетая Парацельсова жар-птица? Превратить себя в Нери, а Нери в меня было бы для такого существа детской игрой.

— Что же мне ещё делать? — спросила она.

— О чём ты?

— Ты можешь жить, не рисуя, не ваяя? О, ты, наверное, можешь — пока остаются наука и твои исследования.

— Пока видят мои глаза, я могу занимать их и явлениями природы, и предметами искусства.

— Но я не могу, милый Леонардо. И не могу писать и быть известной под собственным именем... под именем Симонетты.

— Но такие прекрасные работы принесли бы тебе только честь и славу.

— С женщиной никто не стал бы считаться, — сказала Симонетта. — Меня не принимали бы всерьёз, я не смогла бы получить и самых простых заказов. Зато как мужчина... как мужчина я могу бороться на равных. Я могу покорять умы и души других мужчин. Как женщине мне подвластны — да и то на время — только их сердца и напряжённые пенисы.

— Возможно, ты недооцениваешь власть женщины над мужчиной.

— Изо всех женщин Флоренции менее всего можно упрекнуть в этом меня, — сказала Симонетта. — Но, что бы ты ни думал об этом, женщина — не важно, какое положение она занимает — всего лишь служанка мужчины. Я хочу получить бессмертие... Carpe diem[45]. В отличие от вас всех, моё время ограничено.

— Но Гаддиано работает уже...

— Во Флоренции — три года, — сказала Симонетта. — Три года назад я поняла, что умираю. Прошлое Гаддиано придумано мной; оно основано на слухах, картинах, помеченных более ранней датой, нескольких поддельных письмах. О, я обдумывала возможность использовать влиятельных друзей, но меня никогда не приняли бы всерьёз, как не принимают всерьёз мать твоего друга Бартоломею.

— Но её уважают — как поэтессу.

— Да, как религиозную поэтессу. Но читают ли её стихи в церквах? На улицах? Будь она повивальной бабкой, от неё и то было бы больше проку. — Симонетта принялась расхаживать по комнате, словно один из львов Лоренцо, запертых в клетке.

Леонардо поднялся и поймал её за руки. Она смотрела в пол, точно Леонардо был её отцом, а не любовником.

— Я понятия не имел, сколько гнева ты в себе носишь, — сказал Леонардо.

Симонетта сжала его руки.

— Теперь ты знаешь все мои тайны... как и я твои. Больше, чем ты думаешь, Леонардо.

— Как бы то ни было, — сказал Леонардо, проклиная про себя Сандро, — ты не должна позволять гневу отравлять себя. Как Гаддиано ты навсегда заслужила место во Флоренции. Клянусь тебе, это правда. — Эти слова её, похоже, обрадовали. — А как Симонетта, — продолжал Леонардо, — ты запомнишься той, что дала облик Венере и множеству Мадонн.

— Благодаря Сандро. — Она слабо улыбнулась. Потом оттолкнулась от него и пошла к двери. — Я оставлю тебе слугу-провожатого. Нам не следует спускаться вместе, иначе наши гости заподозрят что-нибудь неуместное. — Она опять улыбнулась — на сей раз лукаво — и вышла.

Леонардо подождал немного, а потом последовал за слугой по тёмным, извилистым, шепчущим залам и далее — по холодным мраморным пролётам того, что было, скорее всего, потайной лестницей. Миновал не один час с тех пор, как они с Симонеттой поднялись в спальню, и теперь множество других комнат огромного дома было занято гостями. Все этажи и проходы наполняли ночные шорохи, словно Леонардо вели сквозь колдовской лес, и огни, бледные и нездешние, как кометные хвосты, огни святого Эльма или блуждающие огоньки, просверкивали в щелях между дверями и косяками. Леонардо остановился у одной двери, как ему показалось, на третьем этаже: ему послышался знакомый голос. Он сказал слуге, что отыщет дорогу сам, и прислушался к песне, что пел за дверью высокий чистый голос под аккомпанемент лютни, нестройного шума и довольно грубых замечаний.

Кто-то застонал, как в экстазе, и песня продолжалась:


...и лучшие цветы

спешат расцвесть под нежными стопами;

три милых нимфы нежными руками

в одежду облекают дивный стан...


Голос принадлежал Аталанте Мильоретти.

Леонардо распахнул дверь и уже готов был присоединиться к известной песне, которую пел Аталанте, когда увидел Нери, всё ещё переодетого и загримированного его двойником.

Прикрывая за собой дверь, Леонардо сказал:

— Нери, пора бы тебе стереть со своего лица мои черты.

Нери сидел в одном из кресел, обитых золотисто-зелёным бархатом, и молодой Джакопо Салтарелли, стоя на коленях перед его раскинутыми ногами, делал ему фелляцию. Салтарелли был совершенно голым и раскрашен как некая багряно-пегая тварь. Большинство людей в покое были обнажёнными. Молодая женщина в чёрной рубашке и с алой лентой в волосах лежала на полу рядом с Нери, и с ней одновременно — спереди и сзади — занимались любовью двое мужчин средних лет, незнакомых Леонардо. По стенам ярко горели в канделябрах свечи, заливая комнату бледным светом и отбрасывая долгие тени. Хотя обстановка и дышала роскошью — мерцающий порфир, резьба, прекрасные гобелены с изображением самых сладострастных сцен из классической мифологии: превращение Ио в корову, Европа и бык, Даная и золотой дождь — это была самая обычная оргия. Лишь сладкий голос и искусная игра Аталанте отличали эту компанию сластолюбцев от других подобных сборищ.

Леонардо не мог не заметить и трёх пар, занимавшихся любовью на одной богато украшенной кровати; и его не слишком удивило, что одной из женщин оказалась та самая служаночка, что так пленила Никколо.

«Где же Сандро и Никколо?» — подумал он. Ему надо бы отыскать их.

Аталанте улыбнулся Леонардо и протянул ему лютню. Мальчик с сосудом вина спросил, не желает ли он выпить. Леонардо вежливо отказался и отвернулся от него. Из тех, кто собрался здесь, он знал лишь нескольких: Бартоломео де Паскуино, довольно неплохого златокузнеца; Баччино, прихвостня Нери; Джордано Браччиолини, ведущего члена Платоновой академии и автора комментариев к «Триумфу славы» Петрарки; путешественника Бернардо де Брандини Барончелли, который принял одну из нагих служанок за Симонетту и теперь во всеуслышание расточал ей похвалы; и низенького, с грубым лицом брата Джакопо Салтарелли Джованни — он сидел в углу и мастурбировал. Явно позабыв об оргии, творящейся вокруг, несколько безупречно одетых молодых патрициев из семейств Барди и Перуцци возбуждённо спорили о нечестности Синьории, контролируемой Медичи, о выборных комитетах balia[46] и бессилии Парламента — словом, обо всём, что один из юношей важно называл «contra bones mores»[47].

Аталанте вновь запел — теперь он выбрал одно из стихотворений Лоренцо.

— Что, кошка съела твой язык? — осведомился Леонардо у Нери.

— Если что и съела, то не язык, — ухмыльнулся Нери и начал стягивать с лица кожаные накладки. Он велел Джакопо подать салфетку и стёр ею остатки грима; а Джакопо без особого интереса, но и без сопротивления продолжил обрабатывать губами и языком почти обвисший пенис Нери.

— Ну вот, любезный мой гость, — сказал Нери, — малейшее твоё желание — моя величайшая забота. Теперь ты действительно Леонардо, а я... — Он глянул на Джакопо и спросил: — Кто же я? Ага, — он прямо посмотрел на Леонардо, — я — mala in se... дурное семя. И что я сделал, став твоим воплощением, Леонардо? Как говорил Квинт Гораций Флакк, «Exegi monumentum aere perennius».

Нери засмеялся, но Леонардо вспыхнул от унижения, потому что не понимал латыни, когда на ней говорили так быстро. Леонардо мог неплохо читать по-латыни, но «образованные» цитировали древних поэтов и говорили на мёртвом языке так, как некогда Лукан, Квинтиллиан или Клавдий; а ему это было недоступно.

— Леонардо, я же пошутил! Я только сказал: «Создал памятник я, бронзы литой прочней», и всё! Прости, если...

Но Леонардо извинился и вышел. Он шагал по тёмным залам, ориентируясь на проблески огня в дверных щелях — и скоро заблудился. Он вытянул руку и коснулся стены, познавая дом на ощупь, как слепой, идущий незнакомым путём. Воспоминания прихлынули к нему, сделанные из того же вещества, что и тьма: Джиневра, Николини, растерзанный мальчик. Он потерял Джиневру навеки, но этого не могло быть... этого просто не могло случиться... и не мог он только что быть в постели с прекрасной и желанной Симонеттой. Она не могла быть Гаддиано... а Нери не мог быть Леонардо. Однако сегодня казалось возможным всё жуткое и необычайное; и он не мог думать иначе, кроме как что это — знамение, что его ведёт судьба.

Добравшись наконец до лестницы, он увидел, что в канделябрах по стенам горят свечи, а потом услышал аплодисменты и крики: «Брависсимо! Evviva![48] Valete et plaudite!»[49] Леонардо бросился вперёд: пред ним был всё тот же большой сводчатый зал, где он оставил Сандро и Никколо. Из мерцающей тенями мглы коридора зал казался окутанным самой сущностью света, погруженной в самое его средоточие; и Леонардо почувствовал себя так, будто от закопчённых лабиринтов преисподней воспарил к сияющей сфере рая. Когда он вошёл, Симонетта отделилась от группы гостей, явно зачарованных творящимся действом: китаец в шёлковой одежде цвета сливы стоял за длинным столом, драматически держа руки перед глазами. Когда Симонетта направилась к Леонардо, несколько её возможных поклонников обернулись ей вслед. Она выглядела королевой — пышнотелая, с мягкими манерами и прямой спиной; казалось, она скользит над полом, не касаясь жалкого дерева. Когда Леонардо поцеловал ей руку, она сплела его пальцы со своими и сказала:

— А теперь, Леонардо, я представлю тебя гостю, о котором говорила до того, как мы... — Она улыбнулась, как бы напоминая, что он её любовник. — Уверена, вы найдёте друг в друге много общего.

Леонардо стало неловко, но тут к нему подбежал Никколо.

— Я не заметил, как ты вошёл, — проговорил он, беря Леонардо за руку. Он был сильно возбуждён, щёки горели.

За Никколо подошёл Сандро. Он тепло приветствовал Леонардо, но вид у него был смятенный: как будто в присутствии Симонетты он растерял весь свой опыт, всю уверенность в себе. Возможно, он боялся, что она видит в нём лишь ещё одного назойливого, думающего лишь о себе ухажёра.

Но Леонардо чуял в нём что-то ещё: ревность... гнев.

Конечно, если Сандро знал, что этой ночью Леонардо владел Симонеттой, он должен быть вне себя. По спине Леонардо пополз холодок. Как бы Сандро не прочёл его вину в выражении его лица...

— Я должен поглядеть, что делает этот чудной человек, — заявил Никколо. Он явно горел нетерпением вернуться к толпе в дальнем конце зала, потому что продолжал смотреть туда с таким видом, словно пропускает слова грома и огня, которые Бог произнёс в Синае. — Его зовут Кукан в Венце...

Симонетта со смехом взъерошила его волосы:

— Нет, юный Никко, его зовут Куан Инь-ци, что, как он мне сказал, означает: «Властелин Перевала».

— Он выглядит чересчур театрально, — заметил Леонардо, наблюдая за нарочито преувеличенными жестами китайца. — Не думаю, чтобы другие его соотечественники держались именно так.

— Но ведь он такой, как ты, Леонардо! — Симонетта повернулась к нему, держа за руку Никколо, который тянул её к завлекательной потехе. — Он волшебник, гений, чарователь, актёр, колдун... и астролог.

— Я не астролог, — возразил Леонардо.

Смеясь, она подняла руку Никколо:

— Вот видишь, малыш Никко, твой мастер не согласен, чтобы я называла его астрологом — но от всего прочего не отказался!

Леонардо и Сандро отстали от них.

— У тебя всё в порядке, Пузырёк? — шёпотом спросил Леонардо. Он принадлежал к тому тесному кружку друзей, которым Сандро позволял называть себя детским прозвищем. Сандро был довольно пухлым младенцем, потому отец и дал ему это насмешливое прозвание.

— А как же — если не считать того, что ты бросил меня с этим юным сластолюбцем.

— Никколо?

— Кто же ещё?

— Что он натворил? — спросил Леонардо, но тут же осёкся. — Ах да, эта служаночка... Я видел её наверху — она так раздвинула ноги, словно готова была принять в себя целый полк.

— Ну, насчёт полка я бы усомнился, — сказал Сандро, — но нашего юного Никколо она сожрала.

— Или он её.

— Мне не пришлось долго бродить в темноте под дверями, пока я искал его, — продолжал Сандро. — Она крикунья.

— и?..

— Ну, ясно было, что он уже начал; я решил, что лучше будет дать ему закончить.

Леонардо рассмеялся.

— Что ж, Никко был честен насчёт проституток: он прямо сказал мне, что они должны стать частью его воспитания. А замыслил это Тосканелли.

— Никогда бы не поверил!

— Да и я, по правде сказать, тоже, но от старика никогда не знаешь, чего ждать.

— Леонардо...

— Да, друг мой?

— Где ты был всё это время?

— Ты же видел, я уходил с Нери. — Леонардо стало не по себе. — Он настоял на том, чтобы устроить мне роскошную прогулку при свечах, которая закончилась оргией наверху — я в ней не участвовал.

— Я не щепетилен, — сказал Сандро. — Твоя личная жизнь — дело только твоё. Тебе не нужно ничего объяснять.

— Тогда в чём дело?

— Скажи, кто же тогда был твоим двойником?

Смекнув, что для Сандро открыть эту тайну — лишь дело времени, Леонардо ответил:

— Ладно, Пузырёк, ты не оставил мне выхода. Двойником был Нери, а он попросил кого-то сыграть себя. Я встретился с ним позже.

— Большую часть ночи я искал Симонетту, — сказал Сандро.

— А судя по румянцу на твоём лице, друг мой, я бы сказал, что ты немалую часть ночи гонялся за бутылочкой.

— Я выпил только один стакан, — возразил Сандро.

Леонардо не стал развивать эту тему.

— Я виделся наверху с мадонной, — сказал он, делая первый шаг. Ему придётся приложить все усилия, чтобы скрыть правду от Сандро. — Она, словно кошка, всё время в движении. — Сандро нахмурился, и Леонардо поспешно прибавил: — Это не оскорбление. Мы говорили о тебе.

— Да? — Сандро просветлел.

— Она верит, что твои картины дадут ей бессмертие. Разве может другой мужчина предложить ей больший дар?

— Правда, — согласился Сандро. — А ещё что-нибудь она тебе сказала?

— Сказала только, что не хочет причинять тебе боли.

— Что это значит? — Лицо Сандро залилось краской.

— Всего лишь то, что ты ей небезразличен.

— Но если это так, то...

— Она принадлежит Первому Гражданину, друг мой. — Леонардо вовсе не хотел тешить друга ложными надеждами, но что проку, если Сандро всё равно желал бы Симонетту вопреки любой логике.

— Её сопровождал... кто-нибудь?

— Ты видел здесь Лоренцо Великолепного или ещё кого-нибудь из Медичи?

— Нет.

— Ну, вот тебе и ответ.

Никколо метнулся к Леонардо и встрял в разговор:

— Пойдём же, пойдём, ты пропустишь всё!

Симонетта на миг повернулась к ним и едва заметно кивнула Сандро, а потом вновь устремила всё своё внимание на человека по имени Куан Инь-ци. Сандро, Леонардо и Никколо, перейдя зал, встали рядом с Симонеттой.

Куан Инь-ци был высок и хорошо сложен, но узкий чувственный рот и раскосые, широко поставленные глаза придавали его лицу холодное и высокомерное выражение. Зарубцевавшийся шрам сбегал слезой из уголка левого глаза, исчезая в путанице густой, безупречно чистой бороды.

— Могу я одолжить заколку или булавку у одной из прекрасных и высокочтимых дам? — спросил он. Он говорил на тосканском диалекте без ошибок, но слишком ровно и монотонно.

Симонетта плавно прошла сквозь толпу и протянула восточному чародею золотую булавку, которой был сколот её mantello — плащ.

— Вот, Куан, это подойдёт?

— Очень хорошо, мадонна Веспуччи, — сказал он, с поклоном принимая булавку. А потом поднял красный мешочек со стопки толстых, переплетённых в кожу книг, которые лежали перед ним на столе. Это были «De Arithmetica» Боэция, «Res Rustica»[50] Варра, «О восьми частях речи» Доната, «De Ponderibus»[51] Эвклида, одна из Орозиевых «Семи историй против язычников», тоненькая книжка анонимного автора с загадочным заглавием «Тайна Золотого Цветка» и богато украшенная, вся в драгоценных камнях, Библия, недавно переведённая с латыни на народный язык.

Теперь Леонардо было более чем интересно. Он читал все эти книги, кроме Орозия и той, анонимной, — она его заинтриговала. Ему захотелось вникнуть в книжку, извлечь из неё «тайну», в честь которой она была названа — но для этого нужно было дождаться, пока этот человек не закончит свой фокус.

Куан Инь-ци пододвинул Симонетте Библию.

— Не окажет ли мне мадонна честь, выбрав страницу?

— Вы хотите что-либо определённое?

— Нет, мадонна, подойдёт любая страница. Просто закройте глаза и наугад выберите страницу и строку... но сначала мне надо на время ослепнуть. — И, натянув на голову плотный мешочек, который до того прикрывал книги, он повернулся спиной к Симонетте. — Пожалуйста, не обижайтесь, мадонна. А теперь... прошу вас, выбирайте страницу.

Симонетта раскрыла книгу, зажмурилась и принялась листать тяжёлые пергаментные страницы.

— Здесь, — сказала она наконец, открывая глаза, и все зааплодировали, будто она разрешила сложнейшую загадку.

— Будьте добры назвать страницу и строку, с которой начинается избранное вами, — попросил Куан Инь-ци, а потом добавил мягкой скороговоркой, как любой западный престидижитатор: — Должен сказать всем вам, кто выказывает ко мне такое терпение, что все книги, — кроме вот этого анонимного томика, принадлежащего мне, — были щедро одолжены нам великим мастером Тосканелли, которого знают и ценят далеко за пределами его родных земель, в местах, о коих, быть может, не знаете даже вы.

Покуда Куан говорил, Симонетта отсчитывала строчки.

— Страница триста шестнадцать. Строчка... двадцать пятая, — сказала она наконец.

— Выбор хорош, любезная дама, — сказал Куан. — Вот что там сказано, слово в слово: «Или ты не слыхал? Давным-давно сотворил я сие. В незапамятные времена я облёк сие в форму. Ныне претворил я сие в жизнь. Воистину, быть посему, и крепостям сим обратиться в безжизненные руины. Оттого были их жители слабы, напуганы и смятенны...» Надо ли мне продолжать? — спросил он. — Я могу цитировать Священное Писание, пока мой голос не сядет. — С этими словами он обернулся, и все захлопали, громко им восторгаясь. — Ещё рано, мои добрые друзья, — сказал Куан. — Мы ещё не закончили. — И, подав Симонетте её собственную булавку, он попросил её выбрать слово и вколоть в него остриё.

— Боюсь, Куан, это может быть расценено как кощунство, — сказала Симонетта и обернулась к кардиналам Святейшего Престола. — Может ли это не быть таковым, ваши преосвященства ?

— Может не быть... но может и быть, — сказал один из кардиналов, плотный молодой человек с тяжёлыми солдатскими чертами. Его кожа и волосы были светлыми, а глаза — на удивление синими.

Его сотоварищ, старше, с сонными глазами и твёрдым, выступающим подбородком, спросил:

— Вы христианин, синьор мой?

— Я верю в святого Христа, — сказал Куан Инь-ци, поворачиваясь к кардиналам. Мешок на голове придавал ему странный вид.

— Это может быть правдой, но разве не правда и то, что читающий Коран также может верить в Христа? — спросил молодой кардинал.

— Вы позволите считаться христианином тому, кто узнал о Христе от бедного приверженца Нестора, патриарха Константинопольского[52]?

— Патриарх был осуждён как еретик, — сказал молодой кардинал.

— Однако именно так я пришёл к Христу в землях, где жил тогда.

— Но, зная, что вы были обращены еретической сектой, вы не должны противиться обращению в истинную, римскую веру, — елейно продолжал кардинал.

— Как я могу отвергать обращение, ваше преосвященство? Я приветствовал бы его.

Удивлённый, кардинал спросил:

— И вы готовы отринуть еретические взгляды?

— Если Святой Престол считает их неверными, я отрекусь от них.

Младший кардинал взглянул на своего товарища, который сказал низким глуховатым голосом:

— Мы всё приготовим для вас.

— Я весьма признателен, — отвечал Куан Инь-ци. — Тогда, быть может, мы продолжим эту демонстрацию позже?

Гости разочарованно загудели. Кардиналы посовещались, и старший сказал:

— Мы решили дать вам своё дозволение продолжить демонстрацию.

Когда славословия в адрес кардиналов утихли, Куан сказал:

— Благодарю вас, ваши преосвященства... А теперь, мадонна Симонетта, пожалуйста, проколите булавкой священный пергамент.

— Хорошо.

— Проколите столько страниц, сколько сможете или захотите.

— Сделано.

— Будьте добры назвать слово, через которое прошло остриё.

— Antico.

— А теперь, мадонна, посчитайте, пожалуйста, сколько страниц проколото.

— Четыре.

— Если вы посмотрите, какое слово пронзила булавка на четвёртой странице, я уверен, что это будет слово «Иерусалим».

-— Верно! — воскликнула Симонетта, хлопая в ладоши.

Куан сдёрнул мешок с головы и, не глядя в Библию, процитировал:

— «И высоты, что были пред Иерусалимом, коий по правую руку от горы порченой, что возведена Соломоном, царём Израиля, ради Астарты, мерзости сидонийской, и ради...» — Глаза Куана казались твёрдыми, как чёрный фарфор, когда он смотрел в толпу, и впечатление было такое, что он смотрит сквозь тех, кто так восхищается его талантами.

Гости сгрудились вокруг Симонетты — взглянуть, какие слова проколола булавка, но тут же расступились перед кардиналами, которые внимательно осмотрели страницы и кивнули, тем самым давая своё одобрение фантастическому фокусу Куана и самому Куану.

Куан низко поклонился.

Зрители были поражены благоговейным страхом: рядом с ними был живой священный талисман. Куртизанки, цеховые мастера и дамы — все в знак почтения складывали руки, осеняли себя крестом и бормотали «Отче наш».

Свершилось два чуда — чудо памяти и чудо грядущего обращения.

