Глава первая Тонкая голубая линия

Март только начался. С самого утра лил дождь. Я посмотрела сквозь покрытое инеем стекло, представляя, во что превратится мое белое белье, дико развевающееся на сильнейшем ветру, сопровождающем ливень. Я перевела взгляд вниз и сразу заметила желтизну на ободке унитаза. «Мужчины, — подумала я. — Неужели им так сложно быть аккуратнее?» Например, моему парню удавалось идеально загнать в лузы все до единого бильярдные шары, припарковать машину на крошечном пятачке, однако в этом деле он демонстрировал точность подвыпившего школьника. Я присела на бортик ванны и тотчас через юбку почувствовала холод.

Три минуты.

Три минуты могут показаться вечностью. Интересно, тянулось бы время так же долго, если бы я выдергивала чеку из гранаты. Я уставилась в одну точку и начала отсчитывать секунды, но это занятие быстро надоело мне. Я рассеянно вертела в руках полоску теста на беременность и вдруг вспомнила, что только что использовала ее. Я положила полоску на край раковины, затем стряхнула с юбки невидимые пушинки — привычка, перешедшая ко мне от отца. Такие движения мы совершали, когда нервничали. К примеру, некоторые в подобных ситуациях заламывают себе руки; мы же с отцом приводили в порядок свою одежду.

Впервые я заметила, что эта черта присуща нам обоим, когда мой семнадцатилетний брат объявил, что, вместо того чтобы стать врачом, как мечтали наши родители, будет священником. Мама чуть не умерла, представив, что ее сын уйдет от нее к какому-то несуществующему Богу. Целый вечер она истошно кричала и, не выдержав напряжения, слегла на четыре дня. Отец, напротив, сидел тихо и отряхивал костюм. Он не произнес ни слова, хотя расстроен был чрезвычайно. Помню, что тогда эта история не произвела на меня особого впечатления. Я была подростком, помешанным на собственной персоне, поэтому не разделяла с родителями переживаний по поводу самопожертвования Ноэля. Однако надо признать, что мысль о появлении в нашей семье священника несколько смущала меня. В те времена мы с братом не были особенно близки. Он был обычным занудой: много читал, прекрасно разбирался в политике и отличался огромным усердием. Ноэль хорошо учился, без напоминаний выносил мусорное ведро и был ярым поклонником «доктора Икс» (доктор Икс многосерийная научно — фантастическая детская телепередача канала BBC1). Он не курил и, поскольку не достиг совершеннолетия, отказывал себе в алкоголе и не встречался с девушками. Какое-товремя я считала его голубым, но отбросила эту теорию, решив, что голубой непременно должен быть очень интересным человеком. Как бы то ни было, теперь мы выросли, и хотя я до сих пор не понимаю этой всепоглощающей верности Всевышнему, времена изменились; Черты, которые делали брата занудным подростком, означали лишь одно: из него выйдет настоящий человек. И теперь отец Ноэль мой лучший друг.

Две минуты.

Мне уже стукнуло двадцать шесть. У меня был бойфренд Джон, с которым мы вместе жили, и в которого я была влюблена еще с детства. Помню, мне нравилось наблюдать, как светловолосый, голубоглазый мальчуган — идеалист превращается в светловолосого, голубоглазого, самоуверенного мужчину. Мы не расставались вот уже двенадцать лет, и у меня не было сомнений, что он моя судьба. Мы счастливо сосуществовали еще со времен нашей учебы в колледже. Мы снимали квартиру совсем рядом с отелем «Стивенз Грин». Несмотря на то, что квартирка была маленькой и в ней порой пахло доброй старушкой, она обходилась нам совсем недорого, учитывая район, в котором она находилась. В то время у меня была хорошая работа.

