100 великих рыцарей

1. Святой ратоборец. Александр Невский (1220–1263, великий князь Владимирский с 1252 г.)

Имя Александра Невского, выдающегося полководца, искусного воина и блистательного дипломата, овеяно неувядающей славой. Всю свою короткую жизнь он посвятил защите Родины, обороняя русскую землю от нападений многочисленных врагов, оберегая ее от гнева всемогущего татарского хана. В прекрасном нравственном облике князя Александра запечатлелись такие замечательные черты, как беззаветное мужество, трогательное мягкосердечие, сострадание к бедам своего народа и стремление к славе родной земли. Неизвестный автор «Жития князя Александра Невского» так характеризует его физический облик:

Александр, сын великого князя Ярослава Всеволодовича, родился в Переяславле-Залесском, но его блестящие победы связаны с Великим Новгородом, князем-наместником которого он стал с 1236 года. Первыми испытали на себе мощную длань молодого князя шведы. Летом 1240 года 5-тысячное войско шведов на ста небольших кораблях (шнеках) вошло в Неву и расположилось лагерем у устья Ижоры. Ярл Биргер, предводитель шведов, направил 20-летнему новгородскому князю дерзкий и презрительный вызов:

Александр Ярославич собрал дружину и сказал ей:

Дружина Александра Ярославича спешно выступила в поход, соединилась в пути с отрядами ладожан и ижорцев, и к утру 15 июля, преодолев около 150 километров, вышла к шведскому лагерю. Осмотрев его из укрытия, молодой полководец быстро составил план сражения, главным фактором которого была внезапность. Конная дружина князя атаковала лагерь противника на берегу, а пешие ополченцы под командованием новгородца Миши наносили тем временем удар вдоль реки, уничтожая мостки, соединявшие корабли с сушей, и препятствуя высадке шведов на берег. Разъединив, таким образом, силы врага, Александр Ярославич намеревался загнать шведских рыцарей, беспечно раскинувших шатры на берегу, в угол, образуемый берегами Невы и Ижоры, а затем сбросить их в воду.

Этот смелый замысел был блестяще претворен в жизнь. Молодой князь во главе своей дружины стремительно ворвался в самый центр вражеского лагеря и ударом копья ранил шведского полководца в лицо: «… возложил Биргеру печать на лице острым своим копьем». Раненный ярл пал на руки оруженосцев. Так, в первую же минуту сражения, шведы лишились командующего, что, естественно, вызвало хаос и неразбериху в их рядах. Однако они не сдались без боя, и сеча закипела по всему берегу.

Летопись повествует о подвигах шести русских воинов в Невской битве. Молодой дружинник Савва подрубил столб шатра вражеского военачальника. Падение шатра Биргера посеяло смятение среди шведов и вызвало ликование русских воинов. Новгородец Сбыслав Якунович, врезавшись в толпу шведов, поразил многих из них ударами боевого топора. Полочанин Яков столь же доблестно бился мечом, за что и заслужил похвалу от самого князя. Дружинник Гаврила Олексич, преследуя шведского воеводу, верхом на коне взлетел по сходням на корабль. От его руки пали воевода, епископ и несколько простых воинов. Новгородец Миша с отрядом ополченцев захватил три вражеских шнеки и, перебросив находившихся в них рыцарей через борт, отправил корабли на дно. Слуга Александра, Ратмир, надежно прикрывая князя от наседавших шведов, получил множество ранений, от которых и скончался уже после битвы. Меч Александра Ярославича также не бездействовал, поминутно обагряясь вражеской кровью.

Победа в битве на Неве, одержанная благодаря таланту молодого новгородского князя, была достигнута с минимальными потерями — по данным летописи, погибло всего 20 дружинников. Что касается шведов, то им был нанесен тяжелый урон: пало 200 знатных рыцарей, а «прочих же без числа». За эту первую славную победу народ русский присвоил князю Александру Ярославичу почетное прозвище — «Невский».

Наступило недолгое мирное затишье. Надменные новгородские бояре, опасавшиеся растущей популярности молодого князя, вынудили Александра Невского покинуть Новгород. В конце 1240 года он уехал на свою родину, в Переяславль-Залесский. Но бояре сильно ошибались, считая, что князь-воитель больше им не нужен. Вскоре объявился новый враг, могучий и беспощадный. Немецкие рыцари из Ливонского ордена, давно зарившиеся на земли Северо-Западной Руси, зимой 1241 года захватили Изборск и Псков. Угроза немецкой агрессии нависла и над Великим Новгородом. Организовать отпор крестоносцам было некому, и тогда новгородские бояре во главе с архиепископом отправились просить защиты у ими же изгнанного князя.

Благородный Александр Ярославич не стал напоминать боярам о нанесенных ему обидах — когда дело шло о защите родной земли, князь забывал о себе. Возглавив новгородское ополчение, он отбил у врага русские города и нанес войскам Ливонского ордена сокрушительное поражение в Ледовом побоище (5 апреля 1242 года). В битве на льду Чудского озера дружины Александра Ярославича и его брата Андрея Ярославича уничтожили 400 и пленили 50 рыцарей ордена. Летопись сохранила знаменитые слова, произнесенные Александром Невским после этого сражения и вошедшие в историю:

Ливонский орден, получивший столь мощный отпор, запросил мира. На десять лет угроза с этой стороны ослабела. Но у Руси, растерзанной монголо-татарскими полчищами, было множество врагов, и мечу Александра Невского не пришлось долго ржаветь в ножнах. В 1249 году несколько литовских ратей неожиданно прорвались к Торжку. С дружиной и новгородским войском Александр Ярославич немедленно выступил против нового врага. Князь настиг непрошенных гостей уже у Торопца, в Смоленской земле. Литовцы были разбиты наголову; Александр в ходе сражения лично зарубил восьмерых литовских князей. Освободив русских пленных, князь-воитель перехватил под Жижцем новую литовскую рать и почти полностью истребил ее. Уже возвращаясь домой, Александр Невский встретил и уничтожил третье войско литовцев в Витебской земле, под Усвятом, после чего в Новгород «сам приде здрав и дружина его».

В 1250 году ярл Биргер, еще хранивший на своем лице «печать», возложенную копьем Александра, завоевал Финляндию, насильно крестил финнов и раздал их земли шведским феодалам. Опьяненные этим успехом, шведы вновь нацелились на Ижорскую и Карельскую земли Руси. Вместе с датчанами они заложили крепость на берегу Наровы, чтобы отрезать русским выход к Финскому заливу.

Александр Невский, ставший к тому времени великим князем Владимирским, находился тогда в столице и был занят государственными делами, но как только позволили обстоятельства, напомнил шведам о себе. Зимой 1256 года князь выступил с полками из Владимира. Узнав об этом, устрашенные шведы оставили крепость и «побегоша за море». На этот раз непобедимый полководец нанес им удар в Финляндии. Русские войска пересекли по льду Финский залив и двинулись на лыжах по заснеженной стране. Шведским рыцарям, чувствовавшим себя хозяевами покоренной Финляндии, вновь пришлось испытать на себе гнев русского князя. Как писал римский папа Александр IV, русские убили «… многих из его [шведского короля] верноподданных, пролили много крови, множество усадеб и земель предали огню», а многих финнов «прискорбным образом привлекли на свою сторону». Финский поход Александра Невского наглядно показал шведам, что русские способны бить врага не только на своей территории.

Двадцать победоносных сражений провел за свою жизнь выдающийся полководец. Но не только мечом послужил он Родине. Александр Ярославич четыре раза ездил в Орду и добился от хана важнейшей привилегии — Русь была освобождена от обязанности поставлять своих воинов в татарское войско. Неоднократно ему удавалось заставить могущественного хана сменить гнев на милость и предотвратить новое нашествие татарских полчищ на истерзанную Русь. Эти дипломатические победы великого князя спасли жизнь тысячам соотечественников. Выдающийся полководец умел смирять свою гордость, защищая русских людей в Орде уже не грозным мечом, а умным и кротким словом.

Тяжкие труды рано подточили силы Александра. Возвращаясь из Орды в очередной раз, он тяжело занемог и скончался в Городце 14 ноября 1263 года. Не исключено, что коварные татары опоили князя медленнодействующим ядом.

Заслуги великого защитника Русской земли не были забыты благодарными соотечественниками. Русская православная церковь причислила благоверного князя к лику святых. По наказу Петра I в 1721 году был учрежден орден Александра Невского. В годы Великой Отечественной войны более 40 тысяч офицеров стали кавалерами этого ордена. Михаил Васильевич Ломоносов увековечил Александра Невского в мозаике; художники В. Васнецов, Н. Рерих, П. Корин запечатлели его нетленный образ на своих гениальных полотнах; композитор С. Прокофьев посвятил ему прекрасную кантату, писатель К. Симонов — замечательную поэму, а кинорежиссер С. Эйзенштейн — превосходный патриотический фильм… И пока жива Россия, в сердцах русских людей будет с благоговением храниться это дорогое имя — Александр Невский…

2. Щит и меч Пскова. Довмонт (?–1299; князь псковский в 1266–1299)

Довмонт, один из удельных литовских князей, нашел на Руси свою вторую родину, которой верно служил до самой смерти. Храбрый витязь и искусный полководец, он прикрыл пограничный Псков от нападений литовцев, немцев и датчан своим надежным щитом. Грозный меч Довмонта без устали разил врагов русской земли. За выдающиеся заслуги перед ней, русская православная церковь канонизировала Довмонта.

В ΧIII веке Литву раздирали междоусобицы. Князья перегрызлись, как голодные волки. Но в стае всегда найдется самый сильный хищник, который, порвав глотки соперникам, навяжет всем остальным свою волю. Таким хищником и был Миндовг, коварный, сильный и беспощадный основатель Великого княжества Литовского. Князья, недовольные его тираническим правлением, составили против Миндовга заговор. Довмонт, князь Нальшанский, оскорбленный великим князем, также принял участие в этом заговоре. Миндовг был убит, и в стране вновь воцарился хаос. Ливонцы, пользуясь этим, усилили натиск на литовские земли, жестоко расправляясь с «язычниками». Крестоносцы нанесли и Довмонту глубокую, незаживающую душевную рану, похитив его горячо любимую жену. От литовских князей тоже не приходилось ожидать добра. Гердень, метивший на место Миндовга и опасавшийся популярности Довмонта, заманил в ловушку нальшанского князя, но тяжелораненый Довмонт с остатками дружины сумел вырваться из западни, устроенной ему бывшим союзником.

Много горя изведал Довмонт в Литве. Не было ему там места, отовсюду угрожала смерть. И тогда князь решился покинуть жестокосердую мать. Только в какую сторону направить стопы несчастному изгою?

Скитаясь по лесам с дружинниками, Довмонт думал мрачную думу. Воины князя, высланные на разведку, вернулись с тревожным известием: впереди крестоносцы. Довмонт, люто ненавидевший братьев-рыцарей Ливонского Ордена, устроил засаду и перебил весь отряд крестоносцев, возвращавшихся из набега на русские земли. Дружинники князя освободили пленников ливонцев, среди которых оказался один псковский купец. Отдыхая после боя у костра, Довмонт разговорился с русским купцом и, найдя в нем благодарного и внимательного слушателя, неожиданно для себя самого поведал ему обо всех своих несчастьях. Купец помолчал, задумчиво погладил длинную черную бороду, а затем дал Довмонту совет: надо идти князю с дружиной во Псков. Тяжелые времена переживает вольный город — жмут отовсюду враги, сжигают деревни, угоняют людей в полон. Нельзя теперь обойтись псковичам без князя, искусного в ратном деле, и без сильной дружины. Купец, хорошо знавший посадника, пообещал лично переговорить с ним об этом деле.

Поразмыслив, князь согласился. Купец сдержал свое слово. Заручившись согласием посадника Никиты Федоровича и игумена Святого Спаса отца Василия, он выступил на вече перед жителями Пскова, рассказал о том, какой князь великий воин, как вырвал он его и других пленников из цепких лап крестоносцев. Напомнил и о литвинах с датчанами, угрожавших вольному городу. Народ единодушно одобрил кандидатуру Довмонта. Неважно, что он не русский, главное — человек честный и опытный воин. Пусть послужит новому отечеству. Так в 1266 году Довмонт был избран псковским князем. Местный монах-летописец записал:

Псковичам не пришлось раскаиваться в своем выборе. В течение 33 лет Довмонт умело защищал город от многочисленных врагов. Не отсиживался за крепостными стенами — ходил в дальние походы, бил крестоносцев и литвинов на их территории. Разящий меч и надежный щит обрел в его лице вольный Псков.

Первый удар нанес Довмонт литвинам — своим бывшим соотечественникам, среди которых не было у него больше друзей, а были одни только враги. «Братья мои, мужи псковские, — обратился князь к русским воинам, выступившим с ним в поход на Литву, — кто стар, тот отец мне, а кто млад, тот брат мне».

Поход против литовцев был удачен. Русичи сокрушили войска Герденя и возвратились домой с богатой добычей и отбитыми у врага пленниками.

В начале 1268 года Довмонт, возглавивший новгородско-псковскую рать, повел ее против датчан. По воле великого князя Ярослава Ярославича к нему присоединились дружины других русских князей — Святослава Суздальского, Дмитрия Переяславльского и Михаила Тверского, а общее командование объединенным русским войском, насчитывавшим около 15 тысяч бойцов, осуществлял князь Дмитрий Александрович, сын Александра Невского.

Объединились и враги. Ливонцы, вероломно нарушив перемирие с русскими, привели свои отряды на помощь датчанам. Орден выставил 550 рыцарей, 3 тысячи всадников и 5 тысяч тяжелой немецкой пехоты, не считая подвластных крестоносцам куршей и эстов. Вместе с датчанами немцы составили грозное войско, примерно равное по численности русской рати, но превосходящее ее по качеству вооружения.

Генеральное сражение произошло 18 февраля на территории Эстонии, у Раковора. Центр русского войска, занявшего позиции на берегу Киголы, составлял большой новгородский полк под командованием посадника Михаила. Дружина Довмонта по приказу Дмитрия Александровича расположилась на правом фланге, во втором эшелоне, позади переяславльцев и суздальцев. Тем самым Довмонту доверялось нанесение решающего удара в критический момент сражения. Против тверской дружины, стоявшей на левом фланге, неприятель двинул орденскую пехоту, ощетинившуюся копьями и подгонявшую в бой подневольных прибалтийских воинов. Противниками суздальцев и переяславльцев на правом фланге были тяжеловооруженные датчане. Но хуже всех пришлось новгородцам — в самый центр их полка с хрустом и лязгом вломился клин грозных ливонских рыцарей.

Многочасовая битва отличалась невиданным ожесточением. Воины обеих сторон дрались насмерть. Через три часа боя, когда началась метель, левый фланг русских несколько подался вперед, тесня прибалтов и немецкую пехоту; правый фланг рубился с датчанами на прежнем месте, но полк новгородцев, неся огромные потери, медленно, шаг за шагом, отходил к обозам, стоявшим в тылу русской рати.

Быстро темнело. Псковичи, до сих пор еще не вступавшие в сечу, нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Однако Довмонт удерживал ратников от преждевременного выступления, и только когда сумерки сгустились, князь, совершив молниеносный и неожиданный маневр, нанес страшный удар во фланг и тыл ливонцев. Крестоносцы не выдержали натиска свежих сил и попятились; несколько минут спустя большая часть ливонских рыцарей обратилась в бегство. Епископ дерптский, попытавшийся остановить их, был растоптан копытами коней крестоносцев. Псковичи настигали тяжело скачущих всадников и рубили их в спину. Ворвавшись вслед за бегущими рыцарями в лагерь ливонцев, псковичи посеяли там панику, смерть и опустошение. Воодушевленные воины Довмонта продолжали преследование разбитого врага, уходя все дальше и дальше от места боя.

А сражение у реки еще не закончилось — в темноте никто не заметил успеха Довмонта, ни русские, ни немцы. Последние слишком поздно поняли, как мало их осталось, и полегли под ударами мечей все до одного. Оставшиеся в живых прибалты и датчане бежали под прикрытием темноты и метели.

Три дня стояла на поле боя русская рать, подбирая раненных и хороня убитых. Среди князей не было только Довмонта — он гнал рыцарей до самого Раковора. Дружины русских князей, понесшие большие потери и утомленные побоищем, не последовали за псковским князем. Удовлетворенные одержанной победой, они повернули на Русь. А Довмонт тем временем совершал глубокий рейд по вражеской территории. Трупы немцев с черными крестами на белых плащах устилали заснеженную землю там, где проходили псковичи. Разорив владения ревельского наместника, Довмонт вступил на земли Ордена и, захватив несколько замков, истребил их гарнизоны. Нанеся крестоносцам значительные потери, Довмонт, наконец, возвратился во Псков. Героический рейд завершился.

Магистр Ливонского Ордена, Оттон фон Луттерберг, поклявшийся отомстить Довмонту, собрал большие силы и в 1269 году осадил Псков. Но здесь крестоносцев ожидал решительный отпор. Под стенами города Довмонт нанес им еще одно тяжелое поражение и отбросил ливонцев прочь. Усмиренные могучим князем-воителем, немцы и датчане запросили мира. Русские люди всегда рады жить в мире с соседями, поэтому в том же году мирный договор был подписан. На долгих тридцать лет, до самой смерти Довмонта, новгородско-псковские земли обрели мир, тишину и благоденствие.

1. Неукротимый. Джелаль-эд-Дин Манкбурны (?–1231, шах Хорезма с 1221)

Нашествие несметных полчищ Чингисхана повергло в трепет и ужас народы Азии, а затем и Европы. Ханы, шахи и цари склонились перед величайшим из завоевателей. После того как великий Китай простерся под копытами низкорослых монгольских коней, пробил час Хорезма — цветущей среднеазиатской державы. Мухаммед, шах Хорезма, напыщенный и неумный владыка, почитавший себя вторым Искандером (Александром), растерялся и трусливо бежал от нукеров Чингисхана, словно заяц от гончих. Зато его сын и наследник, неукротимый Джелаль-эд-Дин, поднял знамя сопротивления и многие годы бесстрашно и отчаянно боролся с монголами, вызвав удивление и уважение самого Чингисхана.

Воспитателем «Последнего Хорезм-шаха», как называют историки Джелаль-эд-Дина, был опытный и отважный воин Тимур-Мелик. С детства наследник мечтал не о величии престола, а о славе храброго воина. Примером для юного героя служили подвиги Александра Македонского. И он добился великой воинской славы, о которой так мечтал в детстве.

Среднего роста, смуглый, со слегка скошенными глазами, с приветливой улыбкой, Джелаль-эд-Дин легко располагал к себе людей. Под его кажущейся беспечностью скрывались твердая вера в себя и неукротимая сила воли. Его и прозвали — Джелаль-эд-Дин Неукротимый.

В 1219 году, когда 100-тысячная армия монголов вторглась в пределы Хорезма, шах Мухаммед, пребывавший в совершенном смятении, собрал высших сановников государства на военный совет. Трусливые советники предложили укрыть армию за городскими стенами и защищаться.

— Защита воина — острие его меча, — громко воскликнул тогда пылкий Джелаль-эд-Дин, побуждая отца вывести войска в поле и сражаться.

Первое сражение с монголами произошло на реке Иргизе. Передовое войско под началом старого опытного полководца Субудая и старшего сына Чингисхана, Джучи, два дня билось с войском хорезмийцев, которыми командовал Джелаль-эд-Дин. К исходу второго дня сыну Хорезмшаха удалось оттеснить монголов к солончаковому болоту, где некоторые из них утонули, другие были изрублены, но основные силы быстро и организованно отступили. Это первое столкновение с монголами многому научило молодого витязя; он сразу оценил военное искусство противника и многое перенял у него.

В начале 1220 года вся огромная армия Чингисхана вторглась в междуречье Амударьи и Сырдарьи. Бездарные полководцы хорезмийцев, избегая решающего сражения, рассредоточили свои войска по крупным городам, попрятавшись за крепостными стенами. Монголы, применяя тяжелую осадную технику, заимствованную ими у китайцев, легко брали один город за другим. Крупнейшие центры Хорезма, Бухара и Самарканд, сдались почти без боя. Упорное сопротивление захватчикам оказали только Ходжент, защищаемый мудрым и храбрым Тимур-Меликом, и Ургенч, оборону которого организовал Джелаль-эд-Дин. Но организованного сопротивления в масштабах страны не получилось: светские и духовные феодалы предали свой народ, перейдя на сторону сильного врага, а Хорезм-шах Мухаммед позорно бежал и нашел свою бесславную смерть на острове прокаженных в Каспийском море.

Пока героические защитники Ургенча сковывали основные силы Чингисхана, неукротимый Джелаль-эд-Дин нанес врагу несколько ощутимых ударов. Перейдя с небольшим отрядом через Каракумские пески, бесстрашный витязь неожиданно напал на крепость Насу, расположенную у подножия гор Копетдага. Шихаб эд-дин ан Насави, личный секретарь Джелаль-эд-Дина, оставивший потомкам подробное жизнеописание «последнего Хорезм-шаха», запечатлел схватку у стен этой крепости в 28-й главе своего произведения:

Монгольский гарнизон крепости был полностью уничтожен. После этой победы Джелаль-эд-Дин всего с тремя сотнями джигитов перебрался через горные хребты северного Ирана в Афганистан, где стал собирать войско для борьбы с Чингисханом. Под его знамена стекались представители многих тюркских племен — узбеки, туркмены, халаджи, харлуки, афганцы, гурцы и другие.

Целых семь месяцев держались бесстрашные защитники Ургенча. Монголы, разъяренные их упорным сопротивлением, разрушили дамбу и затопили столицу Хорезма. Последние патриоты погибли, смытые мощными волнами реки. Вода унесла их тела вместе с обломками рухнувших зданий.

После падения Ургенча весь Хорезм оказался под пятой монголов. Но Чингисхан рано торжествовал победу. Совершенно неожиданно он получил смелый вызов на бой от неукротимого Джелаль-эд-Дина, переданный через гонца: «Укажи место, где мы встретимся для битвы. Там я буду тебя ждать».

Чингисхан не ответил на это послание, но вызов храбреца обеспокоил «Потрясателя Вселенной». Он выслал против «Последнего Хорезм-шаха» 40-тысячное войско во главе с Толи-ханом. Джелаль-эд-Дин с 60-тысячной армией встретил противника в 1221 году неподалеку от Первана. Здесь и произошла знаменитая битва при «семи ущельях».

Сражение продолжалось два дня. На второй день Джелаль-эд-Дин под грохот барабанов во главе отряда конницы ударил в самый центр монгольского войска и расколол его надвое, после чего монголы обратились в бегство:

Победа при Перване имела огромное историческое значение — впервые было разгромлено целое войско непобедимых для того монголов. Только теперь осознал Чингисхан, какого опасного соперника он имеет в лице молодого отважного витязя. К сожалению, счастье скоро изменило славному воину — в его пестром войске начались раздоры, все ханы и эмиры перессорились между собой, после чего многие из них вместе со своими дружинами покинули бесстрашного вождя.

Потеряв многих союзников, Джелаль-эд-Дин приказал отступать на юг, к Инду. Там его и настигло многократно превосходящее по численности войско Чингисхана. Монголы взяли противника в полукольцо и прижали к реке. Чингисхан приказал своим воинам не стрелять в Хорезм-шаха, а захватить его живым.

Джелаль-эд-Дин, завидев на холме самого Чингисхана, с отрядом всего из 700 всадников отчаянно бросился на ставку кагана. Монголы, смятые яростной атакой, в беспорядке отступили. Чингисхану тоже пришлось спасаться: вскочив на коня, он бежал в числе первых. Но хитроумный повелитель монголов приготовил ловушку для молодого льва. Как только всадники Джелаль-эд-Дина достигли холма, на них из засады набросился целый тумен (10 тысяч) «бессмертных» — отборных воинов кагана. Храбрые джигиты были отброшены и вновь прижаты к реке. Тем временем другие тумены монголов опрокинули левое и правое крылья малочисленного войска. Кольцо окружения все туже сжималось вокруг отчаянно отбивавшегося Джелаль-эд-Дина. Понимая, что битва проиграна, бесстрашный витязь повернул коня к берегу и прыгнул с ним с высокой скалы прямо в мутные воды Инда. Увидев этот головокружительный прыжок, пораженный Чингисхан сказал окружавшим его сыновьям:

— Вот каким должен быть у отца сын!

Выбравшись на противоположный берег, Джелаль-эд-Дин погрозил мечом владыке монголов, давая понять, что борьба еще не окончена. Наиболее отчаянные джигиты попытались повторить подвиг своего предводителя, но лишь немногие смогли выплыть — для большинства из них воды реки стали братской могилой. Последние оставшиеся в живых воины закололи мать и жену Джелаль-эд-Дина — они не должны были достаться врагу. Монголы захватили только семилетнего сына Хорезм-шаха. Чингисхан, верный своему принципу не оставлять в живых врагов и их родственников, приказал вырвать у мальчика сердце.

Монгольские тумены, преследуя Джелаль-эд-Дина, вторглись в северо-западную Индию, разорили области Мультана, Лахора и Пешавара, но, столкнувшись с нарастающим сопротивлением индусов, отступили, уводя с собой 10 тысяч пленников. Этих несчастных монголы, испытывавшие недостаток продовольствия, вскоре перебили всех до последнего человека.

Три года провел в Индии неукротимый Джелаль-эд-Дин. Там он женился на дочери султана Дели, а затем всего с четырьмя тысячами верных витязей внезапно появился в Иране и возмутил всю страну. Легендарный герой, явившийся из страны слонов, покорил сердца персов, видевших в нем нового Рустама. Вскоре вся Персия и Хорасан оказались в его власти. Тюркская военная знать со всех сторон стекалась под его знамена.

Целых шесть лет герой сражался против Джагатая, сына умершего Чингисхана. Но монголы были слишком сильны. По мнению такого знатока военного дела, каковым был Наполеон Бонапарт, в монгольской армии «… военная организация была значительно выше, чем в войсках ее противников». С другой стороны, Джелаль-эд-Дину никогда не удавалось собрать такую большую армию, которая могла бы на равных бороться с многочисленной, прекрасно вооруженной и дисциплинированной армией монголов. В течение ряда лет Последний Хорезм-шах скитался по разным землям и странам Азии и Кавказа, но все его попытки сплотить феодальных властителей не достигали цели. Занятые мелкими пограничными конфликтами, они враждовали между собой и не желали объединяться, а на Кавказе Джелаль-эд-Дину даже пришлось отражать нападения со стороны грузин, армян, аваров и алан.

В 1230 году на Мугани монголы разбили отряды Последнего Хорезм-шаха. Джелаль-эд-Дин с немногими уцелевшими джигитами ушел в горы Курдистана. Там, в одном из горных селений, герой был убит во сне подлым убийцей-курдом. О его смерти ан Насави сообщает такие подробности:

Так погиб Джелаль-эд-Дин Неукротимый, победитель при Перване, отважный витязь, мести которого опасался сам Чингисхан.

2. Неистовый мститель. Евпатий Коловрат (1200–1238)

В декабре 1237 года, оставив за собой дымящиеся руины Волжской Болгарии, несметная армия хана Батыя (по разным оценкам, от 150 до 300 тысяч воинов) вторглась на Русь. Этой неисчислимой армии, прекрасно оснащенной и дисциплинированной, закаленной в боях, предводительствуемой опытными полководцами, противостояли отдельные русские княжества, раздираемые кровавыми междоусобицами. Участь Руси, пораженной язвой феодальной раздробленности, была заранее предрешена.

Первый страшный удар приняла на себя Рязанская земля. Наглые послы Батыя, явившиеся к рязанскому князю Юрию Ингваревичу, потребовали от него дани в размере десятой части имущества, «и в князьях, и в людях, и в конях». Князь гордо ответил:

Хорошо понимая, что одной Рязани не выстоять против всего монгольского войска, Юрий Ингваревич отправил за помощью к великому князю Георгию Всеволодовичу, но тот отказал, собираясь сразиться с Батыем собственными силами. На помощь Рязани пришли только братья Юрия Ингваревича: Давид Муромский, Глеб Коломенский, Всеволод Пронский и Олег Красный. Братья посоветовали рязанскому князю вступить в переговоры с Батыем, принести ему богатые дары, авось не пойдет поганый на рязанскую землю.

С посольством к Батыю отправился сын Юрия Ингваревича, молодой князь Федор Юрьевич. Он держал себя достойно перед монгольским владыкой, в ноги ему не падал. Уязвленный Батый сделал вид, что позабыл о после с его свитой, и приказал подавать обед. Татары уселись и весело принялись за еду. Рязанцам тоже принесли блюдо, но на нем лежали лишь кишки да хвосты. Федор Юрьевич увидел, что татары издеваются над ними, и собрался уходить. Однако Батый удержал его и спросил, почему князь Федор не привез к нему свою красавицу-жену (о Евпраксеюшке он слышал от предателя, перешедшего на службу татарам). Хан, захмелевший от кумыса, отпустил сальную шутку в адрес княжны. Федор Юрьевич, побледнев от гнева, гордо заявил:

Батый рассвирепел и приказал перебить безоружных послов. Живым он отпустил только Аполонницу, старого слугу князя Федора, который и принес в Рязань горестную весть. Узнав о гибели любимого мужа, Евпраксеюшка взяла на руки маленького сына Ивана и бросилась с ним с высокой стены терема вниз, на камни.

Юрий Ингваревич, оплакав сына, невестку и внука, обратился к своим братьям, боярам и воеводам:

Дружины братьев выдвинулись к границам рязанской земли и приняли неравный бой. Мужественно бились рязанцы, но врагов было великое множество. Все дружинники пали смертью храбрых вместе со своими князьями. А Батый осадил беззащитную Рязань. Пять дней жители города без сна и отдыха отражали приступ. Они бились бессменно, шатаясь от ран и усталости, а Батый бросал в бой свежие отряды. На шестой день, 21 декабря, монголы разрушили стены города стенобитными орудиями и прорвались на улицы Рязани.

Город пал. Княгиня Агриппина, женщины с детьми и священники заперлись в соборной церкви — последнем убежище. Но беспощадные враги ворвались и в церковь, предавая все огню и мечу. Женщин насиловали на глазах у всех, а потом вспарывали им животы кривыми саблями. Детям разбивали головы о стены. Священников жгли живьем.

Рязань, сожженная, разрушенная, усеянная трупами, лежала под снежным саваном как страшно изуродованная покойница.

Такое жуткое зрелище предстало пред очами молодого рязанского боярина Евпатия Коловрата, когда он с отрядом из 300 всадников вернулся в родной город. По поручению Юрия Ингваревича Евпатий ездил к тверскому князю умолять его о помощи Рязани. Дружину свою князь не дал, но разрешил ему набрать добровольцев. Желающих биться с татарами было немало, но безоружные и неопытные в ратном деле горожане стали бы легкой добычей для татарских стрел и мечей, и Евпатию с большим трудом удалось отобрать из их числа три сотни бывших ратников, хорошо вооруженных и на добрых конях. Вот с этим-то небольшим отрядом он и поспешил на помощь родному городу, но опоздал.