Потом все окружили Куана, расспрашивая и расхваливая его, покуда Симонетта ловко не увела его от почитателей — но не прежде, чем он сложил в алый мешок драгоценные книги.

По зале прошло движение: появились музыканты с корнетами, виолами, лютнями и даже волынкой, и снова засуетились слуги, разнося подносы с пирожными и конфетами оригинальных форм; их ставили на столы вместе со стеклянной на вид, но на деле съедобной посудой из жжёного сахара. Хотя музыканты и были «безусыми юнцами», играли и пели они искусно и с юмором; двое певцов вообще были не юношами, а кастратами, и голоса их звенели чисто, как колокольчики. Они прокричали: «Danzare!»[53]— и гости пустились в пляс под громкую неистовую музыку, а стихи стали более откровенными: пелась песня куртизанок и шлюх.


Cosi dolce е gustevole divento,

quando mi trovo in lento,

da qui amata e gradita me sento

che quel mio piacer vince ogni diletto...[54]


И сам воздух, казалось, изменился с музыкой, потеплел, будто согретый жаром возбуждённых тел.

Леонардо, Симонетта, Никколо и Куан Инь-ци стояли в глубокой полутени меж двух горящих на стене светилен. Сандро держался поодаль, словно опасался назойливостью помешать частной беседе.

— Иди сюда, Сандро, — позвал Леонардо. — Или ты сейчас слишком известен, чтобы стоять рядом с обыкновенным учеником?

— Никколо не мой ученик, — заметил Сандро, подходя к ним.

— Я говорил о себе, — пояснил Леонардо.

— Леонардо, ты считаешь, что я совсем не способен к иронии? — усмехнулся Сандро. Симонетта взяла его за руку, и он мгновенно присмирел.

— Я поражён вашими достижениями в запоминании, — сказал Леонардо Куану, и тот в ответ с улыбкой поклонился. — У вас есть какая-то система, подобная той, что описана в «Ad Herennium»?

— Разумеется, есть, мой синьор, — сказал Куан. — Подобно вашему уважаемому Цицерону, мы помещаем первые мысли в воображаемую прихожую, а потом воображаем помещение, которое со временем заполняется образами воспоминаний; но тогда как вы возводите огромные соборы памяти, мы создаём замки, монастыри... целые города. Вы пользуетесь вашим собором памяти, чтобы суметь заглянуть в три времени?

— Не уверен, что понимаю ваш вопрос.

— Святой Августин писал, что есть три времени: настоящее прошедшего, настоящее нынешнего и настоящее будущего. Моя система обучения позволяет адепту запоминать то, что было до него... помнить непрожитое прошлое — и будущее.

Леонардо почувствовал раздражение — как случалось всегда, когда он сталкивался с религиозными предрассудками.

— Не эта ли система описана в книге, которая лежала на столе перед вами?

— «Тайна Золотого Цветка», — сказал Куан, — это лишь основа. — Он порылся в мешке и подал Леонардо книгу. — Вы хотели бы взять её? Она о памяти и распространении света. Мастер Тосканелли говорил, что вам это интересно.

— Да, я немного интересуюсь оптикой. — Леонардо рассматривал книгу. — Но эта книга слишком ценна...

— Если меня уже не будет во Флоренции, когда вы прочитаете книгу, вы сможете вернуть её мессеру Тосканелли. Я пользовался его щедрым гостеприимством последние несколько дней.

— Воля ваша, — сказал Леонардо. — И спасибо. Я удостоверюсь, что её вернули.

Куан улыбнулся, словно чувствовал недоверчивость Леонардо.

— Именно благодаря подобной системе Людовик Саксонский утверждал, что ран у нашего Спасителя было пять тысяч четыреста девятнадцать. Вычитали «Rhetorica Divina»[55]?

— Признаться, нет, — страдая, пробормотал Леонардо.

— Кажется, в христианском мире книги добывать труднее, — заметил Куан, с улыбкой глядя на Симонетгу. — Я упомянул эту книгу лишь потому, что в ней приводится система, похожая на мою. «Rhetorica Divina» даёт возможность присутствовать при Распятии и пережить его.

— Но надо быть очень осторожным, потому что Церковь почитает подобные книги спорными, — вмешался подошедший к ним молодой кардинал. Похоже, он особо заинтересовался Симонеттой, потому что встал рядом с ней. Сандро вежливо отступил, но лицо его вспыхнуло. — Многие наши учёнейшие теологи считают подобное предполагаемое вторжение в божественные области ложными, пустыми фантазиями, а эти духовные упражнения, как их называют, — немногим лучше, чем суеверная болтовня. Если эти братья правы, то ваше представление — само по себе ересь.

Куан поклонился кардиналу.

— Это было бы огромным несчастьем, ибо тогда те, кто предшествовал мне, тоже стали бы известны как еретики: святой Фома Аквинский, Августин, милосердный целитель. — Лёгкая насмешка и ехидное выражение, на миг тронувшее каменное лицо Куана, не укрылись от Леонардо... и от кардинала тоже.

— Кощунственно даже делать подобные сравнения, — сказал он. — У вас грешная невозрождаемая душа, синьор, и я постараюсь сделать всё от меня зависящее, чтобы в будущем вам не удавалось столь свободно отравлять наш христианский источник.

Симонетта коснулась руки кардинала.

— Вы не так поняли Куана, ваше преосвященство. Он достойный человек, он радеет за Христа и заслуживает похвалы. — Она отвела его в сторонку. — Не будете ли вы так добры составить мне компанию на некоторое время?

Кардинал коснулся книги, которую держал в руках Леонардо.

— Мне страшно за вашу душу, signore artista. Она подвергается такому искушению. — И он ушёл с Симонеттой.

В зале сильные слуги ловко сдвигали вместе секции танцевального помоста, украшенного гобеленами, статуями, со скамьями для знати. Запели рога, и на помосте появились танцоры — мужчины и женщины в откровенных костюмах персикового цвета.

Гости расступались перед Симонеттой и кардиналом: они заняли свои места, и труппа поклонилась им.

— Идём посмотрим, — сказал Никколо Сандро; тот, явно расстроенный, извинился перед Леонардо и Куаном.

— Ваш друг, кажется, целиком пленён прекрасной дамой, — заметил Куан.

— Это его крест, — отозвался Леонардо.

— Кстати, о крестах, — сказал Куан, — не лучше ли будет вам возвратить мне книжечку, которую я вам дал, и не навлекать на себя кардинальский гнев?

— Едва ли его можно считать священником, — Леонардо против воли улыбнулся, — но зачем вы злили его?

— Я не собирался этого делать, — сказал Куан. — Он был зол ещё до того, как я привлёк его внимание.

— Он может быть сильным врагом.

— Мне не нужны враги.

— Вы только что создали одного.

— Но я не задержусь в вашей прекрасной стране, мастер Леонардо. Скоро я возвращаюсь в край, где ваш красивый язык не звучал никогда.

— А где это?

— Разве вы не беседовали с мастером Тосканелли? — удивился Куан.

— О чём?

— А, — сказал Куан, словно в этом и заключался ответ.

— Откуда вы знаете маэстро? — поинтересовался Леонардо.

— Мы с мастером Тосканелли какое-то время переписывались. Обменивались книгами и кое-какими полезными сведениями. Я бывал в ваших землях довольно регулярно и, должен сказать, получил немалую выгоду от торговли со многими вашими княжествами, хотя торговля и не истинное моё призвание.

— Что же тогда?

— Я путешественник, искатель знаний, как ваш знаменитый Марко Поло[56]. И инженер, как вы, мастер Леонардо. Маэстро pagholo Medicho[57] говорил мне о вас.

Леонардо поразило, что Куан так близко знает Тосканелли, потому что только самые близкие люди называли его «pagholo Medicho».

— Нам суждено было встретиться, — продолжал Куан.

— А... и вы узнали об этом предначертании, «вспомнив» наше будущее? — спросил Леонардо.

Куан чуть склонил голову и улыбнулся.

— И куда вы теперь собираетесь? На родину?

— Это зависит от маэстро и от посланника султана вавилонского, Деватдара Сирийского. Он тоже здесь, на приёме. — Куан указал на человека в тюрбане и модном флорентийском костюме, которого Леонардо приметил ещё раньше. Симонетта как раз представляла его молодому кардиналу. Куан засмеялся.

— Его преосвященство и Деватдар — полные противоположности.

— Что правда, то правда, — согласился Леонардо.

Когда Куан направился к помосту, где сидели Симонетта, кардинал и Никколо, мальчик оставил их и через всю залу перебежал к Леонардо.

— Пойдём, ты должен взглянуть на танцоров! Они такие лёгкие и прекрасные, будто сильфы, того и гляди, взлетят.

— Судя по тому, что рассказал мне Сандро, ты довольно уже успел насладиться красотой для одной ночи.

Никколо потупился.

— Ты хочешь остаться один, маэстро?

— Возможно — на время.

— Ты всё ещё грустишь, мастер?

Леонардо улыбнулся мальчику и сжал его плечо.

— А ты... ты всё ещё боишься?

— Мне будут сниться кошмары про этого растерзанного мальчика. Но сейчас мне надо не думать об этом.

— Практичная философия.

— Именно. И тебе также не нужно думать о своей...

Но тут вдруг появилась Симонетта.

— Идём, Леонардо, время уходить, — сказала она. — Окажете ли вы — ты и твой юный друг — мне честь, проводив меня домой?

— А как же танцы? — спросил Леонардо.

— Наш друг с Востока собрался танцевать собственный танец с его преосвященством и посланником султана, — засмеялась она. — Думаю, его преосвященство собьётся с ног в заботах с нашими сановными гостями. Благодарение нашей Святой Матери, по крайней мере, дела отвлекут его от несомненно духовного интереса, который он питает ко мне.

— Где Сандро? — спросил Леонардо. — Уверен, что он...

— Он приходит в себя, — перебила его Симонетта. — И, думаю, нам лучше уйти, пока он не вернулся.

— Это может задеть его чувства.

— Они и так задеты. — Симонетта повернулась к Никколо и попросила его принести ей леденцов. Когда мальчик отошёл, она продолжала: — Ревность Сандро сегодня взяла верх над его самообладанием. Он выпил слишком много и допрашивал меня, как муж. Завтра, думаю, он опомнится и будет каяться. Но сегодня он сам не свой.

— Он думает, что...

Симонетта взглянула на него.

— Да, он думает, что у нас с тобой связь.

— Но каким образом?..

— Быть может, Нери сочинил что-нибудь, он это любит.

Вернулся Никколо с конфетами.

— Идём? — спросила Симонетта, и они вышли. Слуги с шандалами вели их сквозь залы; но в гулкой тьме было слышно, как Сандро зовёт:

— Симонетта! Симонетта...

Голос его был слаб, как приятное воспоминание.

Глава 5

Когда человек сотворяет в воображении своём

некий материальный предмет, то предмет сей

обретает реальное существование (spiritus ymaginarius).

Аль-маджрити

Сосредоточась на мыслях, взлетишь;

сосредоточась на желаниях, упадёшь.

«Тайна Золотого Цветка»

И узришь себя падающим с большой высоты...

Леонардо да Винчи


Можно было подумать, что Великая Птица уже взлетела, что она парит в дымке утреннего воздуха, как огромная, небывалая колибри. Эта химерическая тварь свисала с высокого аттического потолка Леонардовой мастерской в bottega Верроккьо: резная доска, снабжённая рукоятками ручного управления, петлями из хорошо выдубленной кожи, педалями, воротом, вёслами и седлом. Большие ребристые крылья из тростника, бумазеи и накрахмаленной тафты соединялись с более широким концом доски. Они были выкрашены в ярко-красный и золотой, цвета Медичи, ибо именно Медичи будет присутствовать при его первом полёте. Как писал Леонардо в своей записной книжке: «Помни, что птица твоя должна подражать не чему иному, как летучей мыши, на том основании, что её перепонки образуют арматуру или, вернее, связь между арматурами, то есть главную часть крыльев. И если ты подражал крыльям пернатых, то знай, что у них более мощные кости и сухожилия, то есть перья их друг с другом не соединены, и сквозь них проходит воздух. А летучей мыши помогает перепонка, которая соединяет целое и которая не сквозная». Он писал заметки справа налево зеркальным шрифтом своего изобретения — ему не хотелось, чтобы у него крали идеи.

Хоть он и сидел перед холстом, на котором писал, и глаза его жгло от испарений лака, льняного масла и первосортного скипидара, Леонардо тревожно поглядывал вверх, на своё изобретение. Оно заполняло всю верхнюю часть комнаты, потому что размах его крыльев был свыше двадцати пяти пядей — более пяти футов.

В течение последних нескольких дней Леонардо пребывал в уверенности, что с его Великой Птицей что-то не так, однако не мог и предположить, что именно. Не мог он и толком спать: ему снились кошмары из-за мрачных предчувствий, связанных с летающей машиной, которой предстояло слететь с вершины горы через десять дней. Кошмар был всегда один и тот же: он падает с огромной высоты... без крыльев, без сбруи... в пустоту сияющей бездны, а над ним, возносясь на головокружительную высоту, вздымаются знакомые, озарённые солнцем холмы и горы Винчи.

Он оторвался от машины, чтобы в утренние часы поработать над маленькой Мадонной для Лоренцо: Первый Гражданин заказал её, чтобы подарить Симонетте. Они конечно же хотели бы видеть, что картина подвигается, особенно Симонетга. Леонардо говорил ей, что полотно близко к завершению; ложь, разумеется, потому что он был слишком занят Великой Птицей, чтобы завершать заказанное.

В дверь знакомо постучали: два едва слышных удара, затем один громкий.

— Входи, Андреа, не тяни кота за хвост, — отозвался Леонардо, не вставая из-за холста.

Верроккьо ввалился в комнату вместе со своим старшим подмастерьем Франческо ди Симоне, кряжистым полнолицым человеком средних лет, чьё мускулистое тело только-только начало обрастать жирком. Франческо нёс серебряный поднос, на котором были холодное мясо, фрукты и две кружки молока. Он поставил поднос на стол рядом с Леонардо. Верроккьо и Франческо трудились уже давно, об этом говорила гипсовая и мраморная пыль, которая покрывала их лица и сыпалась с одежды. Оба были небриты и в рабочем платье, хотя то, что носил Верроккьо, больше напоминало рясу. Леонардо частенько гадал, уж не считает ли себя Верроккьо в искусстве чем-то вроде аббата.

— Ну, по крайней мере, ты не спишь, — сказал Андреа Леонардо, оценивающе глядя на полотно в работе. А потом вдруг хлопнул в ладоши, да так сильно, что Никколо, спавший сладким сном на тюфяке рядом с постелью Леонардо, с криком проснулся. Андреа крякнул и сказал: — Доброго утра, юный господин. Быть может, мне стоило бы попросить своего другого ученика давать тебе столько работы, чтобы ты бывал занят по утрам.

— Извините, мастер Андреа, но мы с маэстро Леонардо проработали почти всю ночь. — Никколо сбросил красный шерстяной ночной колпак и торопливо натягивал одежду, что лежала на полу возле тюфяка.

— Ах, так он теперь уже маэстро Леонардо? — добродушно уточнил Андреа. — Слушай, не пойдёшь ли ты с моим добрым другом Франческо? Я уверен, он найдёт тебе ещё какое-нибудь поручение.

Андреа подмигнул Франческо. Никколо, похоже, это предложение вовсе не пришлось по вкусу. Лицо его заливала краска.

— В чём дело, Никколо? — спросил Леонардо.

— Вчера, когда ты выходил в город, мы посылали твоего ученика по одному делу. Когда ты был новичком, по тому же адресу отправляли и тебя.

Леонардо улыбнулся: он вспомнил, о чём идёт речь. Когда он впервые пришёл в bottega Верроккьо, ему было велено сходить на Виа Торнабуони к одному торговцу красками и принести совершенно особенную картину — она была разрезана на кусочки.

— Это проделали и с тобой, Леонардо? — спросил Никколо; он всё ещё стоял рядом с тюфяком, словно стыдясь сделать хоть шаг.

— Но твой мастер успешно собрал всё, за чем его посылали, — сказал Франческо. — А вот ты, юноша, возвратился ни с чем.

— Разве это возможно? — спросил Никколо у Леонардо.

— Давай, Леонардо, расскажи ему, — сказал Андреа, — а заодно позавтракайте. Сегодня я доволен — у меня новости.

— И какие же? — поинтересовался Леонардо.

— Сперва расскажи Никколо свою историю.

— Меня ждёт работа, — сказал Франческо, — для одного дня я достаточно напраздновался. Надо глянуть, как идут дела в студии, а внизу сидят пятнадцать ученичков и бездельничают напропалую.

— Ты должен научиться отдыхать, когда мастер приказывает, — заметил Андреа.

— Я хочу видеть лица своего семейства хотя бы раз в сутки, Андреа, — ответил Франческо. — А вот ты сегодня будешь работать за полночь, или я не знаю тебя?

Он вежливо поклонился и вышел.

Андреа вгрызся в яблоко и с набитым ртом сказал:

— Будь у меня ещё десяток таких, как он, Леонардо, я был бы богат. Не то что ты — ты ведь, хоть и считаешься формально моим учеником, работаешь только тогда, когда тебе вздумается.

— И ты, и мой отец неплохо нажились на моих трудах и идеях. А ты даже продаёшь мои изобретения за хорошую цену.

— Мы с твоим отцом получаем не так много, как ты думаешь. Моей доли не хватит даже на то, чтобы содержать этот дом в течение недели.

— Если бы Бог не благословил тебя столькими родственниками...

— Возьми-ка фруктов и расскажи Никколо свою историю, — посоветовал Андреа, сияя как начищенный грош. — Мальчик должен знать, чего ему не дано.

Леонардо повернулся к Никколо.

— Когда я был маленьким учеником, меня тоже втравили в эту чепуху. Как и ты, я отправился в лавку за картиной, а когда объяснил хозяину, зачем пришёл — он чуть не умер со смеху. А потом сказал, что я стал мишенью одной из шуточек маэстро Верроккьо. Я не поверил ему, потому что испугался, что, если вернусь к Андреа с изрезанной картиной, меня отошлют обратно к отцу и он сделает из меня нотариуса. А быть учеником — даже у такого презренного мерзавца, как Андреа — мне хотелось куда больше, чем оказаться прикованным к столу нотариуса.

Андреа хмыкнул и уселся на стол рядом с Леонардо.

— Я попросил торговца дать мне краски, которыми была написана злосчастная картина, и прямо на полу смешал льняное масло с ганзейской жёлтой, оксидом хрома, розовым краппом, индиго и кобальтом. У меня были основные цвета, и нанести их осторожно на холст, один за другим, и проследить, чтобы они не смешались, было уже совсем просто. А потом я залил всё это яичным белком и осторожненько отнёс своему мастеру.

— У меня глаза на лоб полезли, когда я увидел эту... писанину, — вставил Андреа. — Так что, видишь ли, Никко, я надеялся, что ты последуешь своему мастеру, потому что никто из учеников, кроме Леонардо, никогда не предлагал такого творческого решения.

Никколо совсем упал духом.

— Иди поешь, — сказал ему Леонардо. — Я уже говорил тебе: у тебя слишком негибкий характер. Ничего нельзя решить, когда мысли стянуты так туго. Отпусти их парить, как птицы — лишь тогда ты сумеешь их поймать. А теперь, если ты готов приступить к науке, живописи и поэзии с тем же жаром, с каким приступил к изучению женщин, — тебя ждёт удача.

— Это ещё что такое? — осведомился Андреа.

— Наш Никко — настоящий amoroso[58]. Кажется, кроме всего прочего, он перенял у Тосканелли искусство обольщать служанок.

Андреа расхохотался.

— Этим штучкам он от Тосканелли научиться не мог, но, возможно, старик был прав, отдав этого мальчишку под твою опеку, Леонардо. «Paris cum paribus»[59], то есть, как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Или, как писал наш любимый Вергилий, «amantes amentes». И это верно, милый мой Леонардо: кто влюблён, тот безумен. — Он состроил Леонардо насмешливо-мерзкую гримасу. Потом сказал Никколо: — Иди наконец к столу и ешь свой завтрак.

Никколо подчинился и ел жадно, как обжора, даже пролил молоко на колени.

— Глядя на него, и не догадаешься, что он из хорошей семьи, — заметил Андреа, наблюдая, как Никколо набивает рот.

— Он просто расслабился, — сказал Леонардо. — Вспомни, каким он был суровым и церемонным, когда маэстро Тосканелли притащил его к нам.

— И то верно.

— Ну, а теперь выкладывай свои новости, — предложил Леонардо.

— Его великолепие сообщил мне, что моего «Давида» поставят в самом Палаццо Веккио, над главной лестницей. — Андреа не смог сдержать довольной усмешки.

Леонардо кивнул.

— Но ты же наверняка знал, что для столь гениальной работы Лоренцо отыщет особо почётное место.

— Не знаю, Леонардо, кого ты хвалишь, меня или себя, — сказал Андреа, — в конце концов, ты ведь был моделью «Давида».

— Ты работал очень вольно, — возразил Леонардо, — Может, ты и начал с моих черт, но создал из частного нечто обобщённое. Похвала надлежит тебе.

— Боюсь, эта приятная беседа будет стоить мне и времени и денег, — вздохнул Андреа.

Леонардо рассмеялся.

— Правду сказать, сегодня я должен уехать из города.

Андреа поднял взгляд на летающую машину Леонардо.

— Никто не упрекнёт тебя, если ты откажешься от своей задумки или хотя бы позволишь кому-нибудь лететь вместо тебя. Тебе не нужно доказывать Лоренцо, каков ты есть.

Никколо глянул на них прямо и искренне.

— Я полечу на твоей механической птице, Леонардо.

— Нет, это должен быть я.

— Ты не уверен, что механизм заработает?

— Мне тревожно, — признался Леонардо — С моей Великой Птицей что-то не так, но я никак не пойму, что именно. Меня это убивает.

— Тогда ты не должен лететь!

— Она полетит, Андреа, обещаю тебе!

— Тогда возьми хоть день на подготовку — с моего благословения, — сказал Верроккьо.

— Премного благодарен, — отвечал Леонардо, и оба рассмеялись, зная, что Леонардо всё равно отправится за город, отпустит его Верроккьо или нет. — Ну, так какие же у тебя новости? — напомнил Леонардо.

— Сегодня утром его великолепие посетил нашу студию, — сказал Андреа.

— Он был здесь и ты не позвал меня? — сердито спросил Леонардо.

— Я было послал за тобой Тисту, но Лоренцо велел ему не тревожить тебя, если ты пишешь его маленькую Мадонну.

Леонардо застонал.