Хотя я никогда не мечтала о карьере учителя, но позже все-таки поняла, что мне повезло: я избавилась от своих не совсем здоровых амбиций. Мне даже стало казаться, что преподавать не так уж и плохо. Иногда дети мне нравились, иногда нет, однако эта работа была стабильной. Чаще всего я возвращалась домой уже к половине пятого; а летом отдыхала все три месяца. Джон продолжал обучение в колледже — он собирался получить степень доктора психологии, — при этом он подрабатывал барменом. Порой он даже зарабатывал больше, чем я, и утверждал, что пьяные посетители научили его большему, чем в колледже. В общем, мы являлись довольно гармоничной парой. Наша жизнь была прекрасна, перспективы — заманчивыми, к тому же нам повезло с друзьями. Многие могли лишь мечтать о той уверенности, которую мы внушали друг другу.

Одна Минута.

Мама часто говорила, что нам с Джоном пора подумать и о брачных узах. Я просила ее не вмешиваться, на что она отвечала, что ей небезразлична судьба собственной дочери. Мы часто конфликтовали, когда разговор заходил о замужестве. Я считала, что двадцатишестилетней девушке рано выходить замуж. Это ощущение не покидало меня, несмотря на напоминания матери о том, что к двадцати четырем годам у нее уже было двое детишек. На что я резонно замечала, что времена были другие, и не ошибалась. Большинство маминых подруг к двадцати пяти годам уже обзаводились мужьями и детьми. Мое поколение было абсолютно иным. Эстрадные ансамбли против поколения МТV. Она выросла на Дике Роке (популярный ирландский музыкант, актер и телеведущий середины 60-х гг.), я же вращала бедрами под Мадонну. До встречи с отцом ее представления о веселой вечеринке ограничивались лишь попиранием стены на местной танцплощадке в надежде, что какой-нибудь молодой человек пригласит ее на вальс. Я же принадлежала к поколению диско. К тому же ни одна из моих подруг не была замужем.

Тридцать секунд.

Хорошо, это не совсем правда. Энн и Ричард впервые увидели друг друга в колледже. Она была абсолютно заурядным ребенком из семьи среднего класса из Суордса. Отцом Ричарда был один из богатейших землевладельцев в Килдэре. Они познакомились, будучи абитуриентами, когда стояли в очереди на запись в любительский театральный кружок. Они разговорились, а после вместе пошли выпить кофе. С того момента они были неразлучны. Энн и Ричард поженились спустя год после окончания колледжа. Но самое главное: они были единственной женатой парой. У Клоды, моей лучшей подруги с четырех лет, отношения с мужчинами длились не больше четырех месяцев. На момент окончания колледжа она представляла собой умную, упрямую, целеустремленную женщину, мечтающую только о карьере. Через три года ей удалось дослужиться до старшего ответственного сотрудника крупной рекламной компании. У нее получалось все, за что бы она ни бралась, за одним маленьким исключением — ее личной жизни. Эта ощутимая неудача резала ее без ножа.

Одно время Клода встречалась с Шоном, лучшим другом Джона, — смуглым задумчивым холодным красавцем. Кло называла его ожившим Давидом. Шон не только успел переспать с восьмьюдесятью процентами студенток из гуманитарного корпуса колледжа Троицы, но и умудрился затащить в постель нескольких преподавательниц. Но дольше всего он встречался с одной американкой по имени Мармеладка (это ее настоящее имя, ей-богу). Он познакомился с ней летом, когда мы все работали в Нью — Джерси. Это был типичный ходячий кошмар с кожей шоколадного цвета, карими глазами, пышной грудью и узкой талией. Ее длинные каштановые кудри почему — то напоминали Энн шевелюру гитариста из группы Queen Брайана Мэя. Шон называл ее «вкусняшкой»; для остальных же она была «Брайаном». Их отношения продлились целых шесть недель. Вскоре Шон бросил колледж, и после нескольких неудачных попыток ему улыбнулась удача — он устроился редактором в мужской журнал. Его острый ум, искреннее поклонение футболу и энциклопедические знания в области женского организма стали залогом его успеха. Он не пекся об отношениях, и создание семьи для него определенно не являлось задачей первоочередной важности.