Горько было осознавать это. Все его родственники и друзья пали в борьбе, а он стоит один на пепелище — невредимый, сильный и.… бесполезный. Но неужели рязанцы погибли все до единого? Не может быть! Спасся же хоть кто-нибудь?!!

Наверное, такие мысли приходили в голову Евпатию Коловрату, когда он стоял со своими черниговцами на главной площади города, превращенного в братское кладбище. Вдруг его взор, застилаемый слезами скорби и отчаяния, остановился на вечевом колоколе — закопченный, тот лежал в груде битого камня. Евпатий очнулся, приказал черниговцам поднять колокол и ударить в набат. Колокольный звон разнесся над мертвым городом. И тут они увидели, как из подвалов, подклетей и развалин поднялись человеческие фигуры. Рязанцы, живые! Их было немного, но это были рязанцы! На заснеженном поле вокруг города тоже появились люди, прятавшиеся в лесу и спешившие теперь на призывный звон вечевого колокола.

Евпатий отобрал всех, способных носить оружие. Вместе с черниговцами набралась дружина численностью в 1700 бойцов. А это немалая сила! Правда, большинство были пешими. Евпатий изложил перед ними свой нехитрый план: они пойдут в погоню за проклятым врагом и убьют ненавистного царя Батыгу!

Конечно, это было безумием — гнаться с одним полком за стотысячным войском… Но никто не струсил, все как один поддержали воеводу Евпатия. Месть, святая и правая!

Гнаться пришлось долго. Монгольские тумены, рассыпавшись по суздальской земле, нацелились на Коломну, Москву, Владимир, сея повсюду смерть и опустошение. Когда дружина Евпатия изрубила первые арьергардные сотни, монголы пришли в полное замешательство. Никак не ожидавшие удара с тыла, охваченные суеверным ужасом, они решили, что на них напали мертвые рязанцы. Панические слухи быстро распространились по всему войску, и дошли, наконец, до хана Батыя. Джихангир повелел приостановить наступление, развернуть тумены и начать облавную охоту на неведомого и страшного врага. Монгольские полки, образовав огромное кольцо, начали сближение, прочесывая леса и сгоняя всех встречных в центр погибельного круга. Петля постепенно затягивалась.

А Евпатий тем временем приказал взять пленных, чтобы выяснить местонахождение кровопийцы Батыги. Один из пленных поведал, что в усадьбе великого князя Георгия Всеволодовича, под Суздалем, собрались какие-то важные ханы. Русские поселяне подтверждали эти сведения: они видели, как к усадьбе проскакали трое монголов с девятихвостным знаменем. Дождавшись ночи, Евпатий внезапно атаковал усадьбу сразу с нескольких сторон. Никто из врагов не ушел живым, но самого Батыя там не оказалось.

Невидимое кольцо врагов продолжало сжиматься. Евпатий со своим полком держал путь на север, истребляя по пути монгольские сотни. И тут он узнал от прятавшихся в лесах поселян тревожную новость: монголы остановили наступление и рыщут по округе. Евпатий решил пробиваться к Угличу и повел дружину лесными тропами через Берендеево болото. Спустившись на лед Плещеева озера, ратники обнаружили, что окружены со всех сторон полчищами врагов.

Здесь, на холмистом берегу озера, и произошла их последняя битва. Рязанцы дрались отчаянно, но татарам все же удалось захватить в плен пятерых тяжелораненых бойцов. Когда их поставили перед ханом, Батый задал вопрос:

Пленники отвечали:

Подивившись их мудрому ответу, Батый двинул в бой «непобедимых» и «бессмертных» — лучшие свои тумены под командованием хана Хостоврула. Хостоврул похвалялся перед Батыем взять Евпатия живьем и привести его на веревке пред ясные очи джихангира. Но сломить упорство рязанцев не удалось и лучшим татарским тысячам. Весь холм покрылся трупами монголов. Когда же Хостоврул съехался с Евпатием, рязанский витязь рассек его пополам, от плеча до седла. Батый, видя, как падают замертво его отборные воины, кусал с досады губы до крови, а его приближенные, поражаясь силе и мужеству рязанцев, говорили хану:

Не желая потерять всех своих лучших нукеров, Батый приказал стрелкам убить Евпатия. Однако стрелы отскакивали от его кованой кольчуги, не причиняя витязю ни малейшего вреда. Евпатий Неистовый продолжал размахивать длинным мечом, при каждом ударе разрубая череп, отсекая руки и головы. Совсем немного, меньше сотни рязанцев оставалось в живых, но не чувствовалось усталости в их могучих десницах — ненависть утраивала их силы.

Уразумев, что в рукопашном бою их не одолеть, монголы подвезли камнеметы и расстреляли героев огромными камнями. Так погибли Евпатий Неистовый и его рязанцы. Только несколько ратников, совсем изнемогших от ран и ушибов, захватили монголы.

Пораженный всем увиденным в этот день, Батый долго стоял в молчании над телом рязанского богатыря. Наконец он произнес:

Монгольский полководец приказал похоронить Евпатия со всеми воинскими почестями, а немногочисленных пленников, в уважение их небывалого мужества, отпустить.

Такова история неистового мстителя Евпатия, дошедшая до нас из старинных летописей, и, прежде всего, из «Повести о разорении Батыем Рязани».

3. Богатырь-схимник. Александр Пересвет (?–1380)

Герой Куликова поля, брянский боярин Александр Пересвет, стал знаменитым воином своего времени. Согласно легенде, Пересвет полюбил какую-то княжну, но получил отказ. Не мил ему стал тогда белый свет. Явился печальный витязь в Троицкий монастырь к Сергию Радонежскому и принял постриг.

Преподобный Сергий, основавший вместе с братом Стефаном Троицкую обитель, имел сильнейшее нравственное влияние на современников. По словам летописца, Сергий «… бысть пастух не токмо своему стаду, но всей Русской земле нашей учитель и наставник». Сам великий князь Дмитрий Иванович выбрал его в качестве духовного наставника и крестного отца своих детей.

В 1380 году грозная туча вновь собралась над Русской землей. Татарский темник Мамай, захвативший власть в Орде, готовился к новому походу на Русь. Сформировав 100-тысячное войско из татар и подвластных им народов, заключив военный союз с князем литовским Ягайло, Мамай так определил свою главную цель:

Иными словами, Мамай не думал ограничиться грабежом русских городов и взиманием дани с русских земель, а собирался завоевать и уничтожить Русское государство как таковое. Поэтому на поле Куликовом решался главный вопрос: быть или не быть Руси.

Чтобы дать отпор наглому завоевателю, великий князь Дмитрий Иванович собирал воинов по всем русским княжествам. В его армию влились дружины князей ростовских, белозерских, ярославских, владимирских, суздальских, переяславльских, костромских, муромских, дмитровских, можайских, звенигородских, угличских и серпуховских. Пунктом сбора войск стала Москва. Здесь под великокняжеским стягом соединилось 60-тысячное войско. Никогда еще русским князьям не удавалось выставить такую многочисленную рать!

Перед битвой князь посетил монастырь св. Троицы и получил благословение своего духовного отца. Сергий предсказал Дмитрию Ивановичу битву кровопролитную и победу славную. Перед расставанием подвижник представил московскому князю двух монахов и просил взять их с собой на битву. Одним из чернецов был Родион Ослябя, а вторым — Александр Пересвет, успевший к тому времени принять схиму — самый строгий монашеский чин. Оба монаха изъявили сильное желание пострадать за Русь и за князя.

Русские войска прошли через Коломну, где в них влились дружины верных князю Дмитрию сыновей литовца Ольгерда, Андрея и Дмитрия. Затем, форсировав Дон, выстроились по полкам у устья Непрядвы.

Сражение началось в 11 часов утра 8 сентября 1380 года, как только разошелся туман, белым саваном окутывавший поле предстоящей битвы. Перед сражением из рядов татарского войска выехал мурза Телебей (Челубей). Он вызывал на поединок сильнейшего из русских богатырей — по древней традиции любая битва должна была начинаться с поединка. Чей воин одолеет, тому войску Бог и дарует победу.

Вызов татарина долго оставался без ответа. Никто из богатырей не решался сразиться с этим Голиафом. Верхом на мохнатом степном коне восседал дородный, кряжистый ордынец, с могучей грудью, с огромной головой, ушедшей в плечи. На нем едва сходилась шуба, надетая мехом наружу поверх кольчуги. В толстой, как бревно, руке страшилище сжимало длинное генуэзское копье.

Ордынец повторил свой вызов, дерзко приблизившись к русским рядам, и опять не нашлось ему достойного противника. Русские ратники нерешительно подталкивали один другого, но никто не выходил, опасаясь осрамиться перед таким количеством зрителей.

Телубей что-то пролопотал по-своему, и татары за его спиной зашлись от хохота: перетрусили русы, сейчас перевяжем их голыми руками. И тут из рядов русского Передового полка выехал на белом коне высокий стройный воин в странном облачении: золоченые латы сверкали из-под длинной черной мантии, прикрывавшей бока коня; куколь с шитым золотым крестом ниспадал складками на шею и грудь. Все это и клобук на голове указывало на то, что странный воин — монах. Это был Александр Пересвет. Оборотившись к своим, он произнес с волнением в голосе:

Пересвет повернул коня к своему противнику, а тот уже пустился вскачь, нацеливаясь копьем. О чем были последние мысли богатыря-схимника? Угадать нетрудно. Он думал о том, что нельзя проиграть этот бой; можно умереть, но проиграть нельзя — его поражение ослабит дух русского войска, посеет сомнение в исходе всей битвы. Этого допустить нельзя! И Пересвет погнал коня прямо на страшного татарина, не надеясь поразить его насмерть копьем, а рассчитывая на скорости протаранить врага.

Это был высокий подвиг самопожертвования. Телубей не успел отвернуть коня в сторону. Всадники с грохотом сшиблись, хрустнули переломившиеся копья, и противники мертвыми распластались на земле. Рядом бились в агонии их кони. Пересвет с пронзенным горлом лежал поперек необъятной груди татарина, в выпученных глазах которого навеки застыло выражение смертного ужаса. Обломок Пересветова копья торчал у него под левой ключицей.

С минуту оба войска растерянно молчали. Потом кто-то крикнул из русских рядов:

— Наш сверху! Сверху!

Это была победа. Пересвет выполнил свой тяжкий долг — он умер, но победил. А значит, победит и русское войско. Победит и великий князь Дмитрий Иванович, которому за эту победу народ присвоит почетное прозвище — Донской.

4. Сразивший иго. Дмитрий Донской (1350–1389, великий князь Руси с 1359 г.)

Весь жизненный путь великого князя Дмитрия Ивановича Донского — это путь воина, беззаветно преданного своей Родине. Знакомство с военным делом, первые опыты обращения с оружием, состоялись у него, так же, как и у любого другого сына дворянина любой страны того времени, еще в раннем детстве. Подобно им, маленький Дмитрий учился виртуозно владеть мечом и боевой палицей, метать топор и сулицу, стрелять из лука и самострела, привыкал носить тяжелые доспехи, без которых не обойтись доблестному рыцарю.

Рано осиротевшего Дмитрия опекал митрополит Алексий. Главу русской православной церкви не столько радовали успехи юного князя в нелегком ратном деле, сколько то, что он «… к духовным делам прилежал и пустошных бесед не творил, и срамных глаголов не любил, от злонравных человеков отвращался, а с благими всегда беседовал».

Шли годы; юный отрок возмужал и превратился в могучего воина, не утратив со временем и нравственной чистоты. Вот как описывает Никоновская летопись внушительный облик московского князя:

Это описание внешности Дмитрия Донского невольно воскрешает в памяти образ былинного богатыря Ильи Муромца, такого же кряжистого, грузного, могучего. А силы московскому князю были ой как нужны, и телесные, и духовные. Кругом враги, и за пределами Руси, и в ее пределах. Пришлось Дмитрию Ивановичу выдержать нелегкую борьбу с тщеславными русским князьями — рязанским, суздальским и тверским, каждый из которых упорно цеплялся за великокняжеский венец, рвал его у другого из рук, обильно поливая русской кровью русскую землю. Сдюжил князь, усмирил соперников, прекратил усобицы, отстоял высокое предназначение Москвы. Но почивать на лаврах было некогда: чуть присмирели внутренние враги, как подняли головы враги внешние. Дерзкий литвин Ольгерд трижды водил рати на Москву (в 1368, 1370 и 1372 гг.), и трижды московский князь взашей выпроваживал незваного гостя.

Но все это были сущие пустяки по сравнению с тем великим делом, которое задумал русский князь-богатырь. Предстояло еще победить врага непобедимого, побороть силу необоримую, избавить многострадальную Русь от тяжкого ига поганых татар. Никто до Дмитрия Донского не мог одолеть этого злобного, хитрого, коварного, неисчислимого, подобно саранче, супостата. Не устояли перед татарами ни мудрые китайцы, ни горячие кавказцы, ни стремительные половцы, ни суровые и воинственные западноевропейские рыцари. А великий князь московский не только устоял, но и разгромил татарского мурзу Бегича на реке Вожа (1378). Впрочем, полки Бегича — лишь авангард того несметного войска, которое готовил в поход на Русь грозный темник Мамай. Судьба Отечества теперь зависела от действий великого князя; теперь решался главный вопрос — быть или не быть Русскому государству.

Дмитрий Иванович вполне осознавал, какая тяжелая ответственность ложится на его плечи. Потому и набирал войска по всем княжествам, не давая себе ни минуты на роздых. Зато и собралась рать невиданная, никогда еще не выставляла Русь такой рати! Произведя смотр войск в Коломне, Дмитрий Иванович остался доволен: тысяч шестьдесят бойцов грозной стеной застыли перед ним, и не каких-нибудь ополченцев-лапотников, а профессиональных ратоборцев-латников, в сверкающих на солнце шишаках и кольчугах, с копьями, сулицами, мечами, бердышами, палицами, луками, самострелами и пищалями. У каждого на плече — миндалевидный щит, стальная личина на булатном шлеме, тело надежно защищено стальными оплечьями, пластинчатыми доспехами и грудными зерцалами, на ногах — кованые набедренники, наколенники и латные сапоги. Такова была русская кованая рать, выведенная московским князем 8 сентября 1380 года на Куликово поле.

Мамай, устроивший свою ставку на Красном холме, не торопился начинать битву, поджидая союзника, литовского князя Ягайло, спешившего к нему на соединение с 30-тысячной ратью. Имея под началом стотысячное войско татар, хан, тем не менее, предпочитал действовать наверняка.

Тем временем русская армия, форсировав Дон, встала у устья впадавшей в него Непрядвы. Дмитрий Иванович расположил русские полки таким образом, чтобы река прикрыла их тылы, а леса — фланги. Тем самым татарская конница, лишенная возможности флангового маневра, была вынуждена атаковать противника в лоб. Центр русских позиций занимали Передовой и Большой полки пеших ратников, насчитывавшие до 25 тысяч бойцов. Их фланги защищали полки Левой и Правой Руки, состоявшие из 5 тысяч тяжеловооруженных всадников каждый. В тылу Большого полка разместился 4-тысячный Резервный полк, а неподалеку от него развевался красный великокняжеский стяг со златотканым ликом Христа, охраняемый тремя сотнями дружинников. Слева в дубраве скрывался Засадный полк, укомплектованный из отборных витязей, под командованием многоопытного воеводы Дмитрия Боброка и двоюродного брата великого князя, Владимира Андреевича Серпуховского, заслужившего в этой битве прозвище «Храбрый».

Особая роль отводилась далеко выдвинутому вперед Сторожевому полку Семена Мелика. Этому подразделению, состоявшему из тысячи конных витязей в булатных доспехах, ставилась задача втянуть армию Мамая в сражение, пока не подошли литовцы Ягайло — соединения двух вражеских ратей никак нельзя было допустить.

Распределив все роли и отдав последние приказания командирам полков, князь Дмитрий Иванович, подобно древним русским вождям, пожелал принять личное участие в предстоящем сражении. К этому его побуждали три причины: во-первых, князю, как истинному воину, не терпелось собственноручно разить врага; во-вторых, его пример ободрил бы и воодушевил русских воинов, особенно новичков; а в третьих, и это самое главное, личное участие в бою позволяло Дмитрию Ивановичу контролировать выполнение его распоряжений командирами русских полков.

Автор «Сказания о Мамаевом побоище» свидетельствует:

Князья и бояре долго отговаривали Дмитрия Донского от его намерения, но великий князь остался непреклонен. Чтобы ввести в заблуждение татар, он обменялся плащами со своим любимым боярином Михаилом Бренком, вставшим у великокняжеского знамени. После этого Дмитрий Иванович под видом боярина выехал в Сторожевой полк и принял участие в завязке боя. Убедившись, что татары втянулись, наконец, в генеральное сражение, он отъехал назад и занял место в первой линии Большого полка.

Выполнив свою задачу, ратники Сторожевого полка отступили и влились в ряды полков Правой и Левой Руки. Татары сначала выпустили грозную тучу стрел, помрачившую солнце и черным ливнем пролившуюся на русские боевые порядки, а затем перешли в наступление. Спешенные ордынцы и наемная генуэзская пехота, построенная фалангой, нанесли главный удар по Передовому и Большому полкам. Передовой полк быстро истаял в страшной сече, но Большой полк выстоял, и тогда татары, используя свое численное преимущество, стали прорываться на левом фланге русских войск.

Дмитрий Иванович, находившийся все время в эпицентре основных событий, бесстрашно бился сначала в рядах Большого полка, а затем, когда ордынцы изменили направление главного удара, сместился к полку Левой Руки. Два раза под князем убивали коня, на шлеме и панцире его не осталось живого места — так они были иссечены, исколоты, измяты, однако булатные доспехи надежно предохранили князя от ран. Это подтверждает и Ермолинская летопись:

Постепенно вокруг Дмитрия Ивановича погибли все телохранители. Пал, сраженный несколькими стрелами, третий конь, и некому было привести князю нового. Выпутавшись из стремян убитого коня, великий князь оказался лицом к лицу сразу с четырьмя татарами. Троих из них он сразил мечом, но четвертый, ордынец гигантского роста, нанес князю несколько страшных ударов железной палицей. Дмитрий Иванович упал и потерял сознание. Очнувшись через некоторое время, тяжело контуженный князь с огромным трудом дополз до дубравы, за которой скрывался Засадный полк, и вновь лишился чувств.

А битва между тем продолжалась по намеченной им схеме, хотя Мамай и внес в нее некоторые коррективы. Татарская конница, усиленная резервом, прорвала левый фланг русских и вышла в тыл Большого полка. Небольшой группе ордынцев удалось даже пробиться к великокняжескому стягу, подрубить его и убить находившегося при знамени боярина Бренка. Татары, вообразив, что убили самого князя Дмитрия, огласили воздух истошным радостным визгом. Но долго радоваться им не пришлось: тяжеловооруженная конница Резервного полка ударила во фланг прорвавшимся татарам; одновременно из дубравы вылетели всадники Боброка и Владимира Серпуховского, нанесшие им в спину удар сокрушительной силы.

Ликование татар сменилось ужасом — они поняли, что русские перехитрили их. Все правое крыло ордынского войска оказалось в кольце окружения. Судьба сражения была решена. Враг обратился в повальное бегство, а русские воины, дав волю веками копившейся ненависти, рубили бегущих и гнали их целых 40 верст до самой реки Красная Меча. Татары, в панике давя друг друга, бросались в воду и тонули. Спастись удалось немногим. Мамай, бежавший в числе первых, добрался до Крыма в сопровождении всего лишь девяти телохранителей.

Победа русских войск была невиданная, ошеломляющая. Несметная вражеская рать рассеялась, словно туман на Куликовом поле. Потери татар составили не менее 60 тысяч. Ягайло, не дошедший до места побоища всего 30 верст и узнавший о его исходе от лазутчиков, ретировался с удивительной скоростью.

Дружинники долго искали великого князя среди убитых и раненных. Когда его наконец нашли под березой на краю дубравы, Дмитрий Иванович уже начал приходить в себя. Известие о великой победе настолько обрадовало богатыря, что он тут же поднялся, превозмогая сильную боль, и потребовал рассказать ему обо всех перипетиях битвы.

Победа на Куликовом поле, доставшаяся немалой кровью (русские войска потеряли убитыми и тяжелоранеными свыше 20 тысяч, в том числе 553 бояр и князей), нанесла сокрушительный удар ненавистному игу монголо-татар. Организатор этой победы, великий князь Дмитрий Иванович, своим ратным подвигом по праву стяжал славу выдающегося полководца и заслужил от благодарных современников почетное прозвище «Донской».

1. Звезда рыцарства. Уильям Маршал (1146–1219)

Имя Уильяма Маршала, графа Пемброка, вписано в историю рыцарства золотыми буквами. Выдающийся государственный деятель Великобритании 1-й половины XX века, Уинстон Спенсер Черчилль, в своей интереснейшей книге «История англоязычных народов», совершенно справедливо называет Маршала «звездой европейского рыцарства». Легендарного британского рыцаря, подобно его французскому собрату по мечу, Баярду дю Террайлю, с полным на то основанием можно также именовать «рыцарем без страха и упрека».

Воинская слава Уильяма Маршала действительно прогремела на всю Европу. Он совершил множество удивительных подвигов на полях сражений. Равных ему по силе, ловкости и отваге не нашлось и на ристалище — Маршал одержал победу более чем в 500 турнирных поединках, не проиграв при этом ни одного. Непобедимый рыцарь славился неподкупностью, непоколебимой верностью сеньору и собственному слову, воплотив в себе эталон рыцарской чести. Уильям верой и правдой служил трем монархам из династии Плантагенетов — Генриху II, Ричарду Львиное Сердце и Иоанну Безземельному, а на склоне лет сделался регентом при малолетнем Генрихе III. Все эти короли, в особенности мелочный Иоанн, не всегда могли по достоинству оценить его верное самоотверженное сердце. Видя это, герцог Бургундский, граф Фландрский и другие могущественные феодалы средневековой Европы, наслышанные о подвигах великого мастера меча и копья, много раз пытались переманить Уильяма к себе на службу, предлагая богатейшие земли и достойное содержание, но благородный рыцарь каждый раз давал им понять, что не торгует честью и верностью.

Уильям родился в 1146 году в семье королевского конюшего, барона Джона Фитцгилберта, имевшего к тому времени уже троих сыновей. Суровое право майората лишало его наследства, поэтому все, за исключением знатного происхождения, юноше пришлось добывать собственным мечом. Пылкого молодого человека нисколько не прельщала духовная стезя, проторенная множеством младших отпрысков знатных фамилий. Горячая кровь его бурлила, взывая к военным подвигам и славе. Сэр Джон внял страстным мольбам младшего сына и отправил Уильяма в Нормандию, к дяде, камерарию знаменитого Танкарвилля, для обучения воинскому искусству.

Фортуна не заставила отважного юношу долго дожидаться случая отличиться на поле брани. Звездный час настал для него в 1167 году, когда разразилась война между Англией и Францией. Перед походом Уильяма Маршала торжественно посвятили в рыцари. Гордый своим новым званием, молодой человек в первой же битве у нормандского города Дринкура доказал, что вполне его достоин. В самом начале сражения он пришпорил коня и, опередив всех, первым врезался в ряды неприятеля. С необыкновенным искусством орудуя копьем и секирой, Уильям сбросил с лошадей около десятка французских рыцарей, прежде чем его боевые товарищи успели к нему присоединиться.

На пиру по случаю победы все поздравляли слегка смущенного героя дня со столь славным боевым крещением. Среди прочих к нему подошел и Уильям де Мандевилль, нормандский рыцарь, более знаменитый победами над винными бочками, нежели над вражескими бойцами. Насмешливо поклонившись Маршалу, завистник с деланной скромностью попросил подарить ему седло или уздечку с одного из захваченных коней.

— Но у меня нет того, что вы просите! — несколько обескуражено ответил Уильям.

Мандевилль сделал вид, будто несказанно удивлен:

— Да не может этого быть! — в притворном изумлении воскликнул мошенник. — У вас должно быть не меньше четырех или пяти взятых с бою скакунов с полной сбруей!

Уильям совсем растерялся, покраснел и опустил голову. Он не хотел рассказывать насмешнику о том, что в азарте первого сражения думал лишь о подвигах и славе, а вовсе не о добыче. Неопытный и простосердечный рыцарь не только не захватил ни одного трофейного коня, но и лишился своего собственного, пронзенного копьем в самом разгаре битвы.

Дядя Уильяма, слышавший весь этот разговор, многозначительно помалкивал, пряча в пышных усах хитрую усмешку. Он полагал, что его горячий племянник получил неплохой урок. Уильям и сам это понял, когда подумал о завтрашнем дне. Обратившись к дяде, он сконфуженно попросил одолжить ему какую-нибудь лошадь, хотя бы самую плохонькую, обещая вернуть ее после первого же боя. Камерарий напустил на себя задумчивый вид и, помолчав с минуту, поинтересовался, что он получит взамен. Маршал, не имевший ни гроша за душой, предложил в залог самое ценное из того, чем располагал — плащ, в котором его посвятили в рыцари.

Этот урок Уильям усвоил на всю жизнь. Ему не на кого было рассчитывать, и в случае гибели боевого коня, поломки меча или утраты любой части вооружения, бедный рыцарь не смог бы принять участия в следующем бою. С тех пор он никогда не пренебрегал трофеями. Уже через несколько дней Уильям захватил пару прекрасных коней и вернул себе рыцарский плащ, которым очень дорожил.

Вскоре война закончилась, но Уильям Маршал быстро нашел новое применение своей ловкости и отваге. В течение 16 лет он блистал на турнирах, снискав грозную славу первого рыцаря королевства. Однажды, едва вступив на ристалище, он бросил вызов пяти противникам одновременно и победил их всех. Один из придворных, с восхищением наблюдавший за этой небывалой схваткой, сказал принцу Генриху, сыну Генриха II:

На турнирах Уильям обыкновенно придерживался одной излюбленной тактики: оглушив или ошеломив противника стремительным нападением, он железной рукой хватал его коня под уздцы и оттаскивал всадника, несмотря на сопротивление, за пределы арены, где тот, в соответствии с турнирными правилами, был вынужден признать себя пленником, а затем выплачивать победителю выкуп. Иногда противник Маршала, избегая плена, успевал соскочить на землю, но и в этом случае король поединщиков не оставался в накладе, ведь ему доставался боевой конь соперника — самый ценный и желанный приз рыцаря-победителя.

За долгие годы, проведенные на турнирной арене, Маршал захватил несметное количество боевых трофеев, но не превратился при этом в стяжателя. Уильям был щедр и даже расточителен, часто залезал в долги, что, по понятиям того времени, нисколько не роняло его рыцарского достоинства. Да и побежденных им в бою или на турнире он никогда не обирал до нитки, а иногда и вовсе отпускал с миром, не взяв себе ничего. Один любопытный эпизод прекрасно иллюстрирует эти слова. Однажды, в ту пору, когда слава его уже гремела по обеим сторонам Ла-Манша, Уильям Маршал стал свидетелем того, как 60 английских рыцарей, приперев 15 французов к стене фермерского дома, принуждали их к сдаче. Те решительно отказывались, продолжая отчаянное, но, увы, бесполезное сопротивление. Завидев Маршала, французы закричали, что они либо сдадутся этому достойному человеку, либо умрут на месте. Тогда Уильям подъехал ближе и принял капитуляцию французских рыцарей. Англичане, лишившиеся, таким образом, вожделенной добычи, начали возмущаться и потрясать оружием, но когда Уильям заявил, что с удовольствием даст удовлетворение любому, кто пожелает скрестить с ним мечи, их пыл немедленно угас. Не осмелившись принять вызов современного Ланселота, буяны пристыжено покинули место действия. А тот, похвалив французов за мужество, проявленное в борьбе с численно превосходящим противником, отпустил их восвояси без всякого выкупа. Прощаясь с Уильямом, растроганные дворяне поклялись вечно хранить память о его благородном и великодушном поступке.

На королевскую службу Маршал был приглашен в 1169 году Элеонорой Аквитанской, супругой Генриха II. Королева, восхищенная доблестью и благородством молодого рыцаря, именно его выбрала в качестве воспитателя своего старшего сына, Генриха Молодого Короля. В юном принце Уильям обрел родственную душу. Генриха интересовали только поединки, сражения и осады, поэтому молодые люди быстро подружились. Благодаря заботам Уильяма и природным качествам самого Генриха, из принца очень скоро вырос железный боец, под стать своему наставнику. В групповых турнирных боях они всегда бились бок о бок. В начальном этапе схватки друзья обычно не участвовали, расположившись позади и внимательно наблюдая за происходящим на арене, но когда в седле оставались только самые сильные рыцари, Уильям и Генрих, нацелив копья и пришпорив коней, вихрем налетали на них, сметая всех на своем пути.

На протяжении полутора десятка лет Генрих Молодой Король был для Уильяма одновременно и близким другом, и высоким покровителем, поэтому нетрудно вообразить себе горе славного рыцаря, когда принц внезапно скончался в самом расцвете лет. После похорон скорбящий друг принял на себя все обязательства покойного, как материальные, так и духовные. Выплатив кредиторам Генриха 100 серебряных марок, Уильям, во исполнение принесенного принцем обета, отправился вместо него в крестовый поход. Там, по словам анонимного поэта XIII века, герой «за год совершил больше подвигов, чем иные за семь лет».

По возвращении из Святой земли доблестному крестоносцу нашлось место при королевском дворе. Генрих II, распознавший в нем не только многоопытного воина, но и мудрого советчика, выделил Уильяму значительный фьеф. Теперь наш герой был богат. Денно и нощно занятый на службе, он почти перестал появляться на турнирах. Забот у него хватало, поскольку королевское семейство разделила смертельная вражда.

Генрих II Плантагенет, известный сластолюбец, давно покинул состарившуюся супругу и проводил все свободное время в замке Вудсток в объятиях прекрасной Розамунды. Но Элеонора была не из тех женщин, что легко прощают подобного рода обиды. Улучив благоприятный момент, когда Генрих отсутствовал, мстительная королева сумела под покровом ночи проникнуть в хорошо охраняемый замок и, прокравшись через лабиринт пустых темных залов, с кинжалом в руке (по другой версии легенды, с чашей, наполненной ядом) предстала перед соперницей. Элеонора убила ненавистную фаворитку, но ее ожесточенное сердце не смягчилось и после этого. Обманутая королева настроила против Генриха старших сыновей, Ричарда и Жоффруа, и те подняли в государстве открытый мятеж. Даже принц Джон, любимчик короля, предал отца и принял участие в заговоре. Впрочем, низкий и коварный Джон, в отличии от старших братьев, всегда предпочитал действовать тайно, исподтишка.