— Что бы ни заявлял Лоренцо, от этого ему не уйти, — продолжал Андреа. — Он покупает виллу Кастелло, и ему нужно обставлять её. А потому он, и Анджело Полициано, и ещё один чудной парень по имени Пико делла Мирандола пронеслись по этой бедной bottega как саранча, заказывая всё, что только можно себе представить: фонтаны, вилки, кубки, гобелены, садовые скамьи и cassone[60]. Когда обо всём было переговорено, порешили, что сундуками займётся Пьетро Перуджино, а наш милый Сандро напишет большую картину. Кое-что сделает Филиппо Липпи. Но работы более чем достаточно, и большая её часть — наша.

— Твоя, — поправил Леонардо, раздосадованный тем, что Лоренцо ничего не заказал лично ему.

— Ради Бога, Леонардо, не гляди так мрачно, — сказал Андреа. — Его великолепие не забыл про тебя. У меня, кстати, великолепная новость, но сперва, должен признаться, мне хотелось немного подразнить тебя. Так что извини.

— Ладно. И что же это за новость? — с возросшим интересом спросил Леонардо.

— Лоренцо спрашивал, не соглашусь ли я отпустить тебя... — Андреа сделал драматическую паузу. — Он хочет, чтобы ты жил и работал в садах Медичи; особо его волнует восстановление античной статуи сатира Марсия. Тебе в общем-то придётся создавать её заново из старого камня.

— Но ведь это же ты работал над...

— У меня и так работы по горло, — сказал Андреа. — Но ты — мой прекрасный бывший ученик и будущий представитель у Первого Гражданина, — ты станешь частью двора Медичи. Станешь членом его семейства — как Сандро.

— А как же я? — вмешался Никколо. — Я пойду с тобой, Леонардо, или останусь с мастером Андреа?

— А чего хочешь ты? — спросил Андреа.

Глядя вниз, на поднос с едой, Никколо ответил:

— Думаю, мне будет лучше пойти с мастером Леонардо; к тому же этого хотел бы маэстро Тосканелли.

— Значит, решено, — польщённо сказал Леонардо.

— Ты хочешь сказать, что предпочитаешь общество Леонардо нашему? — спросил Андреа.

Никколо не подымал глаз, он смотрел на стол с таким упорством, словно хотел взглядом процарапать столешницу.

— Да ладно, ладно, — со смехом сказал Андреа. — Мы разрешаем тебе поднять голову от тарелки.

— А Сандро был с Лоренцо? — спросил Леонардо, чувствуя себя виноватым: он не разговаривал с другом с тех пор, как ушёл с вечеринки Нери вместе с Симонеттой и Никколо.

— Нет. — Андреа вздохнул. — Лоренцо сказал мне, что заезжал к нему домой, но влюблённый болван отказался покинуть постель. Снова убивается по Симонетте. Быть может, ты сумеешь подбодрить его добрыми вестями.

— Постараюсь.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. — Леонардо солгал, потому что Андреа интересовался его чувствами к Джиневре.

— Попробую поверить. — С этими словами Андреа подал Леонардо письмо. — Его принёс сегодня поутру слуга Николини. Не секрет, о чём оно?

— Николини желает, чтобы я начал писать портрет Джиневры, — проговорил Леонардо. — Он примет меня на следующей неделе. — Он чувствовал, как его затопляет гнев и — одновременно — тёплая волна предвкушения. По крайней мере, он будет видеть свою любимую Джиневру; однако предложение должно было исходить от отца Джиневры, а не от Николини. Воистину Николини отнял у де Бенчи всё: имя, честь, имущество пошли в приданое Джиневре. Какой бы кучи флоринов ни стоила старику Джиневра, она была bon marche[61]. Но надежда ещё есть, сказал себе Леонардо, спасибо Симонетте: её уловки уже подталкивают Лоренцо и Джулиано к действию. Наверняка скоро можно будет что-то сделать. В конце концов, союз Николини с семейством Пацци не делает его милее для Медичи. Николини может быть сколь угодно опытен в делах денежных и политических, но в делах любви его, возможно, удастся превзойти...

Андреа кивнул и сказал:

— Необходимо, чтобы ты был здесь вечером пораньше: Лоренцо хочет привезти Симонетту — взглянуть, как подвигается маленькая Мадонна. Не уезжай далеко, не то опоздаешь. — Он опять взглянул на картину, словно заворожённый шафрановой лессировкой, которая придавала Мадонне, похожей на юную Симонетту, сияющий золотистый блеск.

— Нам пора, — сказал Леонардо, потому что Андреа смотрел так, словно готов был любоваться полотном всё утро.

— Не забудь, что я тебе сказал, — напомнил Андреа. — Ты выкажешь себя невежей, если не будешь здесь к прибытию Лоренцо и его друзей.

И он вышел, явно всё ещё очарованный картиной, забыв попрощаться с Никколо.

— Давай, Никко, — Леонардо вдруг исполнился энергии, — одевайся.

Сам он в это время нанёс на своё полотно несколько завершающих мазков, потом быстро вымыл кисти, прицепил к поясу записную книжку и снова, вывернув шею, оглядел подвешенное к потолку изобретение. Ему требовался ответ — однако он даже не знал пока, о чём спрашивать.

Когда они уже выходили, Леонардо почувствовал, что кое-что забыл.

— Никко, захвати книгу, которую дал мне мастер Куан. Мне, может быть, понадобится почитать за городом.

— За городом? — переспросил Никколо, бережно убирая книгу в мешок, который нёс под мышкой.

— Ты не любишь природу? — саркастически осведомился Леонардо. — «Usus est optimum magister»[62], и в этом я всем сердцем согласен с древними. Природа — мать любого опыта; а опыт должен стать твоим учителем, потому что я обнаружил, что даже Аристотель кое в чём ошибается. — И продолжал, когда они уже вышли из bottega: — Но эти господа из школы маэстро Фиччино ходят такие важные, надутые, и на все случаи жизни у них готова цитата из вечного Платона или Аристотеля. Они презирают меня, потому что я изобретатель, но какого же порицания заслуживают они сами за то, что ничего не изобретают, все эти пустозвоны и пересказчики чужих трудов? Они считают мои увеличительные линзы трюком фокусника, и знаешь почему? — Никколо не успел и рта раскрыть, а Леонардо уже продолжал: — Потому что они считают, что из всех органов чувств менее всего следует доверять зрению — а глаз, кстати говоря, главный орган. Однако это не мешает им тайно носить очки. Лицемеры!

— Ты, кажется, очень зол, маэстро, — сказал Никколо.

Смущённый собственной обличительной речью, Леонардо рассмеялся и сказал:

— Может быть, но пусть тебя это не тревожит, мой юный друг.

— Однако маэстро Тосканелли уважает мессера Фиччино.

— Он уважает Платона и Аристотеля, так уж заодно и... Но он ведь не учит в академии, не так ли? Вместо этого он читает лекции в Санто Спирито, в школе братьев августинцев. Это должно кое о чём говорить тебе.

— Думаю, это говорит мне, что тебе есть об кого точить зубы, мастер... то же мне говорил и маэстро Тосканелли.

— Что ещё он говорил тебе, Никко?

— Что я должен учиться на твоих силе и слабости, а ещё — что ты умнее любого из академиков.

Леонардо засмеялся.

— Ты врёшь очень искусно.

— Это выходит само собой, маэстро.

Улицы были переполнены и шумны, а небо, пронзённое громадами Дуомо и Дворца Синьории, было безоблачным и сапфирно-синим. В воздухе разносился запах колбасы, и молодые продавцы — почти дети — стояли у лавок, криком завлекая прохожих. Этот рынок так и назывался — Иль Баккано, место крика. Леонардо купил для себя и Никколо жареного мяса, бобов, фруктов и бутыль дешёвого вина, и они пошли дальше по улочкам и рынкам. Навстречу им попадались испанские мавры со свитами рабов, мамлюки в полосатых одеждах и широких тюрбанах, татары из Московии и монголы из Китая; и купцы из Англии и Фландрии, что уже распродали привезённые шерстяные ткани и теперь держали путь на Понте Веккио покупать всякие мелочи. Никколо весь обратился в зрение, когда они проходили мимо «ночных бабочек», стоящих вместе со своими хозяевами-купцами в тени, под навесами гильдий. Эти шлюхи и содержанки демонстрировали бриллиантовые ожерелья и дорогие платья — сливового, лилового, багряного, персикового цвета. Леонардо и Никколо миновали лавку за лавкой, отпихивая молодых разносчиков и старых, изнурённых болезнями нищих. Они плыли в толпе торговцев, горожан и гостей, как щепки в море.

— Эй, Леонардо! — окликнул торговец, а за ним и ещё один, едва Никколо и Леонардо завернули за угол. Затем на них обрушился птичий гомон — это продавцы встряхивали маленькие деревянные клетки, набитые лесными голубями, совами, ласточками, колибри, воронами, орлами и всевозможными лебедями, утками, гусями и цыплятами. Когда Леонардо подошёл ближе, птичий галдёж оглушил его ещё больше, чем вопли торговцев и покупателей.

— Сюда, мастер! — крикнул рыжеволосый человек в поношенной куртке с рваными рукавами. Он размахивал двумя клетками, в которых сидели коршуны. Одна птица была чёрной, с вилообразным каштановым хвостом, другая — поменьше, тоже чёрная, но с хвостом иззубренным. Они бились о деревянные прутья клетки и угрожающе щёлкали клювами.

— Купи их, мастер, пожалуйста, они ведь именно то, что тебе нужно, верно? И взгляни только, как много у меня голубей, разве они тебя больше не интересуют, мастер?

— Коршуны действительно великолепны. — Леонардо подошёл ближе, а прочие торговцы вопили и взывали к нему так, словно он нёс святой Грааль. — Сколько?

— Десять динаров.

— Три.

— Восемь.

— Четыре, и, если ты не согласен, я поговорю с твоим соседом, который так машет руками, словно сам вот-вот взлетит.

— По рукам! — сдался торговец.

— А голуби?

— За скольких, маэстро?

— За всех.

Леонардо хорошо знали на этом рынке, и кое-кто из птицеловов и просто любопытных потихоньку стали окружать его. Мелкие торговцы старались пользоваться этим вовсю, продавая всем всё подряд.

— Он безумен, как Аякс[63], — сказал старик, который только что продал нескольких голубей и воробьёв и был так же воодушевлён, как теснившиеся вокруг молодые нищие и уличные головорезы. — Он выпустит этих птиц, сами увидите.

— Я слышала, что он не ест мяса, — говорила одна хозяйка другой. — Он отпускает птиц на волю, потому что жалеет бедные создания.

— Всё-таки лучше не смотреть прямо на него, — заметила другая, крестясь. — Может, он колдун. Сглазит тебя и завладеет твоей душой.

Её товарка вздрогнула и перекрестилась.

— Никко! — позвал Леонардо ученика, шнырявшего в толпе. — Поди сюда, будешь мне помогать.

Когда Никколо появился, Леонардо сказал:

— Если отвлечёшься от поисков шлюх, сумеешь узнать кое-что о научных наблюдениях.

Он сунул руку в клетку с голубями и схватил одного. Птичка испуганно вскрикнула; вытаскивая её из клетки, Леонардо ощутил, как бьётся в его ладони её сердце. А потом он разжал руку и смотрел, как голубь улетает. В толпе смеялись, шутили, и хлопали, и просили ещё: Он вынул из клетки другую птицу, выпустил и её. Его глаза сузились так, что почти закрылись; а когда он смотрел вслед голубю, который так неистово хлопал крыльями, что только шум толпы мог заглушить эти хлопки, то, казалось, целиком ушёл в свои мысли.

— А теперь, Никко, я хочу, чтобы птиц выпускал ты.

— Почему я? — Никколо отчего-то не хотелось касаться птиц.

— Потому что я хочу делать зарисовки, — сказал Леонардо. — Или это слишком для тебя трудно?

— Извини, мастер. — Никколо полез в клетку. Поймать птицу ему удалось не сразу. Леонардо начинал терять терпение, хотя крики и насмешки толпы совершенно его не волновали. Никколо выпустил одну птицу, затем другую — а Леонардо делал наброски. Он стоял, замерев, словно в трансе, лишь рука его шустрым хорьком металась над белыми листками, словно жила собственной жизнью.

Когда Никколо выпустил ещё одну птицу, Леонардо сказал:

— Видишь, Никко, птица, торопясь подняться, бьёт крылами над телом. А Теперь взгляни, она пользуется хвостом, как человек руками и ногами в воде: принцип тот же. Она ищет воздушные течения, что клубятся, невидимые, вокруг городских домов. Ну вот, скорость погашена раскрытым и распростёртым хвостом... Выпускай ещё одну. Видишь, как разошлось крыло, чтобы пропустить воздух?.. — И он сделал под одним из набросков пометку зеркальным шрифтом: «Планируй так, чтобы, когда крыло поднимается, оно оставалось бы проницаемым, а когда спускается — становилось бы цельным».

— Ещё, — велел он Никколо, и когда птица исчезла в вышине, улыбнулся так, словно душа его только что вознеслась в воздух, словно он наконец вырвался на свободу из всех своих бед. Он сделал ещё одну пометку: «Скорость гасится развёртыванием и распростиранием хвоста; так же раскрытие и опускание хвоста одновременно с раскрытием крыльев останавливает их в самом быстром движении».

— Голуби кончились, — сообщил Никколо, показывая пустые клетки. — Ты хочешь выпустить и коршунов?

— Нет, — рассеянно сказал Леонардо, — их мы возьмём с собой.

И вместе с Никколо стал проталкиваться через редеющую толпу; будто отражая изменившееся настроение Леонардо, небо затянули тучи; мрачные, усыпанные мусором улицы приобрели новый, зловещий вид. Продавцы птиц по-прежнему окликали Леонардо, но он не обращал на них внимания — впрочем, на Никколо тоже. Он внимательно просматривал на ходу свои заметки, словно пытался расшифровать старые руны.

— Леонардо? — позвал Никколо. — Леонардо...

— Да? — Леонардо выпустил записную книжку, и она вернулась к нему на бедро, прикреплённая к поясу полоской кожи.

— Ты выглядишь... сердитым, — сказал Никколо. — Ты снова сердишься?

— Нет, Никко, не сержусь. Просто думаю.

— О летающей машине?

— Да, — сказал Леонардо.

— И... о Сандро?

Леонардо был захвачен врасплох.

— Ну... да, Никко, я думал о Сандро.

— Значит, мы его навестим?

— Да, но позже.

— Разве ты не хочешь сейчас увидеться с ним? Нам как раз по дороге.

Леонардо заколебался. Он не мог идти; он ещё не был готов встретиться с другом один на один.

— Я ещё не придумал, как лучше помочь Сандро, — сказал он наконец.

Они проходили мимо «колеса банкротов». Те сидели на мраморном полу, на площадке, сделанной в форме тележного колеса. Раздетого, обвязанного верёвкой должника втаскивали на крышу рынка, а внизу уже собиралась толпа — поглазеть, как его спустят на гладкий холодный мраморный пол. На одном из рыночных столбов висела табличка:

«С прилежанием следи за теми малыми суммами, что тратишь ты на ведение дома своего, ибо именно они опустошают казну твою и пожирают богатство, и так деется постоянно. И не покупай всех отменных яств, кои приглянутся тебе, ибо дом твой подобен волку: чем более дашь ему, тем более он пожрёт».

Человек, спущенный на верёвке, был мёртв.

Леонардо обнял Никколо за плечи, словно желая защитить его от смерти. Но вдруг испугался сам — испугался, что его «неизбежный час», возможно, не так уж далёк. Ему вспомнился постоянный сон о падении в бездну — и он содрогнулся, потому что в самой глубине души верил, что ядовитые фантазии снов — истинная правда. Если они овладевают душой спящего, то могут отразиться и на мире, что окружает его.

Леонардо же видел свою Великую Птицу: она падает... разбивается...

— Леонардо ?.. Леонардо!

— Не волнуйся, мой юный Друг. Со мной всё в порядке.

И больше они не обменялись ни словом — покуда не оказались за городом. Здесь, в холмистом краю к северу от Флоренции, лежали заливные луга и поросшие травой поля, долины и потаённые гроты, тропинки, проложенные скотом и повозками, и виноградники, заросли тростника и тёмные шеренги елей, каштанов и кипарисов, и оливковые деревья блестели серебристой листвой при каждом порыве ветра. Тёмно-красная черепица на крышах хуторов и розовато-коричневые колонны вилл казались естественной частью здешней природы. Тучи, затемнявшие улицы Флоренции, рассеялись — и солнце с высоты омывало окрестности столь обычным для Тосканы золотым светом, светом, что был так прозрачен и чист, что казался сам по себе выражением высшей воли и духа.

А перед путниками, серо-голубая в дальней дымке, вставала Лебяжья гора. Гребень её вздымался на тысячу триста футов.

Леонардо и Никколо остановились на благоухающем цветами лугу и взглянули на гору. Леонардо чувствовал, что тревоги его тают — как и всегда, когда он оказывался за городом. Он глубоко вдохнул пьянящий воздух, и душа его пробудилась и устремилась к миру природы и oculus spiritalis, миру ангелов.

— Хорошая гора для испытания твоей Великой Птицы, — сказал Никколо.

— Я тоже так думал, потому что она очень близко к Флоренции — но теперь думаю иначе. Винчи не так уж далеко; и там тоже есть хорошие горы. — Леонардо помолчал и добавил: — И мне не хочется умирать здесь. Если уж смерть суждена мне, пусть лучше она придёт в знакомых с детства местах.

Никколо кивнул, такой же строгий и серьёзный, как тогда, когда Леонардо впервые увидел его. Казалось, в мальчика снова вселился старик.

— Ладно, Никко. — Леонардо опустил клетку на землю и уселся рядом с ней. — Давай радоваться настоящему, ибо кто знает, что ждёт нас потом?.. Подкрепимся? — Леонардо расстелил на земле кусок полотна и, как на столе, разложил еду. Коршуны хлопали крыльями и клевали деревянные прутья клеток. Леонардо бросил им по кусочку колбасы.

— Торговцы птицами там, на площади, говорили, что ты не ешь мяса, — заметил Никколо.

— Вот как? Ну, а ты что об этом думаешь?

Никколо пожал плечами.

— Ну... пока что я ни разу не видел, чтобы ты его ел.

Леонардо полил колбасу вином и съел её с хлебом.

— Теперь видишь?

— Но почему тогда люди говорят...

— Потому что обычно я мяса не ем. Я верю, что, поедая слишком много мяса, набираешься того, что Аристотель называл холодной чёрной желчью. Это, в свою очередь, наполняет душу меланхолией. Друг маэстро Тосканини Фиччино верит в то же, но по совершенно неверной причине. Магия и астрология для него превыше доказательства и опыта. Но как бы там ни было, а мне стоит быть поосторожней, не то обо мне ещё начнут думать, будто я последователь катаров, и, чего доброго, заклеймят еретиком.

— Я почти ничего не знаю о катарах.

— Они следуют учению Папы Богомила, который верил, что весь наш зримый мир был создан дьяволом, а не Богом. Поэтому, для того чтобы в их души не проник Сатана, они не едят мяса... однако не брезгуют рыбой и овощами. — Леонардо засмеялся и скорчил гримасу, выражая своё отношение к этим сумасшедшим. — Были бы они хотя бы последовательны...

Ел он быстро, что было у него в привычке, потому что, в отличие от других людей, он никогда не умел наслаждаться едой. Для него пища, как и сон, была просто необходимостью, которая отвлекала его от работы.

А здесь, вокруг них, купаясь в свете солнца, жил целый мир. Как ребёнок, Леонардо хотел разгадать его тайны. Это было его делом, страстью всей его жизни.

— А теперь — смотри, — сказал он всё ещё жевавшему Никколо и выпустил одного из коршунов. Пока тот улетал, Леонардо левой рукой делал заметки. — Видишь, Никко, птица ищет воздушный поток. — Он выпустил из клетки второго коршуна. — Эти птицы машут крыльями, только пока не найдут ветра, а он, видимо, дует на большой высоте: смотри, как высоко они парят. Теперь они почти неподвижны.

Леонардо следил за кружащими в вышине птицами — они заскользили к горам. Он был в восторге, словно и сам парил в горних высях.

— Теперь они едва шевелят крыльями. Они лежат в воздухе, как мы на тюфяке.

— Может, тебе стоит последовать их примеру?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Закрепи крылья Великой Птицы. Вместо того чтобы перелопачивать воздух, пусть они останутся неподвижны.

— А что же тогда будет толкать машину? — спросил Леонардо, но тут же сам ответил на свой вопрос — ему пришла в голову мысль об Архимедовом винте. Он вспомнил ребятишек, игравших с юлой: они дёргали струну, и пропеллер поднимал игрушку в воздух. Рука его, будто думавшая сама по себе, уже делала наброски. Он рисовал листья, летящие, скользящие, падающие на землю. Рисовал разные винты и пропеллеры. Среди них может оказаться что-то полезное...

— Знаешь, возможно, если удастся поймать воздушный поток, не будет нужна человеческая сила, — сказал Никколо. — Ты сможешь заставить свою птицу парить... не знаю только как.

Леонардо похлопал Никколо по плечу: мальчишка и в самом деле очень умён. И всё же это неверно. Есть в его идее какая-то неправильность...

— Нет, мой юный друг, — сказал он упрямо, словно наткнулся на стену, что перекрыла путь его мысли, — крылья должны двигаться в воздухе, как птичьи. Этот метод природный, а значит, самый эффективный.

Без отдыха Леонардо торопливо шагал по холмам. В конце концов Никколо пожаловался на усталость — и остался под кипарисом, уютно устроившись в пахнущей влагой тени.

Леонардо пошёл дальше один.

Всё было прекрасно: воздух, тепло, запахи и звуки природы; он почти предугадывал чистые формы всего, что окружало его, фантазии, отражённые в proton organon[64]: зеркала его души. Но не совсем.

Воистину что-то было не так, потому что вместо блаженства, которое столь часто испытывал здесь Леонардо, он ощущал лишь разочарование... пустоту.

Думая о падающем листе, который он набросал в книжке, Леонардо записал:

«Когда у человека есть шатёр из прокрахмаленного полотна шириною в 12 локтей и вышиною в 12, он сможет бросаться с любой большой высоты без опасности для себя». Он представил себе пирамидальный парашют, но счёл его чересчур большим, неудобным и тяжёлым для применения на Великой Птице и сделал ещё одну торопливую запись:

«Используй кожаные мешки, и таким образом человек, падая с высоты шести brachia[65], не покалечился бы, куда бы ни упал: на землю или же в воду».

