КАМЕНЦЕВ

Он старался не поддаваться страху, темным туманом клубившемуся внутри его существа, осекавшему дыхание, пробиравшему то ознобом, то жаром.

Его не столько страшило, что он будет пойман, изуродован озлобленными солдатами, сколько то, что уже не выдержит довеска к сроку и возвращения на зону, которую скоро заметут степные вьюги, скует холод и тамошняя жизнь превратится в сумеречное прозябание в вонючем полумраке барака и в рабский ломовой труд на полигоне выживания — в бетонно-арматурных дебрях рабочего объекта.

Ныне же — вымокший, голодный, гонимый страхом и неясной надеждой на спасение и окончательный побег из мира страдания и принуждений, — он все-таки восторженно ощущал каким-то вторым, потаенным пластом сознания, что дышит восхитительным воздухом свободы, что снова стал личностью, обладающей правом на самостоятельное действие, и подчинен исключительно себе, хотя вся эта свобода всего лишь разомкнувшиеся тиски обстоятельств лагерного бытия, в любую минуту готовые жестко и неотвратимо сомкнуться вновь, смяв и искалечив его. А может, непоправимо и холодно раздавив.

В общих чертах он знал географию области, представляя, куда в принципе должен двигаться, но и сознавая одновременно, что его устремление домой, в Москву, являвшую собой оплот всего, родину, землю всей его прошлой жизни, — это устремление легко вычисляется полицейскими умами, трафаретом розыскных схем и лишь во вторую очередь охотники в погонах будут выстраивать иные хитроумные версии, рассчитанные на поимку нестандартно действующего беглеца.

Единственное, что его утешало, — странный, казавшийся сверхъестественным прилив сил. Его не мучил голод, он спокойно перенес первую холодную ночь в степи, упорно шагая вперед по заросшим полынью кочкам, ориентируясь на звезды и в любой момент готовый распластаться в траве, слиться с ней, услышав приближающийся стрекот поискового вертолета.

Но и сознавая ошибочность своего тупого похода к Москве, и именно к ней, вопреки логике, диктующей необходимость затаиться, переждать в укромном местечке недельку-две, покуда не остынет горячка поисков, он двигался в сторону северо-запада, к заветной цели — пешком, вплавь, ползком, обходя манящие удобствами попутного транспорта автомобильные и железные дороги, чураясь поселков и хуторов.

Днем он спал или просто лежал, терпеливо дожидаясь вечера в густых степных травах, глядя в небо и размышляя о причудах судьбы, в любой миг способной перевернуть или же просто перечеркнуть единым росчерком всю устоявшуюся привычность жизни. Банальность? Да, но одновременно и вечная истина, одна из тех, что беспечно изживаются сознанием благополучных и сытых подобно мыслям о болезнях, смерти и всяческих катастрофах.

В сумерках он продолжал свое движение вперед.

На третий день, обогнув высохшее болотце с сухим, мертвым камышом, вышел к узкой и глубокой реке.

Осенняя тягучая вода, пурпурные листья боярышника, кружащиеся в ленивом хороводе над ямами омутов…

Под узловатой ветлой в песчаной вымоине тихонько клокотал студеный вулканчик ключа.

Он вдосталь напился животворной чистой влаги, затем наломал веток и устроился на ночлег в прибрежном кустарнике.

В небе, набиравшем утреннюю голубизну, истаивал призрачный огрызок луны. Край выкатившегося из-за горизонта солнца оранжевой поволокой подернул деревья и реку. Прозрачной желтизной загорелись клены.

На другом берегу, по низине, затопив кустарник, клубился, выпирая из оврага, золотисто мерцающий туман.

Трепеща над его головой крыльями, пронеслись утки, канули за бурый камыш, на заводь, взметнув синеватую воду.

Закрыв глаза, он попытался заснуть, но настырная память снова и снова возвращала его к тому уже давнему вечеру, когда, как провалившийся под ногами речной лед, жизнь потянула его в тюремную бездну — безысходно-бездонную.