Вооруженные силы мятежников возглавил отважный Ричард. В битве при Ле Манн он, не имея на себе даже кольчуги, сражался впереди конницы. Бунтовщики опрокинули передовую линию и прорвали центр королевских войск, но тут путь Ричарду преградил грозный Уильям Маршал, стоявший с отрядом в арьергарде. Лучший рыцарь королевства выбил мятежного принца из седла и занес над ним копье. Видя неминуемую погибель, бесстрашный Ричард в первый (и последний!) раз в жизни взмолился о пощаде. Уильям, не собиравшийся проливать кровь королевского отпрыска, пронзил копьем его коня, а затем с презрением произнес: «Я не стану тебя убивать. Пусть это сделает дьявол!».

Вскоре после этих событий, 6 июля 1189 года, король Генрих II, покинутый всеми, за исключением верного Маршала и нескольких старых соратников, скончался в замке Шинон. Освободившийся престол занял его непокорный сын Ричард. Уильям Маршал, столь непочтительно обошедшийся с Ричардом в недавней битве, отныне не ожидал для себя ничего хорошего. Однако великодушный король, недаром прозванный Львиным Сердцем, и не думал никому мстить. Совсем напротив. Собрав уцелевших сподвижников Генриха II, Ричард поблагодарил их за верность покойному отцу и принял к себе на службу, сохранив за ними все прежние должности и привилегии. Уильяма, одолевшего его в боевой схватке, король-рыцарь отличил особо, сделав недавнего врага своим наместником во Франции и женив на Изабель де Клари, наследнице богатого графства Пемброк.

В Третьем крестовом походе, а также во время войны с королем Франции, Филиппом Августом, Ричард Львиное Сердце использовал Маршала в качестве военного консультанта. О том, насколько высоко ценил закаленного в боях ветерана воинственный английский король, достаточно ясно свидетельствует хотя бы нижеследующий эпизод. В 1197 году армия Ричарда атаковала французов, укрывшихся за высокими стенами замка, но штурм был отбит с большими потерями. Лишь одному английскому рыцарю удалось невредимым взобраться на стену. Заметив, что враги вот-вот сбросят храбреца вниз, 50-летний Уильям Маршал не утерпел и в одиночку бросился на выручку. В мгновение ока он спрыгнул в ров, вылез на противоположной стороне, с юношеским проворством вскарабкался по штурмовой лестнице и присоединился к храброму рыцарю. Вдвоем они с такой яростью напали на защитников замка, что обратили их в бегство, овладели стеной и продержались до подхода основных сил, обеспечив успех всего дела. После боя король Ричард с мягкой укоризной выговаривал своему лучшему капитану: «Сэр Маршал, не годится, чтобы человек вашего ранга и доблести рисковал собой в таких подвигах. Оставьте их молодым рыцарям, которым нужно завоевать известность».

Два года спустя, когда Ричард Львиное Сердце погиб при осаде крепости Шалюз, английский трон наследовал его недостойный брат, принц Джон, он же — король Иоанн Безземельный (1199–1216). Но подданные королей не выбирают. Уильям Маршал, граф Пемброк, с усердием служил и этому лицемерному тирану, защищая династию от мятежных баронов, вынудивших Иоанна подписать Великую хартию вольностей (1215). Жестокий и подозрительный монарх безоговорочно доверял честному старому воину, иначе, находясь при смерти, не препоручил бы его заботам судьбу своего наследника, 9-летнего Генриха. В 1216 году семидесятилетний Маршал возглавил регентский совет, оперевшись на двух других доверенных лиц Иоанна Безземельного — графа Честерского и Юбера де Бурга.

На закате своих дней убеленный сединами ветеран вступил в духовно-рыцарский орден тамплиеров и был похоронен по обряду храмовников в лондонской церкви Темпла, возведенной братьями этого прославленного ордена.

Современники и потомки восхищались деяниями Маршала. Об удивительных подвигах и приключениях идеального британского рыцаря повествует средневековая поэма неизвестного автора «История Уильяма Маршала», созданная вскоре после его смерти.

2. Отец парламента. Симон де Монфор (1208–1265)

Сын Симона де Монфора, предводителя крестового похода против альбигойцев, носивший то же имя, переселился в Англию и занял завидное положение при дворе Генриха III. Женившись на дочери короля Элеоноре, Симон унаследовал графство Лестер и в течение четырех лет управлял английскими владениями в Гаскони. Высокое положение де Монфора вызывало зависть у королевских фаворитов, и тогда они оклеветали французского рыцаря. В 1252 году де Монфор попал под суд, и хотя ему удалось оправдаться, Генрих III лишил его занимаемой должности и подверг опале. Утратив позиции при дворе, Симон де Монфор перешел в оппозицию и возглавил мятежных баронов.

В середине XIII века народ Англии был крайне раздражен всевозможными денежными поборами и вымогательствами со стороны правительства. Аристократов же возмущало засилье иностранцев и французских родственников Генриха III, которым король щедро раздавал деньги и земельные владения в ущерб английским лордам. Все это вызвало взрыв недовольства в стране.

В 1258 году бароны с отрядами своих вассалов и вооруженных слуг собрались в Оксфорде и потребовали от Генриха III изгнания всех иностранных советников, а также прекращения незаконных денежных поборов. Перепуганного короля заставили подписать «Оксфордские провизии» — документ, ставивший королевскую власть под контроль совета баронов. Баронский «Совет пятнадцати», возглавленный Симоном де Монфором, в течение некоторого времени фактически управлял государством.

В следующем году на собрании в Вестминстере рыцари обвинили баронов в том, что «они ничего не сделали на пользу государству, как обещали, и имеют в виду только собственную выгоду» и, в свою очередь, выдвинули ряд требований, направленных на защиту интересов рыцарства от произвола как со стороны короля, так и со стороны баронов. На основе этих требований возник новый документ, «Вестминстерские провизии», дополнивший баронские «Оксфордские провизии».

Часть баронов во главе с Симоном де Монфором, понимая, что без союза с рыцарями и горожанами не обойтись, поддержала требования рыцарей; другая же часть, имевшая своим вождем Ричарда Глостерского и стремившаяся к установлению баронской олигархии, выступила против «Вестминстерских провизий».

Так возник раскол в рядах оппозиции. Генрих III, воспользовавшись этим, обратился к папе, и тот освободил короля от необходимости соблюдать подписанные им вышеуказанные документы. Воспрянувший духом король в 1261 году изгнал министров и чиновников, назначенных «Советом пятнадцати».

После смерти Ричарда Глостерского вся баронская партия сплотилась вокруг Симона де Монфора. Так в июле 1262 года возникло двоевластие. В Англии практически сосуществовали два правительства: королевское и баронское. Такая ситуация не могла продолжаться долго — гражданская война стала неизбежной.

Пытаясь предотвратить вооруженное столкновение, Генрих III убедил мятежных баронов обратиться к третейскому суду Людовика Святого, французского короля, славившегося любовью к справедливости. Людовик поддержал в этом конфликте короля Англии и объявил обе провизии незаконными. Однако его вердикт уже ничего не мог изменить, и весной 1264 года в королевстве разразилась гражданская война.

Симон де Монфор встретил превосходящие по численности королевские войска в графстве Суссекс и разбил их 14 мая 1264 года в битве при Льюисе. В начале сражения чаша весов склонялась в пользу роялистов. Принц Эдуард, старший сын английского короля, прорвал центр позиций де Монфора и долго преследовал бегущих пехотинцев. Но эта неудача не смутила решительного Монфора, поскольку в его распоряжении еще остались фланговые части, состоявшие из тяжелой рыцарской кавалерии. Мятежные рыцари одновременным ударом смяли левое и правое крылья королевских войск, и к тому времени, когда принц Эдуард, разгоряченный погоней, вернулся на поле битвы, судьба сражения была уже решена. Король, его брат и вся его свита оказались в плену, и доблестный принц Эдуард, окруженный со всех сторон, был вынужден также сложить оружие и присоединиться к пленникам. В ходе битвы Симон де Монфор, рискуя жизнью, принимал личное участие в атаке рыцарской конницы, был сбит с коня и вынесен из боя на носилках.

После победы при Льюисе настоящим хозяином Англии стал Симон де Монфор. Он управлял страной, удерживая в плену слабовольного короля и гордого принца Эдуарда. В январе 1265 года де Монфор созвал историческое собрание, на которое впервые были приглашены по два представителя от каждого графства и по два горожанина от наиболее значительных городов. Из крупных феодалов там присутствовали лишь 5 графов и 18 баронов. Это событие и принято считать началом английского парламента.

Симон де Монфор пользовался поддержкой рыцарей и горожан, но его положение не было стабильным. Многие бароны переходили в лагерь роялистов, обвиняя его в высокомерии и тираническом образе правления. Гилберт де Клэр, граф Глостерский, открыто обвинил де Монфора в присвоении доходов казны и имущества, конфискованного у побежденных сторонников короля.

Тучи начали сгущаться после бегства из плена принца. После поражения при Льюисе Эдуард дал слово не пытаться бежать, поэтому ему предоставили большую свободу. Принц часто выезжал на охоту и однажды не вернулся с нее, вероломно нарушив данное им слово. Он соединился с такими вождями роялистов, как де Клэр, Клиффорд и Мортимер.

Собрав значительные силы, сторонники короля возобновили военные действия против «мятежников». Они заняли долину Северна, оттеснив войска де Монфора в Южный Уэльс. Сын Симона, шедший с большим отрядом на выручку отцу, попал в засаду у Кенилворта и погиб. Отец, не знавший о гибели сына, перешел Северн возле Вустера и, в свою очередь, угодил в ловушку у Ившема, где 4 августа 1265 года произошло решающее сражение.

Бой происходил под проливным дождем, в условиях разыгравшейся бури. Симон де Монфор бился как лев, но его небольшое войско не смогло устоять против рыцарской кавалерии принца Эдуарда. Почти все соратники «отца парламента», как и он сам, геройски пали на поле брани. Торжествующие роялисты принялись рубить пленных и добивать раненых, и в запале едва не прикончили самого короля, которого де Монфор неотлучно держал при себе как ценного заложника.

Симон де Монфор погиб не напрасно — он дал жизнь английскому парламенту. Народ считал его святым мучеником, поскольку, по словам одного из современников, «… он пожертвовал не только своим имуществом, но и своей жизнью, чтобы освободить бедных от угнетения, водворить правосудие и свободу».

Рассказывали, что на могиле де Монфора творились разные чудеса, и люди толпами стекались туда, на поклонение новому святому чудотворцу. Король, обеспокоенный таким почитанием своего врага, даже издал специальный указ, «… чтобы Симона де Монфора не считали не святым, ни праведным, и чтобы не распространяли слухов о производимых им будто бы чудесах».

Однако этот королевский указ не достиг своей цели; как известно, думать по-своему людям не запретишь.

1. Герой Шотландии. Уильям Уоллес (1272–1305)

Со времен Генриха II (1154–1189) английские короли считали себя сюзеренами Шотландии и постоянно вмешивались во внутренние дела этой горной страны. Гордые шотландцы ненавидели англичан, навязывавших им свои порядки и нравы, унижавших их национальное достоинство. Особенно нестерпимым гнет чужеземцев стал при Эдуарде I (1239–1307), надменном и чрезвычайно властном английском короле. Используя династическую неразбериху, вызванную в Шотландии внезапной гибелью короля Александра III (1286), Эдуард поддержал одного из претендентов на престол, Джона Баллиола, и превратил его в свою марионетку.

Наконец терпение шотландцев лопнуло, и они вступили в союз с Францией, воевавшей тогда против Англии. Раздраженный Эдуард вызвал Джона Баллиола в Бервик для дачи объяснений, но шотландская знать не отпустила своего короля на эту встречу. Сочтя это объявлением войны, английский тиран в гневе обрушился на ни в чем не повинный пограничный город и предал Бервик огню и мечу. Тысячи горожан были казнены. В ответ на зверства англичан шотландский герой Уильям Уоллес первым поднял знамя борьбы за национальную независимость.

Уильям был младшим сыном небогатого шотландского рыцаря Малькольма Уоллеса, владельца поместья Элдерсли в графстве Эйршир, но детство свое будущий герой провел в Данипэйсе, близ Стерлинга, где его воспитанием занимался родной дядя-священник. Как видно, святой отец обучал племянника не только грамоте и Священному Писанию, но и азам воинского искусства, поскольку со временем из Уоллеса вырос великолепный боец. Каррик в книге «Жизнь сэра Уильяма Уоллеса из Элдерсли» восхваляет его воинское мастерство в следующих строках:

Тот же автор оставил нам запоминающийся словесный портрет шотландского героя:

Ненависть Уоллеса к оккупантам первоначально носила личный характер. Некий английский рыцарь зарубил отца Уильяма топором, и тогда пламенный мститель впервые пролил вражью кровь, прикончив и самого убийцу, и его оруженосца. Так свершился акт кровавой мести, поставивший Уильяма Уоллеса вне закона.

Некоторое время Уоллес скрывался в Ланарке, в доме своей возлюбленной, но однажды английский патруль выследил его. Пока солдаты ломились в парадную дверь, Уильям выскользнул через черный ход и ушел от погони, укрывшись в диком скалистом ущелье Картленд-Крэгз, сплошь заросшем колючим кустарником. Взбешенный неудачей, Хейзелригг, комендант Ланарка, приказал повесить бедную девушку и всю ее семью, а дом спалить дотла. После казни комендант пообещал крупное денежное вознаграждение тому, кто доставит ему Уоллеса живым или мертвым.

Нетрудно представить себе горе молодого человека, потерявшего за короткое время родного отца и любимую женщину. Терзаемый страшной душевной мукой, он поклялся беспощадно истреблять англичан как бешеных собак, не давая себе ни отдыху, ни сроку, пока не вгонит в гроб последнего захватчика.

В окрестностях Ланарка Уоллес собрал небольшой отряд из местных патриотов, скрывавшихся в лесах и пещерах от преследований оккупационных властей. Однажды ночью они пробрались в город и окружили дом кровавого коменданта. Повстанцы закололи часовых, а Уоллес ворвался в дом и предстал перед побелевшим от страха англичанином в образе неотвратимого ангела мести. Напрасно трусливый негодяй валялся в ногах, умоляя о пощаде — ненависть и боль утраты были столь сильны, что Уильям изрубил Хейзелригга в куски. И впоследствии, верный своей клятве, неумолимый мститель безжалостно убивал каждого англичанина, попадавшегося ему на пути.

Покарав убийц своих близких, Уоллес начал мстить врагам за бесчисленные обиды, нанесенные ими его родине. В самом деле, англичане запятнали себя многими чудовищными злодеяниями, требовавшими отмщения. Сильнейшее возмущение в стране вызвала «Эрская молотильня» — так прозвали в народе массовое истребление шотландской знати. Замысел этого подлого и коварного убийства созрел в голове английского коменданта Эра, задумавшего одним ударом покончить с местной аристократией. С этой целью вероломный душегуб разослал приглашения всем вельможам и дворянам западных графств, созывая их на совет по делам Шотландии. Местом съезда были назначены Эрские амбары — большой комплекс хозяйственных построек на окраине Эра. Англичане заблаговременно приготовились к встрече гостей, развесив на стропилах амбаров множество удавок со скользящими петлями. В назначенный день приглашенные начали поодиночке или небольшими группами съезжаться к месту сбора. Как только вновь прибывшая жертва переступала порог, солдаты ловко накидывали ей петлю на шею и вздергивали трепещущее тело под потолочную балку. Таким образом, всего за один день было предательски умерщвлено несколько сотен шотландских дворян. Но самым поразительным в этой истории выглядит то, что завершение своего черного дела палачи отметили грандиозной попойкой в тех же самых амбарах. От души повеселившись и перепившись до бесчувствия, утратившие остатки совести убийцы заснули мертвецким сном рядом с телами повешенных. Совершенно уверенные в собственной безнаказанности, они даже не удосужились выставить охранение, не подозревая о том, что карающий меч возмездия уже занесен над их головами.

Уоллес, узнав от разведчиков о новом страшном преступлении англичан, не медля ни минуты, поспешил к месту трагедии. Его люди окружили амбары, обложили их сухой соломой и подожгли. Вскоре изнутри донеслись отчаянные вопли. Задыхаясь в едком дыму, солдаты в панике метались по амбарам в поисках выхода, но все двери оказались заблокированными. Некоторым все же как-то удалось выбраться наружу, но там их уже ожидала разящая сталь. Если верить легендам, посвященным подвигам Уоллеса, ни один враг не избежал в тот раз заслуженной расплаты.

Слава народного мстителя прогремела по всей стране, повергая в ужас оккупантов и привлекая к нему все новых и новых патриотов. Отряд Уоллеса вырос настолько, что он сумел овладеть неприступной крепостью Даннотар, выстроенной на вершине нависающего над морем утеса. Устрашенный гарнизон крепости заперся в часовне, но Уоллес без колебаний приказал поджечь божий храм, послуживший убежищем ненавистному врагу. Когда часовня запылала, многие англичане, обезумев от ужаса, стали выбрасываться из окон прямо в морские волны. Падая с головокружительной высоты, охваченные пламенем люди издавали такие душераздирающие крики, что сердца многих шотландцев дрогнули. Пав на колени перед священником, они принялись каяться за сожженный храм и жестокое истребление христиан. Мягкотелость соратников возмутила Уоллеса, который обратился к ним с гневной речью. Генри Менестрель по прозвищу Слепой Гарри, шотландский поэт XV века, приводит резкую отповедь, данную Уоллесом ослабевшим духом бойцам:

Молодой, отчаянно храбрый и ловкий, Уоллес быстро стал любимым вождем бедных шотландских крестьян и горожан. Видя его успехи, к Уоллесу присоединилось и рыцарство. Народный герой освободил юго-запад страны, изгнав оттуда английских солдат и попов. Из неорганизованной массы отважных бойцов он выковал стойкую, неустрашимую армию, спаянную железной дисциплиной. Армию он разделил на тысячи, сотни, десятки и пятерки, назначил в каждом из этих подразделений командиров, обладавших большой властью — неподчинение своему командиру каралось смертной казнью. Основу армии составили пехотинцы-копейщики, а отряды конницы Уоллеса были крайне малочисленны, поскольку у бедных шотландцев коней не водилось.

Первая крупная битва армии Уоллеса с англичанами произошла в сентябре 1297 года у Стерлинг Бридж. Командующий Северной армией англичан Уоррен, граф Суррейский, двигаясь на Стерлинг, подступил к длинному мосту через реку возле аббатства Камбускеннет. Английские солдаты, теснясь и толкаясь на узком мосту, начали переправу. Вражеское войско растянулось от одного берега до другого, чем и воспользовался поджидавший в засаде Уоллес. Во главе своих отважных копейщиков он устремился на английский авангард, уже успевший перейти мост. С развевающимися на ветру длинными волосами, с талией, перехваченной ремнем, сделанным из кожи убитого им английского сборщика налогов, с боевой раскраской на лице и окровавленным топором в руке, Уоллес поверг в трепет вражеских солдат. С громким воплем ненависти ворвался он в ряды англичан, снося головы с плеч и отрубая кисти рук, а за ним двигалась грозная стена шотландцев, густо ощетинившаяся копьями.

В жаркой схватке английский авангард из 5 тысяч человек был уничтожен. Весь предмостный плацдарм покрылся грудами их трупов, а оставшиеся в живых в панике бежали через мост на противоположный берег. Уоррену пришлось уводить свою деморализованную армию подальше от места боя. Уоллес же, развивая успех, перешел в наступление. При его приближении гарнизоны многих крепостей позорно бежали — такого страху нагнал на врага Уоллес. Его армия освободила большую часть страны, и лишь на побережье Твида англичане кое-как наладили линию обороны.

После великой победы при Стерлинге имя Уоллеса было на устах каждого шотландца. В декабре 1297 года бесстрашного вождя сопротивления провозгласили Протектором (Хранителем) Королевства, а будущий король Шотландии, Роберт Брюс, собственноручно посвятил его в рыцари. Однако многие магнаты, кичившиеся знатностью происхождения и завидовавшие славе худородного Уоллеса, отказались признать власть народного вождя. Эта предательская позиция чванливой шотландской знати имела самые трагические последствия для страны.

События в Шотландии заставили Эдуарда Английского внести серьезные коррективы в свой внешнеполитический курс. Понимая бесперспективность войны на два фронта, Эдуард I поспешил подписать мир с Францией, скрепив его двойным брачным союзом: сам король женился на сестре Филиппа Красивого, Маргарите, а своего наследника, Эдуарда Карнарвонского, обручил с его дочерью Изабеллой. Теперь английский король мог сконцентрировать все силы для борьбы с мятежными шотландцами.

Эдуард I лично возглавил английскую армию. В 1298 году при Фолкирке состоялось решающее сражение с шотландцами. Армия Уоллеса заняла оборонительные позиции и отбила несколько атак рыцарской конницы, нанеся ей большие потери. Долгое время англичанам никак не удавалось взломать оборону шотландских пехотинцев, и тогда Эдуард приказал лучникам, расставленным среди второй линии кавалерии, пробить бреши в рядах шотландцев.

Знаменитые английские стрелки хорошо справились с поставленной задачей. Как только в результате убийственного обстрела оборонительные порядки шотландцев были нарушены в нескольких местах, туда тотчас же вклинились английские рыцари. Грозные длинные копья шотландцев стали после этого бесполезны, и армия Уоллеса потерпела сокрушительное поражение.

Тяжело переживая случившееся, герой всю вину за поражение взял на себя и отказался от почетного звания Протектора Королевства. Но разбитые при Фолкирке шотландцы не были побеждены — Уоллес развернул широкомасштабную партизанскую войну против захватчиков. Англичане не знали покоя ни днем, ни ночью. Представители шотландской знати, перешедшие на сторону врага, жили в постоянном страхе — многих из них постигла беспощадная месть народного вождя. В течение целого ряда лет Уоллес возглавлял сопротивление своего народа, но предательство погубило шотландского героя — в 1305 году он был захвачен англичанами.

Король Эдуард, прозванный «Сокрушителем скоттов», ликовал: наконец-то его заклятый враг попался в капкан! Наказать бунтовщика следует так, чтобы вся Шотландия содрогнулась от ужаса! Однако жестокой расправе над героем нужно было придать хотя бы видимость законности, поэтому Уоллес, увенчанный венком из зеленых листьев, словно предводитель лесных разбойников, предстал перед королевским судом в Вестминстере.

Окруженный озлобленными врагами в судейских мантиях, Уильям Уоллес держался с необыкновенным мужеством и достоинством. Главное обвинение, в измене английскому королю, подсудимый сразу же хладнокровно отверг, напомнив прокурору, что он никогда не присягал на верность Эдуарду и, следовательно, не мог ему изменить. Опровергнуть этот железный довод было невозможно, и тогда его обвинили в многочисленных убийствах, грабежах и поджогах, на что Уоллес гордо заявил:

Вопреки всем фактам и здравому смыслу, неправедный суд приговорил патриота к смертной казни как изменника. Приговор был приведен в исполнение в Тайберне 23 августа 1305 года. Мэтью Вестминстерский, сторонник англичан и ярый враг шотландского народа, описал эту лютую казнь в книге «Цветы Истории»:

Растерзанное тело героя англичане действительно использовали для устрашения мятежных шотландцев: голову Уоллеса, насаженную на пику, выставили на обозрение на Лондонском мосту; правую руку повесили на мосту в Ньюкасле; левую руку — в Бервике, правую ногу — в Перте, левую ногу — в Абердине. Но запугать шотландцев не удалось, напротив, своей звериной жестокостью Эдуард лишь озлобил людей. Казнь любимого вождя вызвала в стране новый взрыв возмущения. Дело Уоллеса не пропало; его продолжил и довел до победного завершения другой герой шотландского народа — Роберт Брюс.

2. Сердце Брюса. Роберт Брюс (1274–1329, король Шотландии с 1306)

Эстафету борьбы с английскими завоевателями принял от Уильяма Уоллеса Роберт Брюс, потомок знатного клана, состоявшего в родстве с древней династией шотландских королей, прекратившейся в 1286 году со смертью Александра III. Волевой и решительный борец за свободу, этот человек стал символом национального единения шотландцев. Собственноручно устранив Рыжего Комина, вождя, предавшего национальные интересы и перешедшего на службу к врагам, Роберт Брюс торжественно короновался в Скоуне 29 марта 1306 года. Так вновь было поднято знамя шотландского сопротивления.

Новый король Шотландии получил блестящее образование, был великодушен и щедр, но при этом слишком горяч, импульсивен, а порою и жесток. Обладая воинским талантом, недюжинной силой и отвагой льва, Роберт прославился не только как выдающийся полководец, одолевший грозные рати закованных в броню англичан, но и как могучий, непобедимый воин, совершивший множество удивительных подвигов, достойных рыцаря Круглого Стола.

Брюс прожил жизнь, полную тревог, лишений и скитаний, многократно изведал горечь потерь и неудач. Ни одному королю Шотландии не выпадало на долю столько тяжелых испытаний. Ему приходилось сражаться не только с захватчиками, но и с собственными лордами, вставшими на путь национальной измены и державшими руку англичан из страха лишиться своих земель в Шотландии и Северной Англии. Предательство соотечественников причинило королю и возглавляемому им делу освобождения страны гораздо больший вред, чем действия англичан.

Черные тучи начали сгущаться над головой Брюса уже вскоре после коронации. Престарелый Эдуард Английский, «Сокрушитель скоттов», как его называли, летом 1306 года выступил в поход и разбил войска шотландцев. С горсткой уцелевших соратников и молодой женой Брюс отступил на север, в горный край, населенный дикими племенами, непрестанно враждовавшими как с жителями равнинной Шотландии, так и друг с другом. Здесь его маленький отряд подвергся яростному нападению горцев из клана Мак Дугалов. Джон Лорнский, глава этого клана, являлся союзником англичан, а кроме того, он состоял в близком родстве с Рыжим Комином, павшим от руки Брюса, и жаждал расквитаться со своим кровником.

Верные рыцари Брюса храбро отбивались от наседавших со всех сторон врагов, но силы были слишком неравны. Тогда король приказал соратникам отступать по узкой горной тропе. Пока Черный Дуглас, ближайший сподвижник и личный друг Брюса, уводил отряд в горы, бесстрашный вождь сам прикрывал их отход. Заметив это, Джон Лорнский повелел своим людям захватить Брюса живым или мертвым. Братья Мак Андроссеры, сильные и свирепые горцы, первыми настигли короля. Они одновременно набросились на царственную жертву: старший брат поймал королевского коня за узду, а младший ухватил Брюса за ногу, силясь выбросить всадника из седла. Молниеносным движением Брюс отсек дерзновенную руку, остановившую его скакуна, а затем поднял коня на дыбы. Первый из братьев отскочил в сторону, обливаясь кровью и вопя во все горло, а второй, потеряв от резкого рывка равновесие, упал прямо под копыта. Брюс быстро прикончил обоих, вложил меч в ножны и уже дал коню шпоры, когда на него внезапно налетел третий враг. То был отец Мак Андроссеров, ставший свидетелем гибели своих сыновей. Завывая от ярости, он, словно пантера, прыгнул на спину Брюсу и сдавил ему шею жилистыми руками. Не имея возможности развернуться, король сорвал с луки седла боевой молот и наотмашь нанес противнику удар сокрушительной силы. Тяжелый молот вышиб старику мозги, однако убитый продолжал цепляться за королевский плащ мертвой хваткой, поэтому, чтобы освободиться, Брюсу пришлось расстегнуть пряжку, сбросив плащ вместе с трупом. Останавливаться было нельзя, так как погоня шла по пятам, и Брюс ускакал, оставив плащ с драгоценной пряжкой в добычу ухватистому мертвецу. Но Джон Лорнский, раздосадованный неудачей, отнял у покойника его трофей. Знаменитая серебряная пряжка Брюса, с зубчатым ободком в виде крепостных стен, с восемью увенчанными жемчужинами башенками и крупным рубином в центре, передавалась с тех пор в клане Мак Дугалов из поколения в поколение, как реликвия, напоминавшая об этом историческом эпизоде.

Преследуемый отрядами лордов-изменников, травивших своего короля, словно зайца, Роберт Брюс, не зная покоя и отдыха, скитался по горам и долинам Шотландии до самой зимы. С наступлением холодов такая кочевая жизнь стала невыносимой, особенно для королевы Елизаветы и ее фрейлин. Опасаясь за их здоровье, венценосный скиталец отправил женщин в замок Килдрамми, что в Абердиншире. То было единственное место на землях Брюса, куда пока еще не добрались английские завоеватели. Возложив охрану замка на младшего брата Найджела, молодого, красивого и храброго рыцаря, сам Роберт укрылся на острове Ратлин, где и провел около года. Здесь, зимуя в жалкой заброшенной лачуге погибшего рыбака, Брюс пережил самые черные дни в своей жизни.

Однажды из Шотландии пришли страшные вести — англичане захватили замок Килдрамми, обезглавили его юного брата, а королеву бросили в темницу. Впервые Брюсом овладело такое отчаяние, что он уже готов был прекратить казавшуюся бесполезной борьбу, уехать в Святую землю и сложить голову за дело Христа.

Этот тяжкий период его жизни овеян легендами, и одна из легенд повествует о том, как Брюс укреплял свою волю, наблюдая за кропотливой работой паука. В один из вечеров, угнетенный мрачными думами, Роберт машинально следил за пауком, пытавшимся протянуть нить паутины от одной потолочной балки до другой. Паук сделал уже шесть неудачных попыток, но всякий раз, сорвавшись вниз, вновь терпеливо принимался за дело, начиная все сначала. Внезапно Брюсу пришло в голову, что и он шесть раз подряд терпел поражения от англичан и их шотландских союзников. Эта мысль заставила его с интересом ожидать седьмой, и решающей, как ему казалось, попытки. А паук, сильно раскачавшись на собственной нити, ловко вспрыгнул на балку. Цель была достигнута!

Несчастный изгнанник воспринял победу маленького существа как предзнаменование своей собственной грядущей победы и воспрянул духом. Так ратлинский паук дал урок терпения и упорства шотландскому королю. С тех пор в роду Брюсов пауки считаются священными.

Весной 1307 года король-изгнанник вернулся в Шотландию, и пламя восстания вновь охватило всю страну. К этому времени грозный Эдуард I уже сошел в могилу, а английский престол унаследовал его слабовольный и развращенный наследник, Эдуард II. Пока он предавался развлечениям, Брюс, собравший армию патриотов, очищал страну от приспешников англичан. Военные дороги привели его к границам Галлоуэя, области на юго-западе Шотландии, населенной потомками древних пиктов. Местные жители, почти столь же дикие и невежественные, как их далекие предки, тоже переметнулись на сторону врага.