Он продолжал идти. Изредка делал зарисовки, почти не задумываясь над ними: гротескные фигуры и карикатурные лица, животные, невероятные механизмы, наброски для нескольких Мадонн с младенцами, вымышленные пейзажи, всевозможные растения и звери. Он изобразил зубчатый механизм в трёх проекциях, и систему блоков, и устройство для литья свинца. Сделал пометку найти труд Альберта Магнуса «О небе и земле», быть может, у Тосканелли найдётся копия. Его мысли текли, как воды Арно, от одного предмета к другому, и всё же он не мог отыскать для себя того места покоя и блаженства, которое счёл бы истинным царством Платоновых форм.

Когда над головой пролетали птицы — он следил за ними и лихорадочно зарисовывал. У Леонардо был необычайно быстрый глаз, он мог замечать движения, невидимые другим. Мелким почерком он записал под набросками: «Равно как малое, незаметное движение руля поворачивает огромный, тяжело груженный корабль — и делает это среди веса воды, что давит на каждый бимс, и среди стремительных ветров, что раздувают его могучие паруса, — точно так же и птицы удерживают себя в потоках воздуха, не шевеля крыльями. Лишь лёгкое движение крыла или хвоста надобно им, чтобы оказаться под или над ветром, препятствует их падению». Потом он добавил: «Когда без помощи ветра и, не шевеля крыльями птица удерживает себя в воздухе в положении равновесия — то, значит, центр тяжести совпал с центром (сопротивления)».

— Эй, Леонардо! — услышал он оклик Никколо. Мальчик подбежал, задыхаясь; он волок коричневый мешок, где были остатки еды и Куанова книга. — Тебя не было три часа!

— Это так долго?

— Для меня — да. Что ты делал?

— Просто бродил... и думал. — Помолчав, Леонардо спросил: — Но у тебя же была книга, что ж ты не почитал?

Никколо улыбнулся.

— Я пробовал... но заснул.

— Вот вся правда и вышла наружу. Никко, почему бы тебе не вернуться в bottega? Мне надо ещё побыть здесь... подумать. А тебе скучно.

— Вовсе нет, маэстро, — обеспокоенно возразил Никколо. — Если я останусь с тобой, то не буду скучать. Клянусь!

Против воли Леонардо улыбнулся.

— Поведай же мне, что ты узнал из маленькой жёлтой книжки.

— Я... я не смог ничего понять... пока. Кажется, она вся посвящена свету.

— Именно, — сказал Леонардо и, усевшись в рощице оливковых деревьев, погрузился в чтение. Это отняло у него менее часа — книга была короткой. Никколо поел фруктов и снова уснул — мирным глубоким сном.

По большей части текст книги показался Леонардо магической тарабарщиной, но внезапно смысл этих слов открылся ему.

«Есть тысячи пространств, и свет — цветок неба и земли наполняет их все. Точно так же свет — цветок личности проходит сквозь небо и наполняет землю. И когда свет начинает перемещаться, всё на небе и на земле — все горы и реки, всё, что ни есть в мире — начинает перемещаться вместе со светом. Ключ в том, чтобы сконцентрировать семена своего цветка в глазах. Но будьте осторожны, дети мои, ибо если хотя бы на один день вы перестанете упражняться в медитации, свет этот утечёт от вас, чтобы потеряться неведомо где...»


Возможно, он заснул, потому что вдруг ему почудилось, что он смотрит на стены огромного и прекрасного сооружения — своего собора памяти. Он жаждал вернуться внутрь, в сладостные, дарящие покой воспоминания; он отгонит призраки страха, что таятся в его тёмных лабиринтах.

Но теперь он смотрел на собор с высоты и издалека, с вершины Лебяжьей горы, и казалось, что собор стал лишь малой частью того, что хранила его память и видели глаза. Словно душа его расширилась, вместив и небо, и землю, и прошлое, и будущее. Леонардо испытал внезапное, головокружительное ощущение свободы; небо и земля наполнились множеством пространств. Всё было так, как он читал в книге: всё передвигалось в чистом, слепящем, очищающем свете, что сверкающим дождём струился по холмам и горам, туманной росой наполнял воздух, до сияния нагревал травы на лугах.

Это было чистейшее блаженство.

Всё казалось сверхъестественно ясным — он словно смотрел в самую суть вещей.

А потом, потрясённый, он ощутил, что скользит, падает с горы.

Возвратился всё тот же сон, всё тот же вечный его кошмар: рухнуть без крыльев и ремней в бездну. Он отчётливо различал всё: горный склон, влажные трещины, запахи леса, камней и гниения, мерцание реки внизу, крыши домов, геометрические узоры полей, спиральные перья облаков, словно вплетённые в небо... тут он оступался и падал, падал во тьму, в пугающую пустоту, где не было дна... не было будущего.

Леонардо кричал, чтобы просунуться к свету, ибо знал это место, это царство слепящей тьмы, которое исследовал и описал бессмертный Данте. Но теперь жуткое тулово летящего чудища Гериона было под ним, поддерживало его... та самая тварь, что доставила Данте в Малеболг, в восьмой круг Ада. Чудище было мокрым от слизи и воняло смертью и гнилью; воздух кругом был мерзок, и Леонардо слышал, как трещит внизу скорпионий хвост твари. Однако ему чудился божественный голос Данте, что шёпотом обращался к нему, выводил его к свету сквозь самые стены преисподней.

И вот уже он парил над деревьями, холмами и лугами Фьезоле, а потом полетел к югу — к крышам, балконам и шпилям Флоренции.

Он легко двигал руками, приводя в движение огромные крылья, которые рассекали мирный весенний воздух. Сейчас он не стоял на своём аппарате, а висел под ним. Руками он приводил в движение ворот, чтобы поднимать одну пару крыльев, коленями давил педаль, чтобы опускать вторую. Укреплённый на шее воротник помогал приводить в действие хвост механической птицы.

Это была, разумеется, не та машина, что висела в bottega Верроккьо. С двумя парами крыльев она скорее походила на огромное насекомое, чем на птицу, и...

Леонардо проснулся как от толчка — и увидел овода, который сосал кровь из его руки.

Грезил ли он с открытыми глазами или видел сон, и этот овод пробудил его? Он весь дрожал, обливаясь холодным потом.

Он вскрикнул, разбудив Никколо, и тут же схватился писать и рисовать в записной книжке.

— Я понял! — крикнул он Никколо. — Двойные крылья, как у мухи, дадут мне нужную мощь. Вот видишь, я тебе говорил: природа даёт всё. Искусство наблюдения — простое подражание.

Он изобразил человека, который висит под аппаратом, при помощи рук и ног управляя крыльями. Потом рассмотрел овода, который всё ещё с жужжанием вился вокруг, и записал: «Нижние крылья более скошены, чем верхние, как в длину, так и в ширину. Муха при остановке в воздухе на своих крыльях ударяет этими крыльями с большой скоростью и шумом, выводя их из горизонтального положения и поднимая их вверх на длину этого крыла; и, поднимая, ставшего вперёд, под наклоном, так, что оно ударяется о воздух почти ребром; а при опускании крыла ударяет воздух плашмя». И сделал набросок для сборки руля.

— Как я мог не понимать, что моя машина нуждается в руле точно так же, как корабль? Руль будет работать как хвост птицы. А если подвесить человека под крыльями, то очень легко достичь равновесия. Именно так! — Он вскочил и рывком поднял Никколо на ноги. — Совершенство!

Распевая одну из непристойных песенок Лоренцо, он плясал вокруг Никколо, смущённого странным поведением мастера, затем схватил мальчика и, оторвав от земли, закружил.

— Леонардо, в чём дело? — воскликнул Никколо, высвобождаясь.

— Да ни в чём, всё прекрасно! — И вдруг восторженное настроение Леонардо разом схлынуло, и он увидел себя таким, каким, по всей видимости, казался сейчас Никколо — полным болваном. Разве может изобретение развеять его боль? Может ли ожесточить его сердце к Джиневре?

Возможно... на краткий миг. Но это была измена, так же как и свидание с Симонеттой.

— Наверное, правы были те люди на рынке, — заметил Никколо. — Ты безумен, как Аякс.

— Может быть, — согласился Леонардо. — Но у меня полно работы, потому что Великую Птицу следует переделать — а ей на той неделе предстоит лететь перед Великолепным.

Было уже далеко за полдень. Он сунул книгу о Золотом Цветке в мешок, подал его Никколо и зашагал к городу.

— Я помогу тебе с машиной, — предложил Никколо.

— Спасибо, мне понадобится кто-нибудь на посылках.

Это, кажется, удовлетворило мальчика.

— Почему ты так орал и плясал, маэстро? — спросил он.

Леонардо засмеялся и замедлил шаг, ожидая, пока Никколо нагонит его.

— Трудно объяснить. Скажем так: решение загадки Великой Птицы сделало меня счастливым.

— Но как ты решил её? Я думал, ты спишь.

— Мне был сон, — сказал Леонардо. — Дар поэта Данте Алигьери.

— Он подсказал тебе ответ? — недоверчиво спросил мальчик.

— Именно он, Никко.

— Значит, ты веришь в духов?

— Нет, Никко, только в сны.

Почти весь обратный путь они прошли молча, потому что Леонардо ушёл в себя. Он то и дело останавливался, чтобы сделать запись или набросок.

Уже в городе Никколо спросил:

— Маэстро, ты веришь в сглаз?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Сегодня на рынке одна женщина сказала, что ты можешь быть колдуном, можешь овладеть душой человека, взглянув в его глаза. Ты это можешь, Леонардо?

— Нет, Никко, — мягко сказал Леонардо. — Не спорю, глаза — это врата души, но никакая духовная сила из них не исходит.

— Я видел, как один из слуг мессера Веспуччи заболел и умер от сглаза, — как бы между прочим сказал Никколо.

— Ты мог и ошибиться.

— Я видел, — упрямо повторил Никколо и вдруг добавил: — Ты не забыл, что мы должны зайти к маэстро Боттичелли?

— Нет, Никколо, я не забыл. Но я должен завершить маленькую Мадонну, прежде чем его великолепие и Симонетта приедут в bottega. После их ухода я навещу Сандро.

— По-моему, ты боишься, мастер, — сказал Никколо, не поднимая взгляда от мостовой.

— Боюсь чего?

— Что маэстро Боттичелли болен из-за тебя. — Никколо выразительно коснулся глаза. — Из-за тебя... и красивой женщины Симонетты.

Глава 6 МОРОК

Околдование есть сила, коя, испускаясь из духа

околдовывающего, проходит в глаза околдовываемого

и призраком проникает в его сердце. Дух, таким

образом, есть инструмент околдования. Исходит

он из глаз лучами, кои сродни ему и несут в себе

духовные свойства. Оттого лучи, исходящие из глаз,

кровью налитых, несут с собою морок духа и порченой

крови, перенося тем заражение в глаза глядящего.

Агриппа из Неттесхайма

Так смятен был я, что лежал полумёртвый, то

ли зря видение, то ли бредя, то ли видя сон наяву,

и мнилось мне, что воистину Купидон отъял

сердце моё от тела.

Рене Анжуйский


Когда Леонардо вернулся в bottega Верроккьо, Симонетта ждала его в студии. Она сидела перед маленькой Мадонной, глядя на неё так пристально, будто хотела расшифровать некую тайнопись. День клонился к закату, и свет в студии казался мертвенно-серым. Когда Леонардо и Никколо вошли, Симонетта оторвалась от картины.

— Ах, милый Леонардо, ты поймал меня, — сказала она. — Я стараюсь запомнить каждый удар твоей кисти. Ты, должно быть, последователь пифагорейцев.

— Почему ты так думаешь? — Леонардо был удивлён, застав её в своей комнате — и так рано. Где может быть Андреа? Симонетта была очень важной гостьей и заслуживала достойного приёма. Он поцеловал протянутую руку. Что-то было не так, но избежать обычного пустословия, предваряющего серьёзный разговор, он не мог.

— Мадонна, младенец и кошка образуют в композиции треугольник, — сказала Симонетта. — Разве Платон в своём «Тимее» не представляет бессмертную душу как треугольник?

— Прости, если разочарую тебя, мадонна Симонетта, но я не пифагореец... насколько мне самому известно. — Симонетта рассмеялась, а Леонардо продолжал: — Треугольник кажется верной фигурой для композиции этой картины. Быть может, в этом случае бессмертный Пифагор и был прав. Я не мог не рисовать тебя, дабы показать красоту и чистоту души Девы.

— И в не меньшей степени потому, что полотно заказал Лоренцо.

Леонардо не смог удержаться от смеха: она поддразнивала его в самой любовной манере.

— Я знаю, что ты не хотела причинять мне неудобства, но... я не ожидал встретиться с тобой до сумерек. А где же его великолепие? Я думал, он будет сопровождать тебя.

— Он с... — Симонетта оборвала себя и попросила: — Никколо, не принесёшь ли мне вина? Ужасно хочется пить.

Никколо вежливо поклонился:

— Хорошо, мадонна. — Однако прежде чем выйти, бросил на Леонардо недовольный взгляд: Никко терпеть не мог оставаться в стороне от чего бы то ни было.

Когда он вышел, Симонетта по-матерински раскрыла объятия Леонардо, и он опустился подле неё на колени. Она поцеловала его, и он заметил, как она устала и встревожена.

— В чём дело, мадонна? — спросил он.

— Лоренцо с Сандро, как и твой учитель Андреа.

— Но почему? Что случилось? — Леонардо сразу предположил худшее.

— Мы с Лоренцо и Джулиано собирались весело провести день. Они разбудили меня на рассвете, чтобы ехать в Карреджи, а по пути вытащить из спальни Сандро — чтобы мне было с кем поговорить, покуда они будут обсуждать Платона с Иоаннесом Аргиропулосом и Марсилио Фичино. Но, приехав к Сандро, мы сразу поняли, что дело плохо. Bottega его в совершенном запустении. Он завесил все окна так, что свет едва-едва проникает вовнутрь. Его мы нашли в постели. Он явно уже давно ничего не ел, от него остались лишь кожа да кости, и даже запах говорил нам, что он болен. — Она прижалась щекой к щеке Леонардо, и он почувствовал, как она дрожит. Потом Симонетта отодвинулась и продолжала: — Но его глаза... они горели, сверкали. Увидев меня, он отвернулся и пробормотал: «Слишком поздно. Я уже переспал с тобой». Говорил он вполне осмысленно.

— Что бы это значило? — спросил Леонардо.

— Боюсь, он отравил себя фантазиями... обо мне. Я не нуждаюсь во враче, чтобы понять, что он болен любовью. Стоит поглядеть ему в глаза, и всё становится ясно.

— Это, наверное, melancholia ilia heroica, — объявил, входя в комнату, Никколо. Вид у него был взволнованный, щёки горели: он явно подслушивал под дверью. — Меланхолическая лихорадка, вызываемая любовью. Она истощает и тело и дух. Маэстро Тосканелли учил меня таким вещам. Он разбирается и в медицине, и в магии.

— Никко, это дело личное, — резко сказал Леонардо.

— Но я тоже тревожусь за Сандро, — возразил Никколо. — И я могу помочь. Я читал «Lilium Medicinale»[66]. А ты?

— Ты дерзишь, — заметил Леонардо без малейшего гнева в голосе.

— Пожалуйста, позволь ему остаться, — сказала Симонетта, отодвигаясь от Леонардо.

Он поднялся и наполнил для неё бокал принесённым Никколо вином.

— Я умею хранить тайны, — серьёзно сказал Никколо.

Симонетта на мгновение взяла Никколо за руку, а затем отошла к окну.

— Это я во всём виновата. Сандро влюблён в меня.

— Ты не можешь винить себя, мадонна, — возразил Леонардо.

— Я слышала, как он звал меня в ту ночь, когда мы сбежали с вечеринки у Нери... но поспешила уйти.

— Ты сделала это для его же пользы. Виноват я, потому что не виделся с ним целую неделю. Я мог не дать ему настолько заблудиться в фантазиях.

— Я должна была отдаться ему, — еле слышно, словно самой себе проговорила Симонетта. — Отдавалась же я другим... — Она помолчала и через минуту добавила: — Лоренцо велел привести в bottega Сандро своего врача. Он всё ещё там, ставит пиявки. Но даже врач предложил нам привести к Сандро колдуна.

Леонардо кивнул, хотя и не видел особой нужды в чарах колдунов.

— Лоренцо позаботился и об этом, — сказала Симонетга.

— Значит, Сандро под их присмотром...

— Да, и Лоренцо послал меня дождаться тебя.

— Но ведь Сандро наверняка хочет видеть тебя больше, чем всех остальных.

— Сказав мне, что я опоздала, он страдал всякий раз, когда я подходила к нему. Меня, кстати, выставили из комнаты, потому что он начинал метаться и беспокоиться в моём присутствии, то и дело пытался встать, дотянуться до меня... Врач боялся, что он причинит мне вред. Но он продолжал звать меня даже тогда, когда я вышла из комнаты — как тогда, на вечеринке... Это кошмар, Леонардо. Но, признаться, мне стало спокойнее, когда Лоренцо попросил съездить за тобой.

— Ну, ещё бы, — сказал Леонардо.

— Тебе не надо возвращаться с нами в bottega Сандро, — сказал Никколо. — Это опасно.

— С чего бы это? — спросил Леонардо. — Её защитят.

— Если Сандро отравлен собственными фантазиями о Симонетте, он попытается извлечь её душу из её глаз.

— Вполне возможно, что Симонетте не стоит возвращаться к Сандро, но это — суеверная чушь.

— Мадонна, закрывал ли Сандро глаза, говоря с тобой?

— Почему ты... да, закрывал.

— А когда он был не в себе — глаза были открыты?

— Да, — сказала Симонетта. — Он смотрел так, будто хотел пожрать меня взглядом.

— И ты говорила, что он был в бешенстве и пытался вскочить с постели. Доктор Бернард из Гордона называет этот симптом «амбулаторной манией». Могу также предположить, что пульс у маэстро Сандро был неровным.

— Врач отметил, что да.

— Симптомами меланхолии являются нежелание есть, пить и спать, — сказал Никколо, не в силах сдержать юношеского тщеславного энтузиазма, — слабость всего тела, кроме глаз. Если маэстро Сандро не лечить, он сойдёт с ума и умрёт. Его великолепие был прав, призвав колдуна. Но, мадонна Симонетта, он закрывал глаза при виде вас, когда ещё был в рассудке, чтобы не заразить вас своим «внутренним огнём».

— Никко, это...

— Пожалуйста, маэстро, позволь мне договорить. Я знаю, ты не веришь во внутреннее пламя или в огненные лучи, что исходят из глаз, но я просто вспоминаю то, что узнал от мастера Тосканелли. Можно мне продолжать?

Леонардо кивнул и сел рядом с Симонеттой — она взяла его за руку. Мальчик достоин уважения. В менее тяжёлой ситуации напористость Никколо только порадовала бы Леонардо.

— Твой образ вошёл в его глаза — ив сердце; он столь же реален, как его мысли, и стал частью его pneuma[67], самой его души. Образ, призрак, отражение тебя; но он отравлен и ядовит.

— Как можно помочь ему?

— Если более мягкие методы ничего не дадут, то придётся применить бичевание и, возможно, чувственные наслаждения, такие, например, как соитие с несколькими женщинами. Если и это все не поможет, тогда...

Симонетта отвернулась.

— Что ж, я посмотрю, что можно сделать, — сказал Леонардо, обращаясь к Симонетте. — Но, кажется, Никко прав насчёт опасности, которая грозит тебе. Ты расстроена, так почему бы не отдохнуть здесь? Никколо присмотрит за тобой.

— Но... — Никколо был явно разочарован, что ему не удастся увидеть колдуна... к тому же он и вправду мог тревожиться о Сандро.

— Нет, Леонардо, я просто обязана сделать, что смогу, чтобы помочь ему, — сказала Симонетта. — Если я останусь здесь, то не буду чувствовать ничего, кроме вины. Я просто больна от тревоги за него — а теперь ещё больше, чем прежде.

Леонардо сурово глянул на Никколо — разволновал-таки Симонетту!

— Тогда ты подождёшь нас здесь, Никко, — сказал он.

— Но я просто обязан пойти! — возразил Никколо. — По крайней мере, я хоть что-то знаю о болезни; и потом, я беспокоюсь за маэстро Сандро. Что вы потеряете, если возьмёте меня с собой?

— Боюсь, как бы ты не нахватался там опасных взглядов... и не увидел то, чего видеть не стоит.

Никколо выразил нетерпение и недовольство — единственным звуком, который одновременно походил на кашель и рычание — и сказал:

— Но разве маэстро Тосканелли не говорил тебе, что я должен...

— Никко, довольно! Ты можешь пойти с нами... обещай только, что не будешь никому докучать.

— Обещаю.

Симонетта, хотя и расстроенная, слабо улыбнулась; но Леонардо уже отдалился от них, ушёл в свои мысли. Они шли по многолюдным улицам к Сандро — и лучи слабеющего солнца, казалось, высвечивали и провожали их.


Симонетта была права: bottega пропахла болезнью. Едва войдя, Леонардо почуял насыщенный едкий запах. Комнаты были темны, узкие ромбовидные окна закрыты плотными занавесками. Лишь дверь, что выходила на маленький задний дворик, была распахнута настежь, чтобы ядовитые флюиды вышли из дома.

Однако открывать для света все окна было сочтено опасным, дабы перенасыщенная душа больного не прельстилась светом и не улетела раньше положенного Богом времени.

Ещё во дворике они заметили каргу в драной gamurra; волосы у неё были грязные и, скорее всего, вшивые. Она возникла, как призрак, а потом скрылась из глаз. Они взошли по лестнице на второй этаж, где было четыре комнаты: две студии, спальня и туалетная. Полы были из полированного паркета; сами комнаты, каждая с очагом — маленькие, но с высокими потолками.

Верроккьо, что стоял у дверей, приветствовал их кивком и натянутой улыбкой.

— Надо ли тебе входить, мадонна? — спросил он у Симонетты.

— Я буду осторожна, Андреа. При малейшей тревоге уйду. Обещаю...

Хотя Андреа это явно было не по душе, он ввёл их в затемнённую спальню, служившую также кухней; острые липкие запахи трав и лекарств были едки и плотны. Было душно и жарко, как в печи. Ревущее пламя отбрасывало рассеянный свет и мерцающие тени на Лоренцо, его брата Джулиано и их маленькую свиту, что стояли вокруг постели Сандро. Сам Сандро лежал, обнажённый, головой на валике. Остановившимся взглядом он уставился в потолок, а две шлюхи безуспешно пытались возбудить его. Через каждые несколько секунд он вздрагивал, словно в такт биения крови в жилах.

Леонардо резко перевёл дыхание при виде друга, потому что выглядел тот так, словно был в коме: лицо блестит от испарины, от жара и лихорадки, глаза ввалились и потускнели. Он сильно похудел и едва дышал. Недавние раны и кровоподтёки сочились кровью, и широкие рубцы темнели на его бледной коже, точно вздувшиеся вены у старика.