Десять секунд.

Джон любил наш образ жизни. Вы когда-нибудь встречали такие самодовольные и ограниченные пары, которые начинаешь ненавидеть с первого взгляда? Он иногда выглядел именно таким. Казалось, ему было наплевать на то, что Шон прошелся по всему женскому составу колледжа. Хотя он признавал сексуальную связь лишь с одним-единственным партнером. Он был доволен, любим и счастлив, Джон вообще являлся редким видом. Точнее, мы были редким видом.

Впервые мы стали близки, когда нам было лет по шестнадцать. Мы сидели в палатке на склоне горы в графстве Уиклоу. Стояла теплая летняя ночь. На темно-синем небе, расстилающемся словно бархат, светила полная луна, круглая и яркая. Высокие пышные деревья были изнурены солнцем. Ни ветерка, ни единого движения — мир, казалось, замер. Сначала мы долго целовались, постепенно поцелуи перешли в жаркие объятия, ну а дальше все случилось само собой. После этого мы долго лежали в объятиях друг друга и смотрели на пятна, виднеющиеся на голубом нейлоне палатки, размышляя о том, ради чего возникла вся эта суета.

До этого Кло успела известить меня о следующем: совершенство рождается в тренировке. Нам удалось осуществить целых четыре подхода, прежде чем каждый из нас возвратился к родителям, гордый своими секретами.

Пять секунд.

Я не была готова. Я чувствовала себя неважно и молилась, чтобы причиной этого состояния оказался стресс, а не утренняя тошнота, которая бывает у беременных.

Вот черт. Что же я буду делать? Я не хочу становиться матерью. Не хочу быть женой. Я не хочу ощущать то, что чувствовала моя мать до моего рождения. Я хочу что-то делать, неважно что. Я хочу побывать в разных местах, не знаю, в каких именно. Я не готова.

Я не говорила Джону о двухнедельной задержке, равно как и не призналась, что купила тест на беременность. Хотя у меня не было привычки держать от него что-либо в секрете, однако я чувствовала, что поступаю верно.

Зачем его беспокоить?

На самом деле я не сомневалась в том, что он забеспокоится. Он улыбался, когда моя мама подтрунивала над нами по поводу брака и детей. В супермаркете он не спеша останавливался и улыбался хныкающему ребенку, в то время как я пробиралась сквозь толпу, испытывая раздражение ко всему, кроме нужных покупок, и желая поскорее уйти из магазина.

Две секунды.

Новость взволнует его, подсказывала мне интуиция. Но хуже того, мы оставим ребенка. Не будет нахмуренных бровей и удручающих решений. Будет волнение, будут планы, книги и детская одежда, У меня вдруг заболел живот.

Я не готова.

Трясущимися руками я повернула полоску.

«Пожалуйста, не становись голубой. Боже, пожалуйста, только не голубая линия!»

Мои глаза были закрыты, хотя я и не помню, что закрыла их. Я сделала глубокий вздох и поняла, что мне надо закурить, поэтому я положила полоску и помчалась в спальню за пачкой сигарет. Я вернулась и закурила. Глубоко вдохнула, заставляя себя испытать удовольствие от, возможно, последней сигареты на долгий период времени. Я намеревалась выкурить сигарету до конца и лишь потом раскрыть тайну своего будущего. Однако мой план был нарушен звуком поворачивающегося в замочной скважине ключа. Это Джон. Одной рукой я поспешно затушила сигарету, погрузив ее в холодную воду, а другой стала бешено размахивать в воздухе, пытаясь рассеять дым. Я услышала его шаги. Он направлялся вверх по лестнице к моему укрытию. У меня не было ни секунды.

— Эмма!

— Я здесь! — несколько резко отозвалась я.