Шотландская армия, совершившая длительный переход, нуждалась в отдыхе, и король, оставив ее на попечение Черного Дугласа, отправился в разведывательный рейд по вражеской территории всего с полусотней воинов. Но галлоуэйцы обнаружили дерзких разведчиков и устроили на них настоящую псовую охоту, пустив ищеек по следам маленького отряда. Уходя от преследования, шотландцы переправились через стремительную речку и разбили лагерь на противоположной стороне, в полумиле от берега. В полночь Брюс, захватив оруженосца, направился к берегу, чтобы сменить часовых, охранявших брод. Отпустив усталых дозорных, король присел на камни, освещенные серебристым сиянием луны, и задумался. Поначалу все было тихо, лишь журчала вода, струившаяся вдоль высоких, обрывистых берегов. Внезапно вдалеке послышался приглушенный расстоянием лай собак. Король насторожился. Через какое-то время слух его различил конский топот, звон оружия и бряцанье доспехов. Сомнений больше не оставалось — приближались враги. Тогда Брюс принял решение, свидетельствующее о его поразительной отваге: услав оруженосца поднимать спящий лагерь, он остался в одиночку защищать брод.

Через минуту голова неприятельской колонны показалась на противоположном берегу. Галлоуэйцы тоже заметили дозорного и обстреляли его из луков, но стрелы рикошетили от тройной кольчуги Брюса. Тогда, махнув рукой на одинокого солдата, бессильного им помешать, враги начали переправу. По узкому броду, притопленному водой, галлоуэйцам пришлось двигаться гуськом, друг за другом. Поскальзываясь на мокрых камнях, латники пересекали поток и, кряхтя от напряжения, тяжело карабкались вверх по крутому склону. Как только первый враг оказался в пределах досягаемости, Брюс от души угостил его боевым топором по голове, и тут же пронзил копьем коня, которого всадник тащил за собой в поводу. Громыхая доспехами, латник полетел вниз, а за ним тяжело рухнул смертельно раненный конь, сшибая с ног всех, кто карабкался следом.

Среди галлоуэйцев началась страшная суматоха. Некоторые из них свалились в воду и утонули, другие отпрянули назад, а третьи, теснясь и толкаясь, устремились к берегу. Рыча от злости и ругаясь, на чем свет стоит, они упрямо лезли вверх, но стоило кому-либо из солдат приблизиться на расстояние удара, как он получал от Брюса свою порцию и с дикими воплями улетал вниз, ломая себе шею и опрокидывая позади идущих товарищей. Потеряв десятка два бойцов, галлоуэйцы, наконец, уразумели, что на такой великолепной позиции один бесстрашный воин стоит целой армии. Когда поднятые по тревоге шотландцы прибежали на подмогу своему королю, они с изумлением увидели такую картину: их предводитель, довольно ухмыляясь, сидел на большом камне и отирал пот со лба, а неприятель в полном беспорядке поспешал прочь. Так Брюс в одиночку одолел вражеское войско.

В течение нескольких лет Роберт Брюс брал крепость за крепостью, вырезая английские гарнизоны и беспощадно расправляясь с предателями. А измена таилась повсюду, даже в ближайшем окружении шотландского короля. Однажды покушение на жизнь своего вождя организовали трое негодяев, польстившихся на английское золото. Улучив момент, когда Брюс остался в лагере один, вооруженные до зубов убийцы набросились на него, но, как оказалось, не в добрый час: первого из нападавших герой сразил наповал выстрелом из лука, второго разрубил пополам мечом, а третьего заколол его же собственным кинжалом.

Брюс жестоко покарал предателей из числа шотландской знати. Враждебный клан Мак Дугалов был разгромлен, но Джону Лорнскому, заклятому врагу короля, все же удалось унести ноги. Зато более тридцати представителей клана Коминов, оказавшихся в руках короля, были незамедлительно обезглавлены, и место их захоронения шотландцы с мрачной иронией прозвали Могилой Безголовых Коминов.

Влиятельные лорды Англии, встревоженные успехами Брюса, вынудили Эдуарда II отложить свои содомские забавы и взяться за оружие, возглавив карательную экспедицию в Шотландию. Летом 1314 года во главе сильной армии, насчитывавшей не менее 3 тысяч рыцарей и 25 тысяч пехотинцев, английский король переправился через Твид. Десятитысячное войско шотландцев, ядро которого по-прежнему составляли отважные копейщики, встретило противника 24 июня у Баннокберна.

Трехкратное численное преимущество англичан ничуть не смутило Роберта Брюса, вновь проявившего себя талантливым военачальником и умелым, бесстрашным рыцарем. Во время стычки у замка Стерлинг, имевшей место накануне решающего сражения, Роберт Брюс с несколькими бойцами остановил отряд валлийской пехоты, возглавляемый рыцарем Генрихом де Боэном. Тогда солдаты обеих сторон стали свидетелями короткого поединка между уэльским рыцарем и шотландским королем. Брюс, пеший, с боевым топором в руке, спокойно поджидал летящего на него всадника. Когда рыцарь приблизился, король одним ловким движением отбил в сторону копье де Боэна и, моментально развернувшись, всадил ему топор между лопаток. Видя, с какой легкостью Брюс разделался с англичанином, шотландцы окончательно уверились в своем вожде и ожидающей их победе.

Столь же блестяще Роберт Брюс действовал и в качестве полководца. Фланги шотландского войска надежно прикрывались густым лесом, а на равнине перед позициями воины, по приказу предусмотрительного вождя, заранее выкопали множество небольших ям, тщательно замаскированных ветками и дерном. Немногочисленный отряд конницы, имевшийся в его распоряжении, Брюс использовал для охраны армии от возможных вылазок неприятельских лучников, а тысячу наиболее слабовооруженных горцев он укрыл за соседними холмами.

Сражение при Баннокберне развивалось сначала по обычному сценарию: шотландцы, укрепившиеся на холме, оборонялись, а рыцарская конница англичан атаковала, пытаясь смять оборону копейщиков. Замаскированные ямы-ловушки стали весьма неприятным сюрпризом для рыцарской кавалерии — угодив в них, лошади падали, ломая ноги и сбрасывая всадников. Однако часть конницы, счастливо избегнувшая ловушек, на полном скаку врезалась в ряды копейщиков, и тогда «… поднялся ужасный оглушительный шум от раскалывающихся копий и ржания гибнущих коней».

Лучники англичан, стремясь поддержать атаку рыцарей, послали в воздух тучу стрел, но тем самым нанесли больший урон своим, чем шотландцам — выбрать конкретную цель в перемешавшейся по фронту массе бойцов не представлялось возможным. Тогда лучники попробовали подобраться к шотландцам с левого фланга, но Брюс, внимательно наблюдавший за их перемещениями, тотчас выслал против стрелков конницу. Понеся большие потери, лучники были вынуждены отойти.

Битва кипела уже несколько часов, но никто из противников не имел решающего перевеса. И тут, по специальному приказу, вершины холмов справа от англичан покрылись толпами горланящих бойцов — это была тысяча, спрятанная в засаде. Размахивая знаменами, топорами и дубинами, горцы лавиной хлынули на опешившего врага. Эдуард, решив, что к Брюсу подошло большое подкрепление, подал сигнал к отступлению. Англичане попятились, а потом и побежали. Шотландцы долго преследовали бегущих, нанося врагу тяжелый урон.

Впервые после битвы при Гастингсе англичане потерпели такое страшное поражение, и хотя война продолжалась еще до 1323 года, ее исход уже ни у кого не вызывал сомнений. Результаты победы при Баннокберне были закреплены Нортгемптонским договором 1328 года, который англичане прозвали «постыдным». Шотландия обрела независимость, а Роберта Брюса английское правительство официально признало королем Шотландии к северу от Твида. Так Брюс довел до победного конца борьбу, начатую еще Уильямом Уоллесом.

Последние дни короля-освободителя были омрачены мучительной, неизлечимой болезнью. Проказа, страшный бич Средневековья, свела его в могилу уже в следующем, 1329 году. По одной версии, сердце Брюса хранилось как священная реликвия в аббатстве Мелроуз на побережье Твида, в 60 милях к югу от Эдинбурга. С ним связано одно древнее романтическое предание. Это история о Черном Дугласе и сердце Брюса, которая будет изложена в следующей моей книге.

1. Рыцарь королевы. Роджер Мортимер (1287–1330)

Предыстория Столетней войны столь удивительна и интересна, подлинные события, имевшие место накануне столкновения двух сильнейших европейских держав, так похожи на приключенческий роман, что обойти их молчанием было бы просто недопустимо. А потому автор предлагает читателю для начала мысленно перенестись вслед за ним в Англию эпохи Эдуарда II.

Роджеру Мортимеру, барону Вигморскому, сеньору Уэльской марки и королевскому наместнику в Ирландии, довелось в полной мере испытать превратности судьбы, стремительно вознесшей его на самые вершины и сделавшей властителем Англии лишь затем, чтобы не менее стремительно низвергнуть с этого пьедестала и обратить во прах.

Покоритель Ирландии имел мужественное лицо с резкими чертами. Стальной взгляд серых глаз, густые брови, спокойная гордая осанка — весь облик этого рыцаря выдавал в нем храброго, властного, решительного и волевого человека. Держался он так величественно, словно был принцем крови.

Роджер Мортимер ненавидел и презирал короля Эдуарда II. В этом он не был одинок, его чувства разделяли многие бароны королевства. Они поначалу лишь посмеивались над противоестественными склонностями Эдуарда — возвеличив Диспенсеров, король предавался любовным утехам с Диспенсером-младшим, в то время как его отец, Диспенсер-старший, фактически управлял государством. Но когда обнаглевшие фавориты стали протягивать жадные руки к их владениям, презрение баронов обратилось в лютую ненависть. В 1321 году заговор баронов, в котором участвовал и Мортимер, возглавил Томас Ланкастер, один из знатнейших аристократов королевства. Вспыхнул мятеж. Однако мятежникам не повезло: королевские войска разгромили их в битве при Шрусбери. Главарю заговорщиков отрубили голову, а Роджера Мортимера заточили в Тауэр пожизненно.

Долго тянулись бессонные тюремные ночи, которые скрашивали лишь мечты и грезы о прекрасной возлюбленной — королеве Изабелле. Роджер хорошо знал, как страдает несчастная королева рядом со своим женоподобным супругом. Узник понимал, что по ночам Изабелла так же одинока, как и он сейчас, а король тем временем расточает отвратительные ласки широкобедрому Гуго Диспенсеру. И еще Роджер помнил ее взгляд, как бы невзначай коснувшийся его там, в Виндзоре. В этом взгляде покинутой молодой женщины он прочел и любовь, и тоску, и призыв…

Уже два года длилось его заточение, но Мортимер не падал духом, рассчитывая на помощь друзей. Среди офицеров Тауэра было немало людей, ненавидевших коменданта крепости и короля Эдуарда. И вот однажды, когда охрана перепилась, перед Роджером распахнулись железные двери темницы.

Он бежал во Францию, к своему кузену Жану де Фиенну. Затем, спасаясь от ищеек короля Эдуарда, перебрался в Париж, где встретил многих соотечественников — изгнанников или таких же беглецов, как он сам. Карл Валуа, дядя французского короля Карла IV, оказывал им свое высокое покровительство.

Согласно данному им обету, Роджер Мортимер носил во Франции только черную одежду, как траур по утраченной родине. Мрачный, решительный Мортимер скоро стал вождем английских изгнанников, чувствовавших в нем необоримую внутреннюю силу. Так же, как и Роджер, они страстно мечтали о возвращении на родину и свержении ненавистного Эдуарда. А пока мстили ему здесь, во Франции, где английский король имел обширнейшие владения. Так, в августе 1324 года мятежные англичане во главе с Мортимером участвовали в победоносном походе французских войск против Гиени и в осаде Ла Реоля. А вскоре в руках у французов оказалась почти вся Гасконь.

Счастье все-таки улыбнулось Мортимеру, когда вести мирные переговоры вызвалась королева Англии Изабелла, родная сестра французского короля. Влюбленные встретились в Лувре. Королева, видевшая в Мортимере истинного рыцаря, Ланселота или Персиваля своего времени, сама призналась ему в любви. Их первый вечер, проведенный в покоях Роджера, закончился клятвой на крови — любовники, порезав себе грудь и прижавшись сердцами, поклялись друг другу не расставаться вовеки. С тех пор везде и всюду их видели вместе. Влюбленные не скрывали своих чувств, а если бы и скрывали, блеск счастливых глаз выдал бы их с головой. Но никто при французском дворе не осуждал Изабеллу — во-первых, потому, что все прекрасно знали об унижениях и оскорблениях, выпавших на ее долю в Англии; а во-вторых, потому, что ее избранник пользовался всеобщим уважением.

Роджер и Изабелла готовились к решающей схватке со своим главным врагом — королем Эдуардом. Для начала королева сделала весьма ловкий ход: она затребовала во Францию своего двенадцатилетнего сына и наследника английского престола, Эдуарда. Повод для этого нашелся — принц должен был принять от Гаскони оммаж (феодальную клятву верности). Как только наследник оказался во Франции, любовники смогли действовать от его имени, что давало им в руки главный козырь. Обручив юного принца с дочерью голландского графа, Иоанна Геннегау, королева и ее верный рыцарь получили и второй козырь: граф дал им солдат, чтобы поддержать притязания своего будущего зятя. Теперь у любовников было войско, достаточное для осуществления их смелых замыслов — около трех тысяч голландских и английских рыцарей.

В сентябре 1326 года армия Изабеллы и Роджера высадилась в английском порту. Как только весть об этом разнеслась по стране, к ним присоединилась целая армия баронов и рыцарей под предводительством Генриха Ланкастера. Могущество Эдуарда II растаяло в одночасье, его приказам никто не подчинялся. Напрасно король издавал ордонансы вроде следующего:

Подобные обещания только повысили рейтинг Роджера. Рыцари переходили на его сторону, а горожане Лондона оставались пассивными свидетелями происходящего, не собираясь защищать презренного короля, погрязшего в содомском грехе. Покинутый всеми, кроме своего верного Диспенсера-младшего, король Эдуард бежал, найдя приют в аббатстве Нис. Но через несколько недель его нашли и арестовали. Диспенсеров вздернули на виселице, а Эдуарда заключили в замок Беркли. Там низложенный король отрекся от престола в пользу своего сына. Там его и убили весьма оригинальным способом: раскаленный докрасна железный прут вставили в анальное отверстие и прожгли бедняге все внутренности. Такой необычный способ избрали для того, чтобы объяснить смерть бывшего короля естественными причинами — никаких видимых следов это убийство не оставило, а делать вскрытие никому и в голову не пришло.

Любовники победили. Они жестоко расправились с врагами и могли теперь упиваться победой, любовью и властью. Хотя королем считался 15-летний Эдуард III, а регентшей — его мать, Изабелла Французская, настоящим властителем Англии в течение четырех лет был Роджер Мортимер. Юный король еще не имел никакого влияния, а страстно влюбленная королева исполняла все желания своего обожаемого рыцаря.

Роджер Мортимер проявил себя властолюбивым и деспотичным правителем. В 1328 году он, желая упрочить свое высокое положение, потребовал от парламента, собравшегося в Солсбери, присвоить ему титул графа Марч. Данное требование Мортимер подкрепил отрядом вооруженных лучников, введенных им в здание парламента. Это была неслыханная дерзость.

Внешняя политика Роджера и Изабеллы вызывала еще большее недовольство английских баронов, поскольку она характеризовалась рядом важных уступок Франции и Шотландии. По договору 1327 года Англия обязалась возместить французам военные издержки и передать им большую часть своих владений в Аквитании. Договор 1328 года с Шотландией, который называли не иначе, как «постыдный Нортгемптонский договор», был еще унизительнее: правительство признавало Роберта Брюса королем к северу от Твида и отказывалось от всех дальнейших притязаний на шотландские территории.

Подобные крайне непопулярные меры оттолкнули от Мортимера даже его вчерашних сторонников. А тот словно специально подливал масла в огонь. Мало того, что он пролил священную кровь короля, надменный временщик приказал еще казнить брата короля, графа Кентского. Это уж было чересчур. Английские бароны возненавидели тирана и составили против него заговор. В заговоре участвовали многие аристократы: лорды Монтегю, Клинтон, Моулинс, Стаффорд, Хаффорд, Хорнеби, братья Боухэн и другие, а руководил ими ни кто иной, как Генри Ланкастер, бывший союзник Мортимера. Для обеспечения успеха переворота мятежники решили перетянуть на свою сторону молодого Эдуарда III. Сделать это оказалось совсем нетрудно.

В 1330 году молодому королю исполнилось уже 19 лет, он был женат и имел наследника. Невзирая на это, Мортимер, как ни в чем не бывало, продолжал единолично управлять страной. Эдуард ненавидел его не только за это; он не мог простить временщику смерти отца и дяди, но больше всего его возмущало то, что Мортимер опозорил его мать, которую юноша очень любил. Она жила с Мортимером во грехе, превратилась из гордой королевы в жалкую наложницу, готовую исполнять любые прихоти своего повелителя, и молодой Эдуард потерял к ней всякое уважение. Таковы были причины, по которым король Эдуард III примкнул к мятежникам.

Заговорщики тщательно продумали план переворота. В октябре парламент собрался в Ноттингеме, а Мортимер с Изабеллой расположились в тамошнем замке под надежной охраной. Но они не знали о том, что к самому сердцу Ноттингемского замка ведет тайный подземный ход, прорытый еще при саксонских королях. Это их и погубило.

Ветреной октябрьской ночью заговорщики, обмотав ноги тряпьем, чтобы заглушить звуки шагов, прокрались по подземному ходу, беззвучно сняли часовых у спальни Мортимера и королевы, и ворвались в комнату. Первым шел молодой король с секирой в руках. Мортимер, выпрыгнув из постели и схватив шпагу, попытался оказать сопротивление, но ему выкрутили руку и заставили выронить оружие. Королева с отчаянным воплем бросилась на помощь возлюбленному, но ее грубо отшвырнули прочь. Затем их обоих протащили по подземному ходу и заключили под стражу.

В ноябре в Лондоне состоялся суд. Роджеру Мортимеру судьи предъявили длинный перечень обвинений: в убийстве короля Эдуарда II; в узурпации власти; в попрании прав парламента; в присвоении огромных земельных угодий, принадлежавших короне; в присвоении денег, отпущенных на войну в Гаскони; в совращении королевы; в притеснениях, чинимых юному королю, и так далее, и так далее…

Роджер Мортимер выслушал все эти обвинения, равно как и смертный приговор, совершенно спокойно, с презрительной улыбкой на губах. Он знал, что проиграл, но держался достойно до самого конца. После того, как его разлучили с Изабеллой, Роджеру было все равно — жить или умереть.

29 ноября 1330 года Роджер Мортимер был повешен. Что до королевы Изабеллы, то судьи по настоянию короля приговорили ее к пожизненному заключению. Впрочем, заперли Изабеллу не в темнице, а в замке Райзинг, что в Норфолке, и казна ежегодно выделяла на ее содержание три тысячи фунтов стерлингов. Этих денег с лихвой хватало на безбедное существование. Сын, заточивший преступную мать, время от времени навещал ее в замке, где она прожила еще почти 30 лет, предаваясь воспоминаниям о пылкой и нежной любви своего ненаглядного рыцаря, Роджера Мортимера.

2. Зачинщик войны. Эдуард III Плантагенет (1312–1377, король Англии с 1330 г.)

Притязания английского короля Эдуарда III из династии Плантагенетов на французский престол послужили главной причиной развязывания Столетней войны. Герой Слейса, Креси и Кале, он занял почетное место в мировой истории как король-рыцарь и мудрый правитель государства.

В годы несовершеннолетия Эдуарда страной управляла его мать, Изабелла Французская, и ее любовник, Роджер Мортимер. Их тираническое правление вызвало всеобщее недовольство в английском обществе. Члены парламента подготовили переворот. Арестованным королеве и ее фавориту предъявили ряд обвинений, в том числе и обвинение в злодейском убийстве свергнутого ими Эдуарда II. Мортимер был казнен, а Изабеллу навечно заточили в замке Райзинг, в Норфолке, где Эдуард III, ставший теперь настоящим королем, периодически навещал свою преступную мать.

Эдуард был женат на Филиппе Геннегау, подарившей ему 10 детей. Наиболее известным из них является Эдуард, принц Уэльский, прославленный герой Столетней войны, носивший почетное прозвище «Черный Принц».

Внешне Эдуард III очень напоминал своего деда, Филиппа IV Красивого, короля Франции: те же длинные белокурые волосы и холодные голубые глаза, прекрасно сложенная фигура и величественная осанка. Эдуард не любил пустой болтовни, иногда замечая по этому поводу: «Чем меньше произносишь слов, тем меньше будут искажать их смысл». При этом он вовсе не страдал косноязычием, легко объясняясь с французами на французском, с фламандцами на фламандском, а с церковниками на латыни. Но подданным предпочитал отдавать лишь короткие и четкие приказы.

Свою супругу Филиппу король любил до тех пор, пока ее неброскую красоту не затмила ослепительная графиня Солсбери. С именем этой фаворитки связано основание рыцарского ордена Подвязки. Произошло это следующим образом. В 1348 году, во время бала в захваченном у французов Кале, графиня потеряла со своей прелестной ножки подвязку. Эдуард тут же поднял ее, подвязал себе на ногу и произнес слова, ставшие девизом ордена:

— Позор тому, кто подумает об этом что-нибудь дурное.

Голубая подвязка, символ романтичной и изысканной любви, явилась знаком нового ордена, возглавляемого королем и состоявшая всего из 26 кавалеров. Штаб-квартирой рыцарского братства Эдуард III сделал заново отстроенный замок Виндзор, основанный, по преданию, легендарным королем Артуром. По воле монарха-романтика был восстановлен и знаменитый Круглый Стол. «Рыцари Голубой Подвязки» ежегодно собирались за этим столом в праздник святого Георгия, поэтому орден Подвязки именовали также орденом св. Георгия. Среди кавалеров ордена мы видим сына короля, Черного Принца, графов Ланкастера, Варвика, Стаффорда, Солсбери; лордов Джеймса Одли, Джона Бьюкампа; талантливых полководцев — сэра Нела Лоринга, сэра Джона Чандоса и других прославленных рыцарей своего времени.

При Эдуарде III Англия стала могущественной державой. Король постоянно заботился об укреплении армии и в особенности флота, за что парламент присвоил ему почетный титул «Король моря». Страна богатела на морской торговле, а двор Эдуарда, как отражение этого богатства, блистал золотом и великолепием. Король являлся перед своими подданными в роскошных одеяниях, расшитых золотом, усыпанных драгоценными каменьями, в бесценных мехах и сапогах с золотыми шпорами.

Первый военный поход Эдуард III совершил против Шотландии. В 1333 году он осадил Бервик и нанес сокрушительное поражение врагу при Халидон Хилле, уничтожив до 30 тысяч скоттов. В этом сражении прекрасно проявили себя полки английских лучников, сломившие сопротивление шотландских копейщиков.

Когда во Франции угасла династия Капетингов и корона досталась Филиппу VI Валуа, Эдуард III начал оспаривать ее, заявляя, что имеет все права на французский престол. И в самом деле, он был наследником Капетингов по материнской линии. Однако во Франции после смерти Людовика Сварливого был подтвержден старый салический закон, в соответствии с которым королева не могла передавать сыну корону; наследовать ее мог только отпрыск по отцовской линии, каковым и являлся Филипп VI Валуа, сын брата Филиппа Красивого, Карла Валуа.

Эдуард III мечтал о создании всеевропейской державы, для чего и стремился объединить на своем челе английскую и французскую короны. К тому же к войне его подталкивали знать, купечество и горожане, заинтересованные в тесных экономических контактах с Фландрией. Фламандские купцы также тяготели к Англии, в то время как фламандские феодалы держали руку Франции. Борьба за Фландрию и южные французские земли, со времен Генриха II принадлежавшие Англии по праву наследства, явилась еще одной серьезной причиной развязывания сверхдлинного вооруженного конфликта между Англией и Францией, известного в истории как Столетняя война.

Собственно, война началась с того, что Эдуард III потребовал себе корону Франции. В ответ король Филипп заявил о присоединении Гиени к французскому королевству, и тогда Эдуард объявил ему войну. Вызов, брошенный им сопернику, в передаче Фруассара звучит так:

Английский король очень тщательно готовил армию вторжения. Каждое графство выставило самых надежных ополченцев. Рыцари и лучники составляли цвет этой грозной рати, а возглавил ее сам король.

Летом 1340 года произошла морская битва при Слейсе, у берегов Фландрии, где сошлись флоты двух враждующих королевств. Английский флот в составе 250 кораблей вышел в море 22 июня. На военных и транспортных судах Ла-Манш пересекали 4 тысячи латников и 12 тысяч лучников. Короля Англии в этом плавании сопровождали несколько сотен рыцарей и оруженосцев, а также большая группа придворных дам, пожелавших навестить королеву Филиппу, ожидавшую их во Фландрии.

Рано утром 24 июня англичане с тревогой заметили на горизонте целый лес мачт, поднимавшийся из моря. То были французы, стоявшие на якоре в устье Западной Шельды и полные решимости не пропустить английского короля на континент. Флотилия французов насчитывала более сотни крупных судов и еще около двухсот более мелких; на палубах кораблей столпилось до 40 тысяч человек — нормандских моряков, пикардийских солдат и генуэзских арбалетчиков. Эта грозная армада, возглавляемая адмиралами Югом де Киере и Пьером Бегюше, выстроилась в четыре боевые линии, причем наиболее крупные корабли, соединенные цепями, располагались в первой линии. Среди них выделялся величественный гигант «Кристофль» — трофейное судно, захваченное у англичан во время недавнего морского рейда. В тылу армады затаились хищные галеры опытного генуэзского капитана Барбаверы.

Невзирая на численное превосходство врага, Эдуард решил принять бой. Английские моряки совершили ловкий маневр с таким расчетом, чтобы солнце оказалось у них за спиной. Перед столкновением британский флот перестроился в две боевые линии; на каждом корабле имелись как латники, так и лучники, занявшие боевые позиции на марсах. Битва началась с жестокой перестрелки:

Сблизившись с неподвижной передовой линией противника, англичане стремительно атаковали скованные цепями корабли. Каждый из них выбирал себе жертву по своему вкусу. В воздух взвились сотни абордажных крючьев. «Кристофль», подвергшийся нападению сразу нескольких английских судов, напоминал загнанного матерого вепря, чьи бока терзали острые зубы охотничьих собак. Абордажный бой отличался невиданным ожесточением:

Сражение длилось более девяти часов подряд, до самой темноты. Эдуард, вооруженный секирой, храбро рубился бок о бок со своими латниками, и даже получил легкое ранение в бедро. Но понемногу англичане начали одолевать; сначала был захвачен красавец «Кристофль», а затем, один за другим, и все остальные корабли первой линии французов. С экипажами взятых на абордаж судов захватчики не церемонились — всех, кто не погиб в схватке на залитой потоками крови палубе, безжалостно выбрасывали за борт.

Вечером, когда чаша весов фортуны уже склонилась в сторону англичан, в спину французам ударили фламандцы, приплывшие к месту боя по каналу Ле-Ро на сотнях барок и лодок. Тогда нормандцев и генуэзцев охватила дикая паника. Обезумев от страха, побросав оружие, они, словно потерпевшие кораблекрушение, отчаянно дрались за места в шлюпках. Многие шлюпки, кое-как сброшенные на воду и перегруженные сверх всякой меры, черпали бортами воду и камнем уходили на дно, а торжествующие победители стрелами, копьями и баграми добивали вопящих о милосердии людей, беспомощно барахтающихся в покрасневших от крови волнах.

По определению Фруассара, «это сражение было по-настоящему жестоким и страшным». Морское побоище при Слейсе обернулось катастрофой для Франции, потерявшей около 30 тысяч человек и почти весь флот. Из трех французских адмиралов спасся один лишь Барбавера, бежавший на своей быстроходной галере в момент атаки фламандцев. Юг де Киере был изрублен в куски в абордажной схватке, а Пьер Бегюше — пленен. Капитана Бегюше, повинного в разграблении нескольких прибрежных городов Англии, Эдуард распорядился вздернуть, как пирата, на рее «Томаса» — флагмана английского флота.

Теперь контроль над Ла-Маншем перешел к англичанам, и они произвели высадку своих войск на континенте. По случаю победы при Слейсе в Англии выпустили монету, на аверсе которой был изображен английский король-триумфатор. В стране проходили пышные празднества. Торжествующие англичане едко шутили: «Если бы Бог дал возможность рыбе говорить, то она заговорила бы по-французски, так как съела очень много французов».

Армия англичан, соединившись с фламандцами, начала наступление и осадила Турне. Но город оказал упорное сопротивление захватчикам и выдержал осаду, после чего потянулось длительное перемирие, вызванное нехваткой средств на войну у каждой из враждующих сторон, но вовсе не означающее никакого примирения.

Только весной 1346 года, когда были собраны дополнительные налоги на войну, Эдуард III высадил в Нормандии армию в составе 2500 рыцарей, 12 тысяч лучников и 5 тысяч ратников и перешел в решительное наступление на Париж. Разорив Нормандию и Пикардию, англичане подступили к самым стенам Парижа, но здесь их встретило французское войско, втрое превышающее противника по численности. Наступление захлебнулось и превратилось в отступление. Чтобы оторваться от погони, Эдуард был вынужден предпринять опасную переправу через разлившуюся Сомму. На противоположном берегу англичан поджидали пикардийские рыцари и генуэзские арбалетчики под командованием нормандского барона Годемара дю Фэ, нанесшие им немалый урон во время переправы. Английские лучники, перестреляв генуэзцев, помогли войску преодолеть реку. Однако французы, контролировавшие мост у Аббевиля, тоже перешли Сомму и вновь оказались перед англичанами. Генеральное сражение теперь стало неизбежно.

Эдуард III, помолившись на рассвете, встал во главе 11-тысячной армии, разделенной на три полка. Король в золотисто-алой накидке поверх лат, с белым жезлом в руке, проехал на коне вдоль рядов, «… ободряя воинов и умоляя армию охранить его честь и защитить его право. Он говорил это так мило и с таким ясным выражением лица, что все, кто приуныл, утешились, видя и слыша его».

26 августа 1346 года произошло генеральное сражение при Креси. Обороняющиеся закрепились на покатом склоне холма, надежно прикрывшись с флангов лесными массивами, а с фронта — множеством глубоких замаскированных ям-ловушек. Левое крыло король поручил герою Бретонской кампании, графу Нортгемптону; правое крыло он доверил сыну, юному Черному Принцу, которого в бою усердно опекали опытные воины — графы Варвик и Оксфорд; командование центром Эдуард оставил за собой.