Ужаснувшись, не в силах сдержаться, Леонардо оттолкнул шлюх и прикрыл наготу друга.

— Пузырёк, это я, Леонардо!

Но Сандро, судя по всему, не слышал его. Он что-то бормотал, и Леонардо, приникнув к другу, расслышал, как он шепчет снова и снова:

— Симонетта... Симонетта-етта-етта... Симонетта...

Леонардо положил ладонь на горячий лоб Сандро.

— Не тревожься, друг мой, мадонна здесь, как и я.

Лоренцо де Медичи мягко, но настойчиво оттащил Леонардо от друга, обнял его за плечи и покачал головой, скорбя о Сандро.

— Бесполезно, — сказала одна из шлюх. — Его не разогреешь. В этом бледном червячке и крови-то не осталось.

У неё было крупное тело, отвисшие груди и волосы такие же грязные, как у той карги, что встретилась Леонардо во дворе; и всё же она обладала некой грубой красотой.

— Ежели ты, граф, считаешь, что так нужно, мы можем снова высечь его. — Она обращалась к юноше едва ли старше Никколо, который стоял рядом с Лоренцо и Джулиано Медичи у покрытой тканью ступени, что вела к кровати.

Это был граф Пико делла Мирандола, любимец двора Лоренцо, юный чародей и учёный, который раскрыл тайны иудейской каббалы и написал блестящий «Трактат о платонической любви» — комментарий к поэме своего друга Джироламо ди Паоло Бенивьени. Этот миловидный юноша обладал необычной внешностью: очень бледная кожа, пронзительные серые глаза, белые ровные зубы, крупное мускулистое тело и тщательно причёсанные рыжеватые волосы. Он носил обычную одежду чародея — лавровый венок и чистую белую шерстяную хламиду. От жары он вспотел; все остальные, включая Верроккьо и Лоренцо, были в рубахах и облегающих штанах, а слуги и вовсе полуголые.

— Оставьте, вы сделали, что могли, — сказал Мирандола, и шлюха отошла от кровати вместе со своей подругой, которая была до того плоскогруда, что смахивала на мальчика.

— Ваше великолепие, — сказала крупнотелая, — а может, вы пожелаете, чтобы мы остались... помочь другим гражданам? — Она бросила взгляд на Никколо, а после — на Мирандолу. Кожа её лоснилась и блестела в свете огня. — Магу-то вашему уж точно не помешало бы разок перепихнуться, верно я говорю, mio illustrissimo signore?

Мирандола сделал вид, что ничего не слышал, хотя щёки его вспыхнули.

— Спасибо, не надо... никому, — с улыбкой ответил Лоренцо и положил по флорину в протянутые ладони женщин.

После ухода шлюх Симонетта подошла ближе, но держалась настороже. Взяв Лоренцо и Леонардо за руки, она умоляюще спросила:

— Что можем мы сделать?.. Это так... унизительно.

Глаза её были полны слёз, и она не могла отвести взгляда от Сандро, который, должно быть, почуял её присутствие, потому что вдруг беспокойно зашевелился.,

Он резко сел на постели, испуганно озираясь, словно пробудился от кошмара, и, прежде чем его успели удержать, соскочил на пол. Твердя её имя снова и снова, он тянулся к Симонетте; Джулиано сбил его с ног, но он, как и другие, был захвачен врасплох. Леонардо, Лоренцо и Верроккьо схватили Сандро и держали крепко, хотя это и было нелегко: он дрался и лягался, изворачиваясь с нечеловеческой силой. И вдруг, словно обессиленный несуществующим оргазмом, снова впал в кому, мелко дышал и то и дело вздрагивал.

Когда его подняли и с трудом перенесли на кровать, Мирандола взял Симонетту под руку и твёрдо повёл к двери.

— Мадонна Симонетта, разве я не велел вам держаться за дверью? Находиться здесь слишком опасно и для вас, и для мессера Боттичелли.

— Не сердитесь на меня, Пико. Какой вред я могу принести сейчас? Я только хочу помочь. Кажется, что он чахнет... что им овладели демоны, да защитит его Бог. Я боюсь, что он близок к смерти.

— Возможно, и нет. Я собираюсь испытать ещё одно средство, мадонна. Если и оно не поможет, я обращусь к вам.

— И?..

— И тогда вам придётся принимать решение, которое, быть может, будет угрожать вашей жизни.

Симонетта кивнула с каким-то странным облегчением.

А потом выскользнула из жарко натопленной комнаты.

Когда один из слуг спросил Лоренцо, можно ли теперь уменьшить огонь, покуда кому-нибудь не стало дурно, за Великолепного ответил Мирандола:

— Наоборот, огня нужно прибавить, только сперва приведи старуху.

— Да какой же прок от этого огня? — спросил Леонардо.

— Наверное, можно бы залить его. — Лоренцо отирал платком пот со лба. — Эта жара, кажется, совсем не помогает Сандро.

— Прошу тебя, Великолепный, потерпи ещё немного. Огонь нужен не маэстро Сандро, а нам. Жара защищает нас от опасного влияния Сандровых эротических фантазий.

— А почему жара защищает нас? — заинтересовался Леонардо этим странным суеверием.

— Ты разве не знаком с Аристотелевым разделением на холодные пары меланхолии и чистые или горячие пары?

— Признаться, нет.

— Довольно будет сказать, что жара препятствует заражению фантазмами и видениями «холодной», а значит, нечистой меланхолии.

Леонардо решил, что лучше не расспрашивать Мирандолу подробнее, чтобы ненароком не унизить этого невежественного и напыщенного юного аристократа, особенно в присутствии Лоренцо.

— Если ведьма не разрушит этих оков, — сказал Мирандола, обращаясь к Лоренцо и Джулиано, — тогда ему сможет помочь только Симонетта.

— Как это? — спросил Лоренцо.

— Больной дух Сандро может быть очищен, если он сумеет восстановить связь с объектом своих стремлений — Симонеттой. Но чтобы сделать это, Симонетте придётся вобрать в себя образ, отравляющий Сандро. — Он помолчал и добавил: — Можно только надеяться, что душа в нём не умерла. Если же это случилось, то он живёт лишь благодаря объекту своих устремлений... и тогда он потерян для нас.

— А что же будет с Симонеттой? — Суеверие, подумал Леонардо, но суеверие опасное.

— В итоге она заберёт себя — свой образ — назад. Но этот образ, созданный душой Сандро в муках меланхолии, заражён. Это не истинное отражение Симонетты. Она словно бы примет яд.

— Тогда этого нельзя допустить, — резко сказал Лоренцо.

— Однако, — продолжал Мирандола, — возможность её исцеления, снятия чар весьма велика, если начать лечение немедля. Это очень рискованно, но противоядие существует. Вы также должны понять, что, если душа нашего Сандро уже зачахла, он умрёт, когда Симонетта отнимет образ, созданный им.

В этот миг в комнату вошла ведьма, и Леонардо едва не задохнулся от вони. Она склонила голову перед Лоренцо и Мирандолой и сказала:

— Я ничего не обещаю, господа.

Но Мирандола, словно не заметив её, подошёл к постели.

Устремив взгляд прямо в глаза Сандро — или на фантом, отражённый в его глазах, — он произнёс:

— О верховный владыка священного имени, о повелитель Сатурн, ты, кто холоден и бесплоден, суров и лишён сострадания; ты, кто мудр и непостижим, кто не ведает ни наслаждений, ни радости, кому открыты все уловки и хитрости божественного обманщика, кто несёт процветание или гибель, наслаждение или страдание! О Сияющий Отец, прошу тебя, в своей доброте и благоволении позволь своим слугам исцелить ослабевшую, осквернённую душу этого человека от его фантомной болезни!

Сандро дрожал, плотно закрыв глаза. Потом начал мотать головой из стороны в сторону, словно у него опять начинался приступ.

— Привяжите его руки и ноги к кровати, — приказала ведьма. — Да поживее, пока он опять не потерял сознание!

Леонардо воспротивился, но Мирандола кивнул слугам, и они сделали то, что велела старуха. Пока Сандро привязывали, Лоренцо сказал:

— Леонардо, это тяжко нам всем, но у нас нет выбора, если только мы не хотим, чтобы наш друг умер.

Леонардо не мог объяснить Лоренцо или кому-нибудь другому из присутствующих, что колдовство не сработает; и особенно опасно было противоречить молодому графу Мирандоле, любимцу Великолепного.

Когда это издевательство закончится, он сам позаботится о Сандро.

А ведьма между тем не теряла времени. Она бросила в огонь два перевязанных бечёвкой мешочка. Они вспыхнули и затрещали, источая дым, что пахнул травами, благовониями, муравьиной кислотой и смолой. От дыма щипало глаза, а пламя меняло цвет, и в нём проступали какие-то смутные образы.

У Леонардо закружилась голова, словно он слишком много выпил, на грани его зрения замелькали образы, тени. Он был уверен, что ведьмины курения предназначены для того, чтобы затуманить головы тем, кто их вдыхает, а потому отступил от огня и прикрывал рот и нос рукавом, покуда дым не рассеялся.

Ведьма обошла кругом постель Сандро и принялась резким голосом ругать его. Она называла его евреем и подставляющим зад содомитом; она чернила Симонетту, предмет его страсти, называя её сукой, потаскухой, продажной стервой; она склонялась над ним, отбросив накидку, и её груди, отвисшие как вымя, болтались нелепой пародией чувственности. Потом она заговорила громче, закричала, тряся его за плечи:

— Твоя баба — подстилка, соска, давалка! — Она заползла на постель и устроилась над головой Сандро, широко распялив тощие корявые ноги. — Глянь-ка на мою щёлку, говнюк! — И по-девичьи тонким голоском спросила: — Так ли хороша её плоть, как моя?

Ведьма задрала платье, обнажив промежность, и вытащила смоченную менструальной кровью — не её собственной конечно же — тряпку, которая была обмотана вокруг её талии.

— Сдирайте занавеси с окон! — крикнула она Мирандоле.

— Это для того, чтобы высвободить фантом маэстро Сандро, — прошептал Никколо.

Леонардо в отвращении затряс головой.

— Не думаю, чтобы на это стоило смотреть дальше.

Но Никколо, словно не слыша его слов, отошёл на другую сторону комнаты.

Мирандола срывал с окон плотные занавеси, всякий раз повторяя: «Deus lux summa luminum» незримый свет Божий. Слабый свет уходящего дня проник в комнату, такой же прозрачный и неощутимый, как на картинах Сандро, одна из которых стояла сейчас у стены. Это была «Весна»; и танцующие грации, изображённые по описаниям Апулея[68], казались сотканными из света. Эти фигуры не имели телесности; то были сияющие духи, ангельские, невыразимо прекрасные видения — фантомы Симонетты, порождённые разумом Сандро.

Возможно, ведьмин дым всё же поразил зрение Леонардо, потому что ему почудилось, что фигуры едва заметно движутся: они жили и страдали, захваченные двухмерным безвременьем картины.

Мотая вонючей тряпкой перед лицом Сандро, ведьма восседала у него на груди и похотливо постанывала. Потом бросила тряпку ему на лицо и забормотала:

— Твоя баба свинья, дрянь, грязнуля... вот как это, как это... Проклятие естества — вот что она такое.

Потом она на коленях отползла назад и ввела в свою промежность его пенис.

Глаза Сандро были раскрыты; казалось, он смотрит прямо на неё.

Только эти глаза и казались живыми...

Подвигавшись на нём в гротескной пародии на соитие, ведьма в конце концов сдалась. Всё ещё раскорячась над больным, словно четырёхлапый паук, она обернулась к Мирандоле и Лоренцо и сказала:

— Это не человек, а дьявол! Ему не поможет ничто. Она слезла с Сандро и спустилась с кровати, затем выплыла из комнаты с видом высокородной дамы, которую только что незаслуженно оскорбили.

К ужасу и отвращению Леонардо, Сандро — всё ещё дрожа и бормоча имя Симонетты — возбудился.


Когда Мирандола возвратился с Симонеттой, Леонардо не осмелился слишком настойчиво протестовать, чтобы Лоренцо не догадался об их отношениях: это наверняка будет более опасным для Симонетты, чем все эти колдовские штучки. При виде Симонетты Лоренцо застонал — но тут же застыл, взяв себя в руки, чтобы послужить примером своим спутникам. Джулиано молча стоял рядом с братом.

— Не желаешь ли, чтобы все ушли из комнаты? — спросил Мирандола у Лоренцо.

— Мы можем помешать исцелению Сандро?

— Не думаю, но здесь может стать небезопасно.

— Тогда любой, кто захочет уйти, может сделать это сейчас. — Лоренцо сказал это громко, чтобы слышали все.

Врач, усталый и растрёпанный, поклонился Лоренцо и вышел вместе с парой своих коллег.

Верроккьо сжал Лоренцо в медвежьих объятьях.

— Как бы я ни любил Сандро, думаю, лучше будет мне сейчас проститься с вами и с мадонной. Если вдруг понадоблюсь — я буду поблизости.

— Прихвати с собой Никколо, — сказал Леонардо.

Андреа кивнул, мрачно улыбнулся и позвал Никколо.

— Пошли, — сказал он, подталкивая к дверям Никколо и молодого слугу.

— Ты уверена, что хочешь рискнуть? — спросил Лоренцо у Симонетты. В голосе его было отчаяние. Симонетта кивнула и поцеловала его в щёку. Лоренцо обнял её. — Должны быть и другие способы.

— Прости, Великолепный, но мы использовали все имеющиеся средства.

— Значит, нужно найти новые. — Руки Лоренцо лежали на плечах Симонетты. — Я не могу позволить тебе сделать это, мадонна. Ты мне слишком дорога, — добавил он, притянув её к себе. Леонардо и Джулиано вежливо отступили.

— А что будет с беднягой Сандро? — спросила Симонетта. — Без моей помощи он умрёт. Он тебе не дорог?

— Конечно, дорог, он мне как брат. Но я не могу потерять тебя, дорогая.

— Если я не помогу ему, он наверняка умрёт. Я не смогу жить с этим. Я люблю тебя, но я должна это сделать. Ты должен позволить мне искупить...

— Искупить?

— Не проси меня объяснять, ибо я скажу правду, как и всегда. Но помнишь своё обещание? Мы не станем задавать друг другу вопросов. — И добавила шёпотом: — Мы будем лишь отдаваться друг другу, верно?

Лоренцо опустил крупную некрасивую голову, и Леонардо почувствовал внезапную глубокую симпатию к этому человеку.

— Теперь мой черёд испытать веру, — сказала Симонетта. Лоренцо кивнул и натянуто улыбнулся. — Теперь вы все должны уйти. Я забочусь о вашей безопасности, потому что всех вас люблю. — Она улыбнулась Леонардо, словно деля с ним какие-то тайны.

— Я остаюсь, — сказал Лоренцо.

— И я с вами, — сказал Леонардо.

— Я тоже, — кивнул Джулиано.

— Джулиано... — начал Лоренцо, крепко обняв брата, и тут оборвал себя: он заметил Никколо, который тайком проскользнул назад в комнату и стоял в тени подле двери. — Но вы, юное дарование, должны уйти. Или вы тоже дерзнёте ослушаться меня?

Никколо вышел на свет, поклонился и пробормотал извинение. Уши у него горели, однако ему достало смелости сказать Симонетте:

— Пусть Бог поддержит тебя в твоих стараниях, мадонна.

Когда он ушёл, Мирандола сказал Симонетте:

— Надо спешить, иначе Сандро опять впадёт в неистовство. Ты должна втянуть его фантом в себя, но не дозволяй ему овладеть тобой. Когда он войдёт в тебя, заключи его в своих глазах, дабы он не проник в сердце и не угнездился там. Как я объяснял, милая дама, ты должна представить, что позади твоих глаз — светлое обширное пространство, подобное залитому солнечным светом собору.

— Да, Пико, я помню.

— Тогда иди к нему.

— Будь осторожна! — прошептал Лоренцо и начал молиться.

Симонетга пошла прямо к постели, а Мирандола отошёл к камину и подложил в огонь полено. Дерево трещало и курилось паром — оно оказалось сырым. Потом он бросил в огонь какой-то мешочек, и едкие серые испарения заполонили комнату, казалось вытеснив свет. У Леонардо вновь закружилась голова, тело стало лёгким-лёгким и словно бы распухало. Он прижал к лицу рукав, хотя укрыться от дыма было невозможно. Ему казалось сейчас, что тело, пространство, физическое существование вторичны, а первичное — дух, образ, отделённый от предмета.

В это верил Сандро...

Симонетта стояла у постели Сандро и держала его руку, всё ещё привязанную к изголовью.

— Пузырёк, — прошептала она, — это я, Симонетта. Я пришла забрать твою боль. Освободить тебя...

— Симонетта... Симонетта-нетта-нетта... — бормотал Сандро, как песенку. Мигом позже его брови нахмурились, а лицо как будто ожило, но он так плотно зажмурил глаза, что верхняя губа вздёрнулась от натяжения — словно Симонетга была солнцем, слишком ярким, чтобы смотреть на него в упор.

Сандро напрягся и замотал головой. Затем, ненадолго приходя в себя, забормотал:

— Уходи, прошу, оставь меня! Я не хочу тебе зла! Симонетта, любимая моя Симонетта...

— Я не уйду, — твёрдо сказала Симонетта, беря его лицо в ладони. — Взгляни на меня, я здесь.

Но Сандро отказывался открыть глаза. Он выгибался и дёргался так, словно нежнейшие прикосновения Симонетты жгли его раскалённым тавром, но она оставалась на месте, не давая отшвырнуть себя от постели. Она держала Сандро, покуда он не перестал метаться.

И тут он попался.

На миг он открыл глаза, увидел её — и отвернул голову, прижимаясь щекой к постели, словно надеялся зарыться в неё с головой: но потом — дрожа от напряжения, борясь с мускулами, которые подчинялись его одержимости, а не разуму — повернулся к Симонетте.

Глядя на неё расширенными, остановившимися глазами, он вдруг затих.

Смеркалось. Огонь приугас, в камине тускло краснели угли. В настенных канделябрах мерцали свечи, бросая бледные неверные тени; на столах и скамьях горели лампы. Хотя испарения от брошенных в огонь снадобий уже рассеялись в спёртом воздухе, Леонардо почудилось, как нечто туманное промелькнуло между Сандро и Симонеттой.

Оно перешло из его затянутых мглой глаз в её — чистые и сияющие.

Глядя друг на друга, сомкнувшись в объятии, в котором не было ничего телесного, они поцеловались. Глаза их оставались открытыми, впиваясь друг в друга взглядом, словно изумляясь, что язык касается языка.

Они действовали так, будто вокруг больше никого не было.

— «Multiplex semen, multiplex Venus, multiplex Amor, multiplex vinculum»[69], — речитативом говорил Мирандола, словно перечисление принципов могло привязать их к жизни.

— Развяжите его, — приказала Симонетта, сдёргивая покрывало и обнажая напряжённый пенис Сандро.

Мирандола двинулся к постели, и Лоренцо рванулся было за ним, но остановился, покачал головой и вздохнул. Леонардо сжал его руку, и Лоренцо понимающе кивнул.

— Всё будет хорошо, Леонардо, — пробормотал он, словно пытаясь прежде всего убедить в этом себя.

Но Леонардо понял, что Первый Гражданин мучается ещё и от обыкновенной ревности — потому что чувствовал, как ревность пробуждается и в нём самом.

Мирандола отвязал Сандро, и Симонетта, словно во сне, забралась на постель. Сандро обнял её; потом мгновенным движением повалил на матрас. Он перекатился, поднявшись над ней, целуя её и напористо задирая её юбки. Она вскрикнула, когда он вошёл в неё и они соединились — бешено, по-прежнему не сводя друг с друга глаз.

Пожираемые внутренним огнём их душ, они стали единой плотью.

— Не могу видеть этого! — воскликнул Лоренцо и отвернулся, но потом, словно противоестественное очарование мерзости захватило его, повернулся и стал смотреть. Джулиано крепко взял его за руку, а Леонардо, стоявший с другой стороны от Лоренцо, сжимал его плечо. Лоренцо отступил, но Джулиано и Леонардо продолжали держать его, пока он окончательно не пришёл в себя.

Но именно в тот миг, когда Лоренцо повернулся к постели, vinculum vinculorum, цепь цепей распалась.

Сандро поднялся с Симонетты, лежащей на постели. Симонетта казалась безжизненной, лишённой крови и цвета; её открытые глаза невидяще смотрели перед собой. Но она дышала — медленно, словно погруженная в транс. Сандро протёр глаза и, ничего не понимая, в упор поглядел на Леонардо.

— Что случилось? — спросил он шёпотом и повернулся к Симонетте. Увидев её, он заплакал. Коснулся её лица и сказал:

— Господи, что же я наделал!

Леонардо и Лоренцо бросились к постели. Пока Леонардо успокаивал Сандро, Лоренцо пытался разбудить Симонетту.

— Погодите, Великолепный, — сказал Мирандола Лоренцо, мягко отстраняя его от постели. — Позвольте мне пробудить её. Времени мало, а её душа отравлена ядом Сандрова фантома. Взгляните, он наполняет её глаза.

Лоренцо кивнул и отступил. Тут Мирандола на миг перенёс своё внимание на Боттичелли.

— Ты и впрямь небезразличен этой женщине, Сандро. Она исцелила тебя. Теперь, с Божьей помощью, силы начнут возвращаться к тебе.

Но Сандро — по всему его телу выступила обильная испарина, будто из него и вправду выходил яд, — в глубоком обмороке соскользнул на руки Леонардо.

— Оставь его, — сказал Мирандола. — Время не ждёт. Мадонну нужно отнести подальше от Сандро.

Когда Леонардо и Лоренцо перенесли Симонетту на богато украшенную скамью, Мирандола потребовал, чтобы все вышли. Затем он сказал Лоренцо и Леонардо:

— Если вы остаётесь, будьте подле Сандро. Даже покуда он в обмороке, вы должны заслонять от него мадонну. Если понадобится, прикройте ему глаза. Вполне возможно, что этот фантом сможет возродить себя в душе Сандро. Тогда оба — и он, и мадонна — зачахнут и умрут. А теперь, Великолепный, пожалуйста, оставьте нас.

Леонардо и Лоренцо следили за Мирандолой с постели, где сидели так, чтобы не дать Сандро, если он очнётся, увидеть Симонетту. Мирандола поддерживал Симонетту, иначе бы она упала со скамьи. Комната была темна, хотя в окна проникал пыльный лунный свет и оплывшие свечи горели желтоватым мерцающим пламенем. На другом конце скамьи, против места, где сидела Симонетта, стояла лампа, разливая вокруг собственное восковое сияние. Мирандола придвинул лампу к себе и вынул из складок мантии небольшое зеркальце, которое положил на скамью так, чтобы до него легко можно было дотянуться.