До сей поры биография Сергея Каменцева не отличалась ничем особенным: московская школа, средняя успеваемость, призыв в армию в середине семидесятых, два года службы в автомобильном батальоне, после — медицинский вуз, первый неудачный брак с сокурсницей, затем работа хирургом в районной больнице…

Перестройка и капиталистический государственный реверс сбросили своей инерцией вмиг обнищавшего врача в кильватер мелкооптовой торговли продуктами питания.

Собственно, он не очень-то и унывал, очутившись на периферии фронта деловой активности той части интеллигенции, что металась в поисках новых профессиональных стезей.

Снял промышленный холодильник, брал с птицефабрик продукцию и развозил ее по магазинам, прибавляя наценку. Бизнес рос, появились наемные люди, он зарабатывал вполне приличные деньги, женился, считая себя вполне респектабельным обывателем; вскоре родилась дочь, укрепив своим появлением на свет стабильность семьи, и в свои сорок лет он чувствовал себя уверенным и здоровым мужиком с прочным будущим.

Появился у Каменцева американский партнер, посылавший ему на комиссию неликвиды заокеанской пищевой промышленности, с семьей удалось съездить Сергею на отдых во Флориду, получив без особенного труда многократные визы, и на всякий случай — дескать, не дай бог, случится в непредсказуемой России очередная политическая заварушка — открыл он себе и жене общий счет в западном банке, оставив на нем некоторую сумму своих дивидендов.

Один из приятелей Каменцева — директор местного универсама-супермаркета — одолжил у него на месяц двенадцать тысяч долларов, но с выплатой долга тянул, оправдывался всяческими трудностями, однако после очередной нелицеприятной беседы сказал, что, дескать, без ножа его Каменцев режет, но деньги он ему готов вернуть, правда, не все, трех сотен не добирается, и тотчас, дабы не остыть произнесенным словам, оделся Сергей и пошел на соседнюю улицу, где проживал должник.

Не обошлось без выпивки, долгой вечерней посиделки, а под конец трогательной, уже окончательно дружеской беседы был предложен Каменцеву в счет остатка долга китайский «ТТ» с двумя обоймами.

А в довесок к пистолету, с уважительным интересом Сергеем разглядываемому, подарил ему щедрый должник две новогодние петарды мощнейшего, как утверждалось, действия. Позабавишься, мол…

И шагнул полупьяненький, удовлетворенный счастливой развязкой Каменцев в московскую ночь, побрел по краю улицы, оборачиваясь на машины и ежеминутно хлопая себя то по карману, где лежала пачка американских купюр, то по пояснице, где, прижатый брючным ремнем, располагался «ТТ».

У троллейбусной остановки дернул Каменцева бес вытащить из кармана одну из петард. Механическим движением потянул — с целью проверки, видимо, плотности укрепления в вощеном цилиндрике — веревочный канатик, обеспечивающий приведение снаряда в его празднично-восторженное действие.

Как уяснялось им позже, и потянулся-то канатик едва-едва, не предвещая никакого сюрприза, однако сюрприз таки вышел; в глубине цилиндрика внезапно случилось потрескивающее искрение, весьма Каменцева озаботившее, и, не мешкая, инстинктивным движением, будто ядовитую змею, он отбросил петарду прочь от себя, прямо на проезжую часть.

Ударившись об асфальт, петарда заискрила мощно и грозно, шипя и рассыпая вокруг себя желто-красные искры, и подкатывающий к остановке троллейбус, ведомый бдительным водителем, въехал на тротуар, избегая контакта с опасным предметов террористического свойства.

Следом промчался, прямиком угодив в сноп искр, новенький представительский «Мерседес», и тут-то сработала взрывная схема, и петарда бабахнула с оглушающей силой, выстрелив нитями разноцветного огня.