Французская армия, следовавшая к Креси, сильно растянулась на марше, поэтому Филипп VI отдал приказ остановиться примерно в пяти лье от англичан и заночевать в поле, чтобы дождаться подхода отставших отрядов. Передовые части французов остановились, но остальные, не слушая команд коннетабля и маршалов, упрямо лезли вперед. Началась такая давка и неразбериха, что авангард поневоле возобновил движение. Сбившись в кучу и перемешавшись, словно бараны в стаде, французские рыцари и латники беспорядочной толпой валили вперед, пока не вышли к позициям англичан. Фруассар, потрясенный их недисциплинированностью, восклицает:

Потеряв управление войсками, король Филипп отказался от своего первоначального плана, а при виде врага, столь сильно досаждавшего ему в течение длительного времени, он, потеряв также и самообладание, подал знак к началу сражения. Повинуясь этому знаку, коннетабль приказал генуэзским арбалетчикам выдвинуться вперед и обстрелять англичан, но наемники вдруг возроптали: прошагав без привала большое расстояние в тяжелых доспехах, они ужасно устали; недавно закончившийся дождь подмочил тетиву их арбалетов, а теперь ярко засиявшее солнце било им прямо в глаза. В ответ граф Алансонский разразился гневной тирадой:

Понукаемые начальниками, генуэзцы все же выстроились густой цепью перед рядами рыцарей и трижды издали громовой вопль, призванный устрашить врага, но на англичан, застывших в строю, словно изваяния, это не произвело ни малейшего впечатления. Тогда генуэзцы подняли свое подмоченное оружие и произвели несколько залпов, но их стрелы достигали англичан на излете и причиняли последним мало вреда. В ответ на эти жалкие потуги английские лучники показали настоящее боевое мастерство. Фруассар отмечает:

Эффект, произведенный лучниками, был поистине убийственным: поле мгновенно покрылось сотнями тел генуэзцев. Уцелевшие и раненные в панике отпрянули назад, расстроив ряды рыцарской конницы, уже изготовившейся к атаке. Увидев это, король Филипп в гневе приказал перебить собственную пехоту, от которой один только вред. Рыцари, рубя мечами и топча копытами коней генуэзцев, наконец расчистили себе дорогу и устремились в атаку, но и их встретил все тот же смертоносный шквал стрел. С расстояния в 200–250 шагов английские стрелы легко пронзали кольчуги и латы. Раненные лошади французов вздыбились, сбрасывая седоков. В этот момент сквозь строй английских лучников просочилась легкая пехота, напавшая на беспомощных, поверженных наземь рыцарей:

Рыцарская кавалерия французов раз за разом бросалась в бой, и все с тем же успехом. По полю с громким ржанием бешено метались уже сотни обезумевших от боли лошадей. Раненные лошади, мешая развитию очередной атаки рыцарей, фактически создавали для англичан живой заслон. Король Франции, потеряв терпение, тоже очертя голову ринулся в атаку, но до врага он так и не добрался: потеряв двух коней, раненный стрелой в лицо, Филипп Валуа вышел из боя. К позициям англичан прорвались лишь отдельные группы тяжеловооруженных рыцарей, прикрывших и себя, и коней особенно прочными латами. Стрелы отскакивали от их брони, не причиняя вреда. Графы Алансонский, Фландрский, Блуасский, Осеррский, и герцог Лотарингский, вклинившись в баталию Черного Принца, порубили немало английских латников и лучников, но без поддержки оруженосцев и пехотинцев эти бронированные храбрецы не могли продержаться долго. Всех их, одного за другим, стащили с лошадей и немилосердно прикончили. Конница англичан довершила разгром французов. Самоуверенные французские рыцари, считавшие себя лучшими бойцами в Европе, жестоко поплатились за свою спесь. Когда наступила ночь, и сражение прекратилось, вокруг короля Филиппа осталось не более 60 рыцарей. Остальные были либо убиты, либо пленены, либо позорно бежали.

Причина победы Эдуарда при Креси заключалась в прекрасной выучке и железной дисциплине его войска. Английские солдаты действовали четко и согласованно, словно единый живой организм, повинуясь своему королю, подобно тому, как тело повинуется голове.

Наутро после битвы герольды англичан, производившие подсчет убитых французов, по свидетельству Фруассара «нашли 8 знамен, тела 11 принцев, 20 сотен рыцарей и около 30 тысяч простых воинов». Потери же самих англичан были ничтожны. Победоносный король Эдуард III повелел собрать тела самых знатных французских дворян и отвезти их для захоронения в освященной земле в расположенный поблизости монастырь Монтенэй.

После замечательной победы при Креси, Эдуард III, пройдя через Монтрей и Бланжи к Булони, осадил Кале. Этот город, находящийся у Ла-Манша, имел очень важное стратегическое значение. Однако ни морская блокада, ни обстрел города из тяжелых бомбард, не могли сломить упорство героического гарнизона. Осада затянулась на целый год, который Эдуард провел в окопах вместе с солдатами, ни разу не отлучившись в Англию. Возможно, Кале бы и устоял, если бы Филипп VI оказал ему хоть какую-то поддержку. Когда французский король в июле 1347 года подошел к Кале, он вместо того, чтобы напасть на англичан, изрядно обессилевших за время трудной зимовки у стен города, вступил с ними в переговоры, а когда переговоры не удались, внезапно развернул и увел свою армию, бросив несчастных жителей Кале на произвол судьбы. Тогда измученный гарнизон, не получивший никакой помощи от своего государя, изнуренный голодом, капитулировал. Шестеро уважаемых горожан, в одних рубашках и босиком, явились в лагерь англичан, решившись принести себя в жертву, чтобы спасти остальных. Эдуард III, раздраженный длительным и упорным сопротивлением Кале, приказал их повесить. Но королева Филиппа, сопровождавшая его в походе, упала королю в ноги и вымолила помилование для несчастных. Эдуард пощадил их и даже запретил своим солдатам дурно обращаться с пленными.

Таким образом, взятие Кале и удивительная победа при Креси увенчали поход Эдуарда III. Через десять лет его сын, Черный Принц, одержал еще одну, не менее блистательную победу при Пуатье. Однако, несмотря на громкие победы, Эдуард так и не смог добиться главной цели, вынужденный отказаться от притязаний на французскую корону в соответствии с условиями мирного договора в Бретиньи (1360). Но зато этот договор закреплял за английским королем юго-запад Франции, не говоря уже о тех колоссальных суммах выкупа, полученных за пленных французских рыцарей, баронов, графов, герцогов и самого короля Иоанна, который обошелся своему народу в 3 миллиона золотых экю.

Эдуард III состарился и больше не принимал участия в походах против Франции, да в этом и не было необходимости. Черный Принц, Ланкастер, Варвик и другие полководцы теперь с успехом заменяли его на полях сражений Столетней войны.

Похоронив жену, умершую от чумы в 1369 году, пожилой король увлекся некоей Алисой Перрерс, дамой незнатного происхождения и начисто лишенной совести. Эта бесстыжая любовница выманила у короля большинство фамильных драгоценностей покойной королевы и нагло вмешивалась в политику, чем вызвала всеобщую ненависть. В 1377 году смертельно больной король удалился с леди Перрерс в замок Шин Лодж. Когда он впал в предсмертное оцепенение, подлая фаворитка сняла все перстни с его пальцев и бежала, прихватив все подаренные ей и украденные ею драгоценности, а великий король умер, забытый и покинутый всеми.

3. Слепой рыцарь. Иоганн Люксембургский (1296–1346, король Богемии с 1310 г.)

Весь жизненный путь Иоганна Люксембургского, короля Богемии, пренебрегавшего короной ради меча и копья — это путь истинного рыцаря, рыцаря до мозга костей. Неутомимый искатель приключений, многократный победитель рыцарских турниров, он, даже лишившись зрения, не изменил своего образа жизни и пал со славой в битве при Креси (1346).

Иоганн был старшим сыном императора Генриха VII Люксембургского и принцессы Маргариты Брабантской. Воспитывался он при французском дворе, и в зрелом возрасте много времени проводил во Франции, сдружившись с королем Филиппом VI, таким же авантюристом, мечтавшем о крестовом походе, а получившем Столетнюю войну.

В 1310 году Иоганн, женившись на дочери Вацлава II Элишке (Елизавете Богемской), приобрел корону Богемии, а в 1313 году унаследовал от отца графство Люксембург. Чехи, не очень-то жаловавшие короля-иноземца, предъявили ему ряд условий: Люксембуржец не должен назначать на государственные должности иностранцев; не имеет права принуждать богемских рыцарей ходить в походы за пределы государства; обязуется снизить «генеральную берну» (государственный налог) и т. д. Юный король, не торгуясь, подписал все эти условия, и тут же выбросил их из головы. Опираясь на поддержку отца-императора, он стал управлять по-своему.

Дружбы с чехами не получилось — в 1318 году они подняли против него мятеж, требуя неукоснительного исполнения подписанных при воцарении условий. Чтобы сохранить престол, пришлось пойти на уступки и заключить с ними Домажлицкое соглашение. Вообще, провинциальная Богемия наводила на молодого короля смертную скуку, и он почти все время проводил за границей, чаще всего во Франции, возвращаясь в свое королевство только за очередной суммой денег.

Отважный, сильный и веселый король-рыцарь пользовался большой популярностью при всех дворах Европы. Статный красавец с шелковистой каштановой бородкой, длинными волосами до плеч, холеными руками и гордо закинутой головой, невольно располагал к себе сильных мира сего, покоряя сердца простодушием, изящными манерами и искрящимся остроумием. Помимо французского короля, в число его ближайших друзей входили такие высокопоставленные особы, как германский император Людвиг Баварский и даже римский папа Иоанн XXII.

Одевался Люксембуржец в платье особого покроя, в соответствии с последним писком бургундской моды. Это платье, узкое донельзя, было сшито из многоцветной ткани, с отделкой в шахматную клетку и широкими рукавами, свисающими чуть ли не до колен. Само собой разумеется, дамы были без ума от такого блестящего кавалера. Слава о дерзких любовных похождениях Люксембуржца ходила по всей Европе. То он наставлял рога какому-нибудь мещанину, то лез среди ночи в окно к девице, то дрался с целой толпой соперников или обманутых мужей. С этой славой спорила его слава первого рыцаря, слава турнирного льва. Скольким противникам он пересчитал все ребра, сколько рукавов прекрасных дам и девиц поддел на кончик своего копья!

Иоганн Люксембургский с легкостью пускался в любые авантюры, гоняясь за коронами, как за бабочками. При этом ему нужны были не столько сами земли, сколько доходы с этих земель, для того чтобы продолжать вести беспечную, разгульную, развеселую, сумасбродную жизнь. Считая себя наследником богемской династии Пржемысловичей, Иоганн претендовал на принадлежавший им титул польского короля. Это видно даже из личной печати Люксембуржца, где он изображен скачущим на коне в полном рыцарском вооружении. На значке его копья изображен чешский двухвостый лев, на попоне коня — лев Люксембурга, а на щите всадника — белый польский орел. Но у Польши имелся собственный король, и признавать призрачные права зарвавшегося авантюриста поляки не собирались. Иоганн Люксембургский неоднократно воевал против Польши на стороне Тевтонского ордена, и в итоге завоевал Силезию.

А чего стоила его итальянская авантюра! Поход Люксембуржца в Ломбардию осенью 1330 года напоминал праздничное шествие, триумфальную процессию. Бергамо, Павия, Кремона, Верчелли, Модена, Реджо, наконец, Мантуя и Милан склонились перед ним, открыв ворота небольшому войску рыцарей в блестящих доспехах. В течение нескольких месяцев Иоганн Люксембургский был кумиром почти всей Италии. Германскому императору, обеспокоившемуся за судьбу своих итальянских владений, король-авантюрист заявил, что он вовсе не намерен лишать его этих цветущих земель. Он, дескать, прибыл в Италию для того, чтобы примирить гвельфов с гибеллинами, прекратить нескончаемую резню между ними, а также посетить могилы родителей, похороненных в Пизе.

Неизвестно, что бы предпринял импульсивный Люксембуржец дальше, но тут на его Богемию напали австрийцы, и он, оставив вместо себя в Италии сына Карла, помчался на выручку. А тем временем в Италии против Люксембуржцев выступила мощная коалиция, включавшая войска германского императора, королей Неаполитанского, Польского и Венгерского, герцога Австрийского и маркграфа Бранденбургского. Карл с горсткой своих рыцарей бежал из Ломбардии без оглядки. Так Северная Италия, покоренная Иоганном в одночасье, в одночасье была и потеряна. Авантюра Люксембуржца лопнула, как мыльный пузырь. В результате ему пришлось пойти на компромисс с венгерским королем Карлом Робертом и польским Казимиром Локетком. По Тренчинскому договору 1335 года, заключенному тремя королями, Иоганн Люксембургский отказался от титула польского короля, но сохранил за собой Силезию, чьи высокоразвитые города приносили ему солидный доход.

Вскоре после этого Люксембуржца постигло страшное несчастье — во время одного из турниров он получил тяжелое ранение в голову и постепенно ослеп. Но даже это горе не заставило его перемениться. С помощью верных пажей он по-прежнему одевался с особым шиком и даже учился фехтовать вслепую, а когда началась Столетняя война, выразил горячее желание поддержать собственным мечом своего друга, короля Филиппа Валуа.

В битве при Креси Иоганн Люксембургский совершил бессмертный и бессмысленный подвиг, ухитрившись сделать блестящую авантюру даже из собственной смерти. Сначала он только командовал своими отрядами (офицеры подробно описывали слепому королю все перипетии сражения), но, в конце концов, не утерпел. Слепец приказал оруженосцам накрепко привязать своего коня между их лошадьми, а затем они втроем с веселым гиканьем помчались в самую гущу схватки. Так три рыцаря и скакали в единой связке, раздавая удары направо и налево. Слепой рыцарь размахивал над головой боевой палицей, по команде оруженосцев отвешивая англичанам сокрушительные удары.

Валлийские пехотинцы скоро обратили внимание на эту странную неразлучную троицу. Доспехи слепого короля сверкали серебром, и бедные валлийские голодранцы решили непременно их заполучить, причем целехонькими. Напав с двух сторон, они сначала зарубили обоих оруженосцев, а затем ранили копьем коня Люксембуржца. Падая, конь придавил ногу своему седоку. Торжествующие дикари сорвали шлем со слепого рыцаря и размозжили ему голову, а потом уже стащили с него драгоценные доспехи. Заметив на руке убитого сверкающий бриллиант, один из грабителей отрубил палец с не снимающимся перстнем и унес его с собой.

Так погиб этот рыцарственный король, чьим подвигом так восхищался юный Черный Принц. Эдуард III, английский король, отправил останки слепого героя с почетной охраной его сыну, Карлу Люксембургскому. Карл, в соответствии с традицией того времени, приказал вынуть сердце отца и выварить тело в кипящей воде, чтобы отделить кости от гниющей плоти. Эти драгоценные кости он перевез в родной Люксембург, где и захоронил рядом с самыми священными реликвиями.

4. Герой Мопертюи. Иоанн II Добрый (1319–1364, король Франции с 1350 г.)

Принц Иоанн был сыном Филиппа VI Французского, основателя династии Валуа, и Жанны Хромоножки, королевы весьма скверного нрава. В юности Иоанн носил титул герцога Нормандского. Он был женат на Бонне Люксембургской, дочери знаменитого короля-рыцаря Иоганна Люксембургского. Особой любви к своей супруге Иоанн не питал, хотя и имел от нее 11 детей. Настоящую пылкую страсть он испытывал к Карлу де Ла Серда Испанскому, отпрыску кастильского королевского рода. Вот в нем он действительно души не чаял и, став королем, тут же назначил своего фаворита коннетаблем Франции. Но прекрасный Карл не имел иных талантов, кроме смазливой мордашки и стройных ног, а потому был бит англичанами и на суше, и на море.

К отцу Иоанн относился с неприязнью. Когда в 1349 году жена принца Иоанна умерла от чумы, король Филипп славно позаботился о сыне — нашел ему новую невесту, молоденькую красавицу Бланку Наваррскую. Едва она появилась при французском дворе, король влюбился в нее по уши и женился на красавице сам, оставив сына в дурацком положении. Неудивительно, что принц с тех пор люто возненавидел отца. Чтобы смыть с себя позорное пятно, Иоанн поспешил жениться — уже через месяц состоялась его свадьба с герцогиней Жанной Булонской, вдовой герцога Булонского. Конечно, ни о какой сердечной склонности тут и речи не было. С тех пор Иоанн безраздельно отдал свое сердце Карлу де Ла Серда. Счастливую парочку частенько встречали гуляющими под ручку, что, разумеется, не могло не бесить молодую жену.

Через год после свадьбы, 22 августа 1350 года, на 57-м году жизни, скончался король Филипп. Его здоровье подорвал неистовый пыл 16-летней красавицы-королевы, и он умер, по словам Брантома, «от любовных излишеств, укоротивших дни его жизни». А уже через месяц, 26 сентября, Иоанн торжественно короновался в Реймсе.

До сих пор остается загадкой, почему нового короля окрестили «Добрым». Он, во всяком случае, никакого повода к этому не давал. Скорее уж наоборот. Вскоре после коронации этот добряк велел казнить без суда и следствия коннетабля Рауля де Гина, только что вернувшегося из английского плена. Многие тогда тщетно ломали себе голову, доискиваясь причины подобной жестокости. Впрочем, некоторые поговаривали, что коннетабль, пользовавшийся большим успехом у женщин и имевший множество любовниц как во Франции, так и в Англии, в свое время имел неосторожность черкнуть королеве Бонне любовное письмецо, а король, разбирая бумаги скоропостижно скончавшейся супруги, нашел его и запоздало приревновал.

Новый король не обладал ни государственным умом, ни полководческим талантом. Зато он был упрям как бык, медлителен и довольно туго соображал. Часто Иоанн целыми днями занимался незначительными мелочами в ущерб важным государственным делам. Так, он мог долго и нудно разрабатывать до мельчайших деталей порядок проведения какой-нибудь незначительной церемонии. Любил вводить всевозможные пустяковые новшества, а по части подражания заткнул бы за пояс и мартышку. Когда Эдуард III Английский учредил рыцарский орден Подвязки, Иоанн загорелся «новой» идеей и основал собственный орден Звезды, наивно полагая, что кавалеры ордена станут надежной опорой трону и придадут его царствованию звездный блеск и величие.

Орден Звезды насчитывал в своих рядах ровно 500 рыцарей, каждый из которых приносил обет никогда не отступать в бою и не сдаваться в плен. Экипировку кавалеров ордена Иоанн разработал лично и с большой любовью: рыцари носили белый шелковый плащ, сюрко, наполовину белый, наполовину алый, и алую шапочку с золотой пряжкой в форме звезды, а на пальце — золотое кольцо с финифтью. Орден имел белый стяг, расшитый звездами. Резиденцией ордена служил Благородный Дом в Сент-Уане, все стены которого были обтянуты златотканой и серебряной парчой, а также бархатом, вышитым золотыми звездами и лилиями. По уставу рыцари Звезды, подобно рыцарям Круглого Стола, должны были каждый год съезжаться на великое пиршество и рассказывать об удивительных подвигах, свершенных ими за истекший год. Однако кавалеры Звезды звезд с неба не хватали; они могли похвастать не столько своими рыцарскими подвигами, сколько грандиозными попойками, а слава рыцарей короля Артура их не осенила.

Королю Иоанну везде чудились предатели — он был просто одержим манией преследования. Повсюду ему мерещились заговоры и измена. Впрочем, нельзя сказать, что его подозрения всегда были напрасными. Когда Иоанн Добрый по собственному почину заполучил в зятья Карла Наваррского, носившего противоположное прозвище — «Злой», он действительно пригрел на своей груди гремучую змею. Ведь если Иоанн не оправдывал своего лестного прозвища, то уж его зять оправдывал свое вполне.

Неприятности начались с того, что Карл Наваррский и Карл Испанский, не поделив королевскую кормушку, возненавидели друг друга. Испанец всячески старался очернить наваррца в глазах короля, в чем и преуспел — с каждым днем король относился к зятю все холоднее. Раздосадованный наваррец решился отомстить врагу. Его вассалы подкараулили королевского любимчика, когда тот отправился в Лэгль по каким-то своим делам и остановился на ночлег в местном постоялом дворе. В полночь убийцы ворвались в гостиницу и так искололи кинжалами бедного испанца, что на его теле места живого не осталось. Узнав об этом, король пролил потоки слез, а Карл Злой лишь разводил руками — я, мол, тут совсем не причем. Король, конечно, догадывался, что он очень даже при чем, но конкретных доказательств против наваррца у него не было. Иоанн Добрый затаил в сердце злобу и возлелеял месть. И он дождался своего часа, когда узнал о тайных переговорах наваррца с англичанами: Карл Злой, мечтая о французском троне, уже делил с врагами страны прекрасные земли Франции.

Вот теперь-то у короля руки были развязаны. Карла Злого арестовали в Руане, во время обеда, который давал в его честь дофин Карл, сын Иоанна. Вместе с наваррцем были взяты под стражу убийцы Карла де Ла Серда, давно известные королю. Иоанн повелел немедленно казнить негодяев, и трое приближенных Карла Злого — Жан д'Аркур, Мобюэ де Мэнмар и Колен Дублель, лишились головы. Что касается самого Карла Злого, то казнить его без суда и следствия Иоанн не решился: как-никак король! Хотя его королевство только в лупу разглядывать. Наваррца заточили в одной из башен замка Шато-Гайар, того самого замка, в котором когда-то задушили его развратную бабку Маргариту.

Пока Иоанн занимался борьбой с изменниками, англичане начали новое наступление. Герцог Ланкастер высадился в Котантене и двинулся в направлении Конша, а из Аквитании на соединение с ним выступили войска Черного Принца, подвергая тотальному грабежу и опустошению южные земли Франции.

В декабре 1355 года Генеральные Штаты согласились с требованием короля ввести новый налог на войну, и ему удалось собрать большое войско. Тем временем Ланкастер захватил Конш и Бретей. Тогда Иоанн начал за ним охоту, как за зайцем, но англичанин ловко запутал следы и ускользнул. Зато прямо в руки короля сам пришел Черный Принц, искавший Ланкастера, а нашедший французов. Королевские войска перехватили англичан близ Пуатье. Король Иоанн довольно потирал руки: попался разбойник, теперь уж никуда не денешься! Ему казалось, что победа обеспечена: его армия в 4–5 раз многочисленнее отряда Черного Принца, отягощенного к тому же огромным обозом с награбленным добром. Поэтому король отправил восвояси плохо вооруженное пешее ополчение — толку-то от этой пехтуры! Он не забыл, как десять лет назад, во время битвы при Креси, пехота стала помехой для войска, и король Филипп, его отец, в сильном гневе приказал своим рыцарям: «Теперь же перебейте эту шваль: они обременяют нас и без толку загораживают нам путь!». И теперь, чтобы раздавить жалкую кучку английских мародеров, с лихвой хватит 20–25 тысяч бойцов, что собрались под королевской орифламмой!

Коннетабль выстроил армию в три боевые линии: первой линией командовал герцог Орлеанский, второй — дофин Карл, а третьей — сам король, при котором неотлучно находился его 14-летний сын Филипп.

Между тем Черный Принц приготовился к обороне. Он занял очень выгодную позицию на холме среди густых изгородей виноградника. Англичане перекрыли единственную дорогу, ведущую вверх по склону. Их левый фланг прикрывало болото, а правый — сосновая роща и вагенбург из составленных вместе повозок. В виноградниках и за повозками засели лучники, укрепившие свои позиции частоколом, а рыцари спешились и расположились за лучниками. Поскольку фланговый удар исключался, французам приходилось атаковать в лоб, наступая по узкой дороге, где в ряд могли пройти лишь три-четыре всадника.

Черный Принц не строил себе иллюзий. Он и не надеялся выстоять против такой силищи и потому вступил в переговоры с Иоанном. Переговоры шли целый день (это время англичанин очень эффективно использовал для укрепления своих позиций). Сначала Черный Принц предложил вернуть всю захваченную добычу и всех пленников без выкупа за право свободного прохода. Затем английский полководец пошел на еще большие уступки: он вернет все завоеванные им земли и замки. Наконец, англичанин предложил возместить золотом все убытки, нанесенные им в течение этой и даже прошлогодней кампании.

Все эти предложения король Иоанн с презрением отклонил и выдвинул встречное условие: принц Уэльский и еще 100 лучших английских рыцарей должны явиться в лагерь французов и сдаться на милость короля. Только тогда он откажется от штурма. Конечно, такое требование было совершенно неприемлемым для Черного Принца, и он изготовился к бою.

И вот 19 сентября 1356 года произошла трагическая битва при Пуатье. Перед битвой король приказал рыцарям спешиться и укоротить свои копья. В конном строю наступал лишь авангард — всего 300–500 рыцарей, а остальные, отягощенные доспехами, с трудом заковыляли по раскисшему от дождя полю Мопертюи. Никто тогда даже и не задумывался о значении этого зловещего названия, а ведь «Мопертюи» означает «потери»!

С самого начала все пошло комом. Оба маршала и коннетабль, находившиеся в авангарде, не дожидаясь приказа короля, ринулись в атаку. Их встретил смертоносный ливень стрел. До изгородей добрались единицы. В первые же минуты боя погибли коннетабль и маршал Клермон, а второй маршал, Одрегем, раненный в ногу, угодил в плен. Затем в бой вступила линия герцога Орлеанского. Пешие французские рыцари, стесненные доспехами, упорно продирались сквозь кусты и виноградники под убийственным обстрелом валлийских лучников. Многие из рыцарей пали, пораженные стрелами. Когда в дело вступила линия дофина, на нее обрушились английские ратники с копьями и боевыми топорами. В то же время рыцари Черного Принца вскочили в седло и нанесли яростный удар по левому флангу наступающих французов. Англичане действовали настолько слаженно и решительно, что войска дофина обратились в бегство, сшибая с ног своих же рыцарей, с огромным трудом карабкавшихся вверх по склону. Сам дофин бежал в числе первых и больше на поле боя не вернулся.

Видя этот позор, король ввел в сражение свою линию. Но ничего уже нельзя было поправить: паника охватила французов, и они разбегались в разные стороны. Тем не менее, королю надо отдать должное — сам он бился как настоящий рыцарь. Прикрывая собой маленького Филиппа, который мешался у него под ногами, король Иоанн плющил вражеские шлемы своей боевой палицей так, словно они были картонные. Когда после особенно мощного удара палица сломалась, король подхватил с земли обоюдоострую секиру и продолжал свой героический бой. Однако его героизм оказался бесполезен: англичане и гасконцы обступили короля железной стеной со всех сторон. К тому же он получил ранение в лицо, и кровь заливала королю левый глаз. Он ничего не видел этим глазом, и юный Филипп поминутно предупреждал его об опасности, грозящей с левой стороны.

Когда железное кольцо вокруг короля сжалось до того, что уже невозможно было взмахнуть секирой, Иоанн прекратил бессмысленное сопротивление и сдался Дени де Морбеку, французскому рыцарю, состоявшего на службе у английского принца. Счастливец Морбек отвел короля и Филиппа к палатке английского полководца. Черный Принц, опьяненный нежданной победой, принял их очень любезно, долго восхищался рыцарскими подвигами Иоанна, сравнивая его с Роландом, а затем учтиво пригласил короля и других знатных французских пленников на ужин.

В несчастной битве при Пуатье погиб весь цвет французского рыцарства — около 3 тысяч бойцов, более 2 тысяч попали в плен. Такого разгрома не было даже при Креси. Что же до короля Иоанна, то он быстро утешился и смирился со своим позорным поражением. Его доставили в Бордо, а оттуда кораблем переправили в Англию.

В плену к Иоанну II относились со всеми полагающимися почестями. Ему предоставили шикарные апартаменты в замке Савойя, где с ним обращались не как с пленником, а как с дорогим гостем. Чтобы король не скучал, из Франции прибыла многочисленная прислуга и его любимый шут. Плененный король часто посещал Виндзорский дворец, принимал участие в различных празднествах и увеселениях, да и английские дамы не обделяли его своим вниманием. Одна из них, имя которой история не сохранила, стала его любовницей. Так что жилось королю в Англии очень даже неплохо, настолько неплохо, что он почти забыл о своей родной Франции.

А во Франции никто и не думал винить короля за поражение. Напротив, все его жалели и называли не иначе, как Иоанн Храбрый. Эта жалость обошлась французам недешево — Эдуард III назначил баснословную сумму за выкуп короля: 3 миллиона золотых экю (или 500 тысяч фунтов стерлингов), что в 8 раз превышало годовой доход английской короны. Это непосильное бремя легло на плечи французских налогоплательщиков, на чем свет стоит клявших трусливых рыцарей и изменников-баронов.

Четыре года король находился в плену. В счет выкупа ему пришлось запродать даже свою собственную 11-летнюю дочь Изабеллу (за 600 тысяч флоринов), выданную замуж за жестокого итальянского тирана Висконти. Этот Висконти славился тем, что устраивал псовую охоту на собственных подданных, словно на лесную дичь, после чего полуживых людей, затравленных собаками, сжигали в печи. После получения денег за Изабеллу короля Иоанна освободили, но его сына Филиппа оставили в качестве заложника до тех пор, пока король не выплатит сумму выкупа сполна.

Вернувшись во Францию, король принялся выколачивать деньги из разоренной войной страны, но тут пришло известие, что его сын, содержавшийся в Кале, бежал из плена. Иоанн очень обрадовался этому известию. Но не потому, что его сын обрел свободу, а потому, что это дало повод заскучавшему во Франции королю вернуться к своей обожаемой англичанке. Это, дескать, дело чести, и потому он сам должен остаться заложником до полной уплаты выкупа.

Больше ему не суждено было вернуться. По словам Фруассара, «проведя всю зиму в сплошных увеселениях и развлечениях, король Иоанн Добрый скоропостижно скончался 8 апреля 1364 года».

5. Черный принц. Эдуард Уэльский (1330–1376)

Эдуард, принц Уэльский, сын английского короля Эдуарда III, получил свое романтическое прозвище за цвет лат, изготовленных из вороненой стали. Он участвовал в набегах на Наварру и Испанию, а главное, сыграл немаловажную роль в Столетней войне.

Звание рыцаря 16-летний Эдуард честно заслужил в 1346 году, в битве при Креси, где он командовал отрядом валлийских лучников. В ходе сражения юный принц подвергался смертельной опасности, но не дрогнул, выдержав атаку французской рыцарской конницы. В критический момент, когда под напором врага уже рухнуло знамя Черного Принца, английские полководцы, опекавшие храброго юношу, направили гонца за помощью к королю. Сэр Томас Норвич во весь опор поскакал к ветряной мельнице, где находилась ставка Эдуарда III. Фруассар подробно передает любопытный разговор, состоявшийся между гонцом и королем Англии:

После разгрома французов король Эдуард обнял и расцеловал юношу, сказав при этом:

— Милый сын, Господь дал тебе стойкость… Ты хорошо проявил себя и достоин быть владыкой.

Увы, стать королем ему не было суждено. Зато Черный Принц вошел в историю как великий воин, неустрашимый рыцарь, победитель французского короля Иоанна II.