Потом он извлёк кожаный кошель, а оттуда — бальзам, кусочек сахара, комок ароматической смолы, склянку тонкого стекла со сладко пахнущими духами и пригоршню драгоценных камней. Положив всё это рядом с зеркальцем, он сказал:

— Пусть эти дары одушевлённого мира, эти homines phlebotomici[70] примут в себя ядовитую pneuma. Пусть станут они божественными ловушками и через близость свою горнему миру дадут тебе поддержку духов эфира.

Он поднёс склянку к носу Симонетты, и голова её дёрнулась, словно это был нашатырь. Но Мирандола, прежде чем закупорить склянку, сам вдохнул сладкий запах, на миг прикрыв глаза, словно от восхищения. Затем он отставил склянку и громко хлопнул в ладоши перед самым лицом Симонетты.

— Очнись! — громко сказал он.

Глаза Симонетты широко раскрылись, она взяла у Мирандолы зеркало и улыбнулась, заглянув в собственные, отразившиеся там глаза.

— Как прекрасно... — прошептала она.

— Что ты видишь? — тревожно спросил Мирандола.

— Pneuma Сандро... Его творение. Мне льстит это, потому что его создание — ангел. Разве смогу я обрести столь совершенный облик?

— Мадонна, не позволяй образу околдовать тебя, — сказал Мирандола. — Ты должна изгнать его. Понимаешь?

— Я могу заглянуть прямо в райские кущи...

— Мадонна! Мадонна, ты слышишь меня?

Она кивнула.

— Если ты хочешь напитать себя свойствами горнего мира, пусть эти предметы, что я разложил перед тобой, станут частью тебя. Пусть будут они приманками для pneuma, отнятой тобою у Сандро; и если качества этого фантома извращены, они отвергнут его... и ты спасёшься. Но чтобы сделать это, ты должна передать фантом зеркалу.

— Я вижу его там, — сказала Симонетта.

— Очень хорошо. А теперь закрой глаза и смотри в себя, в то светлое пространство, куда ты заключила фантом — ты ведь сделала это?

Симонетта кивнула.

Мирандола вдавил амулет, сахар и камни в её ладонь, раскрытую на коленях.

— Теперь ответь мне, синьора Веспуччи, осталось ли что-то от того образа в соборе, что выстроила ты в своих мыслях?

Она снова кивнула.

— Тогда ты должна принудить его перейти в зеркало. Пусть предметы в твоей руке дадут тебе силу божественных сфер. Теперь открой глаза. Отдай фантом зеркалу.

— Оно тёмное. Зеркало тёмное.

— Фантом оставил тебя?

Симонетта кивнула.

Мирандола взял у неё зеркало, швырнул его на пол и раздавил каблуком. Потом заставил её разжать ладонь и уронить камни и амулет, стряхнул с её ладони раздавленный сахар.

— Дело сделано! — провозгласил он. — Теперь слуги должны взять камни, осколки стекла и другие ловушки и закопать их, потому что они отравлены. А врач пускай отдаст кровь маэстро Боттичелли и мадонны Веспуччи пиявкам... Я возвратил тебе твоих друзей, — сказал он Лоренцо, тепло улыбаясь своему благодетелю.

Симонетта же в это время смотрела на Леонардо.

И тоже улыбалась.

Но в её улыбке было притворство.

Внезапно Сандро очнулся.

Он судорожно вдохнул, словно утопающий, который наконец вырвался на поверхность. В упор, невидяще глядя на Симонетту, он спросил:

— Где Симонетта? Леонардо, где она?

— Успокойся и отдыхай, — сказал Леонардо, отирая испарину с лица Сандро уголком простыни. — Всё в порядке.

— А Симонетта, что с Симонеттой?

— Как и тебе, Пузырёк, ей скоро станет лучше, — сказал Леонардо, хотя по спине его всё так же полз тревожный холодок.

— Это правда, Леонардо? Клянёшься?

— Да, друг мой, — сказал он и солгал.

Глава 7 ПЕЩЕРА ДЕДАЛА

Ныне, уничтоженный временем, ты терпеливо

лежишь в этом тесном пространстве, кости твои

чисты и голы...

Леонардо да Винчи


Казалось, чёрные испарения, изгнанные из Сандро, просочились в мир и отравили его: на следующий день, в четверг один из малых колоколов Санта Мария дель Фьоре оборвался и рухнул, раскроив голову проходившему внизу каменщику. Он чудом выжил, хотя из его черепа пришлось удалять кость.

А в пятницу двенадцатилетний мальчик упал с большого колокола Палагьо на галерею. Он умер несколько часов спустя.

К концу недели у четырёх семей в городе и восьми в Борго ди Рикорболи появился жар — характерный признак того, что называлось «честной чумой». Каждый последующий день приносил новые известия о болезни и смерти, ибо Чёрная Жница шла по улицам Флоренции, торя себе путь равно через дома и больницы, храмы и таверны, публичные дома и монастыри. Говорили, что у неё была подруга, ведьма Лахезис, что следовала за ней и ткала бесконечное полотно смерти; это ей принадлежал «долг, который все должны уплатить», она выплетала его из нескончаемого клубка чёрной нити.

Сто двадцать человек умерло в церквах и больницах до полнолуния. Только в Санта Мария Нуова было двадцать пять смертей. «Восьмеро» Синьории каждодневно выпускали памятки, как заботиться о здоровье каждому флорентийцу, и цены на продовольствие резко подскочили.

Лоренцо, его близкие и приближённые — его жена Кларисса, их дети, его сестра Бьянка, выданная замуж в семью Пацци, Джулиано, Анджело Полициано, Пико делла Мирандола, гуманист Бартоломео Скала и даже Сандро Боттичелли — бежали в виллу Карреджи или куда-то в её окрестности. Но Верроккьо предпочёл остаться в bottega. Он разрешил ученикам, пока чума не отступит, покинуть город, если у них есть на то средства; но большинство учеников остались с ним.

Казалось, bottega охвачена лихорадкой.

Можно было подумать, что срок сдачи всех заказов истекает завтра. Франческо, старший подмастерье Верроккьо, крепкой рукой держал бразды правления учениками, заставляя их работать по двенадцать — четырнадцать часов; и они работали с тем же усердием, с каким некогда создавали бронзовый palla, венчавший купол Санта Мария дель Фьоре — словно проворство рук и разума были их единственной защитой от скуки, которой питалась Чёрная Хворь. Франческо был неоценим для Леонардо, потому что разбирался в механике куда лучше самого Верроккьо и лучше всех работал с механизмами; именно Франческо помог Леонардо разработать хитроумный план, как разобрать, сложить и замаскировать летающую машину для перевозки её в Винчи. Летающая машина была наконец готова, и опять же благодаря Франческо, который твёрдо был убеждён, что Леонардо постоянно нуждается в материалах и подмастерьях с крепкими спинами.

В студии Леонардо царил разгром, лабиринт тропок вился между свёртками ткани, механизмами, кусками дерева и кожи, горшками краски, козлами для пилки дров и грудами чертежей. Нынешняя летающая машина занимала середину большой комнаты. Её окружали рисунки, насекомые, наколотые на досках, стол, заваленный летучими мышами и птицами в разной степени вскрытия, и конструкции разных частей новой машины: искусственные крылья, рули, клапаны элеронов.

Едкие испарения скипидара смешивались с запахами разложения; эти ароматы совершенно не трогали Леонардо, так как возвращали его в детство, когда его комната бывала завалена разной мёртвой живностью — для рисования и изучения. Все прочие его работы — картины, терракотовые статуэтки — были сложены в углу. Спать в захламлённой вонючей студии было больше невозможно; Леонардо и Никколо перебрались на ночлег в комнату младшего ученика Тисты.

Леонардо спал урывками, по два-три часа в сутки. Его томила тревога о Джиневре: она без единого известия покинула Флоренцию с отцом и Николини, и в день, когда Леонардо должен был начать её портрет, он явился в пустой дом, где остался только старый слуга. Поэтому Леонардо с головой погрузился в работу. Чёрная Смерть дала ему отсрочку — время на то, чтобы закончить и испытать машину — потому что Великолепный не только согласился перенести встречу из Пистойи в Винчи, но и сам назначил день этой встречи: через две недели.


В студии было невыносимо жарко. Никколо помогал Леонардо снимать с машины ворот и пару крыльев — их нужно было убрать в пронумерованный деревянный ящик.

— Чума приближается к нам, — заметил Никколо, когда все части были благополучно убраны. — Тиста говорил, что слышал, будто заболела семья близ Порта делла Кроче.

— Ну, а мы на рассвете уезжаем, — отозвался Леонардо. — Тебе поручение: проверь, чтобы всё было уложено как и куда надо.

Никколо был очень доволен; к слову сказать, он показал себя толковым работником.

— Но я всё же считаю, что мы должны подождать, пока испарения тьмы не рассеются — по крайней мере, покуда becchini[71] не вывезут трупы с улиц.

— Тогда выезжаем с первым светом, — решил Леонардо.

— Хорошо.

— Возможно, ты и прав насчёт becchini и трупов — они распространяют заразу. Но вот испарения тьмы...

— Лучше не рисковать, — сказал Верроккьо; он стоял в проёме дверей и исподтишка заглядывал в комнату, как мальчишка, которому удалось незамеченным пробраться в дом. Он придерживал дверь, и полуотворенная створка очертила вокруг него рамку, словно он позировал для собственного портрета; особый, мерцающий послеполуденный свет, казалось, изменил и смягчил тяжёлые черты его лица. — Думаю, это именно то, о чём говорили астрологи: парад планет, — продолжал Верроккьо. — То же было во времена великой погибели тысяча триста сорок пятого года, но тогда сошлись три планеты, а это большая редкость. Сейчас так не будет, потому что совпадение не настолько точное.

— Лучше бы тебе уехать с нами, чем слушать астрологов, — заметил Леонардо.

— Я не могу оставить семью, я же тебе говорил.

— Тогда увези их силой. Мой отец уже в Винчи: готовит главный дом для Лоренцо и его двора. Можешь считать это деловой поездкой: подумай, сколько заказов ты сможешь получить.

— Заказов у меня сейчас довольно, — сказал Андреа.

— Неужели это говорит Андреа дель Верроккьо? — ехидно удивился Леонардо.

— Мои сёстры и кузены отказываются уезжать, — сказал Андреа. — И потом... кто же будет кормить кошек? — Он улыбнулся и вздохнул. Казалось, отказавшись, он испытал почти облегчение. — Моя судьба в руке Божьей... как было всегда. И твоя тоже, мой юный друг. Но я обещаю молиться за то, чтобы ты остался жив, и напишу в твою честь образ святого Николая Толентинского для монастыря в Бадио. Святой праведник почитается за многие чудеса; говорят, что особенно милостив он к морякам — а ты тоже своего рода моряк.

— Благодарю тебя за любовь, милый Андреа. — Леонардо помолчал и добавил: — Войдёт ли наконец в комнату мой благородный хозяин или он боится заразиться от двух несчастных подмастерьев?

— Как пожелаешь, — сказал Андреа, стягивая чёрную шапку, обесцвеченную гипсовой пылью. Потом, с неожиданно лукавым взглядом, распахнул дверь, пропуская Сандро Боттичелли.

— Пузырёк! — потрясённо воскликнул Леонардо. — Я думал, что ты в Карреджи.

Его друг набрал уже часть потерянного веса. Характерный румянец вернулся на лицо Сандро; светло-каштановые кудри отросли и были взлохмачены; но взгляд оставался тяжёлым, словно он всё ещё был под действием снадобий или магии. На нём была одежда цветов Медичи, а не короткая рубашка, какие обычно носила молодёжь. Леонардо почувствовал неловкость, но тут Сандро шагнул вперёд и обнял его.

— Я там и был, — сказал он, отерев пот со лба шёлковым рукавом. — Я боялся, что ты уже уехал. Времени у нас немного, потому что Лоренцо тоже уже в пути. Но я уехал пораньше, чтобы побыть с тобой, мой друг. Тебе трудно в это поверить?

— Конечно нет, — солгал Леонардо.

— Я всё объясню позже, — продолжал Сандро, — но я не могу не страшиться за тебя, раз уж ты решил сломать себе шею на этом сооружении, передразнивая ангелов.

— Я очень счастлив, что ты здесь, Сандро. Великая Птица готова к полёту, и тебе совершенно нечего страшиться... В конце концов, это же я её и построил.

Сандро хмыкнул и покачал головой; Андреа возвёл глаза к потолку. Леонардо смотрел на них с усмешкой, но в этой усмешке была изрядная доля бравады, потому что кошмар о падении снова посещал его. Потом он сказал:

— Если ничего не случится, завтра, едва рассветёт, мы уезжаем в Винчи. Ты, конечно, поедешь с нами.

— Я так и собирался сделать. Подумал, что ещё одна пара рук тебе не помешает.

Никколо стоял рядом с Сандро, явно радуясь его появлению.

— Я был хорошим помощником маэстро Леонардо, — сказал он.

— Воображаю, каким хорошим.

— Он многому научился, Пузырёк, — вступился за Никколо Леонардо. — Боюсь, теперь мне без него не обойтись.

— А как насчёт шлюх? Вылечился?

— Вряд ли шлюх можно считать заразой, — сказал Никколо и нервно улыбнулся, когда все рассмеялись. — А ты, маэстро, уже исцелился от меланхолии?

— Да, мой юный друг — насколько от неё вообще можно исцелиться.

— А мадонна Симонетта? С ней тоже всё в порядке?

— Никко! — Леонардо резко глянул на мальчика.

— Ничего страшного, Леонардо, — сказал Сандро. — Вполне допустимый вопрос. — Он повернулся к Никколо. — Да, с ней всё в порядке.

Но когда Сандро вновь обернулся к Леонардо, в глазах его читались вина и тревога — они-то и отражали истинное состояние его души.


Они покинули город сразу после рассвета, держась подальше от встречных омерзительных becchini, которые возвращались от общих могил, где без отпевания хоронили жертвы мора. Хотя в воздухе висел туман, день обещал быть прозрачным и ясным — в самый раз для путешествия. Два десятка трубачей и плакальщиков шли по Лунгарно Аччьятуоли, вдоль маслянистых неспокойных вод Арно — возвращались с похорон. Только очень достойный — или очень богатый — человек мог быть похоронен с такими почестями в эти дни, когда сама Смерть звонила в погребальные колокола.

Никколо и Сандро перекрестились, то же сделали Зороастро да Перетола и Лоренцо ди Креди, у которого было прекрасное и невинное лицо ангела с алтарного полотна Верроккьо. Кроме Сандро, Никколо и Аталанте Мильоретти, Леонардо ещё сопровождали несколько учеников Верроккьо; все они ехали в двух запряжённых лошадьми повозках, где под холстами лежали части Леонардовой Великой Птицы. Леонардо и Сандро шли рядом с первой повозкой, и Никколо с Тистой, кажется, с удовольствием предоставили их самим себе: они спорили, кому держать поводья.

— Обычно я добирался домой, в Винчи, за день, — говорил Леонардо Сандро, который был как-то неуютно отчуждён. — Я знаю, как срезать угол через Витолини, Карминьяно и Поджио-а-Кайяно. Это старая заброшенная горная тропа, что ведёт вверх по Монте-Альбано; но чтобы ходить там, нужно быть любителем лазать по горам. А с повозками рисковать нельзя, так что придётся нам ехать вдоль Арно и заранее смириться с допросами, которые станут учинять нам солдаты Великолепного в каждом городишке, куда мы ни заедем. Впрочем, у нас пропуск с печатью Лоренцо.

Сандро молчал, целиком погруженный в свои мысли, но Леонардо продолжал:

— Когда моего отца задерживали во Флоренции дела, он спешно отсылал меня с посланием для Франческо — он и поныне управляет его владениями. Интересно, что было бы, если б я попробовал сейчас пробежаться коротким путём? Верно, заработал бы одышку. — И добавил после мгновенной паузы: — Сандро, мне страшно за тебя.

— Не надо, друг мой, — сказал Сандро, внезапно оживая. — Все говорят, что я пугаю их своей задумчивостью. Должно быть, душа моя ещё не вполне очистилась.

— Ты всё ещё боишься?..

— Да, — сказал Сандро, — я всё ещё боюсь за мадонну Симонетту... и за себя тоже. Когда надо мной потрудились врачи и я набрался сил, я настоял на том, чтобы отправиться с Лоренцо и Пико делла Мирандолой на виллу Веспуччи — повидать её. Я знал, что с ней что-то неладно, я чувствовал это. Лоренцо, конечно, справедливо опасался, но я умолил его, хотя юный граф Мирандола был решительно против — и ради меня, и ради дамы.

— И что же? — спросил Леонардо, потому что Сандро умолк.

— Я сказал им, что страсть испарилась... осталась только вина.

— Это правда?

— Да, Леонардо, боюсь, что так.

— Тебе бы радоваться, что опять здоров.

— То-то и оно, Леонардо, что не вполне здоров. Скорее наоборот. Боюсь, когда граф очищал мою душу, он заодно нечаянно лишил её способности к естественной любви, к экстазу.

— Вполне понятно, что ты чувствуешь себя слабым, неспособным к сильному чувству, — сказал Леонардо, — но тебе просто нужно отдохнуть и выждать. Ты ещё поправишься.

— Тем не менее я убедился, что пуст... как евнух.

— Будь помягче к себе, Сандро, — пробормотал Леонардо.

— Мне стало грустно, когда я увидел Симонетту, — продолжал Сандро. — Она серьёзно больна. Убеждён, что это по моей вине.

— А граф Мирандола не может ей помочь?

— В том-то и дело, что он не верит в её болезнь.

— Так, может, ты ошибаешься?..

— Нет, поверь, я точно знаю, что она больна.

— Она кашляла?

— Нет, не кашляла. Она была бледна, но это часть её красоты. Она подобна ангелу; сама плоть её бестелесна. Но мне удалось на минутку остаться с ней наедине — тогда уже все убедились, что ей от меня ничего не грозит, и не опасались за неё. Тогда я и понял... понял...

— Что ты понял, Пузырёк?

— Что Симонетта впитала мой ядовитый фантом и не исторгла его. Мирандола лечил её, но это было притворство: она обманула врача и удержала фантом.

Леонардо не мог всерьёз рассуждать об экзорцизме и удержании фантомов, но нужно было понять и успокоить друга: видно, он ещё не вполне пришёл в себя после опасного ослепления Симонеттой.

— Откуда ты знаешь, что она не исторгла его?

— Потому что она не отрицает этого. Она улыбнулась, поцеловала меня и попросила не обсуждать этих дел с Лоренцо.

— Я всё-таки не думаю...

— Она сказала, что скоро умрёт. И что моя любовь — сокровище, прекрасное и утончённое, бальзам, смягчающий боль её души. Под «любовью» она разумела фантом, который я создал в замену ей. Она назвала его... «дверью в горний мир».

Сандро помолчал и добавил:

— И тогда я увидел его. Увидел в её глазах.

— Тебе пришлось нелегко, друг мой, — признал Леонардо... и вдруг вспомнил, как улыбалась Симонетта, когда Мирандола изгонял из неё фантом. По спине у него пробежали мурашки.

— Когда я умирал от желания и тоски по Симонетте, я думал, что не вынесу этого, что лучше быть пустой тыквой, лишённой чувств...

Леонардо печально улыбнулся.

— Думаю, всякий, кто безнадёжно влюблён, мечтает о том же.

— Но вот теперь я пуст и жажду лишь одного — наполниться.

Леонардо хлопнул друга по спине и обнял его за плечи.

— Ты скоро поправишься, обещаю. Деревенским девкам от тебя спасу не будет.

— Не лги мне снова, Леонардо. — В голосе Сандро не было ни малейшей злости. — Ты ведь мне уже однажды солгал.

Леонардо отшатнулся.

— Я знаю, что твоя дружба с Симонеттой не была невинной. Но не нужно бояться, никому из вас я не причиню зла. — Леонардо хотел что-то сказать, но Сандро прервал его. — Не оправдывайся и не извиняйся. Ничего не нужно... сейчас. Я чувствовал, что в последнее время мы отдалились, и тревожился... тревожился за тебя, друг мой. Давай не дадим нашей дружбе остыть. К кому мы сможем прийти, если нас не будет друг у друга?

Леонардо согласился. Он чувствовал себя неловко и униженно и злился на себя, потому что Сандро был единственным близким ему человеком; и вот он, который куда лучше умел обращаться с машинами и холстами, чем с людьми, оказался близок к тому, чтобы потерять любовь единственного друга.

Они шли молча, а потом он сказал:

— Я не собираюсь поддаваться этому, Пузырёк, но мне страшно. Мне опять снилось, что я падаю.

— Может, тебе стоит попросить Лоренцо...

— Нет. Моя Великая Птица полетит, — сказал Леонардо. — Вот увидишь.

— Это вина Лоренцо. Он подбил тебя на это сумасбродство. Порой он забывает, что он не император. Он может быть так же суров, как те тираны, которых он так ненавидит. Но это не стоит твоей жизни, милый друг.

— Не нужно мне было заговаривать об этом сне, Пузырёк. Прошу тебя, не тревожься. Моё изобретение безопасно; со мной ничего не случится. Просто у меня душа немного не на месте, как у любого, кому предстоит выступать перед толпой.

— Конечно, — мягко сказал Сандро, словно успокаивая друга.

Но Леонардо уже пришёл в себя.

— А скоро обо мне будут слагать песни. — Он обернулся и окликнул: — Эй, Аталанте! Сочини-ка песню, чтобы исполнить, когда я поплыву меж облаков!

Аталанте Мильоретти — он сидел с Зороастро да Перетолой в последней повозке — помахал рукой в знак согласия и начал наигрывать на своей лире спокойную, почти монотонную мелодию. Леонардо впал в задумчивое молчание. Потом сказал:

— У меня должно получиться, потому что я не собираюсь стать посмешищем всей Флоренции. И потерять Джиневру.

— Тогда у меня есть для тебя послание.

— Какое?

— Симонетта просила сказать тебе, что она поговорит с его великолепием.

Настал черёд Леонардо промолчать.

— Думаю, это касается Джиневры, — продолжал Сандро. — «Audaces fortune juvat». Ты — живое доказательство этой пословицы.

Удача благоприятствует смелым.