Каменцев с ужасом различил бритые бандитские головы за стеклами престижного автомобиля, но гангстеры, видимо, предположив умышленное покушение на их пропащие жизни, не остановились, дабы примерно наказать хулигана, а дали, аналогично взопрев от страха, по газам так, что «Мерседес» пулей стрельнул к далекому перекрестку, промчался на красный свет и сгинул в дебрях городских трасс.

Следующей за «Мерседесом» машиной была бело-голубая милицейская галоша «Форд» со светомузыкой, и Каменцев опомниться не успел, как возле него выросли стражи порядка — тощий сержант с автоматом и бодрый крепыш лейтенант.

Сергей залепетал нечто невразумительное, оправдывая случившийся с ним казус стечением анекдотических обстоятельств, однако милиционеры, без юмора констатировав, что за хулиганство в нетрезвом состоянии он крупно поплатится, предложили ему следовать в импортную правоохранительную «галошу».

Каменцев попытался всучить взятку, вытянув из перетянутой резинкой пачки сто долларов, и глаза сержанта уже вспыхнули вожделенно, однако лейтенант, выразительно глянув на напарника, пихнул жертву к машине, категорически отвергая какой-либо компромисс.

И тут осознал Каменцев, что вытряхнут из него менты все деньги, как вытряхивают изо всех своих ночных жертв, но пожаловаться на произвол он категорически не сумеет, ибо, как только дело дойдет до изъятия пистолета, прав у него станет не больше, чем у бродячей собаки, попавшей на удавку живодеров.

И наполнила его отчаянная, лихая злоба…

Он извернулся, схватил под локоть тощую шею сержанта и приставил «ТТ» к его виску.

— Стоять! — приказал опешившему лейтенанту. — Пистолет из кобуры! Ну!

Мрачно и брезгливо усмехнувшись, тот повиновался, положив оружие на асфальт.

Ногой Каменцев отшвырнул табельный «Макаров» в сторону, затем, содрав с плеча сержанта автомат, передернув затвор и отступил к «Форду», не слыша увещевавших его милицейских голосов.

Впрыгнул в машину, стоявшую с работающим двигателем, и, включив передачу, понесся куда глаза глядят.

«Форд» он оставил за два квартала от дома, после поймал левака, чтобы поблуждать по району, заметая следы, но, лишь уселся рядом с водителем, раздался скрип тормозов, дорогу косо перегородила другая милицейская галоша, его выдернули из салона, он ощутил ошеломляющий тупой удар в лицо и потерял сознание.

Далее все пошло уготовленным чередом: тюрьма, следствие, зона.

Бизнес с его посадкой естественно и быстро зачах. Неведомо куда испарились деньги за реализованный товар, один из подручных, набрав кредитов, канул в неведомые дали, а затем как грибы после дождя возникли кредиторы, посчитавшие жену Каменцева правопреемницей его коммерческой деятельности и, соответственно, долгов.

Зазвучали откровенные угрозы с криминальным оттенком, и из тюрьмы он приказал ей срочно уехать с дочерью в Америку, благо действовали еще визы, а американский приятель обещал помочь с устройством, сочувствуя своему прогоревшему партнеру.

Таков был финал ерундовой бытовой пьянки.

— Вино нам дарит море радости и океан печали, — пробормотал Каменцев погружаясь в беспокойный сон беглеца. — И плыть мне еще в этом океане, и плыть…

Весь день над ним — то проваливающимся в зыбкий сон, то лихорадочно выскакивающим из его шальных пут — глумились плотоядные насекомые. А последующий вечер был безрадостно, по-осеннему хмур. Ветер дул с низовья, преграждая течение реки. Потемневшее небо сливалось с бурыми ржаными полями.

Пошел крупный проливной дождь и быстро пронесся. Ветер, сгрудив к западу обрывки туч, затих. Холодно и томительно-остро запахло болотными травами.

Ночь грозила неминуемой сырой непогодой.