Там, у Креси, юный принц был безмерно восхищен рыцарским подвигом Иоганна Люксембургского, короля Богемии. Этот король, а точнее, истинный рыцарь от султана шлема до шпор на сапогах, доблестно сражался на стороне французов, несмотря на то что был совершенно слепым. Его направляли два оруженосца, скакавшие слева и справа от него, а их лошади были накрепко связаны с лошадью героического слепца. После боя их всех троих нашли мертвыми в этой неразрывной связке. Черный Принц был настолько потрясен такой возвышенной смертью, что взял себе на память три страусовых пера со шлема убитого кумира. С тех пор эти белые перья красовались на его шлеме. Три серебряных страусовых пера, эмблема Люксембуржца, были вышиты и на черном знамени принца Уэльского.

К 25 годам это уже был закаленный во многих боях рыцарь. Высокий, стройный, всегда с приветливой улыбкой, он, тем не менее, глядел на собеседника синими, холодными, как сталь глазами с таким суровым выражением, что каждого невольно пробивала дрожь. При этом он был щедр к своим друзьям и любил повеселиться, когда представлялась возможность. Черный Принц обладал талантом полководца, а также исключительной выдержкой — даже в минуту смертельной опасности он не терял головы.

Эдуард носил целый букет титулов: принц Уэльский, принц Аквитанский, герцог Корнуэльский, граф Вудстокский, граф Честерский, сеньор Бискайский. Немудрено, что на всех, кроме своего отца и других монархов, он взирал свысока.

Черный Принц, без сомнения, был самым известным воином Европы той эпохи, но его набеги в Аквитании носили мародерский характер. Солдаты принца, английские лучники и ирландские ратники, грабили, разрушали и сжигали все на своем пути. Бедные на родине, здесь они обогащались за счет французских вилланов. Брали все: коней, коров, свиней, гусей, кур, вино, деньги, оружие, а что не могли унести, предавали огню. От простых солдат не отставали и рыцари, только они были поразборчивее — набивали свои повозки золотыми и серебряными изделиями, дорогими тканями и другими ценными предметами.

В 1355 году Черный Принц высадился в Жиронде, пополнил свои отряды гасконскими и пуатевенскими рыцарями, а затем двинулся в очередной шевоше (грабительский поход) по Лангедоку, взял и сжег Каркассон и Безье, нагнав страха на весь этот край. При этом его главная цель состояла, конечно, не в грабеже, а в том, чтобы подорвать экономическое могущество французского короля.

Тактика Черного Принца отличалась исключительной простотой: его авангарды разведывали дорогу и определяли, какие города и замки хорошо укреплены, после чего англичане обходили их стороной и нападали только на беззащитные города и села. Впереди обычно шли рыцари и латники, убивавшие всех, кто не успел унести ноги. За ними следовали лучники, собиравшие съестные припасы для войска и выбрасывавшие из домов все ценное, прежде чем их поджечь. А замыкали это грабительское шествие плохо вооруженные рубаки-бедняки, грузившие все добро в повозки.

В начале 1356 года Черный Принц направился к Луаре на соединение с войсками своего брата, герцога Ланкастера, шедшего из Бретани. От Бержерака, следуя уже по французским королевским землям, он прошел через Шато-л'Эвек, Брантом, Рошешуар, Ла Перюз, оставляя после себя дымящиеся развалины.

Коннетабль Франции, герцог Афинский, предложил весьма разумный военный план против англичан: во-первых, не дать Черному Принцу переправиться через Луару, для чего взять под охрану крупными отрядами все мосты; во-вторых, обеспечить надежную связь между этими отрядами и слать гонцов к королю в случае любой тревоги; в-третьих, не вступать ни в какие стычки с неприятелем ни при каких обстоятельствах, даже самых благоприятных, до тех пор, пока вся королевская армия не соберется воедино; в-четвертых, не дать соединиться войскам Ланкастера и Черного Принца; и в-пятых, разбить их поодиночке.

Чтобы иметь информацию о передвижениях англичан за Луарой, коннетабль отрядил 300 рыцарей под командой прославленного мессира Бусико на разведку. Отряд Бусико нарвался на неприятеля и, понеся большие потери, укрылся в замке Роморантен. Пока Черный Принц осаждал замок, его лазутчики сообщили о том, что французский король идет на него со всем войском. Англичанин встревожился: необходимо спешить на соединение с Ланкастером. Он немедленно выдвинулся на запад. Спустившись в долину реки Шер, миновал Сент-Эньян, Тезе и Монришар, не давая своим людям времени пограбить. Четыре дня Эдуард ждал брата в Монлуи, надеясь, что Ланкастеру удастся переправиться через Луару. Не дождавшись, выступил к Монбазону, где расположил свою армию на ночлег. На следующий день он направился к Шательро, а король Иоанн преследовал его войско, почти наступая на пятки. Теперь англичанам было уже не до грабежа — они двигались быстрым маршем. Ночью обоз с добычей и пленниками перевезли через Вьенну и отправили к Пуатье, а утром и все войско принца проследовало тем же путем. Но англичанам не удалось уйти: король Иоанн обошел с востока Пуатье и перерезал им дорогу. В то время как Ланкастер поспешно отступал на запад, Черный Принц столкнулся с огромной армией Иоанна Доброго у Пуатье.

Армия принца едва достигала 5 тысяч бойцов, причем половину из них составляли лучники. Французское же войско, по различным оценкам, насчитывало 20 или даже 25 тысяч. Сражаться в таких условиях было бы чистым безумием, и Черный Принц сделал все, чтобы этого сражения не произошло. Он вступил в переговоры с королем Иоанном, пошел на всевозможные уступки, но тот был неумолим, решив навсегда покончить с Черным Принцем и его мародерами. И тогда произошла битва, завершившаяся триумфом принца Уэльского. Разбив укрепленный лагерь среди виноградников Мопертюи, принц противопоставил спешенным французским рыцарям укрытых за частоколом лучников. Когда французские ряды расстроились под шквалом стрел, Черный Принц нанес удар рыцарской конницей во фланг. Одновременно с кавалерией в контратаку перешли и английские ратники.

Сам принц во время сражения ни минуты не оставался на одном месте: он без устали носился на коне по всему лагерю, отдавая приказы, посылая подкрепления и подбадривая своих солдат. Слаженные действия английских рыцарей и лучников, их железная дисциплина и полководческий талант Черного Принца привели к блестящему результату: маленькое войско англичан, стойко обороняясь и умело контратакуя, наголову разгромило большую, но не спаянную единой волей французскую армию. Сам король, 60 его баронов и около 2 тысяч рыцарей попали в плен. Великолепная, блистательная победа! И хотя Черный Принц всю свою недолгую жизнь провел в бесконечных походах и сражениях, он не смог приобрести большей славы, чем слава победителя при Пуатье. Подорвав здоровье в непрестанной борьбе, Черный Принц умер в 1376 году, так и не став королем. Зато он заслужил славу великого воина, а престол после смерти Эдуарда III наследовал сын принца, Ричард.

6. Палач Жакерии. Карл II Злой (1332–1387, король Наварры с 1349 г.)

Алчность, коварство, измена и жестокость — именно такие слова могут служить девизом этого рыцаря-интригана, предателя национальных интересов Франции и палача Жакерии. Внук Людовика X, он всю жизнь добивался французской короны в борьбе с домом Валуа, войдя ради этой цели в сговор с врагами родины.

Карл родился в Эвре. После смерти матери, в 1349 году, он унаследовал наваррский трон. Свое характерное прозвище новоиспеченный король получил в Памплоне, столице маленькой гористой Наварры, куда летом 1350 года отправился короноваться. Вступив туда впервые в жизни, Карл повел себя настолько бесцеремонно по отношению к своим новым подданным, так грубо попирал их права и привилегии, что очень скоро вызвал недовольство наваррской знати.

Делегация наваррцев застала Карла во время верховой прогулки и попыталась предъявить ему свои претензии. Но Карл никого и слушать не стал, приказав своей свите схватить главных заводил и повесить их на ближайших деревьях. Вот после этого случая его и стали величать не иначе, как Карл Злой и в Наварре, и во Франции.

Черная душа этого негодяя была насквозь изъедена пороками, как трухлявый гриб червями. Убить человека для него было проще, чем высморкаться, и он убивал по любому поводу. Так, однажды Карл отравил храброго гасконского капитана Сегина де Бадефоля, долгое время верно служившего ему, и только лишь затем, чтобы сэкономить на выплате жалования.

Вряд ли кто распознал бы в нем злодея при первой встрече. Маленького роста, ловкий, подвижный, он производил очень приятное впечатление своими любезными речами и вежливыми манерами. Его выдавали только хитрые лисьи глазки, светившиеся лукавством.

Помимо Наварры, Карл Злой владел многими сеньориями во Франции — Эвре, Меланом, Нантом, Паси и так далее, то есть являлся крупным феодалом земель, расположенных недалеко от Парижа. В условиях войны с англичанами король Иоанн Добрый предпочел видеть его в числе своих друзей, нежели среди врагов. В 1352 году они породнились — Карл Злой обвенчался с дочерью короля, Жанной. Невесте, правда, шел всего восьмой год, но это никого не смущало. Жених не был обделен женским вниманием; любезный и речистый говорун очень нравился дамам.

Сердечной дружбы между зятем и тестем не получилось. Фаворит короля, коннетабль Карл де Ла Серда, возненавидел наваррца и принялся вредить ему, чем только можно. Карл Злой, разумеется, в долгу не остался, а отплатил врагу с процентами, подослав к нему убийц. Когда коннетабля зарезали, дружбе короля французского с королем наваррским пришел конец. Тогда Карл Злой начал сколачивать новые союзы и сеять смуту в королевстве. Первым делом он вступил в тайный сговор с англичанами. Вместе с герцогом Ланкастером они составили в Авиньоне весьма оригинальный договор, поделив шкуру неубитого медведя. Согласно условиям договора, Карл Злой признавал Эдуарда III Английского королем Франции и даже обязался помогать ему в войне против короля Иоанна, получая взамен половину французского королевства — Нормандию, Шартр и Лангедок в придачу к своей Наварре, Эвре и прочему.

Чтобы скрыть предательство, Карл Злой делал вид, что ищет примирения с королем Франции. А сам между тем успел обработать и дофина Карла, наследника короля Иоанна, склонив принца к заговору против отца. Наваррец внушил дофину крамольную мысль обратиться к дяде — императору Карлу IV, с просьбой прислать ему солдат. Так за довольно короткое время смутьян успел причинить королю Франции кучу неприятностей: убить коннетабля, сговориться с врагами — англичанами, втянуть в заговор против Иоанна его старшего сына…

Король, возненавидевший Карла Злого со дня убийства своего любимчика-коннетабля, о многом догадывался, но его подозрения переросли в уверенность только после показаний некоего Фрике де Фрикана, дворянина из свиты Карла Злого. Под угрозой применения пытки тот поведал обо всех темных делишках хозяина. Разъяренный король лично арестовал Карла Злого в Руане, во время обеда у дофина. Убийц коннетабля незамедлительно казнили, а короля Наваррского заточили в замок Шато-Гайар. Не решившись казнить венценосного пленника, имевшего немало влиятельных друзей, король применил к нему пытку страхом.

Карла поместили в ту самую комнату, где некогда уморили его бабку, Маргариту Наваррскую. Опасаясь, что его постигнет та же страшная участь, заключенный напрочь лишился сна. Пища, подаваемая узнику, горчила, и он почти ничего не ел, боясь отравы. Мало того, тюремщики то и дело потешались, сообщая трясущемуся от страха пленнику о предстоящей назавтра казни. А на следующий день заявляли, что казнь отложена на день, но уж завтра ему точно отрубят голову. Когда подходил очередной срок, Карлу говорили, что король передумал и изменил способ казни — его повесят, а виселицу уже возводят (со двора доносился стук топоров). Через день сообщали: все решено окончательно — его утопят, и для наглядности демонстрировали узнику большой кожаный мешок.

От всех этих ужасов Наваррец едва не поседел. Затравленный и дрожащий, с красными от бессонницы глазами, вздрагивающий при каждом шорохе, он превратился в Карла Жалкого. Но все закончилось для него благополучно. Можно себе представить, как он обрадовался, узнав о поражении французов при Пуатье и пленении короля Иоанна! К тому времени Карл провел в заключении уже около двух лет. Многочисленные друзья наваррца — бароны, прелаты и именитые горожане, оказали сильное давление на дофина, и Карл Злой обрел наконец свободу. Он быстро разобрался в непростой политической обстановке, сложившейся в стране после катастрофы при Пуатье, и первым делом возобновил сердечные отношения с англичанами.

Король находился в плену, а в столице тем временем началось восстание горожан во главе с прево Этьеном Марселем. Дофин потерял реальную власть и бежал из Парижа. Преследуя своекорыстные цели, Карл Злой вошел в союз с восставшими парижанами против дофина, и те отдали город в его распоряжение, провозгласив своим капитаном.

Весной 1358 года и без того сложная политическая ситуация еще более усложнилась — вспыхнула Жакерия. Восстание французских крестьян, получившие название от презрительного прозвища Жак-Простак, данного вилланам феодалами, началось в Бовэзи и быстро распространилось в Пикардии, Иль-де-Франсе и Шампани. Разоренные войной, ограбленные англичанами и бандами наемников, обремененные непосильными налогами, доведенные до крайности, они взялись за оружие.

Запылали дома и замки феодалов. Дворянские семьи вырезали без всякой пощады. Слова: «Истребим всех дворян до последнего!» — стали девизом жаков. Стихийное движение возглавил Гийом Каль, человек, сведущий в военном деле и прекрасный оратор. Крестьяне называли его своим генеральным капитаном, а феодалы — королем жаков.

Шеститысячное войско Каля представляло смертельную угрозу для всего класса феодалов, и перепуганные дворяне сплотились вокруг наваррца. По их просьбе Карл Злой возглавил отряды рыцарей Пикардии, Нормандии и Наварры — всего около тысячи рыцарей, и повел их против жаков. Противники встретились у деревни Мело. Однако Карл Злой не торопился атаковать врага. Жаки заняли очень выгодную позицию на холмах, огородили свой лагерь повозками и выдвинули вперед лучников и арбалетчиков. Учитывая это, а также их численное преимущество, Карл колебался, понимая, что силой тут не взять. Тогда он пустил в ход свое главное оружие — коварство.

Десятого июня Карл Злой пригласил к себе Гийома Каля якобы для переговоров, поручившись честным словом за его безопасность. Наивный вождь восставших поверил в честность вероломного предателя и даже не потребовал заложников. Карл Злой повелел схватить его и тут же отдал приказ о наступлении. Оставшись без опытного вождя, крестьяне растерялись. По словам современника событий:

Гийома Каля палачи подвергли зверским пыткам. Карл Злой приказал раскалить докрасна железный треножник и водрузить его на голову Каля. При этом он воскликнул, издеваясь:

— Вот так мы коронуем короля жаков!

Кровавая расправа с восставшими крестьянами продолжалась до конца лета и прекратилась только потому, что дворяне спохватились: а кто же буде по осени убирать их поля?

Разгром крестьян означал также и конец парижского восстания. Дофин Карл перерезал дороги, ведущие к столице, в результате чего в город прекратился подвоз продовольствия, а в конце июня во главе большой армии осадил Париж. В этой ситуации Этьен Марсель решился впустить в столицу английский отряд, приведенный Карлом Злым. Однако это вызвало недовольство горожан, Этьен Марсель утратил былую популярность и был убит 31 июля сторонниками дофина. Дофин Карл вступил в Париж и расправился с главными участниками восстания, а Карл Злой бежал к своим союзникам — англичанам.

В 1364 году, когда Иоанн Добрый умер в плену, дофин получил корону. Карл V, как его теперь называли, оказался весьма толковым королем. Он сумел сплотить все силы на борьбу с англичанами. Под его руководством были собраны наемные отряды, усовершенствована артиллерия и, как результат, одержан ряд побед над врагом. К концу правления Карла V (1380) в руках англичан остались лишь 5 приморских городов.

Что же касается Карла Злого, то его честолюбивые мечты о французской короне так и остались мечтами. Бертран Дюгеклен, коннетабль нового короля Франции, обезвредил ядовитую гадину, разгромив отряды наваррца в том же 1364 году при Кошереле, и Карл V отнял у побежденного врага его обширные владения в Нормандии. С той поры Карл Злой не играл более никакой заметной роли в жизни страны, а умер он в 1387 году с позорным клеймом предателя и кровавого палача Жакерии.

7. Безобразный коннетабль. Бертран Дюгеклен (1320–1380)

Природа жестоко насмеялась над этим храбрым до безрассудства и благородным рыцарем, наделив его несоразмерно большой головой, похожей на наковальню, и маленьким приплюснутым носом. К тому же он стал кривым, лишившись левого глаза в одном из сражений. Но под этой уродливой внешностью скрывались пламенное сердце и чистая душа.

Бертран Дюгеклен, происходивший из бретонской рыцарской семьи, больше всего на свете ценил честь воина. Свой фамильный герб, изображавший черного двуглавого орла на серебряном поле, Бертран покрыл неувядаемой славой, гремевшей по всей Франции.

Бертран был непобедимым поединщиком, сразившим многих лучших английских рыцарей. Герцог Ланкастер, осаждавший в 1356 году город Ренн, пожелал встретиться с прославленным французским рыцарем, о котором он так много слышал. Английский герольд с белым флагом отправился в Ренн и передал Дюгеклену приглашение герцога. Тот, с позволения коменданта крепости, капитана де Пеное, принял любезное приглашение одного из выдающихся полководцев своего времени. Ланкастер с большим почетом встретил французского гостя и, приказав подать вина, завел разговор о подвигах Дюгеклена. Бертран, смущаясь, попросил сменить тему. Тогда герцог заговорил о войне, об успехах англичан, и, в конце концов, попытался переманить Дюгеклена на свою службу. Отважный рыцарь, горячо любивший свою родину, ответил герцогу вежливым, но решительным отказом. В этот момент в шатер полководца вошел граф Пемброк — один из лучших рыцарей во всем английском войске. Он хотел было обратиться к своему начальнику, но, заметив Дюгеклена, неожиданно изменился в лице и подошел к нему со словами:

— Это вы убили Пемброка, моего славного родича, бывшего правителя Фужера?

Бертран спокойно подтвердил слова англичанина.

— В таком случае, — продолжал Пемброк, — я желаю отомстить за его смерть и требую трех ударов меча с вами.

Бертран вскочил со своего места и, радостно пожимая руку англичанину, с живостью воскликнул:

— Не только три, но даже шесть и еще более!

С позволения герцога поединок назначили назавтра в английском лагере. Когда Бертран возвратился в Ренн и отчитался во всем коменданту крепости, капитан де Пеное упрекнул его в излишней горячности и высказал свои сомнения относительно честности англичан; старый воин опасался, что другие английские рыцари могут прийти на помощь Пемброку, и тогда Дюгеклен погиб. Но гордый бретонец ответил своему начальнику, что честь не позволяет ему отказаться от поединка. К тому же он прекрасно владеет оружием и ничего не боится.

В назначенный час Дюгеклен был на ристалище. Его противник, высокий и плотный, покрытый сверкающей броней, уже ожидал Бертрана. Поглазеть на поединок сбежалась целая толпа горожан. Герцог Ланкастер, назначивший судей поля, тоже занял почетное место среди зрителей. Английские рыцари, любуясь своим грозным бойцом, нисколько не сомневались в его победе — Пемброк был гораздо выше и сильнее бретонца.

По сигналу герольда противники пришпорили коней и помчались навстречу друг другу. При первой схватке Дюгеклену удалось легко ранить англичанина в плечо, но в ответ он получил оглушающий удар боевой палицей, от которого треснул его щит. Поскольку вторая и третья схватки никому из них не принесли победы, поединок на этом должен был и закончиться, но Бертран предложил противнику биться до победного конца. Пемброк охотно согласился. При четвертой схватке француз нанес ему такой сокрушительный удар секирой по шлему, что англичанин замертво свалился с коня. Это зрелище заставило английских рыцарей содрогнуться, а горожане разразились радостными криками, поздравляя победителя.

Не менее знаменитый поединок произошел у Дюгеклена в 1359 году. На этот раз герцог Ланкастер осаждал Динан, который защищал Бертран Дюгеклен. Военные действия шли вяло, часто прерываясь продолжительными периодами затишья. В один из таких периодов, когда между французами и англичанами действовало перемирие, знатный английский рыцарь Фома Кентерберийский, сильно завидовавший славе Дюгеклена, осмелился сделать ему большую пакость. Однажды вечером он захватил в плен младшего брата Бертрана, который безоружным прогуливался за стенами крепости. Захват безоружного рыцаря, да еще во время перемирия, расценивался тогда как бесчестный поступок, позорящий дворянина.

— Он хотел вас оскорбить и ищет для этого повод, — сказали Дюгеклену товарищи по оружию.

На что бретонец сурово ответил:

— Повод уже есть, но я заставлю его пожалеть, что он доискался такого повода!

Не теряя времени, Бертран вскочил на коня и поскакал в ставку герцога Ланкастера. Узнав о причине его визита, герцог приказал вызвать в ставку Фому Кентерберийского. Когда тот прибыл, английский военачальник упрекнул его за поступок, недостойный рыцаря, и потребовал выдать пленника его брату. Однако Фома надменно заявил, что он никому не обязан давать отчета в своих поступках, а затем швырнул латную перчатку в лицо Дюгеклену. Бертран, сдерживая гнев, спокойно поднял ее и произнес:

— Вы хотите поединка? Что ж, вы его получите, и тогда я докажу в присутствии всех, что вы наглец и вероломный рыцарь.

Дуэль состоялась в Динане, куда прибыл и герцог Ланкастер со свитой английских дворян. Фома Кентерберийский заставил долго ждать себя, а когда наконец явился, имел далеко не такой воинственный вид, как накануне. Он попросту трусил и искал примирения. Но жестоко оскорбленный Бертран Дюгеклен не допускал и мысли ни о каком примирении.

В самом начале боя Бертран выбил меч из рук подлого англичанина и, спрыгнув с коня, перебросил этот меч через барьер. Фома попытался свалить на землю и растоптать конем пешего противника, но Бертран железной рукой опрокинул его вместе с конем. Вынужденный спешиться, англичанин снял с луки седла боевой топор и бросился на бретонца. Несколько минут они, прикрываясь щитами, яростно рубились. Наконец французский рыцарь обезоружил врага и прижал его к земле. Тогда герцог Ланкастер попросил пощады для побежденного. Бертран, который никогда не поднимал руку на безоружного, с легким сердцем даровал ему жизнь. Фому, имевшего очень жалкий вид, подняли с земли, после чего герцог Ланкастер с позором изгнал его из своего войска.

Истинный сын своего времени, Бертран Дюгеклен, подобно другим рыцарям, любил приносить разнообразные обеты, которые современному читателю могут показаться более чем странными. Так, он часто клялся, что не будет ничего есть, пока не сразится с англичанами. Клялся не брать в рот ни куска мяса и не менять платья, пока не овладеет Монконтуром, а перед поединком с графом Пемброком Бертран заявил, что не встанет из-за стола, пока не съест три миски винной похлебки во имя Пресвятой Троицы.

Отважный до безрассудства в бою, Бертран робел перед женщинами, стесняясь своей уродливой внешности. Это долгое время не давало ему познать радости любви. Бедный рыцарь, лишенный женской ласки, тяжко страдал. Но вот однажды, а именно после поединка с Фомой Кентерберийским, одна прекрасная дама по имени Тифения Равенель громко высказала свое восхищение Бертраном. Очарованная его отвагой, силой и искусством фехтовальщика, она сказала ему с глубокой нежностью в голосе:

— Господин Бертран, я вас только что видела на дуэли. Вы были так прекрасны!

Щеки смущенного рыцаря запылали огнем. Не найдя, что ответить, Бертран вскочил на коня и умчался прочь. Прошло немало времени, прежде чем он осмелился сделать ей предложение. Влюбленная дама тотчас же ответила согласием. Возвратившись с этого свидания, Бертран обхватил руками свою уродливую голову и зарыдал от счастья.

12 сентября 1360 года Тифения Равенель стала его женой. Счастливый новобрачный, забросив меч и латы, несколько лет упивался любовью. Казалось, он и думать забыл о ратных подвигах и воинской славе. Франция стонала под пятой англичан, а Бертран тем временем наслаждался семейным счастьем. Идиллия продолжалась до тех пор, пока Тифения не обратилась к нему с гневной речью:

— Сударь, вами начато прекрасное дело, и только благодаря вашим усилиям Франция сможет вновь обрести утраченные провинции. Но я вижу, что из-за любви ко мне вы готовы потерять честь. Это недопустимо, к тому же я не смогу этого пережить. Знайте же, если вы не отправитесь воевать, ни одна женщина на свете не сможет вас любить.

Эти слова отрезвили Бертрана, и, пристыженный, он отправился на войну. Его помощь очень требовалась дофину Карлу, который в это время вел боевые действия против союзника англичан, наваррского короля Карла Злого. Узнав о том, что 13 мая 1364 года дофин собирается короноваться в Реймсе, король наваррский задумал похитить его по дороге из Парижа в Реймс. Войско наваррцев под командованием Жана де Грайи, зятя Карла Злого, расположилось лагерем на холмах близ Кошреля, поджидая дофина. Здесь-то наваррцев и встретил отряд Дюгеклена. В ожесточенном двухдневном сражении наваррцы были разгромлены.

Эта блестящая победа, давшая возможность дофину короноваться в Реймсе под именем Карла V, предопределила дальнейшую судьбу Дюгеклена. Молодой король оценил выдающиеся способности отважного рыцаря, и после победы у Кошереля началась его карьера полководца, а в 1370 году Карл V предложил ему жезл коннетабля Франции. Скромный бретонец долго отказывался от столь высокой чести, говоря:

Опасения Бертрана Дюгеклена были вовсе не напрасны. Многие аристократы при французском дворе открыто выражали недовольство, считая, что столь высокий пост не может занимать незнатный дворянин, но король, убедившийся в незаурядном полководческом таланте бретонца, настоял на своем, и Дюгеклен все же удостоился высшего воинского звания — коннетабля Франции.

Новый коннетабль, отказавшись от крупных сражений, использовал в войне с англичанами на юго-западе Франции почти партизанскую тактику. На врага он всегда нападал внезапно, когда английские солдаты растягивались на марше. Прежде чем осаждать какой-либо город, Дюгеклен вступал в тайные соглашения с горожанами, а уж затем, заручившись их поддержкой, неожиданно для врага шел на приступ. Успех неизменно сопутствовал энергичному коннетаблю. Его умелые боевые действия вызвали патриотический подъем в тылу английских войск. Народ Франции поднялся на борьбу с захватчиками. Победы Дюгеклена привели к перелому в ходе Столетней войны — к концу его жизни в руках англичан осталось всего 5 французских портов.

В 1380 году бесстрашный рыцарь и талантливый полководец умер. Карл V, признавая выдающиеся заслуги Бертрана Дюгеклена перед отечеством, распорядился похоронить его с почестями в королевской усыпальнице Сен-Дени. Когда тело покойного коннетабля доставили в храм, посреди хора была воздвигнута «пылающая часовня», уставленная свечами и факелами, под сенью которой находилось восковое изображение Дюгеклена.

Подробное описание пышной траурной церемонии содержится в хронике Фруассара:

Такая помпезность была принята только на похоронах королей и принцев крови; это были исключительные почести, которых заслуженно удостоился непревзойденный рыцарь и победоносный коннетабль Бертран Дюгеклен.

8. Властитель двух королевств. Генрих V (1387–1422, король Англии с 1413 г.)

Никогда Англия не была так близка к окончательной победе в Столетней войне, как в годы царствования Генриха V из династии Ланкастеров. Воинственный король, одержавший блистательную победу над французским рыцарством при Азенкуре (1415), уже примерил к своему челу корону Франции, когда таинственная смерть сразила его в самом расцвете лет и похоронила вместе с ним боевую славу англичан.

Генрих V обладал твердым, рыцарственным характером. Современники особенно выделяли его справедливость. Но это не совсем так; в приступе яростного гнева или порыве отчаяния он часто совершал крайне жестокие и несправедливые поступки. Внешность молодого короля производила благоприятное впечатление: овальное лицо с прямым носом и румяными щеками, обрамленное темными гладкими волосами; выразительные глаза, в минуты гнева сверкающие огнем; стройное, подвижное, крепко сложенное тело.

Главные политические цели Генриха V отличались имперским размахом. Он страстно желал объединить под своей властью Англию и Францию, две ведущие державы западного мира, после чего намеревался организовать грандиозный крестовый поход против турок, чья возрастающая с каждым годом мощь начинала угрожать странам Европы.

В 1414 году Генрих тщательно готовил армию вторжения, перед которой ставилась задача окончательно сломить упорство Франции, раздираемой внутренней борьбой между арманьяками и бургиньонами при безумном короле Карле VI. Для обеспечения успеха морского вторжения Генрих распорядился построить шесть крупных и большое количество мелких кораблей. Тщательно отобранная и прекрасно обученная экспедиционная армия состояла из 6 тысяч первоклассных лучников и 2500 рыцарей, при каждом из которых находилось по два-три оруженосца. Таким образом, в войске Генриха V насчитывалось не менее 14 тысяч превосходных бойцов.

Заключив военный союз с Бургундией, король Генрих во главе своей армии отплыл из Англии 11 августа 1415 года. Высадившись в устье Сены, англичане атаковали прибрежный французский город Арфлер. Однако гарнизон Арфлера оказал упорное сопротивление захватчикам, и город был взят только после полуторамесячной осады, когда артиллерия разрушила все его укрепления. Взбешенный король жестоко расправился с героическими защитниками крепости. Делегацию горожан, явившихся в английский лагерь для переговоров, англичане заставили выдать ключи от города, стоя на коленях, с веревками на шее. Оставшихся в живых после кровавой расправы Генрих V повелел выселить из города, превращенного теперь в английский форпост на побережье Франции.

Еще во время осады Арфлера в лагере англичан началась эпидемия, и королю пришлось отослать домой несколько тысяч больных солдат. С остатками армии (6–7 тысяч) Генрих направился в контролируемый англичанами порт Кале, где его должен был ожидать флот, но уже неподалеку от цели похода, у Азенкура, дорогу преградило большое французское войско (до 20 тысяч бойцов). Сведения о противнике у Генриха были самые приблизительные. Уэльский капитан Дэвид Гэм, производивший разведку, на вопрос короля о численности французов ответил бравадой:

Генрих V, по-видимому, не вполне разделял оптимизм храброго валлийца. Принимая во внимание усталость своих солдат после длительного марша, свирепствующую среди них болезнь, а также подавляющее численное преимущество противника, он вступил в переговоры, предложив вернуть французам Арфлер и всех пленников за право прохода к Кале. Но французский король выдвинул неприемлемое для него встречное условие — Генрих V должен навсегда отказаться от притязаний на французскую корону. Переговоры зашли в тупик, и сражение стало неизбежным.