Городок Винчи был укреплённой крепостью, над которой главенствовал старинный замок с кампанилой[72], окружённый пятью десятками домов из розовато-бурого кирпича. Красные черепичные крыши устилала листва каштанов, кипарисов и лиственниц, а виноградные лозы и заросли тростника подступали тенью к самым окнам и стенам. Городок с его выщербленными стенами и единственной крытой галереей стоял на возвышенности и смотрел на низину, поросшую оливковыми деревьями — когда ветер шевелил их листву, она казалась серебряной. Дальше лежала долина Лукки, зелёная, с лиловыми тенями; её окаймляли горные ручьи. Леонардо вспомнил, что, когда дождь очищает воздух, вдалеке отчётливо видны скалы и расселины Апуанских Альп близ Массы и Коцциле.

Лишь сейчас, приехав сюда, Леонардо понял, как он истосковался по дому. Небо было ясным, а воздух — прозрачным; но мучительные воспоминания затуманивали его взор: он вернулся в детство и снова скакал верхом с дядей Франческо, которого в семье звали lazzarone[73], потому что он не пожелал ограничить радости жизни одним ремеслом. Леонардо и Франческо, который был намного его старше, разъезжали, точно два принца, по всей округе, собирая ренту для Леонардова деда, патриарха семьи, — мягкого и педантичного Антонио да Винчи.

И, трепеща от пережитого тогда страха и радости, вспомнил он о чудище, которое отыскал в стылой, тёмной, высокой пещере на скользком склоне горы Альбано. Ему было тогда тринадцать лет; в тот же год он стал учеником у Верроккьо.

Леонардо повёл свою «свиту» из друзей и молодых подмастерьев вниз по мощённой булыжником дороге, мимо голубятни на длинном шесте — к горстке домов, окружённых садами, сараями, крестьянскими хижинами, крытыми землёй, и совершенно одинаковыми шелковицами, которые высаживал его дядя Франческо. «Лодырь» Франческо экспериментировал с шёлкопрядением, что могло оказаться весьма выгодным: самой богатой и влиятельной во Флоренции была Арте делла Сета — гильдия шелкоделов.

— Эй, Леонардо! — окликнул его Франческо из двора большого чистого дома, что некогда принадлежал синьору Антонио.

У Франческо, как и у его братьев, волосы были тёмные, вьющиеся, поседевшие на висках и поредевшие на макушке. Лицо казалось напряжённым — возможно, из-за опущенных уголков рта и крупного орлиного носа; глубокие морщины пролегли под глазами и по костистым щекам, придавая лицу властное выражение. Франческо заключил Леонардо в медвежьи объятия, едва не удушив его, и сказал:

— Поздравляю, племянничек, ты поставил этот дом вверх дном. Так хорошо я не проводил время с тех пор, как забавлялся с одной крестьяночкой, которая...

— Франческо! Довольно с нас твоего... tauri excretio[74]. — В дверях дома появилась жена Франческо Алессандра. Она славилась своими длинными золотистыми волосами.

— Почему бы не сказать попросту «дерьма», любовь моя?

— Потому что я, хоть и обречена жить с медведем, который только и делает, что ест, спит и...

— Срёт, — подсказал Франческо.

— ...испражняется, — договорила Алессандра, — я предпочитаю оставаться дамой.

Она поцеловала Леонардо и пригласила его с друзьями в дом.

— Твой отец вне себя от волнений, — сообщил Франческо.

— Я так и думал. — Леонардо вошёл в зал. — Чудесно повидать тебя, дядя.

За этой просторной высокой комнатой было несколько спален, два камина, кухня с двориком и мастерские, где время от времени ночевали крестьяне, работавшие на нескольких хуторах да Винчи; выше был второй этаж с тремя комнатами и камином, а десятью ступенями ниже — подвал, куда Леонардо обычно прятал найденных им мёртвых животных. Всё было выскоблено до блеска; как же, должно быть, гонял и без того старательных Франческо и Алессандру отец Леонардо, чтобы подготовить дом к приезду Лоренцо и его свиты!

Эта комната была заново обставлена постелями, сундуками, скамьями и шкафом — чтобы разместить кое-кого из младших свитских. Лоренцо отец, без сомнения, отдаст собственную спальню.

— Покуда совсем не размяк, племянничек, поди-ка побеседуй с отцом, — предложил Франческо, скорчив гримасу.

Леонардо вздохнул, ощутив беспокойство, которое всегда появлялось у него в присутствии отца — словно Леонардо был его учеником, а не сыном.

Пьеро спустился навстречу Леонардо из своей комнаты наверху. На нём было магистерское одеяние, на голове шёлковая шапочка beretta без полей — словно он в любой миг ожидал приезда Лоренцо.

— Приветствую тебя, сын мой, — проговорил он, — и вас также, Сандро Боттичелли.

— Приветствую вас, синьор Пьеро. — Сандро поклонился.

Леонардо с отцом обнялись.

— Франческо, не будешь ли ты так добр устроить друзей моего сына? — спросил Пьеро и крепко взял Леонардо за локоть. — Могу я на несколько минут похитить тебя у товарищей?

— Конечно, отец, — вежливо отвечал Леонардо, позволяя вести себя наверх.

Они вошли в кабинет, где стояли длинный узкий стол для писцов, кресло хозяина и скамья с двумя восьмигранными подушками; пол был украшен шахматным узором. На табурете у стола сидел писец и старательно, напоказ делал записи в большой, переплетённой в кожу бухгалтерской книге. Хотя обстановка и выглядела строгой, на ней лежал отпечаток вкуса выскочки: Пьеро желал, чтобы его именовали не синьором, а мессером, и мечтал носить меч, что было прерогативой рыцаря.

— Не оставишь ли ты нас одних, Витторе? — сказал Пьеро писцу. Юноша встал, поклонился и вышел.

— Отец? — Леонардо ожидал худшего.

— Не знаю, бранить тебя или поздравлять.

— Второе предпочтительней.

Пьеро улыбнулся.

— Андреа обрадовал меня: Великолепный пригласил тебя работать в его садах.

— Это правда.

— Я горжусь тобой.

— Спасибо, отец.

— Так что, как видишь, я был прав, заставляя тебя трудиться без отдыха.

Жаркая кровь прилила к лицу Леонардо.

— Ты хочешь сказать — забирая всё, что я зарабатывал, так что я даже не мог набрать достаточно, чтобы заплатить вступительный взнос в гильдию художников?

— Эти деньги шли на поддержку семьи... твоей семьи.

— А теперь семья — вернее, ты — лишается этой кормушки.

— Меня не заботят — и никогда не заботили — деньги, — сказал Пьеро. — Я старался лишь правильно воспитать тебя. Твой характер до сих пор беспокоит меня.

— Благодарю.

— Прости, но я твой отец, и в этом мой долг... — Он сделал паузу. — Едва ли ты можешь поступить лучше, чем избрать Лоренцо своим покровителем. Но ты никогда не был бы замечен, не предоставь я тебе возможности остаться у Андреа.

— Ты не оставил выбора ни мне, ни Андреа.

— Как бы там ни было, мастер Андреа позаботился о том, чтобы ты создал и завершил всё, что он поручал тебе. И, по крайней мере, старался помешать тебе сбегать и устраивать гулянки со своими приятелями-дегенератами.

— Значит, Сандро Боттичелли ты считаешь дегенератом? — Леонардо не смог скрыть гнева.

Пьеро нетерпеливо мотнул головой.

— Сандро вполне приемлем. Но я видел, ты приволок в мой дом этого юнца Мильоретти. О нём ходят дурные толки; он ничем не лучше твоего дружка Онореволи, того, что прозвали Нери.

— А, так ты о тех, кто не входит в свиту Великолепного.

— Не дерзи!

— Извини, отец.

— Онореволи не друзья Медичи; они близки с Пацци. Послушай доброго совета: держись от них подальше. Помяни моё слово, Пацци плохо кончат.

— Да, отец, — угрюмо сказал Леонардо.

— Опять этот тон!..

— Извини, если задел тебя.

— Ты не задел меня, ты... — Он запнулся, но договорил; — Ты поставил нашу семью в невозможное положение.

— О чём ты?

— О том, почему сюда прибывает Медичи.

— Ты не рад принимать у себя Первого Гражданина?

— Ты заключил с ним дурацкое пари и наверняка станешь всеобщим посмешищем. Наше имя...

— Ах да, конечно, наше имя — только это тебя и волнует! Но я не проиграю, отец. И тогда ты сможешь получить полной мерой от чести, которую я принесу нашему имени.

— Летать дано только птицам и насекомым!

— И тем, кто носит имя да Винчи.

Пьеро, однако, не унимался. Леонардо вздохнул.

— Отец, я постараюсь не разочаровать тебя. — Он почтительно поклонился и шагнул к двери.

— Леонардо! — прикрикнул отец, точно обращался к проказливому ребёнку. — Я ещё не дозволял тебе удалиться.

— Так я могу идти?

— Да, можешь, — сказал Пьеро, но едва Леонардо двинулся к двери, снова позвал его.

— Да, отец? — Леонардо остановился у дверей.

— Я запрещаю тебе проводить этот... опыт.

— Прошу прощения, отец, но я уже не могу пойти на попятный.

— Я объясню его великолепию, что ты мой первенец.

— Спасибо, но...

— Я отвечаю за твою безопасность! — воскликнул Пьеро и добавил: — Я боюсь за тебя!

Помолчав, Леонардо спросил:

— Ты окажешь мне честь и посмотришь на мой полёт? — Он рискнул улыбнуться. — В конце концов, это ведь да Винчи, а не Медичи или Пацци будет парить в небесах рядом с Господом.

— Полагаю, я должен соблюдать приличия. — Пьеро поднял брови, словно прикидывая своё место в будущих событиях. Затем взглянул на сына и грустно улыбнулся.

И хотя Леонардо в который раз ощутил непреодолимую пропасть, разделявшую его с отцом, напряжение между ними развеялось.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал Пьеро.

— У тебя едва хватит места, когда прибудут Лоренцо и его двор. А мне нужен покой, чтобы работать и готовиться к полёту; мы прекрасно устроимся у Ачаттабрига ди Пьеро делла Вакка.

— Когда ты едешь?

— Нам нужно отправляться тотчас. Дядя Франческо сказал, что проводит нас.

Пьеро кивнул.

— Передай мой горячий привет твоей матушке.

— Я буду счастлив сделать это.

— Тебе совсем не хочется взглянуть на нового братца? — спросил Пьеро так, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову.

— Конечно же, хочется, отец.

Пьеро взял сына за руку, и они пошли в спальню Маргериты.

Леонардо чувствовал, что отец дрожит.

И в эти несколько мгновений он действительно ощущал себя сыном своего отца.


Хотя Леонардо каждую ночь просыпался от вернувшегося кошмара, в доме матери, с его земляным полом и тростниковой крышей, ему стало легче. В этом домике прошло его детство. Катерина обожала его. Это от неё унаследовал он искривлённый палец и в честь неё неизменно писал этот мелкий дефект у всех своих «маленьких Мадонн». У матери было на удивление сильное открытое лицо, прямой нос с небольшой горбинкой и печально поджатые глубокомысленные губы. Высокая, плотная, изжелта-смуглая, она ничем не походила на трёх юных женщин, на которых поочерёдно женился отец Леонардо. Если бы не искривлённый палец, никто бы не нашёл сходства между матерью и сыном.

И — полная противоположность отцу — в проявлении любви она была щедра и телесна.

— Леонардо! — кричала она, махая ему руками от дверей домика. Её бочкообразный супруг Ачаттабрига, который был fomaciaio, то есть строителем печей для обжига, стоял во дворе между повозками, на которых лежала в разобранном виде летающая машина. Она была готова отправиться к утёсу, с которого ей предстоит взлететь. Ачаттабрига тоже кричал, зовя Леонардо вернуться.

Леонардо провёл эти последние дни наедине с собой, чураясь даже общества Сандро и Никколо; они были на него не в обиде, потому что он частенько вёл себя так, когда работал. Днём он дремал урывками, а ночью почти не спал. Он делал наброски и записи в записной книжке при свете водяной лампы собственного изобретения и проводил бессчётные часы под своей летающей машиной, которую укрепили на прочной раме из дерева, вырубленного в ближнем лесу. Великая Птица напоминала ярко раскрашенную химеру. Её парные, как у стрекозы, крылья по форме были похожи на крылья летучей мыши и так же изогнуты. Материалом им служила бумазея, закреплённая тонкими полосками меха. Под большими, голубыми с золотом крыльями находилась сбруя пилота — парные «вёсла», рычаги ручного управления, ошейник, соединённый с рулём, похожим на птичий хвост, и ножные педали.

Завтра Леонардо взлетит на своей Великой Птице, исполняя желание Великолепного; он знал, что готов к полёту, потому что вдруг затосковал по шуму и приятелям. Однако оставалось сделать ещё кое-что, и он хотел взять с собой Никколо.

Он оставил Сандро наблюдать за подмастерьями.

— Мы вернёмся через пару часов, матушка! — прокричал Леонардо во всё горло, потому что они уже порядочно отошли от дома.

Катерина пуще замахала руками и закричала:

— Возвращайся немедля! Возвра...

Не успел Леонардо ответить ей, как увидел Лоренцо Медичи, выходящего из-за домика, где он привязал своего крупного коня. Из почтения Леонардо и Никколо сразу же заспешили вниз по холму; но Лоренцо сам побежал им навстречу. На нём была короткая, с прорезями по последней моде, куртка, лосины и чёрная шёлковая охотничья шляпа. На широком, румяном, без малейших признаков экземы лице играла улыбка, тёмные глаза, придававшие этому лицу выражение силы, сузились на солнце. Пряди густых каштановых волос падали на лоб. Вероятнее всего, он провёл всё утро, охотясь и упражняясь в силе и ловкости с друзьями.

— Леонардо, прости, что помешал твоему походу, но мне надо поговорить с тобой... наедине и прежде, чем наступит завтра.

Никколо поклонился Лоренцо, который тепло поздоровался с ним, и сказал, указывая на окружённый оливами пригорок:

— Я подожду там.

— Спасибо, Никко, — сказал ему Леонардо.

Едва Никколо ушёл, Леонардо стало неловко рядом с Лоренцо. Некоторое время они молча слушали цикад.

— Я перекинулся парой слов с Сандро, — сказал Лоренцо. — Он выглядит куда лучше, чем когда уезжал от нас.

— Деревенский воздух ему на пользу.

— Разумеется. Но, думаю, главную похвалу заслужил здесь ты: твоя дружба возродила его. Он мне сказал, что ты отправляешься с юным Никколо в поход по местам своего детства.

Леонардо смущённо рассмеялся.

— Я звал и Сандро с нами, но у него нет настроения.

— Так он мне и сказал.

— Ваше великолепие, мы будем рады, если вы захотите пойти с нами.

Лоренцо улыбнулся.

— Мне бы очень этого хотелось — если ты не против такой замены. Нам давно пора подружиться, ты ведь скоро станешь частью моего окружения. — Он обнял Леонардо за плечи. — Поклянёмся, оставаясь наедине, как сейчас, отбрасывать церемонии. Я давно завидовал вашей дружбе с Сандро; а теперь у нас есть возможность выковать свою собственную.

Леонардо почувствовал, что щекам его стало тепло.

— А теперь, когда мы стали друзьями, я должен извиниться перед тобой.

— Извиниться? За что?

— Я был несправедлив и нечестен с тобой, когда мы заключали пари на вечеринке у Верроккьо. Я вынудил тебя заложить жизнь, чтобы спасти честь. Мы оба действовали, не подумав. — Лоренцо помолчал и договорил: — Я не могу позволить тебе рисковать жизнью.

— Великолепный...

— Ты слишком ценен.

— Мой отец говорил с тобой... об этом?

— Нет, Леонардо. Синьор Пьеро был очень любезен, но мы обменялись едва ли парой слов. Мне открыла глаза Симонетта. Она волнуется за нас обоих.

— Сандро опасается, что с ней не всё ладно, — сказал Леонардо, надеясь отвлечь его.

Лоренцо кивнул.

— Она очень слаба. Её словно сжигает внутреннее пламя. — И сказал, возвращаясь к прежней теме: — Я решил назначить кого-нибудь другого управлять твоей летающей машиной... но вся честь успеха будет принадлежать тебе одному.

— Я тронут твоей заботой, но на Великой Птице могу полететь только я, — с нажимом сказал Леонардо. — Для того, кто не исследовал тщательнейшим образом ветров и не изучал науки полётов, такой поступок будет смертельно опасен.

— Но спешить некуда, Леонардо. Нам не обязательно встречаться именно завтра. Ты же со временем обучишь кого-нибудь управляться с твоей машиной.

— Великолепный, будь ты мной, позволил бы ты кому-нибудь занять своё место?

— Но я — не ты, Леонардо. Я...

— Первый Гражданин.

Лоренцо покачал головой и рассмеялся. Но потом снова стал задумчив.

— Леонардо, я боюсь за твою жизнь. А если я позволю тебе рисковать своей головой ради моей прихоти — я стану бояться за свою душу.

— Тебе не надо бояться ни за то, ни за другое, Лоренцо. Но ты должен позволить мне самому показать тебе моё изобретение. Если кто-нибудь займёт моё место, это покажет всей Флоренции, что ты не веришь в моё творение, а я попросту труслив. Прошу тебя...

После долгой паузы Лоренцо сказал:

— Хорошо, Леонардо, эта честь останется за тобой. Мадонна Симонетта рассказала мне о твоих... делах с Николини. Я пока не знаю, что тут можно сделать, ну да посмотрим. Но ведь все эти старания окажутся ни к чему, если завтра ты свалишься с неба. Может, передумаешь? — И с этими словами Лоренцо зашагал к пригорку, где ждал их Никколо; Леонардо шёл рядом.

Лоренцо был озабочен, словно близкая опасность, грозящая Леонардо, символизировала для Первого Гражданина другие его тревоги.

— О tempora, о mores![75] — пробормотал Лоренцо, порицая этими словами Цицерона нынешнее неспокойное время. — Пико делла Мирандола уверяет, что чума во Флоренции идёт на убыль. Тем не менее, когда я уезжал, этого ещё не было видно. И, как будто одна чума ещё недостаточное зло, я должен ещё противостоять его святейшеству, который продолжает свои кампании в Романье и Умбрии!

Леонардо удивился, что Лоренцо так открыто порицает Папу; впрочем, высказался он ещё вежливо. Франческо делла Ровере, севший на папский престол под именем Сикста IV, был человек способный и образованный; но его сжигало стремление обеспечить богатством и властью свою семью, а потому он угрожал интересам и безопасности Флоренции.

— Но довольно, — сказал Лоренцо: они подходили к Никколо, который уже поднял свой мешок. — Как говорил великий Боккаччо: «Будем же счастливы, ибо именно несчастье вынудило нас покинуть возлюбленный наш город». Это, увы, весьма вольный перевод.

— Вы идёте с нами? — спросил Никколо у Лоренцо; мальчик явно был в восторге от этого обстоятельства.

— Разумеется, иду, мой юный синьор. Что у тебя в мешке?

— Провизия... и факелы.

— Факелы? — удивился Лоренцо.

Никколо пожал плечами.

— Мастер Леонардо велел мне взять факелы и огниво.

— Ты собираешься заночевать в лесу? — спросил Лоренцо у Леонардо.

— Нет, Великолепный.

— Что же тогда?

Леонардо улыбнулся.

— Ты же не хочешь, чтобы я испортил мальчику сюрприз?

Лоренцо согласно рассмеялся, и они быстро пошли через сосновые, кедровые и можжевеловые рощи, мимо быстрых горных ручьёв, что несли острые камни, которые рано или поздно превратятся в гальку и упокоятся в речных руслах.

— Я прямо чувствую, как древние боги следят за нами из чащи вместе с нимфами и дриадами, — сказал Лоренцо и принялся фальшиво напевать тут же сочинённую им песенку:


Приди в моё гнёздышко, я жду тебя.

Вулкан ушёл; он не помеха нашей любви.

Приди; я лежу нагая на ложе своём.

Не медли ни мига, ибо время летит.

Грудь мою оплетают алые цветы.

Так приди же, приди, о Марс, я одна и жду.


Когда они подошли к крутым скалистым склонам Монте-Альбано, яркое полуденное солнце отбрасывало резкие тени на грани скал и диковинной формы утёса. Леонардо показывал дорогу, а Лоренцо и Никколо шли за ним, круто поднимаясь в гору.

— Не ожидал, что подъём окажется так крут, — заметил Лоренцо, отирая платком вспотевший лоб, когда они остановились передохнуть на гребне. Над ними высоко вверх уходил отвесный склон. Был жаркий летний полдень, и небо подёрнулось дымкой.

— Мы почти пришли, — сказал Леонардо и повёл Лоренцо и Никколо к расселине в нависшем над ними склоне. Леонардо забрал мешок у Никколо — тот запротестовал, но только для виду, из-за Лоренцо. Потом Леонардо осторожно пробрался к ближнему уступу, пользуясь теми же опорами для рук и ног, какие использовал в детстве.

Там и был вход в его тайную пещеру.

Из неё, как дым из трубки, сочился пар; вокруг было довольно сыро. Порывистый ветер дул вокруг отверстия, а сам уступ был влажным и скользким. Леонардо вернулся, чтобы помочь Никколо перебраться на уступ, Лоренцо последовал за ними.

— А теперь, Никколо, — сказал Леонардо, когда они, переводя дыхание, стояли у тёмного провала, — хочешь быть вторым, кто войдёт в это потайное местечко?

— А кто же будет первым? — спросил Никколо.

Леонардо рассмеялся:

— Первый уже был — я!

— Не могу поверить, что это место взаправду существует. — Никколо встал на колени и заглянул в темноту. Он держался за скалу, иначе соскользнул бы прямиком в пещеру. — Там не видно ни зги и так узко!.. Хоть ползи на четвереньках, как зверь. Да ещё и сыро на ощупь. Никогда не встречал ничего подобного.

— Ты боишься входить, Никколо?

— Конечно нет! Когда вы зажжёте факелы, я первым буду внутри.

— Значит, ты боишься темноты? — Леонардо улыбнулся мальчику, и тому ничего не оставалось, как нырнуть в пещеру.

— Здесь тесно! — пожаловался он изнутри.

— Пещера расширяется. Наберись терпения и двигайся дальше.

— А вы идёте? — натянуто осведомился Никколо. — С факелами?

— Скажи, что ты видишь.

— Только смутные тени, — отозвался Никколо. — И я весь промок.

— Там и вправду сыро, — согласился Леонардо. — Это потому, что пламя, рождённое в сердце земли, согревает воды, запертые внутри пещеры. Жар заставляет воду кипеть и превращает её в пар.

— Вы уже зажгли факелы? — тревожно спросил Никколо.

— Когда я отыскал это место, я был несколькими годами младше тебя. У меня, помню, было только два чувства — страх и желание. Что чувствуешь ты?

— Чего ты желал? — спросил Никколо.