Он обогнул небольшое село и, с треском разваливая напором плеча густой придорожный орешник, вышел к трассе. Прилег за колючим влажным кустом.

В двух шагах от него на обочине стоял грузовик с высоким, из сварных дугообразных рам кузовом, зачехленным плотным брезентом.

Услышался разговор:

— Ну и чего ты панику поднял? Крестовина постукивает, лиха беда!

— Дотянем до Орла? Путь-то неблизкий…

— До финской границы дотянем, коли нужда будет! Да еще и обратно вернемся, ничего с ней, с крестовиной, не сделается!

— Не, в городе ее купить треба… Хотя бы для внутреннего спокойствия.

— Купим. Садись, дождь опять собирается… Если даже кардан отвалится, все равно до утра в кабине куковать…

«Значит, до Орла еще далеко, — пронеслось в голове Каменцева с тоской. А сколько же брести до Москвы? Нет, не выдержу…»

Опять нахлынул страх, но, поборов его, он с решимостью выпростал продрогшее тело из кустарника, окатившего его ледяной россыпью капель, и, подойдя к заднему борту, уцепился за него, слыша верещание стартера.

Расстегнул брезентовые застежки и повалился от рывка резко тронувшейся машины в глубь кузова, заполненного влажной, осклизлой от грязи картошкой.

Грузовик мало-помалу набирал скорость.

Каменцев, не без труда застегнув за собой петли чехла, переместился к переднему борту, надорвал одну из прорех в брезенте, удовлетворенно отметив, как мелькнул в наступающих сумерках голубенький квадратик на километровом столбе.

В Орел ему не надо. Он спрыгнет на подъезде к городу, обогнет его, а затем… Впрочем, кто знает, что будет затем? Требуется еще доехать до этого самого Орла…

В углу кузова он вырыл себе яму, отбрасывая в стороны липкие корнеплоды, затем сгрудил их вокруг себя, дабы в случае проверки груза милицией закопаться в урожай до макушки и сидеть так, моля бога о спасении, и сделал это весьма кстати: уже минут через сорок машину остановила ГАИ, в кузов заглянул пятачок света от фонаря и после некоторой паузы чей-то недовольный голос спросил:

— А картошка-то чего такая грязная? Хотя бы помыли… Или грязь тоже денег стоит?

— Подсохнет — отвалится, — пояснили сдержанно.

— Ну-ну…

Голоса отдалились, затем машина снова тронулась в дальнейший путь, и Каменцев, мокрый от лихорадочного пота, размазывая по лицу грязь, приник к прорехе, кося воспаленным глазом, вглядываясь в темноту, где редко сверкали в свете фар дорожные указатели.

Машину тормозили трижды, но в кузов заглянули лишь раз, и, не доезжая до Орла двух десятков километров, он спрыгнул на дорогу, благо грузовик, попав в полосу дымного утреннего тумана, полз еле-еле, взбираясь на крутой склон.

Он прошел по обочине около километра, готовый прыгнуть в кювет с предрассветного шоссе, едва услышится шум приближающейся случайной машины, и вдруг увидел указатель «Садовое товарищество „Энтузиаст“».

Двинулся по отходящей от трассы грунтовке, размышляя, что теперь, когда волею провидения минул все форпосты засад, далеко укатив за границу опасной области, требуется привести себя в относительно сносный вид.

Изгвазданный, в драной зэковской робе, каляной от пота, с физиономией кочегара, поросший многодневной щетиной, он представлял собой особь, что и говорить, экзотическую.

Дорога тянулась через вырубки. Пни, напоминающие могильные камни в опустошенном лесу, тянулись до череды старых берез, подпиравших покосившийся сетчатый забор с рваными дырами в заржавелой проволоке.