Французские рыцари еще вечером 24 октября выстроились в три боевые линии. Хотя сражение началось только на следующее утро, многие из них так и провели всю ночь в седле, бесполезно утомив и коней, и самих себя, но зато их богатые доспехи и красивые расшитые плащи остались незапятнанными грязью, покрывавшей вспаханное поле предстоящей битвы.

Анонимный английский хронист, участник знаменитого сражения, так описывал мощь французского войска:

Наутро Генрих V выехал к своим солдатам в королевской мантии, расшитой леопардами и лилиями (геральдическими символами Англии и Франции). Подбодрив воинов, он отдал приказ:

Взвилось королевское знамя с гербами Англии и Франции. Рядом с Генрихом заплескался его личный бело-синий штандарт с красным крестом св. Георгия у древка и эмблемой белоснежного лебедя с золотой короной на шее в центре полотнища. «Бог и Мое Право» — властно гласил королевский девиз, вышитый золотом на штандарте.

Французы не торопились начинать бой, и тогда Генрих двинул вперед своих солдат, чтобы спровоцировать вражескую атаку, заведомо обреченную на провал на этой совершенно раскисшей от дождей пашне. Приблизившись к неприятелю на расстояние полета стрелы, маленькое войско остановилось и закрепилось на месте. Английские лучники расположились в виде шести больших клиньев, окружив свои позиции рядами вбитых в землю кольев. Каждый из этих клиньев поддерживал небольшой отряд рыцарей. Получив приказ, лучники осыпали стрелами тесно сгрудившихся неприятельских рыцарей, мешавших действовать собственным стрелкам и артиллерии. Когда первая линия французских рыцарей наконец пошла в атаку, копыта их лошадей увязли в топкой грязи, покрывавшей вспаханное поле. Многие рыцари пали, пронзенные стрелами; многие вывалились из седла и были захвачены в плен; однако место погибших и плененных заняли бронированные бойцы второй линии. Английские лучники, отложившие луки и схватившиеся за мечи, храбро контратаковали их при поддержке своих рыцарей. Вторая линия французов, оставив на земле большое количество убитых и раненных, отступила в полном беспорядке.

Тот же неизвестный англичанин яркими красками передает грандиозную картину катастрофического поражения несметной французской армии:

В этот момент французские обозники и крестьяне, зайдя с тыла, принялись грабить беззащитный лагерь англичан. Среди прочего они похитили Большую государственную печать, корону и весь гардероб Генриха V. Грабители производили ужасный шум, и король, вообразивший, что французские войска ухитрились нанести удар с тыла, пришел в отчаяние. Решив, что все погибло, он отдал чудовищно кровожадный приказ — перерезать всех пленников. Этот приказ, грубо попиравший рыцарские правила ведения войны, Генрих отдал лишь потому, что счел положение своей армии безнадежным. А дело между тем обстояло как раз наоборот; французы, понеся огромные потери, начали отступление, так и не введя в бой третью линию. На поле боя остались обезображенные тела коннетабля Франции Карла д'Альбре, герцогов Алансонского, Брабантского и Барского, полторы тысячи рыцарей и пяти тысяч пехотинцев. Потери же англичан не превышали 400–500 человек.

Слава Азенкура затмила даже блеск побед при Креси и Пуатье. С тех пор французские рыцари, откровенно опасавшиеся англичан, больше не отваживались на участие в генеральных сражениях, предпочитая им мелкие стычки и оборону укрепленных замков.

Генриха V, отплывшего после битвы из Кале, на родине ожидал сумасшедший триумф. Англичане ликовали, с восхищением разглядывая захваченные трофеи и самого короля в простой одежде, с покореженным шлемом и погнутым выщербленным мечом — свидетельствами его доблести.

В 1417 году король Генрих V совершил второй поход во Францию, продолжавшийся три года и вновь завершившийся полным триумфом. К 1419 году англичане овладели всей территорией Нормандии, после чего французский король капитулировал. Этот ошеломительный успех увенчал договор в Труа, заключенный между двумя королями в мае 1420 года. В соответствии с договором Карл VI Безумный оставался королем Франции, но он признавал Генриха наследником французской короны после своей смерти и регентом королевства при жизни, что означало фактическое объединение двух корон в руках Генриха V. Теперь он носил титул «Король Англии и Наследник Франции». Для закрепления своего положения Генрих женился на Екатерине, прекрасной дочери безумного короля.

Однако, как оказалось, до полной победы было еще далеко. Дофин Карл, сын Карла Безумного, которого Труасский договор лишил престола и заклеймил как бастарда, возглавил сопротивление англичанам. Чтобы покончить с этим врагом и окончательно покорить Францию, Генрих V предпринял в 1421 году третий поход на континент. Этот поход также развивался вполне успешно, но в августе 1422 года 35-летний король скоропостижно скончался от какой-то неизвестной болезни (предположительно, от дизентерии). А вскоре после его смерти империю, созданную мечом великого завоевателя, постиг полный крах.

Английский историк Стаббс так оценивает личность Генриха V:

Панегирик Стаббса, безусловно, содержит немало прикрас и преувеличений; но что также не подлежит никакому сомнению, так это рыцарская доблесть и полководческий талант Генриха V.

9. Гибельное пророчество. Томас Монтегю, граф Солсбери (1384–1428)

Томаса Монтегю современники по праву считали самым искусным, опытным и удачливым из всех английских капитанов, ведь он не проиграл ни одного сражения, в котором лично командовал войсками. Будучи еще безусым юнцом, Монтегю храбро сражался с французами во многих кампаниях Столетней войны. В 1414 году Генрих V посвятил графа Солсбери в рыцари ордена Подвязки, а в 1415-м новый кавалер оправдал оказанную ему высокую честь в битве при Азенкуре, после чего отличился при осаде Кана и Руана. В 1419 году король назначил его наместником в Нормандии, закрепив за Солсбери графство Перш, домен Небур и земли Лонгви.

В качестве наместника английского короля Солсбери, вместе с людьми герцога Бургундского, участвовал в подготовке Труасского договора (1420), возгласившего о фактическом объединении французской и английской корон под эгидой Генриха V. Но французы, чье национальное достоинство унижал этот договор, не признавали его, равно как и дофин Карл, считавший себя законным наследником французского престола. Таким образом, договор в Труа привел лишь к обострению борьбы в переломные годы Столетней войны.

Символом сопротивления позорным условиям Труасского договора стал небольшой городок Мелен на Сене, расположенный южнее Парижа. Гарнизон Мелена возглавил рыцарь Гийом де Барбазан, горячий патриот Франции. Английская армия, в составе которой находился и отряд капитана Солсбери, в течение 18 недель безуспешно осаждала непокорный городок. Генрих V приказал доставить в английский лагерь помешанного французского короля Карла, убеждая осажденных открыть ворота города ему. Героические защитники отказались сделать это, утверждая, что французский и английский короли являются смертельными врагами, и Карл VI в данном случае действует по принуждению со стороны Генриха V.

Выстоять против целой армии истощенный от голода гарнизон Мелена, конечно же, не смог. В конце концов, город был взят, а многие из его защитников повешены. Что касается самого Барбазана, то его англичане посадили в тесную железную клетку, словно диковинного зверя.

Осада Мелена знаменовала собой начало нового этапа Столетней войны: на смену рыцарским правилам ведения военных действий пришло невиданное до того ожесточение борьбы и пробуждение национального самосознания французского народа, возмущенного Труасским договором.

После взятия Мелена граф Солсбери доблестно сражался еще во многих битвах. В марте 1421 года Солсбери выступил на выручку герцогу Кларенсу, осуществлявшему шевоше по провинции Анжу и внезапно столкнувшемуся у Божэ с 5-тысячным корпусом французов и шотландцев под общим командованием коннетабля Франции де Ла Файета. Путь Солсбери пролегал по вражеской территории, и опытный капитан, стремясь пройти быстро и беспрепятственно, приказал своим солдатам вместо алого креста св. Георгия нашить на одежду белый французский крест. Солсбери был уже на подходе, но герцог Кларенс сам все испортил. Презрев категорический запрет короля вступать в бой с французами без поддержки лучников, Томас Кларенс безрассудно атаковал противника всего с 1500 рыцарей и латников, погубил большую часть своих людей и погиб сам. Солсбери, подоспевший слишком поздно, сделал все, что смог: отбил у врага тело герцога и спас остатки его отряда от полного уничтожения. Генрих V, получивший от графа подробный отчет о происшедшем, не стал скорбеть о смерти брата. Возмущенный глупостью Кларенса, король в гневе воскликнул:

Два года спустя, в июле 1423-го, Солсбери вновь возглавил спасательную экспедицию. На этот раз помощь требовалась союзникам — бургундцам, блокированным в Краване франко-шотландской армией Амори де Северака и сэра Джона Стюарта. Совершив стремительный марш с 5-тысячным англо-бургундским корпусом, Солсбери достиг берега Йонны. Осажденный Краван возвышался на противоположном берегу реки, а на узкой полосе между городом и берегом широко раскинулся вражеский лагерь. Англичане нерешительно остановились у кромки воды, не зная, что предпринять — ни моста, ни брода поблизости не было. Тогда находчивый полководец приказал плотникам соорудить некое подобие моста из армейских повозок. Строительного материала не хватило, поэтому «мост» не достигал правого берега Йонны, но это не смутило отважного капитана. Посвятив в рыцари около 80 молодых дворян, граф с кличем: «Святой Георгий!» первым пробежал по импровизированному мосту и спрыгнул в воду. Вновь посвященные, стремясь оправдать высокое звание рыцаря, не колеблясь, последовали за своим командиром. Пройдя по пояс в воде под прикрытием лучников, обстреливавших французов с берега, маленький авангард завязал рукопашный бой с неприятелем. Через несколько минут храбрецов поддержали бургундские и английские латники, форсировавшие реку тем же порядком. Когда все осаждающие обратились к нему спиной и втянулись в сражение, сеньор де Шателю, комендант Кравана, произвел вылазку, напав на противника с тыла.

В конечном итоге Солсбери одержал полную победу. В жестокой битве у Кравана французы и шотландцы потеряли до трех тысяч бойцов. Маршал Франции де Северак позорно бежал вместе с немногими уцелевшими, а коннетабль Шотландии сэр Джон Стюарт, лишившийся в этом бою глаза, сдался на милость победителя.

17 августа 1424 года Солсбери принял участие в грандиозной «битве трех наций» при Вернейле. В этот день ему пришлось тяжелее всех. Регент Бедфорд поручил графу командование левым флангом, который подвергся бешеной атаке со стороны шотландцев Арчибальда Дугласа. Приняв на себя главный удар, Солсбери не отступил ни на шаг и, отбиваясь по-колено в крови, держался до тех пор, пока не произошел перелом в сражении. Но даже и после того, как французские рыцари и ломбардские наемники бежали с поля боя, шотландцы Дугласа, проявлявшие в этот день чудеса героизма и стойкости, продолжали биться с отчаянием обреченных, пока не пали все до последнего.

К 1425 году, одерживая одну победу за другой, Солсбери завоевал для короля Англии провинции Шампань и Мэн. Лишь однажды, при осаде Монтаржи (1427), опытный капитан потерпел досадную неудачу, когда его солдат отбросили от осажденного города полки Ла Гира и Орлеанского Бастарда.

В 1428 году, накануне решающих боев за Орлеан, Солсбери отправился в Англию за подкреплениями. Там он сформировал армейский корпус, срок службы которого ограничивался по контракту шестью месяцами. В состав корпуса Солсбери входили: 1 рыцарь-знаменосец, 8 кандидатов в рыцари, 436 солдат, 2170 лучников, 4 артиллериста и 80 человек обслуживающего персонала — плотники, каменщики, оружейники и прочие мастера-ремесленники. С этими силами английский полководец пересек Ла-Манш и захватил Рамбуйе, Мен, Божанси и Жаржо, а 12 октября 1428 года приступил к осаде главной крепости — Орлеана.

Взятию Орлеана Солсбери придавал исключительно важное значение, поскольку этот крупный город на Луаре служил как бы мостом, соединяющим северные и южные провинции Франции. Север страны оккупировали английские и бургундские войска; юго-запад, т. е. Аквитанский фьеф, с XII века принадлежал британской короне по праву наследования. Таким образом, в случае падения Орлеана, почти утратившиеся боеспособность войска дофина Карла обречены: арманьякам не выдержать одновременного натиска с северного и западного фронтов.

Наступление англичан на Орлеан началось со стороны Шартра. Здесь произошел один неприятный для Солсбери эпизод. В «Хронике Нормандии» рассказывается о том, как «некий кудесник», Жан из Мена, обладавший даром ясновидения, предупредил английского полководца о нависшей над ним смертельной опасности и посоветовал ему «поберечь голову». Однако Солсбери, заподозривший в нем шпиона арманьяков, не поверил пророчеству французского колдуна и, как оказалось, напрасно.

В течение июля 1428 года англичане овладели небольшими городками в районе Бос-Анжервиля: Жанвилем, Тури, Артенэ, Пате и Оливэ, после чего подступили к самому Орлеану. Первым делом Солсбери захватил форт Турель — две его башни защищали подходы к мосту через Луару, ведущему к воротам города. Орлеанцы сами разрушили одну из арок моста и укрепили островок Бель-Круа, служивший до этого мостовой опорой, поэтому Турель была сдана противнику без боя. После этого англичане начали методично окружать город бастидами (фортами): по дороге на Блуа они возвели бастиду Сен-Лоран; дорогу на Париж и Шатоден перекрыли бастиды Лондон и Париж; между ними расположилась бастида, названная Руаном, а на перекрестке дорог на Жьен и Питивье выросла бастида Сен-Лу. Все эти бастиды, связанные между собой частоколом и укрепленными валами, заблокировали трое из четырех ворот города: Ренар, Базье и Паризи; только Бургундские ворота, остававшиеся еще свободными, давали орлеанцам зыбкую надежду на получение помощи.

Систему бастид, блокировавших город, англичане возвели по распоряжению Солсбери, но уже после его гибели. 15 октября полководец задумчиво смотрел на Орлеан с высоты форта Турель, пытаясь составить в уме наиболее эффективный план осады, как вдруг резкий звук выстрела из бомбарды заставил его попятиться от окна, выходящего на город. «Дневник осады Орлеана» так повествует о дальнейшем:

Несмотря на ужасную рану, он умер не сразу; мучительная агония Солсбери растянулась на целых 12 дней. По крайней мере, так утверждает анонимный автор «Дневника…»: «В ночь на 27 октября скончался граф Солсбери… смерть, которого ошеломила и огорчила англичан, ведущих осаду». Орлеанцы же сочли гибель Солсбери Божьей карой и знаком грядущих добрых перемен.

Так свершилось пророчество французского кудесника.

10. Рыцарственная дева. Жанна д'Арк (1412–1431)

Величайшей героине французского народа посвящено огромное количество книг, брошюр, статей, пьес и кинофильмов. Ее короткая, но яркая и совершенно необыкновенная для молодой девушки жизнь настолько насыщена всевозможными событиями и фактами, что было бы чистейшим безумием пытаться рассказать о ней в коротком биографическом очерке. Поэтому здесь автор лишь кратко коснется некоторых военных вопросов, связанных с образом Рыцарственной Девы.

После испытания, учиненного Жанне богословами в Пуатье, дофин Карл распорядился изготовить для нее ратные доспехи. В каталоге коллекции старинного оружия, собранной в Амбуазском замке, под номером 31 упоминается о «латах Девы, паре латных рукавиц, шлеме с кольчужным нашейником. Его края позолочены, внутри он обшит двойным слоем темно-малинового золототканого атласа».

Жанна д'Арк носила военную одежду из прямоугольных стальных пластин и бригандин, представлявший собой жилет, внутри которого тоже имелось множество маленьких стальных пластин, соединенных заклепками, чьи головки составляли правильный геометрический рисунок.

По свидетельству хрониста Жана Шартье, Дева «обладала полным снаряжением, была вооружена, словно рыцарь армии, сформированной при дворе короля». Братья Ги и Андре де Лаваль видели Жанну неподалеку от Роморантена «… в доспехах, только голова оставалась непокрытой, с маленькой секирой в руке, на большом вороном скакуне». Писарь ратуши города Альби добавляет к этому: «Жанна была закована в белое железо с головы до ног».

Запись казначея дофина, Эмона Рагне, содержащаяся в его отчетах за апрель 1429 года, называет сумму денег, истраченную на доспехи Жанны:

Сто ливров — сумма изрядная, по крайней мере, вполне достаточная для экипировки благородного рыцаря.

Обычно Жанна появлялась на людях с непокрытой головой, но во время боевых действий она защищала голову шлемом с широкими бортами или саладом — особым типом шлема с небольшим забралом и высоким гребнем. Мечей у Девы было несколько. Первый меч ей подарил Робер де Бодрикур, капитан Вокулера, тот самый, к которому девушка обратилась с просьбой препроводить ее к дофину. Второй меч был захвачен у какого-то бургундца, но чудесное приключение с третьим мечом Жанны напоминает легендарные истории времен короля Артура. Когда Деве потребовался новый меч, она высказала необычную просьбу: отправить кого-либо в церковь Сент-Катрин-де-Фьербуа. На недоуменный вопрос, откуда ей известно, что в этой церкви, где она никогда не бывала, хранится какой-то меч, Жанна отвечала:

Любопытная деталь — когда Жанну схватили у Компьеня, при ней был не этот меч, а тот, что ранее принадлежал бургундскому рыцарю. Невольно возникает интересное предположение: не этот ли чудодейственный меч из церкви неизменно приносил ей удачу? И не потому ли Дева была пленена, что при ней в тот момент по какой-то причине его не оказалось? Впрочем, подобные предположения могут завести очень далеко. Чудес, связанных с Орлеанской Девой, более чем достаточно, но это — отдельная тема.

Художнику по имени Ов Пулнуар Жанна заказала изготовить знамя, поскольку это ей также внушили сделать голоса:

С этим знаменем в руках Жанна д'Арк всегда шла на приступ, чтобы никого не убивать; так она утверждала на суде, и нет никаких оснований ей не верить. Знамя с образом Бога Жанна почитала как святыню. На вопрос судей, что она предпочитала больше, меч или знамя, девушка отвечала без малейших колебаний: «Я предпочитала, и даже в сорок раз больше, мое знамя моему мечу». Судьи задали ей еще один вопрос относительно знамени: «Почему на миропомазании короля ваше знамя занимало в Реймском соборе место лучшее, чем знамена остальных капитанов?» На что без промедления последовал гордый ответ: «Оно хорошо потрудилось, и справедливо, чтобы оно было в чести».

Что до боевых коней, то, по словам Жанны, их у нее было пять, не считая семи рысаков. Больше прочих Орлеанская Дева дорожила тем конем, что подарил ей герцог Алансонский, очарованный той ловкостью и грацией, с какими Жанна выполняла военные упражнения.

Перед отправкой в осажденный Орлеан дофин Карл собрал военную свиту для Девы. Свиту составляли: интендант Жан д'Олон, отвечавший за безопасность Жанны; два пажа — Луи де Кут и Раймон; и два герольда, Амблевиль и Гийенн, исполнявшие роль гонцов для связи с дофином и французскими капитанами. Эти гонцы также передавали послания Девы англичанам. Сохранился текст третьего, последнего ее письма, адресованного захватчикам:

Жанна д'Арк вступила в Орлеан 29 апреля 1429 года. Ее прибытие было встречено приветственными кликами и ликованием горожан и солдат гарнизона. По воспоминаниям Жана Орлеанского, руководившего обороной города, «… в руке она сжимала свое белое знамя с изображением Господа Нашего, держащего в руке цветок лилии; со мной и Ла Гиром она пересекла реку Луару, и мы вместе вошли в город Орлеан».

Сразу же по прибытии девушка призвала нерешительных капитанов к активным боевым действиям. 4 мая Жанна впервые пошла в бой. Она так уверенно повела солдат на штурм английской бастиды Сен-Лу, словно всю жизнь командовала армией. Впрочем, тут же проявилась и ее женская природа: при виде корчащихся в пыли раненных на ее глазах показались слезы сострадания. И тогда, и в последующих боях, Жанна проявляла гуманность и милосердие не только к своим солдатам, но и к поверженным врагам.

Тот день принес первую победу: бастида Сен-Лу пала. 6 мая была одержана вторая победа — французы захватили бастиду Августинцев. И снова успех обеспечил личный пример храброй девушки. Вот как повествует об этом ее интендант д'Олон:

8 мая Жанна повела войска на главный форт англичан — Турель, контролировавший мост через Луару. Турель была сильно укреплена, и штурм долго не приносил успеха. К тому же в этом бою Дева получила первое ранение — стрела вонзилась ей в плечо. От боли девушка расплакалась, и ее вынесли с поля боя. Однако после того, как удалили обломок стрелы и смазали кровоточащую рану оливковым маслом и жиром, Жанна, к всеобщему удивлению и восхищению, вернулась на позиции. Французские солдаты уже подумывали об отступлении от Турели, когда вернувшаяся к ним бледная, но непреклонная Жанна вновь сплотила их и повела на решительный штурм, описанный д'Олоном:

На следующий день англичане покинули оставшиеся у них укрепления и отступили прочь от города. Так осада Орлеана, продолжавшаяся более полугода, была снята всего за девять дней. Возможно, Жанне потребовалось бы для этого еще меньше времени, если бы не колебания и нерешительность опасливых французских капитанов. Горожане восприняли происшедшее как чудо, ниспосланное самим Господом, но Орлеанская Дева пока не считала свою миссию завершенной; 13 мая Жанна встретилась с дофином и убедила его следовать за ней в Реймс, на коронацию.

С точки зрения военных, поход на Реймс представлял собой нелепое и опасное предприятие, поскольку приходилось продвигаться по территории, контролируемой бургундцами, союзниками англичан; но у Жанны были свои аргументы, о которых поведал Жан Орлеанский:

12 июня на пути к Реймсу французские войска овладели крепостью Жаржо. Как всегда, Жанна была впереди: со знаменем в руках она взбиралась по штурмовой лестнице, когда на ее голову обрушился большой камень. Ударившись о стальную каску, камень разлетелся на куски, а оглушенная девушка упала в ров. Однако она тут же поднялась на ноги и закричала, ободряя своих солдат:

И действительно, через несколько минут англичане выкинули белый флаг. А еще через неделю, как и предсказывала Жанна, французы одержали славную победу в сражении при Пате. Англичане потеряли убитыми более двух тысяч человек, а их лучший полководец, Джон Талбот, был взят в плен.

16 июля французская армия вступила в древний город Реймс, где на следующий день произошла торжественная церемония миропомазания и коронации Карла VII. Присутствовавшие на ней анжуйские дворяне так описывают это событие:

По завершении церемонии Жанна, преклонив пред королем колени, сказала ему со слезами на глазах:

Вслед за коронацией Карла VII последовало наступление на Париж, но король все больше прислушивался к мнению своих советников, завидовавших громкой славе девушки из простонародья, и все больше охладевал к той, которая столько для него сделала. Он долго медлил и колебался, прежде чем отдать приказ идти на Париж, дав тем самым возможность англичанам основательно подготовиться к обороне. Лишь 6 сентября состоялся первый приступ оккупированной врагом столицы. Жанна с отрядами маршала де Рэ и сира де Гокура атаковала город со стороны ворот Сент-Оноре. Персиваль де Кани, хронист герцога Алансонского, повествует:

Жанна приказала своим капитанам готовиться к повторному штурму на следующий день, но король, не веривший в успех предприятия, повелел ночью тайно разобрать переправу через Сену, сооруженную герцогом Алансонским из сцепленных между собою лодок, а 10 сентября последовал приказ к отступлению, сильно возмутивший Жанну и ее верных соратников. Однако воле короля не перечат, и Деве, скрепя сердце, пришлось подчиниться. Перед тем, как оставить столицу, Жанна, в соответствии с данным ею обетом, оставила в базилике Сен-Дени свои белые ратные доспехи и меч, полученный под Парижем.

После отступления от Парижа Карл VII распустил свою армию. Прекратив активные боевые действия, он затеял длительные переговоры с бургундцами. Орлеанская Дева просила своего короля направить ее вместе с герцогом Алансонским, начавшим войну за Нормандию, но Карл VII по совету Ла Тремуя отказал ей в этом; тогда, считая свою миссию законченной, она умоляла короля отпустить ее в родную деревню, но и в этом ей было отказано тоже. Карл использовал теперь Жанну для второстепенных военных операций, а именно, для борьбы с главарями многочисленных бандитских шаек. Дева разгромила банду известного разбойника Франке; штурмом овладела крепостью Сен-Пьер-ле-Мутье, принадлежавшей другому отпетому бандиту — Перрине Грессару, но под городом Ла-Шарите она потерпела неудачу вследствие того, что король не оказал ей ни малейшей поддержки. Советники неблагодарного короля к тому времени уже настолько тяготились непослушной Жанной, что решились погубить девушку, хотя бы ценой предательства.

Герцог Бургундский, перехитривший Карла VII, внезапно открыл против французов военные действия и осадил Компьень. В мае 1430 года Орлеанская Дева была направлена на помощь осажденному городу с небольшим отрядом в 300 копий. Бургундец Шателлен, видевший ее 16 мая в Компьене, запечатлел такой портрет Рыцарственной Девы:

23 мая, сражаясь у Марни, неподалеку от Компьеня, маленький отряд Жанны д'Арк попал в засаду. Дева с небольшой группой рыцарей прикрывала отход своих солдат, отступавших по мосту в Компьень, когда свершился акт самого подлого предательства. Как передает Персиваль де Кани, «… капитан города, увидев огромное множество бургундцев и англичан у входа на этот мост, из страха потерять город приказал поднять городской мост и закрыть городские ворота. И таким образом, Дева осталась вне стен города и немного людей вместе с ней».

Впоследствии было доказано, что действия Гийома де Флави, капитана Компьеня, объяснялись вовсе не страхом за город, так как прямой угрозы захвата крепости не существовало. Истина заключалась в другом — Гийом де Флави был подкуплен английским золотом. Жанна, брошенная на произвол судьбы, оказалась в плену. Сцену ее пленения описывает тот же бургундец Шателлен:

Бургундский хронист Ангерран де Монстреле добавляет к этому:

Бургундцы, захватившие Жанну, продали девушку англичанам, а французский король Карл VII, столь многим ей обязанный, и пальцем не пошевелил, чтобы выкупить героиню из плена. Осужденная неправедным судом, Жанна д'Арк погибла в пламени костра, о чем оставил соответствующую запись аккуратный секретарь суда, Клеман де Фокенберг:

11. Червонный валет. Этьен де Виньоль (1380–1442)

Среди бравых французских капитанов времен Столетней войны наибольшей популярностью пользовался гасконский дворянин Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Гир («Гнев»). Англичане, опасавшиеся вспыльчивого и задиристого рыцаря, называли его не иначе, как «Гнев Божий». Кстати, что до Бога, то отношение к Господу Виньоль выказывал довольно панибратское. Это видно из текста его молитвы:

Война с детства стала для Виньоля родной стихией. Свой боевой путь он начал под знаменами коннетабля д'Арманьяка, в 1415 году участвовал в трагичной для французов битве при Азенкуре, а в 1418-м Ла Гир поступил на службу к дофину Карлу. Первый военный подвиг де Виньоля — отвоевание у бургундцев замка Куси. С тех пор его девизом стали самодовольные слова:

Неизвестно, Господь ли покарал его за эту надменность и недостаточно уважительное отношение к своей особе, но однажды, во время ночлега на постоялом дворе, на Ла Гира обрушилась тяжеленная потолочная балка, переломившая ему ногу. Полученное увечье вызвало сильную хромоту, что, однако, не помешало свирепому капитану вести привычный для него образ жизни лихого рубаки и отчаянного авантюриста.

Невозможно перечислить все битвы, стычки, осады и рейды, в которых принимал самое активное участие вездесущий Ла Гир. Располагая незначительными силами, отважный и расчетливый капитан придерживался тактики «малой войны»: уничтожал небольшие отряды противника, отбивал у врага обозы с вооружением и провиантом, вырезал посты, внезапным нападением захватывал крепости и замки. «Хочешь уцелеть — бей первым!» — таким был его лозунг в этой войне.

Славное имя Ла Гира запечатлено на страницах многих средневековых хроник. В «Хронике Сен-Дени» о нем сообщается следующее:

Высоко оценивает его заслуги и летописец Столетней войны Ювенал дез Юрсен:

В послужном списке гасконца значилось немало славных побед, одержанных им над англичанами и их союзниками — бургундцами. Некоторые из них нашли отражение и в дошедших до нас документах. Хронист Жан Рауле, например, рассказывает о его победе над бургундцами в ожесточенном бою при Витри:

К числу значительных побед Ла Гира следует отнести и взятие неприступной крепости Шато-Гайар в излучине Сены, возведенной во времена Ричарда Львиное Сердце. При этом был освобожден из английского плена содержавшийся там герой Мелена Арно де Барбазан, известный во всей Европе как «Рыцарь без упрека».

Ла Гир доблестно сражался в Вермандуа, Лануа и Лотарингии, а 25 октября 1428 года вместе с другими знаменитыми рыцарями и капитанами прибыл на помощь осажденному Орлеану. 3 февраля 1429 года он задал англичанам изрядную трепку у бастиды Сен-Лоран, но особенно отличился Ла Гир в «день селедок» (12 февраля).

Самый страшный враг любого осажденного города — голод, и Орлеан в этом смысле не был исключением. И вот от лазутчиков стало известно, что из оккупированного Парижа вышел английский обоз. В громадном обозе, состоявшем из 300 повозок и телег, везли множество бочек с сельдью (поскольку приближался Великий пост, солдатам разрешалось есть только рыбу), а также арбалетные болты, мечи и прочее вооружение. Несмотря на внушительную охрану — 1500 человек, французы приняли решение сделать вылазку и отбить обоз у врага.

Дюнуа, маршал Сен-Север и граф де Клермон, выступившие со своими отрядами навстречу англичанам, действовали настолько несогласованно и бездарно, что, имея трехкратный численный перевес над противником, провалили все дело. Они не сумели скрытно подобраться к обозу, и англичане, обнаружившие их неумелые маневры, остановили движение и быстро соорудили из повозок вагензбург, окружив его острыми кольями. Растерявшиеся французы не знали, что предпринять. Граф де Клермон, командовавший вылазкой, послал к Дюнуа и Сен-Северу гонцов с приказом не начинать атаки до подхода подкреплений. Однако Дюнуа, коннетабль Шотландии и сеньор де Майак, не дожидаясь приказа, ударили на врага «храбро, однако малоуспешно, ибо, как только англичане увидели, что подкрепление не поторопилось на помощь и не присоединилось к отрядам коннетабля и пешим войскам, они в спешном порядке выступили из своего парка и ударили по пешим французским войскам, вызвав замешательство и обратив их в бегство».