— Увидеть чудеса, которые могут скрываться внутри.

— А чего боялся?

Леонардо чиркнул кремнём по скале, чтобы поджечь факел.

— Темноты, как и ты сейчас.

— А я как раз не боюсь!

Леонардо усмехнулся и подмигнул Лоренцо. Потом подал ему факел, и они, пригнувшись, нырнули в пещеру. При виде их Никколо облегчённо вздохнул.

— Ты зашёл не так уж далеко, — заметил Леонардо. — Давай двигайся, не то мы все задохнёмся от дыма собственных факелов.

Никколо пополз вперёд — и вскоре узкий проход расширился, превратившись в пещеру. Леонардо выпрямился и высоко поднял факел, освещая огромное пространство и кристаллические образования: уступы, занавесы, колонны, спирали, ниши, сталактиты и сталагмиты. Казалось, что здесь обитают тени; тревожные блики факелов плясали по стенам, и пещера чудилась куда больше и изрытее, чем прежде. Лоренцо и Никколо благоговейно молчали; слышно было лишь свистящее дыхание людей и звонкие удары капель о воду маленьких озёр, изрисованных расходящейся рябью. И — такого быть не могло, но всё-таки — здесь пахло улицей, пахло мостовой после дождя — влажно, терпко и крепко.

— Не хочешь заняться исследованием? — спросил Леонардо, предлагая Никколо свой факел. Голос его эхом раскатился в гулкой тьме.

— Если мы будем... вместе.

— С тобой ничего не случится — мы же рядом. Может, ты откроешь новую пещеру.

— Я боюсь заблудиться.

— Для юнца, который не боится улиц, борделей и собак, ты что-то вдруг стал слишком робок. — И Леонардо первым двинулся через пещеру. Он миновал кристальное озерцо, прошёл под каменным мостом — к натёкам и скальным узорам дальней стены. Свод пещеры загибался там вверх, под острым углом сходясь со стеной. Леонардо осветил — и Никколо, испугавшись, взвизгнул от неожиданности. Даже Лоренцо отпрянул.

Над ними нависла тварь высотой в дом.

Змей... гигантское чудовище, уловленное в камне.

Сам Левиафан взирал на них сквозь каменные завесы вечности[76] — морской исполин с длинным костистым черепом и большими акульими зубами. Его выбеленные временем кости выступали из стены, как рельеф.

— Леонардо, это снова твои фокусы? — В голосе Лоренцо слышалась злость, словно его обвели вокруг пальца.

— Это не мой фокус, клянусь. Тварь осталась такой же, какой я нашёл её, ещё когда был мальчишкой, Великолепный. Но представь, сколько королей, событий и народов сменилось с тех пор, как диковинная тварь встретила свой конец в тёмных глубинах этой пещеры! — Он поднял взгляд к каменному своду. Голос его упал до шёпота. — Ты уничтожен временем, однако самые кости твои — костяк и опора этой горы.

Леонардо вновь испытывал тот же восторг и благоговейный ужас, что в детстве, когда нашёл это безглазое чудище, древнее, как каменные клыки натёков, нависавшие над ними со свода пещеры. Он тронул плечо Никколо, и мальчик ответно погладил Леонардо по руке — словно осознал, зачем мастер привёл его сюда, словно и вправду понял этот бессловесный урок.

Здесь смерть сплелась с благоговением, тайной, вечностью.

Здесь были тёмные истоки Леонардова любопытства, творчества, гения.

Его первое открытие.

В знакомой прохладе каменной утробы Леонардо потерял свои страхи. Он посмотрел вверх, на останки исполинского скелета — и вдруг понял, что больше никогда не вернётся сюда.

Между тем Лоренцо с факелом в руке изучал кости и, рассматривая зверя, обнаружил окаменевшие останки морских раковин.

— Взгляни, Леонардо, — сказал он. — Как они могли оказаться так далеко от моря? Это же невозможно.

— Это очевидно, Великолепный. — Леонардо стряхнул с себя печаль, словно от какой-то потери. — Задолго до начала времён эту гору покрывало море.

— Конечно! — в порыве восторга выкрикнул Лоренцо. — Вселенский потоп!

— Могу я говорить свободно, Великолепный?

— Иначе и быть не может.

— Я сомневаюсь, что потоп времён Ноя был вселенским. — Леонардо помолчал. — Если ты не боишься того, что может быть сочтено ересью, я продолжу. Или же...

— Продолжай, Леонардо. Мы одни.

— Как ты знаешь, Великолепный, в Библии говорится о сорока днях и сорока ночах нескончаемого дождя, о том, что вода поднималась, пока не стала на десять локтей выше самой высокой горы мира. Но если это так, если дождь был вселенским, он должен был образовать вокруг мира сферу, ибо разве не правда, что каждая часть окружности равно удалена от её центра?

— И что же?

— Поэтому, — продолжал Леонардо, — было бы невозможно водам на поверхности двигаться, потому что вода не может двигаться по собственному почину, кроме как вниз. А если воды величайшего из разливов не имели силы двигаться, каким образом они могли исчезнуть с земли? И если исчезли — в каком направлении двинулись они, если не вверх? Так что естественные объяснения не срабатывают. Нам остаётся только взывать к чуду или сказать, что воды потопа испарились под жаркими лучами солнца.

Лоренцо молча вертел в пальцах раковину.

— Великолепный?.. — окликнул Леонардо.

— То, что ты сказал, может иметь смысл здесь — но только здесь, во тьме. Надеюсь, когда мы выйдем на свет, благоразумие возьмёт верх.

— Сандро часто бранит меня за пустую болтовню, — извиняясь, проговорил Леонардо.

— Ты говоришь удивительные вещи, — возразил Лоренцо, — и, конечно, можешь быть уверен, что я не стану передавать твоих слов. — Лоренцо засмеялся, но лицо его, освещённое мерцанием факелов, выглядело утомлённым и циничным. — Его благости ничто не доставит такого удовольствия, как возможность снова взбаламутить нашу любимую Флоренцию. Предупреждаю тебя, Леонардо, думай, с кем и о чём говоришь... да и ты тоже, мессер Никколо, ибо многие скоро станут считать вас приверженцами Медичи, хотя и без привилегий и возможностей. Быть может, эта сделка не так уж выгодна для тебя. — Лоренцо стиснул плечо Леонардо. — У тебя скоро появятся легионы врагов, и большую их часть ты даже не будешь знать. — Лоренцо снова рассмеялся. — Тебе лучше пересмотреть отношения с друзьями... такими как Нери, у которых связи с семействами, отнюдь не преданными нашим интересам... это же касается и тебя, Никколо. Будьте осмотрительны.

Леонардо оставалось только кивнуть; но Никколо, совершенно зачарованный тайнами скал и камней, отозвался невпопад:

— Великолепный, меня учили, что раковины, такие как эта, создаются под влиянием звёзд.

— Это одно из верований, насаждаемых Церковью, — отозвался Лоренцо, с надеждой глянув на Леонардо. — Ну же, Леонардо, продолжай. Просвети нас своими, без сомнения, опасными взглядами по этому вопросу.

Леонардо осмотрел факел, который уже едва чадил, и сказал:

— Если Святая Церковь права и вечные звёзды каким-то образом создают эти раковины в глубинах земли, то чем тогда объяснить различия в их размерах, возрасте, форме? По-моему, куда ближе к истине Церковь стоит, объясняя всемирный потоп. Но природа обычно действует постепенно, а не катастрофически. Неистовство природы — вещь чрезвычайно редкая. Нет, эти ракушки были некогда живыми существами, которые год за годом покрывались наслоениями грязи, их мясо и внутренние органы иссохли, остались лишь эти... скорлупки. И каждый слой, каждое затопление грязью и илом хоронило останки новых поколений Божьих созданий.

— Думаю, лучше нам уйти, — сказал Лоренцо, — а то как бы Господь не погреб здесь и нас в наказание за твои еретические речи.

Он пошёл вперёд, а Никколо жестом поманил Леонардо и стоял, ожидая мастера. Но Леонардо махнул рукой, чтобы тот уходил, а сам ещё несколько мгновений стоял один, и сияние его факела бросало резкие тени на скользкие от пара стены. Затем Леонардо бросил факел, в последний раз взглянул на древнюю тварь, сказочную тварь его юности, — и покинул влажную прохладу пещеры.

Впереди Лоренцо разговаривал с Никколо, и Леонардо уловил сказанное им: «lusus naturae» — каприз природы.

Леонардо выбрался из мглистой туманной дымки на слепящий солнечный свет. Он был совершенно одинок; так же одинок и оторван от своих, как чудище, оставшееся в пещере.

Он стоял на уступе и смотрел вниз, на Винчи.

И чувствовал, что готов взлететь в небеса.

Глава 8 КОРШУН

Можно создать машину для полёта, в которой

будет сидеть человек и управлять механизмом,

который движет искусственными крыльями, дабы

они махали в воздухе подобно птичьим.

Сэр Роджер Бэкон

И, как заяц, гонимый рогами и сворой,

мчится туда, где начал свой бег.

Анонимный монах

...среди ранних моих воспоминаний, когда был

я ещё в колыбели, помню я коршуна, что прилетел

ко мне и открыл мой рот своим хвостом, и затем

хвостом много раз ударил меня по губам.

Леонардо да Винчи


Великая Птица стояла на краю вершины холма, выбранного Леонардо в окрестностях Винчи. Сделанная из бумазеи и шёлка, она походила на гигантскую стрекозу, её распростёртые крылья с лёгким шорохом чуть шевелились на ветру. Никколо, Тиста и приёмный отец Леонардо Ачаттабрига стояли на коленях под крыльями, вцепившись в пилотские ремни; Зороастро да Перетола и Лоренцо ди Креди в пятнадцати футах от них удерживали концы крыльев — казалось, что в руках у них огромные, синие с золотом турнирные стяги. Этих двоих можно было принять за карикатуры на Великолепного и его брата Джулиано, настолько уродлив казался смуглокожий Зороастро рядом с красавчиком Лоренцо ди Креди. Именно таков был контраст между Лоренцо и Джулиано Медичи, что стояли вместе с Леонардо и Сандро в нескольких шагах от Великой Птицы. Джулиано сиял на утреннем солнце, как сияла бы Симонетта, Лоренцо же, казалось, пылал мрачным огнём.

Зороастро, вечно нетерпеливый, глянул на Леонардо и крикнул:

— Мы готовы, маэстро!

Леонардо кивнул, но Лоренцо удержал его.

— В этом нет необходимости. Я люблю тебя, как Джулиано, и моя любовь не зависит от того, предпочтёшь ты лететь... или позволишь победить здравомыслию.

Леонардо улыбнулся.

— Я полечу fide et amore.

С верой и любовью.

— У тебя будет и то и другое, — сказал Лоренцо и пошёл с Леонардо к краю обрыва, чтобы помахать толпе, которая собралась далеко внизу, вокруг естественной поляны, на которой Леонардо собирался с триумфом приземлиться. Поляну окружал лес из елей и кипарисов, который выглядел с высоты частоколом грубо вытесанных копий и алебард. Поднялся шум: на поляне, приветствуя Первого Гражданина, собралась вся деревня, от крестьянина до землевладельца, приглашённая Великолепным; он же распорядился установить большой разноцветный шатёр, где с рассвета его слуги и лакеи готовили пиршественный стол. Сестра Лоренцо Бианка, Анджело Полициано, Пико делла Мирандола и Бартоломео Скала тоже были там, принимая гостей праздника.

Леонардо подождал, покуда Лоренцо не получит причитающихся ему почестей, а потом, дабы его не затмили, тоже поклонился и театрально взмахнул руками. Люди приветствовали его, как любимого сына, и он отошёл, чтобы устроиться в сбруе летающей машины. Он не заметил своей матери Катерины — крохотной фигурки, которая тревожно смотрела вверх, бормоча молитвы и ладонью заслоняя глаза от солнца. Пьеро, его отец, стоял рядом с Джулиано Медичи; оба они были в охотничьих костюмах. За всё время Пьеро не обменялся ни словом с Леонардо. Его значительное лицо было напряжённым и непроницаемым, словно он стоял перед магистратом, ожидая решения по делу.

Улёгшись ничком на доску-ложе под крыльями и воротом, Леонардо закрепил петлю вокруг головы, связанную с рулями Великой Птицы, попробовал ручные рычаги и стремена, что поднимали и опускали крылья.

— Осторожней! — крикнул Зороастро, отскакивая от зашевелившихся крыльев. — Ты что, хочешь убить нас?

Раздался нервный смех; но Леонардо оставался спокоен. Ачаттабрига подтянул ремни, связывавшие Леонардо с машиной, и сказал:

— Я буду молиться за твой успех, Леонардо, сынок. Я люблю тебя.

Леонардо повернул голову к приёмному отцу, вдохнул исходящие от его одежды и тела запахи Катерининых приправ — лука и чеснока, взглянул в раскосые блёкло-голубые глаза старика — и осознал вдруг, что любит этого человека, всю жизнь проведшего в поту у огня, у печей для обжига и привыкшего мыслить не головой, а руками, большими натруженными руками с твёрдыми жёлтыми ногтями.

— Ия люблю тебя... отец. Уверен, с твоими молитвами я буду в безопасности.

Кажется, эти слова польстили Ачаттабриге, потому что, в последний раз проверив ремни, он поцеловал Леонардо и похлопал его по плечу. Затем он отступил — так почтительно, словно отходил от иконы в соборе.

— Удачи, Леонардо, — сказал Лоренцо.

Другие тоже наперебой желали ему удачи. Отец кивнул ему и улыбнулся; и Леонардо, приняв вес Великой Птицы на свои плечи, поднялся. Никколо, Зороастро и Лоренцо ди Креди подвели его к самому краю обрыва.

Толпа внизу разразилась приветственными воплями.

— Маэстро, — вздохнул Никколо, — как бы мне хотелось быть на твоём месте!

— Пока просто смотри, Никко, — ответил Леонардо. — Представь, что это ты паришь в небесах, потому что эта машина и твоя тоже. И ты будешь со мной.

— Спасибо, Леонардо.

— Теперь отойдите... нам с Великой Птицей пора взлетать.

Леонардо поглядел вниз так, словно видел всё это в первый раз, словно каждое дерево, каждое запрокинутое лицо приблизились, увеличились, каждое движение и звук стали ясны и раздельны. Мир как бы мгновенно разделился на составные элементы; вдалеке неровности и складки земли напоминали зелёное море с длинными густо-коричневыми тенями, и над этими неподвижными «водами» возносились самые разные человеческие строения: церкви и колокольни, сараи и домишки, окружённые вспаханными полями.

Сердце Леонардо гулко билось в груди; и на миг он потянулся к покою и безопасности своего собора памяти, где прошлое было ясно, а причины и следствия непререкаемы. Ветер дул с северо-запада, и Леонардо ощущал вокруг себя его дыхание. Вершины деревьев шелестели, перешёптываясь, когда тёплый воздух струился в высоте. Тёплые токи незримо возносились в небо, увлекая его за собой; крылья трепетали. Пора, понял Леонардо, не то его попросту стянет с обрыва.

Леонардо шагнул с края обрыва, словно бросаясь в море. На миг, проваливаясь в пустоту, он ощутил головокружительный восторг и следом — тошнотворный страх, от которого сжалось сердце. Хотя он работал воротом и стременами, заставляя крылья двигаться, он не мог удержать себя на высоте. От многочасовых упражнений его движения стали почти рефлекторными: одна нога отбрасывается назад, опуская одну пару крыльев, руки бешено крутят ворот, поднимая вторую, кисти рук выворачиваются то влево, то вправо. Он работал с механизмами, вкладывая в свои усилия каждую крупицу своих высчитанных двухсот фунтов мускульной силы, и мышцы его горели от напряжения. Хотя Великая Птица могла планировать, но в передачах слишком сильно было трение, да и сопротивление ветра оказалось чересчур велико. Он едва мог шевелить крыльями.

Он падал.

Знобящий, режущий ветер терзал его слух непрерывным воем. Одежда хлопала вокруг тела, словно ткань его падающих крыльев — а небо, холмы, лес и горы спиралью кружились вокруг, и Леонардо ощутил ледяное касание возвратившегося наяву кошмара — кошмара о падении в бездну.

Но падал он сквозь свет, столь же мягкий, как масло. Под ним был знакомый край его юности — и он вскидывался, вопреки всякой логике, рвался к небу, чтобы схватить его руками. Он видел дом отца, а вдалеке — Апуанские Альпы и древний мощёный тракт, проложенный ещё до того, как Рим превратился в империю. Его чувства обрели ощущение сна, и он молился, дивясь себе й глядя на пурпурные тени деревьев внизу, готовых пронзить его копий, и всё давил, давил на педали и вращал механизм ворота.

Затем он ощутил вкруг себя порыв тёплого воздуха и внезапно — головокружительно, непостижимо — начал подниматься.

Крылья его были распростёрты и неподвижны. Они не шевелились, и всё же он поднимался. Словно Божья рука влекла Леонардо ввысь, в небеса; а он вспоминал, как выпускал коршунов и следил, как они ищут воздушные потоки, чтобы подниматься, паря и не махая крыльями.

Так и Леонардо теперь поднимался в тёплом потоке — приоткрыв рот, чтобы облегчить растущее давление в ушах — пока не увидел вершину холма в тысяче футов под собой. Край холмов и рек, хуторов и лесов отдалился, превратившись в аккуратный чертёж из завитков и прямоугольников — след трудов человека на земле. Во время подъёма солнце, казалось, засияло ярче, будто сам воздух был менее плотным в этих разреженных областях. Теперь Леонардо устрашился, что его может притянуть слишком близко к сфере, где воздух оборачивается огнём.

Он повернул голову, дёрнув петлю, связанную с рулём — и обнаружил, что может до некоего предела выбирать направление полёта. Но тут парение прекратилось, словно пузырёк тёплого воздуха, в который он был заключён, вдруг лопнул, прорвался. Ему стало холодно.

Воздух был холоден... и недвижен.

Леонардо яростно заработал воротом, надеясь, что сможет махать крыльями, как птица, покуда не отыщет новый поток тёплого воздуха; но ему не удалось добиться движения вперёд.

Снова он падал, как стрела — по дуге.

Хотя сопротивление воздуха было так велико, что он не мог удерживать крылья в горизонтальном положении, он развил достаточную скорость, чтобы начать подъём. Он и поднялся немного, но опять не смог раскрутить свой механизм настолько, чтобы удержаться в воздухе, и следующий же порыв ветра сшиб его, ударив незримым кулаком Великую Птицу.

Оставалось лишь надеяться на то, что ему удастся поймать ещё один восходящий поток.

Но вместо этого его захватил воздушный водоворот, отшвырнув летающую машину, как щепку, в сердце бури. Леонардо изо всех сил пытался удержать крылья в горизонтальном положении. Он боялся, что ветер оборвёт их; и действительно, беспорядочные порывы ветра словно сговорились сбросить его вниз и размозжить о скалу.

Время для Леонардо замедлилось — ив один долгий миг он увидел поляну в лесу словно в увеличительное стекло. Он увидел людей, которые глазели на него, вытянув шеи; и в этот пронизанный ветром миг он вдруг взглянул на себя свободно, по-иному. Словно это и не он падал навстречу смерти.

Где же славословия и здравицы, подивился он — или люди онемели и устрашились при виде того, как один из них падает с неба? Скорее уж они втайне желали ему упасть — их подспудные порывы вряд ли отличались от устремлений толпы, не так давно склонившей несчастного, обезумевшего от любви мальчишку-крестьянина спрыгнуть с крыши на каменную мостовую Виа Калимала.

Справа от себя Леонардо заметил коршуна. Не видение ли это, подумал он, вспоминая давнишний сон о большой птице — коршун упал на него, тогда ещё младенца в люльке, и отхлестал по лицу гладкими, маслянистыми перьями хвоста.

Земля была уже всего лишь в трёх сотнях футов.

Коршун попался в ту же ловушку, что и Леонардо; и он увидел, как птица, накренясь, ушла в сторону — и полетела по ветру. Леонардо переместил центр тяжести, манипулируя рулём, и изменил угол наклона крыльев. Так ему удалось последовать за коршуном. Руки и ноги у него были тяжёлыми и бесчувственными, точно свинцовые гири, но, по крайней мере, он сумел хоть немного сохранить управление машиной.

И всё же он падал.

Он уже слышал, как кричит внизу толпа. Она редела, словно люди разбегались с его пути. Он подумал о Катерине, о своей матери.

И следовал за коршуном, точно это было его вдохновение, его Беатриче.

Катерина.

Джиневра.

И земля, встающая на дыбы.

На миг Леонардо завис над тёмно-зелёным покровом леса. Но — лишь на миг. Тёплый ветер обдул его; и Великая Птица взмыла, оседлав воздушный поток. Леонардо поискал взглядом коршуна, но тот исчез, словно был духом и теперь воспарил, лишённый веса, через все сферы к Primum Mobile. Леонардо попытался направить полёт машины так, чтобы приземлиться где-нибудь в полях, за лесом.

Тёплая струя влекла его ввысь и вдруг, словно издеваясь, исчезла. Стараясь не двигать крыльями, Леонардо несколько секунд скользил по ветру. Но вот новый порыв отбросил его назад, и он упал...

Шлёпнулся оземь.

Спесивец.

Я вернулся домой, чтобы умереть.

И ему представилось, будто он стоит перед бронзовой статуей, что хранит вход в собор его памяти. Это трёхглавый демиург. Лица его отца, Тосканелли, Джиневры глядят на него; но именно Джиневра произносит слова, что освободят его от мира, слова, записанные Лукой: «Nunc dimittis servum tuum, Domine» — «Ныне отпущаоши раба твоего, Владыко».

Нет, Джиневра, я не могу оставить тебя. Я люблю тебя. Я не завершил ещё своего труда, своего...

Лицо отца хмурится.

Леонардо проиграл.

Деревья кружились под ним, плясали, словно сорванные с корней; и снова естественный ход времени нарушился. Он видел знакомые лица; видел камни, лежащие, как алмазы, в чёрной грубой земле; лохмотья перистых облаков, за которыми сверкает солнце; кустарник на горном склоне; растения с длинными листьями, пронизанными чёткой тонкой паутиной жилок.

Время растянулось... и сжалось.

И тьма за его сомкнутыми веками превратилась в сумерки.

Наверное, я умер.

Nunc dimittis...

Однако в уютной тьме Леонардо смог укрыться в своём соборе памяти, храме со многими куполами и покоями, покуда не заполненными. Он был в безопасности в тайниках своей души; и он бежал от портала к башне, от нефа к часовне, через ясные, знакомые воспоминания, следуя за коршуном.

Тем самым, что явился Леонардо.

Давным-давно.

Как во сне.

Загрузка...