Он обхватил ладонями атласный ствол дерева, и из глубин уже глубоко потаенной детской памяти всплыл, волшебно ощутившись на небе, вкус березового весеннего сока — пресновато-сладкого, остуженного покуда мерзлой землей и только начинающей оттаивать древесиной… Когда же он пил этот сок в последний раз? И не счесть уже лет…

Но главное, он ступил на свою землю, где есть березы, леса, и кончилась муторная степная пустошь, и деревья защитят и укроют его, храня в тайне дневной его путь и ночной сон. Он снова стал человеком, а не ползущим среди сухих трав червяком…

Садовое товарищество представляло собой многогектарное нагромождение малогабаритных участков и разномастных домиков — от престижно-кирпичных аля-особняков до откровенных лачуг, смастеренных из строительной рухляди.

В росистом тумане блекло горели мертвым люминесцентным светом редкие фонари на столбах, укрепленных бетонными «пасынками».

От влажных крыш поднимался нежный пар. Кое-где стояли задернутые поволокой холодной росы машины. Взбрехивали сонно собаки.

Один из домов — кирпичный, основательный — приглянулся ему тем, что опоясывающая строение тропинка заросла нетоптаной травой — видимо, хозяева не навещали свою дачу давно.

Он толкнул замокшую калитку, прошел во двор мимо запертого на висячий замок, обернутый Полиэтиленом, хозблока, минул бревенчатую баню и остановился возле выложенного узорчатой плиткой крыльца, к чьим ступеням ветер намел багряный ворох листьев дикого винограда, обвивавшего уличную веранду.

Осмотрелся. Дверь, ведущая в дом, имела внутренние замки, рамы окон были двойными и узкими, так что, и выстави он стекло, вряд ли протиснулся бы вовнутрь, а вот второй этаж привлек его внимание временным деревянным щитом, составленным из кривых досок, заполнявших пустоту не доложенной кирпичом стены.

С перил крыльца он взобрался на террасу, затем пополз по скользкой мокрой крыше наверх, перебрался на кирпичный бордюр над окнами первого этажа и наконец достиг заветных досок, легко оторвавшихся от крепежной временной балки.

Проник в сумрак устланного корявыми гранулами керамзита чердака, заваленного штабелями вагонки и водопроводными трубами.

Из чердака через низкую потайную дверь пролез наружу, в холл второго этажа, предварявшего вход в небольшую, начавшую обиваться вагонкой комнату, чья обстановка состояла из полутораспальной кровати, застланной верблюжьими одеялами, и тумбочки.

После казарменных коек барака данная меблировка показалась ему сродни атрибутам королевской спальни.

По лестнице он спустился вниз, обнаружив три благоустроенные комнаты, кухню, туалет и душевую с газовой колонкой.

В старинном трехстворчатом шкафу обнаружил залежи вполне приличной одежды — нижнее белье, рубашки, брюки и десяток поношеных, но вполне приличных с виду курток.

Отключенный от сети холодильник был забит всевозможными консервами.

Он сглотнул голодную слюну, но заставил себя вначале тщательно помыться, побриться найденным в шкафчике одноразовым лезвием, скатать в ком опостылевшую зоновскую робу с тяжелыми разбитыми ботинками и, одевшись во все свежее, вскрыть наконец банку шпрот.

Он ел жадно, не пережевывая глотал масленые куски консервированной рыбы, ощущая, как жирная, сытная пища постепенно заполняет воспаленный, ссохшийся от вынужденного поста желудок.

Жалея, что не додумался сорвать в огороде пук какой-либо зелени, убрал в пакет опустевшие банки, утрамбовал поверх них омерзительные тюремные шмотки и, прибрав за собой в душевой, чувствуя теплой и властной волной накатывающуюся усталость, обрывающую мысли, прошел на второй этаж, забрался под теплую броню многочисленных одеял и — уснул, глубоко безразличный ко всему на свете, даже к той победе, которую неведомым для себя образом одержал над сильными, вооруженными врагами, до сих пор ищущими его, рассчитывающими на оплошность или же неоправданную смелость своей жертвы.

Загрузка...