Джон попытался открыть дверь. Я беспомощно смотрела на дергающуюся ручку, спрятав полоску в рукаве джемпера. Закрыто. Я облегченно вздохнула.

— Почему дверь заперта? — с подозрением спросил он.

— Я всегда запираюсь, — солгала я в надежде, что он сразу и не вспомнит, как бывало на самом деле. Но он вспомнил.

— Не запираешься, — возразил он, продолжая толкать дверную ручку.

— Джон, — сказала я серьезным тоном, — оставь меня, черт побери, на одну секунду. — Я услышала, как он направляется в спальню. Он бормотал что-то о моей стервозности в Критические дни. «Если бы».

Я снова присела и перевернула полоску. Я долго не отрывала от нее взгляда, потом прикрыла ее рукой и снова взглянула. Я до боли закусила губу, снова убрала пальцы, и моему взгляду, открылась восхитительная белая линия. Ни намека на голубой цвет. Я перебралась к окну, чтобы разглядеть пластинку при ярком свете. Ничего. Чисто. Голубой линии нет. Я снова ожила. Я не беременна. Я ничуточку не беременна. Я как раз опаздывала на вечеринку.

«Спасибо тебе, Господи!»

* * *

Когда в возрасте девяносто одного года умер дедушка Ричарда, весьма крупная доля поместья старика перешла к нему, и он стал невероятно богат. По этой причине было решено закатить пирушку. Энн с самого начала беспокоилась из-за этого мероприятия.

— Он был очень старым. Он умер, прожив прекрасную жизнь, полную любви. С какой стати празднование появления богатства означает неуважение? — задала я вопрос Энн.

— Мы так давно не устраивали никаких праздников, — последовал весомый аргумент от Джона. — Кроме того, мой дедушка обладал отличным чувством юмора. Такая идея пришлась бы ему по душе, — нараспев произнес Ричард, которому не терпелось насладиться их только что приобретенным состоянием. — Великолепная идея! Мы устроим праздник в честь его жизни и в честь наших хороших друзей, которые теперь при деньгах, настаивал Шон.

В конце концов Энн поддалась на уговоры, и вышло так, что день, когда я обнаружила, что не подарю этому миру новую жизнь, изменил мою жизнь навсегда.

* * *

Я так давно думала написать тебе. Я даже и не мечтала, что руки все-таки дойдут, но когда это все случилось, писать оказалось легко. Воспоминания так нелепы. Одни из них довольно смутные, другие абсолютно четкие, третьи слишком тягостны, и ты стараешься не думать о них, а некоторые настолько мучительны, что их не забыть никогда. О счастливых временах всегда вспоминаешь с теплотой, они составляют тебе компанию одиноким вечером. Наиболее четко ты помнишь моменты, когда переживал великие радости, и горести, и эмоции. Именно чувство невероятного ликования или страшного отчаяния позволяет мозгу фиксировать подробности, которые он, как правило, оставляет без внимания, как не зацикливается, например, на цвете чьей-то рубашки, жестах или погоде.

Ты можешь вспомнить изгиб улыбки на губах любимого человека или слезы в его глазах. Но о боли говорить слишком тяжело, а боль всегда сопутствует жизни. Она так же естественна, как рождение и смерть. Боль делает нас такими, какие мы есть, она учит и приручает, она может уничтожить и может спасти. Мы все о чем-то сожалеем — даже Фрэнк Синатра не был исключением. Некоторые страшные события — дело наших собственных рук. Но случается и так, что беду никто и ничто уже не предотвратит. Такое способно поразить любого.

Счастье это дар. Оно обволакивает нас своим теплом. Оно схоже с красотой. Его ни в коем случае нельзя воспринимать как должное. Я не должна была воспринимать его как должное. Так тонкая голубая линия тогда являлась символом счастья. Я не знала, что позже она олицетворит нечто, что мне уже не вернуть. Но тогда я об этом не догадывалась

Загрузка...