Так описывает результаты вылазки в «день селедок» неизвестный автор «Дневника осады Орлеана». В течение нескольких минут французы потеряли убитыми не менее 400 человек. Ла Гир и его боевой товарищ Потон де Ксентрай, «видя такое позорное отступление» и ругаясь на чем свет стоит, собрали 60 бойцов, и с этим маленьким отрядом так храбро и стремительно контратаковали врага, что «многие [из англичан] были убиты». Таким образом, вмешательство Ла Гира спасло жизни сотням французских солдат, но с мечтами о селедке, конечно, пришлось распроститься.

21 апреля 1429 года храброму капитану вместе с другими военачальниками выпала честь сопровождать Жанну д'Арк из Блуа в Орлеан, а 29 апреля они вступили в осажденный город с обозом продовольствия. Уже 6 мая Дева и Ла Гир совершают совместный воинский подвиг, известный со слов интенданта Жанны, Жана д'Олона:

Весь дальнейший боевой путь Ла Гир проделал рука об руку с Жанной д'Арк. Орлеанская Дева имела на отважного капитана огромное влияние. Признав ее одним из первых, он сделался верным соратником французской героини и даже перенял от нее манеру клясться «своим древком».

Когда Жанну казнили в Руане, Ла Гир ничем не мог ей помочь: в это время он сам томился в плену у бургундцев. А произошло это так. В декабре 1429 года Этьен де Виньоль с отрядом из 500 солдат овладел городом Лувье — важной крепостью, прикрывавшей с юга Руан, столицу Нормандии. Однако удержать этот ключевой стратегический пункт ему не удалось. Весной город обложила 15-тысячная англо-бургундская армия. Осажденные патриоты отчаянно отбивались; во время одной из вылазок им даже удалось взорвать пороховой склад англичан, лишив противника возможности использовать для осады артиллерию. Тем не менее, обреченный город не имел никаких шансов выстоять — силы были слишком неравны. Сознавая безнадежность положения, Ла Гир разрешил горожанам выкинуть белый флаг, а сам, переодевшись монахом, попытался бежать из Лувье, но был опознан и схвачен людьми Жана де Мазиса, бальи Дурдана. Так знаменитый капитан оказался в плену. Впрочем, в тюрьме Дурдана узник провел всего полтора-два месяца, поскольку Карл VII, высоко ценивший Ла Гира, выкупил его и назначил генеральным капитаном Нормандии.

Исторические источники, имеющиеся в нашем распоряжении, к сожалению, не позволяют идеализировать образ Этьена де Виньоля. Нет, Ла Гир не был таким «рыцарем без страха и упрека», как Арно-Гийом де Барбазан или Пьер Байярд дю Террайль. Конечно, храбрости гасконцу было не занимать, зато и упреков ему можно предъявить предостаточно. Подобно многим другим капитанам того жестокого времени, Ла Гир не мыслил себе войну без пожаров, грабежей и мародерства. И он сам, и его солдаты никогда не упускали случая поживиться за счет мирных обывателей. На все справедливые обвинения этот головорез обычно беззастенчиво отвечал: «Если бы Господь был солдатом, он бы тоже грабил!».

Не гнушался бравый капитан и вымогательства. В этом отношении наиболее показателен вопиющий случай, упомянутый в «Хрониках» Монстреле:

Как известно, долг платежом красен. Через несколько лет сеньор д'Оффемон отплатил обидчику той же монетой. В свободное от службы время Ла Гир частенько прикладывался к бутылке, недаром в гербе капитана на черном поле изображены три серебряные грозди винограда. Воспользовавшись этой его слабостью, слуги д'Оффемона однажды захватили хмельного гасконца прямо в таверне, где он бражничал уже не первый день. Неизвестно, какую именно сумму пришлось выложить гуляке, чтобы выкупиться из плена, но надо полагать, что обозленный д'Оффемон ободрал недруга, как липку.

Таковы неприглядные факты из биографии Ла Гира, но они, конечно, ничуть не умаляют боевых заслуг храброго гасконца. Этьен де Виньоль еще долго верой и правдой служил королю, сражался с англичанами и бургундцами, получил множество ранений и покрыл свое имя бессмертной славой. Скончался он 11 января 1442 года в Монтобане от болезни и старых ран. Знаменитый воитель был с почестями похоронен в аббатстве Монморильона, что в Пуату.

Эпитафия на его надгробии гласит:

Король, действительно многим обязанный лучшему из своих капитанов, так откликнулся на печальное известие о смерти Виньоля:

А французский народ по-своему увековечил прославленного героя: образ Ла Гира слился с червонным валетом из карточной колоды.

12. Бравый капитан. Потон де Ксентрай (ок. 1390–1461)

У знаменитого Ла Гира был боевой друг по имени Потон де Ксентрай, виконт де Бриллуа, такой же любитель приключений и военных подвигов. Как и Ла Гира, Карл VII произвел де Ксентрая в капитаны за его «великую отвагу», поэтому неудивительно, что в гербе храброго виконта запечатлен стоящий серебряный лев с черными когтями и языком — гордая эмблема доблести и благородства.

Неразлучные, как два латных сапога, друзья-рыцари свершили вместе много славных дел, изведав за годы бесконечной войны и сладость побед, и горечь поражений. Ла Гир, отвоевавший у бургундцев замок Куси, назначил комендантом этой важной крепости старшего брата Ксентрая. Но Пьера де Ксентрая, не проявившего должной бдительности, сгубила измена — однажды ночью служанка выкрала у него ключи от темницы и выпустила заключенных, а те, освободившись, провели бургундский отряд в крепость через потайной ход. Так Потон де Ксентрай лишился брата, а Ла Гир, с гордостью именовавший себя сеньором де Куси, получил жестокий удар по самолюбию. Но не той закваски были эти люди, чтобы попусту горевать об утратах. Тщательно разработав план военной операции, друзья год спустя (1420) внезапным нападением вновь овладели замком Куси, а Ксентрай, пронзив мечом бургундского капитана Табари Ле Буатэ, рассчитался за брата.

В следующем году, сражаясь с войсками герцога Бургундского в Пикардии, Ла Гир и Ксентрай попали в плен после разгрома французов в бою при Монс-а-Вимо (31.08.1421). Выкупившись из плена через год-полтора, друзья вновь встали в строй. В «битве трех наций» при Вернейле (17.08.1424) они командовали французской кавалерией, но из-за дезертирства ломбардских наемников вновь были разгромлены и едва избежали плена.

Весной 1428 года мы видим неразлучных братьев по оружию в составе 1600 копий французских войск, осадивших город Ле-Ман, столицу провинции Мэн. В ночь на 25 мая при поддержке горожан солдаты проникли в город, взобравшись на стены по приставным лестницам. Но победа эта вскоре обернулась поражением по вине самих же французов. Англичане, потеряв город, организованно отошли во внутреннюю цитадель и послали гонца за помощью к Джону Талботу, а победители вместо того, чтобы штурмовать крепость Ле-Мана, предались самым гнусным порокам. «Журнал парижского буржуа» гневно клеймит мародерствующих французских солдат, которые «грабили, разоряли, насиловали женщин и девушек, и делали все неприятности, каковые можно сделать своим врагам». Стоит ли удивляться тому, что озлобленные горожане, возненавидев таких «освободителей», переметнулись на сторону англичан, и когда Талбот приблизился к Ле-Ману со своими полками, метали с крыш и из окон домов камни, цветочные горшки и прочие тяжелые предметы в бегущих из города французов.

А потом была осада Орлеана, где друзья, безмерно восхищенные подвигом Девы, сделались ее самыми верными соратниками. В неудачный «день селедок» только Потон де Ксентрай и Ла Гир проявили себя настоящими рыцарями и бесстрашными бойцами, чем несколько сгладили позор поражения французской армии.

После злосчастного «дня селедок» жители Орлеана впали в уныние, превратившееся в панический страх после отъезда из осажденного города графа де Клермона, адмирала де Кюлана, сеньора де Ла Тура и других военачальников с двухтысячным отрядом солдат. Тогда отчаявшиеся горожане приняли решение обратиться за помощью к Филиппу Доброму, герцогу Бургундскому. Эта миссия и была возложена на Потона де Ксентрая. Возможно, герцог Филипп и взял бы Орлеан под свое покровительство, но его союзник, английский регент Бедфорд, решительно воспротивился этому, заявив: «Я был бы сильно разгневан, если бы мне пришлось отдать кому-либо птенцов после того, как сам обшарил все кусты!». Дело закончилось тем, что герцог Бургундский, осаждавший Орлеан вместе с англичанами, отозвал оттуда своих солдат, и это, конечно, несколько облегчило положение осажденных. Следовательно, миссию де Ксентрая нельзя признать совсем уж неудачной.

Вечером 29 апреля 1429 года Ксентрай и Ла Гир, сопровождая Жанну д'Арк в составе отряда из 200 копий, торжественно вступили в осажденный Орлеан через Бургундские ворота. С того знаменательного дня они, вдохновленные Рыцарственной Девой, следовали за Жанной повсюду, во всех боях, стычках, осадах и штурмах, поэтому слава Орлеана — это и их слава.

В 1430 году Потон де Ксентрай, имея под началом 1200 солдат, неожиданной атакой разгромил авангард англо-бургундской армии у Жербиньи. Англичане, не успевшие даже облачиться в доспехи, в панике разбежались, но уйти удалось не всем: 60 человек, попытавшихся оказать сопротивление, изрубили на месте, и еще около 100 попали в плен. Среди ободранных пленников понуро брел и сэр Томас Кириэл — командир погибшего авангарда.

В том же году Ксентрай немало потрудился вместе с Жанной, доставляя помощь осажденному врагом Компьеню. Изголодавшимся горожанам доблестный виконт привел большой обоз с продовольствием, а потом пленил отряд бургундцев, спешивших на соединение с войсками герцога. В «Хрониках» Монстреле имеется соответствующая запись:

Несколько дней спустя Ксентрай помог горожанам отбить у неприятеля захваченную бастиду у Пьерфонских ворот. В ожесточенной схватке солдаты его маленького отряда убили 160 бургундцев, и среди них — немалое число знатных рыцарей. В конечном итоге из этих частных успехов сложилась общая победа — деморализованная бургундская армия отступила от Компьеня в полном беспорядке. Судя по документам, это отступление больше походило на позорное бегство, поскольку бургундцы «…отправились оттуда ночью в очень злом настроении и плохом порядке… постыдно бросая в своих лагерях и в крупной бастиде очень большое количество крупных бомбард, орудий, серпентин, кулеврин и другой артиллерии, с некоторыми механизмами и оружием, каковые вещи попали в руки французов, их противников».

Превратности войны неисповедимы, как пути Господни, в чем Потон де Ксентрай имел возможность лишний раз убедиться девять месяцев спустя после снятия осады Компьеня. 11 августа 1431 года, близ города Бове, 2-хтысячный французский корпус попался в сети, искусно расставленные английскими полководцами Варвиком, Суффолком и Арунделом. Пока маршал де Буссак выводил своих солдат из-под удара, храбрые капитаны Ксентрай и Луи де Вокур с небольшим кавалерийским отрядом яростно отбивались от наседающих англичан, прикрывая отход товарищей. Большинство людей было спасено, но Ксентрай, разбитый полком Варвика, во второй раз за эту войну угодил в плен.

Граф Варвик относился к своему пленнику с тем уважением, которого заслуживал отважный французский капитан; Ксентрай пользовался относительной свободой в пределах замка Буврей и даже обедал за одним столом вместе с семьей графа. 9 февраля 1432 года граф Варвик отплыл из Кале в Англию, прихватив с собой и почетного пленника; с этого момента следы Потона де Ксентрая на несколько лет теряются. Его имя вновь всплывает в 1435 году в связи с восстанием в Нормандии. Крестьяне этой северной провинции, доведенные до отчаяния произволом английских властей и мародерством солдат, повели беспощадную борьбу с оккупантами. Многие французские рыцари, в том числе и де Ксентрай, приняли в этой борьбе самое активное участие, возглавив разрозненные отряды повстанцев.

Тогда же воинственный виконт поквитался за поражение при Бове с одним из английских капитанов, приложивших руку к его пленению. Граф Арундел подступил к замку Жерберуа, когда на помощь осажденным подоспел Потон де Ксентрай. Выстрелом из кулеврины Арундел был смертельно ранен, а его отряд полностью уничтожен решительной атакой: около 250 англичан остались лежать под стенами замка и еще 120 сдались в плен. При этом погибло не более 20 человек Ксентрая.

Король Карл VII, признавая боевые заслуги капитана, назначил Потона на должность бальи в Бурже. Высоко ценил Ксентрая и дофин, будущий король Людовик XI, пожаловавший ему звание шталмейстера. Известно, что в этом качестве Потон де Ксентрай сопровождал короля в Германию в 1444 году. Пройдя с ним опасными дорогами войны, заслуженный ветеран разделил с Карлом VII и его триумф: 10 ноября 1449 года Ксентрай торжественно вступил в Руан, столицу освобожденной от врага Нормандии, с церемониальным королевским мечом в руках.

Это был его Звездный час. В отличие от своего незабвенного друга Ла Гира, скончавшегося от ран в феврале 1442 года, Потон де Ксентрай дожил до победы и закончил Столетнюю войну в звании маршала Франции.

13. Капитан мародеров. Роберт де Флок (1-я пол. XV в.)

После крупных поражений французских войск при Креси, Пуатье, Азенкуре и Вернейле страну наводнили отряды наемников, оставшихся не у дел. Потеряв источник дохода, эти вооруженные шайки, которые называли бригандами (от французского слова «бригантин», т. е. кираса из металлических пластин), занялись грабежом, мародерством, насилием и разбоем. Эти свирепые бандиты никому не давали пощады: ни англичанам, ни французам, ни бургундцам. Их кровавый путь отмечали пепелища и изуродованные трупы несчастных жертв.

К числу таких воинственных бандитов относился и капитан Роберт де Флок, мелкопоместный дворянин из Нормандии. Будучи вымогателями и мародерами, он, и такие, как он, одновременно оставались верными капитанами короля, ибо, по словам Андрэ Плэйса, «… грабить, вымогать деньги казалось им не так уж предосудительно, поскольку полученные средства давали им возможность быть в постоянной боевой готовности и в распоряжении короля».

Отважно сражаясь с англичанами, Роберт де Флок успевал проворачивать и свои темные делишки, с одобрения, а то и при прямой поддержке соратников по оружию. Так, в 1432 году в Бовези де Флок, Ла Гир и Потон де Ксентрай прижали к стенке одного бургундского поэта, требуя с него выкуп в 1000 салю золотом.

В 1437 году Роберт де Флок принялся разбойничать на территории герцогства Бургундского, и так допек его светлость, что тот вынужден был пожаловаться самому королю. Карл VII оказался в весьма затруднительном положении: нельзя портить мирные отношения с герцогом Бургундским, скрепленные Аррасским договором, но и перевешать своих бандиствующих капитанов тоже нельзя — кто же тогда будет командовать его отрядами? А ведь таких капитанов, как де Флок и де Ксентрай, еще поискать! И король ограничился письмом, в котором отечески пожурил шалунов и призвал их прекратить безобразия. Они же, разумеется, пропустили все эти увещевания и наставления мимо ушей. Королю легко говорить, а на что им, скажите на милость, купить нового боевого коня, секиру или хотя бы латную перчатку, чтобы иметь возможность швырнуть ее в лицо какому-нибудь наглецу? Ведь король то им за службу не платит!

Дело закончилось тем, что жители Бургундии почли за благо откупиться от этих головорезов, выплатив им 6 тысяч золотых. Бриганды тотчас же убрались из Бургундии, но лишь для того, чтобы навести кровавый ужас на Эльзас и Лотарингию. Здесь бандиты превзошли самих себя, спалив более сотни деревень и погубив уйму народа. Очерствевшие на войне, прошедшие огни и воды, они давно лишились совести и сострадания, а кровь и смерть, как известно — неразлучные спутники войны.

Порезвившись на периферии, бриганды снова нагрянули в Бургундию. Король, хорошо уяснивший, что дальше так продолжаться не может, принял, наконец, радикальные меры. 2 ноября 1439 года Карл VII издал ордонанс, согласно которому капитаны и их солдаты размещались в пограничных гарнизонах и получали отныне жалование от короля.

Но горбатого только могила исправит. Тому, кто привык жить грабежом, очень трудно в одночасье отказаться от столь прибыльного ремесла и стать паинькой. Тогда король прибег к методу устрашения и назидания. В 1441 году была наказана шайка Александра Бурбона. Самого капитана зашили в мешок и утопили в реке; восьмерых его сотоварищей вздернули на виселицу, а еще двенадцати, менее виновным, отсекли головы. Это помогло, но ненадолго: присмиревшие было бриганды скоро снова распоясались, ибо капитаны-мародеры, такие, как Роберт де Флок, прекрасно понимали, что всех король не перевешает и не перетопит, иначе с кем же он останется? А они еще пригодятся королю и послужат ему, хорошо послужат!

Так и вышло. Когда вспыхнула Прагерия (мятеж дофина Людовика против короля, своего отца), Карл VII призвал Роберта де Флока, Потона де Ксентрая, Пьера де Брезе и других своих верных капитанов. И что же? Грубые, но храбрые и опытные вояки разбили мятежников в пух и прах; они гнали их, как стадо овец, до самой Оверни!

Да, на войне этим капитанам цены не было, но что прикажешь с ними делать в мирное время, когда они превращаются в оголтелых грабителей? Столетняя война представляла собой чрезвычайно затянувшийся вялотекущий военный конфликт; военные действия то и дело перемежались периодами относительного затишья. Вот и теперь, 1 июня 1444 года, было заключено перемирие с англичанами сроком на 22 месяца. Что успеют натворить за это время бриганды, и подумать страшно!

Король, поразмыслив, нашел новый выход: раз его бравым капитанам нужна вечная война, они ее получат! Так одни из них отправились к Фердинанду Австрийскому, выяснявшему в то время отношения со швейцарскими кантонами, а другие, то есть Роберт де Флок и Потон де Ксентрай — к Рене Анжуйскому, осаждавшему Мец.

Возвращение мародеров во Францию вновь ознаменовалось кровавой резней в Эльзасе и Бургундии. Однако долго резвиться король им не позволил: начиналось отвоевание Нормандии, и Карл VII готовил новую армию, размещая отряды в гарнизонах и выплачивая им хорошее жалование, дабы отбить охоту к грабежам.

Роберт де Флок принял участие во всех баталиях на территории родной Нормандии. Здесь французские капитаны широко использовали лазутчиков и тайных агентов; многие города были взяты, по мнению англичан, с помощью предательства, но французы называли это военной хитростью.

В 1449 году кампания в Нормандии успешно завершилась, но Роберт де Флок, к его великому огорчению, не смог принять участия в торжественном вступлении в Руан — он в это время с перебитой ногой валялся в лазарете. Раненого не оставили без внимания — каноники местного собора прислали де Флоку мальчиков из церковного хора, чтобы те развлекали его пением религиозных гимнов. Можно себе представить, как повеселился бедный капитан!

По выздоровлении Роберт де Флок получил от короля, высоко ценившего капитана мародеров, заслуженную награду: изрядную сумму денег и особняк Талбота в Арфлере в придачу.

14. Орлеанский Бастард. Жан Дюнуа (1403–1468)

Жан Орлеанский по прозвищу Орлеанский Бастард, незаконнорожденный сын герцога Людовика Орлеанского и сводный брат герцога Карла Орлеанского, талантливый полководец и бесстрашный рыцарь, сыграл значительную роль в Столетней войне. После того как Карл Орлеанский был захвачен в плен при Азенкуре, Жан Бастард возглавил оборону Орлеана, ключевого города, соединявшего северную часть Франции с южной. Вместе с Жанной д'Арк он отстоял город-крепость, и это стало началом перелома в ходе всей войны. Доблестно сражаясь во всех последующих кампаниях, Жан Орлеанский заслужил глубокую признательность французского народа, а Карл VII пожаловал ему титул графа Дюнуа и должность великого камергера.

Честь своей первой победы при Монтаржи Жан Орлеанский разделил со знаменитым Ла Гиром. 5 сентября 1427 года они отбросили английское войско Солсбери, попытавшееся окружить и блокировать город Монтаржи. Эта, пожалуй, единственная победа в цепи многочисленных и трагических неудач высекла искру надежды и несколько приободрила павших духом французов. Однако через год англичане осадили Орлеан, и эта искра понемногу угасла. Если враг ворвется в Орлеан, перед англичанами откроется дорога в южные провинции Франции, и тогда полное поражение в войне неминуемо. Таким образом, под Орлеаном решалась судьба Франции.

Жан Бастард прибыл в город своего брата 25 октября 1428 года и сразу же принял энергичные меры по укреплению обороны. По его приказу были снесены все постройки за чертой города, чтобы загородные дома и церкви англичане не смогли использовать в качестве укрытий и укреплений. Вслед за этим Бастард наметил площадки для размещения артиллерийских орудий — такие, где их применение дало бы максимальный эффект.

Жители Орлеана воспрянули духом, увидев, какого толкового коменданта крепости они приобрели в лице молодого и решительного брата их герцога. Радость горожан трудно описать, когда 30 января в Орлеан прибыли подкрепления — отряды графа де Клермона, Карла Бурбона и адмирала Луи де Кюлана, а 8 февраля подошли еще шотландцы Джона Стюарта.

Теперь надежда окрыляла жителей Орлеана, но голод, обычный бич осажденных, сильно донимал их. 12 февраля французские командиры попытались отбить у врага большой обоз с бочонками сельди, но их несогласованные действия в этот «день селедок» привели к катастрофическому поражению. Жан Орлеанский и граф де Клермон не сумели вовремя соединить свои корпуса, а храбрые, но недисциплинированные шотландцы начали атаку без приказа и вопреки заранее намеченному плану. Орлеанский Бастард, вынужденный поддержать их атаку, был ранен в ногу арбалетной стрелой. Граф де Клермон, оставивший их без помощи, избрал роль стороннего наблюдателя; англичане перешли в наступление и убили многих пехотинцев, и только контратака Ла Гира и Потона де Ксентрая спасла французов от полного истребления.

В числе храбрых рыцарей, павших в злосчастный «день селедок», «Дневник осады Орлеана» называет Гийома д'Альбрэ, Луи де Рошешуара, Жака Шабо, сеньора де Вердюрана, коннетабля Шотландии Джона Стюарта и отважного шотландца Дарнлея, который, собственно, и заварил всю кашу. Что же касается Жана Орлеанского, то он еще легко отделался: двое лучников, опытных в таких делах, извлекли из его ноги стрелу прямо на поле боя, хотя воспалившаяся рана болела еще долгое время, мешая ему ходить.

После этого поражения французские военачальники покинули Орлеан, и отчаявшиеся горожане обратились к герцогу Бургундскому, умоляя его взять город под свое покровительство. Филипп Добрый, опасаясь англичан, отказал. Жан Орлеанский, лишенный из-за раны способности передвигаться, тяжело переживал неудачу. Для города наступили самые черные дни: англичане обложили Орлеан со всех сторон, перекрыв дороги на Блуа, Шатоден, Париж и Жьен, и только с восточной стороны от города враг пока не смог замкнуть кольцо окружения. Но все хорошо понимали, что это вопрос всего нескольких дней.

Теперь спасти Орлеан могло только чудо. И это чудо свершилось: повсюду распространился слух о «Деве Жанне», посланнице небес. Строки «Дневника…» повествуют:

Жан Орлеанский отнесся к этим слухам с недоверием и осторожностью, но положение было настолько отчаянным, что он не мог сбрасывать со счетов даже такую призрачную надежду. Поэтому Бастард направил в замок Шинон, где в то время находился двор дофина Карла, двух гонцов — Аршамбо де Виллара и Жамэ де Тийе, с наказом разузнать о Деве все, что возможно. Когда сведения о Жанне подтвердились, измученные голом и отчаявшиеся горожане пришли в неописуемый восторг, но Жан Орлеанский, будучи не столь легковерным, как они, продолжал сомневаться.

29 апреля 1429 года Жанна д'Арк вступила в осажденный Орлеан через Бургундские ворота. Орлеанский Бастард был в тот момент чрезвычайно озабочен судьбой кораблей с продовольствием, направлявшихся в город и застрявших около Блуа из-за восточного ветра; каковы же были его изумление и радость, когда одновременно с прибытием Девы ветер переменился на попутный. Небеса явно подавали добрый знак! С того дня Жан Орлеанский окончательно уверовал в священную миссию Девы и превратился в одного из самых горячих ее приверженцев.

Жанна д'Арк произвела настоящий переворот в сознании французов, изгнав из душ людей панический страх перед могущественным врагом и вселив в их сердца пламенную веру в победу. Если до 1429 года, по выражению Бастарда, англичане «с 200 своих гнали 800 или 1000 наших», то с появлением Рыцарственной Девы положение решительным образом переменилось, и «… они были загнаны в свои крепости, где нашли убежище и откуда не осмеливались выходить».

Уже 8 мая англичане сняли осаду с Орлеана и отступили. Всего девять дней потребовалось Жанне и ее солдатам, чтобы одержать столь важную победу. Чем еще, кроме вмешательства самого Господа через его посланницу, можно было объяснить такое чудо? Теперь в божественную миссию Девы уверовали даже самые отъявленные скептики. Она же, не считая свою задачу выполненной, не стала упиваться одержанной победой, и уже 11 мая в сопровождении Орлеанского Бастарда выехала в Лош, на встречу с дофином, чтобы убедить его идти в Реймс на коронацию.

Вслед за этими событиями началась Луарская кампания — нужно было выбить врага из занимаемых им пунктов на берегах Луары, чтобы обеспечить безопасность тылов французской армии при наступлении на Реймс. Командовал Луарской кампанией герцог Алансонский; Жан Орлеанский и другие капитаны не замедлили к нему присоединиться.

Как и предсказывала Жанна, успешный поход на Реймс увенчался коронацией Карла VII 17 июля 1429 года. В начале сентября Орлеанский Бастард участвовал в неудачном наступлении на Париж, а уже в декабре он вместе с Ла Гиром сражался в Нормандии.

Кампания в Нормандии проходила тяжело, поскольку англичане получили свежие подкрепления из Кале. В конце 1431 года французы сдали Лувье — то была крупная неудача; но уже 20 февраля 1432 года Жан Орлеанский добился блестящего успеха, захватив с помощью военной хитрости Шартр. Его тайные агенты сумели организовать в городе заговор, и когда один из лазутчиков Бастарда, выдававший себя за торговца рыбой, ловко заблокировал подъемный мост своими тележками, заговорщики перебили стражу у городских ворот. Солдаты Жана Орлеанского, поджидавшие в укрытии, ворвались в ворота, и уже к вечеру английский гарнизон капитулировал.

В начале апреля 1436 года французские войска осадили Париж. Здесь правой рукой коннетабля Артура де Ришмона был ни кто иной, как все тот же Орлеанский Бастард. Парижане-патриоты открыли своим солдатам ворота Сен-Жак, и 17 апреля столица Франции торжественно встречала своих освободителей.

В 1440 году в Орлеан после 25-летнего плена вернулся Карл Орлеанский, и теперь Жан Бастард мог сменить свой неизменный темно-зеленый костюм на любой другой: дело в том, что вся Орлеанская семья носила одежду этого цвета в знак траура по пленнику.

Осенью 1450 года Жан Орлеанский, к тому времени уже носивший титул графа Дюнуа и звание великого камергера, начал Гиеньскую кампанию вместе с графом де Клермоном. Реорганизованная французская армия выбила англичан из всех городов Юго-Запада и к августу 1451 года очистила от неприятеля всю Гасконь. Жан Орлеанский Бастард, он же граф Дюнуа, доблестно сражался до окончательной победы в Столетней войне, официально завершившейся после взятия Бордо 19 октября 1453 года.

Король Карл VII с особенной теплотой отзывался об этом человеке:

15. Королевский узник. Жан Алансонский (1406–1476)

Судьбы герцогов Жана Орлеанского и Жана Алансонского, на первый взгляд, очень схожи: оба зарекомендовали себя бесстрашными рыцарями и талантливыми военачальниками; оба участвовали во многих кампаниях Столетней войны; оба были горячими приверженцами Жанны д'Арк; наконец, они оба принадлежали к высшему слою французской аристократии и пользовались расположением и покровительством дофина Карла. Но если первый из них в конечном итоге удостоился всевозможных наград, титулов и почестей, то уделом второго стала королевская тюрьма, где он и окончил свои печальные дни. Так совершенно по-разному сложились две, казалось бы, родственные судьбы.

Отец Жана Алансонского, носивший то же имя, погиб в битве при Азенкуре, после чего мать Жана, Мария Бретонская, поручила сына заботам дофина Карла. В 1420 году дофин назначил 13-летнего Жана наместником герцогства Алансонского несмотря на то, что само герцогство было оккупировано англичанами — король Генрих V передал его своему брату Бедфорду.

Из мальчика Жана со временем вырос превосходный боец. 17 августа 1424 года он сражался при Вернейле, самой крупной битве со времен Азенкура. Здесь французская армия, имевшая почти двойное численное превосходство, тем не менее, вновь потерпела сокрушительное поражение. Тяжелораненого Жана Алансонского, лежавшего среди груды трупов, англичане поначалу сочли мертвым, но, заметив, что он подает некоторые признаки жизни, перенесли его в башню Кротуа. Раны Жана были столь опасны, что его положение казалось безнадежным, но молодой рыцарь выжил к большому удивлению лекарей и тюремщиков.

Герцог Кларенс потребовал со своего пленника неимоверный выкуп в 80 тысяч золотых. Жан Алансонский провел в Англии целых пять лет, но за это время он смог выплатить лишь меньшую часть суммы. В конце концов, между ним и герцогом Кларенсом было достигнуто джентльменское соглашение: узник получает свободу под честное слово, и пока он не выплатит оставшуюся часть долга, герцог Алансонский не имеет права поднимать оружие против англичан, поскольку до тех пор он по-прежнему считается пленником.

Жану Алансонскому пришлось продать поместье Фужер и сеньорию Сен-Кристоф в Турени, но даже и после этого денег не хватало; тогда его супруга Жанна заложила все свои драгоценности. Только 21 февраля 1429 года долг был полностью погашен, а это означало, что молодой рыцарь вновь может сражаться.

Жан Алансонский, одним из первых узнавший о прибытии Девы ко двору дофина, поспешил в Шинон. Дофин представил его Деве, и Жанна, приветливо взглянув на молодого герцога, сказала: «Вам добро пожаловать, чем больше людей королевской крови Франции соберется вместе, тем будет лучше».

Они быстро подружились. Дева называла Жана Алансонского не иначе, как «мой прекрасный герцог». Молодые люди вместе упражнялись в фехтовании, отрабатывали удары копьями, и Жан, совершенно очарованный тем, как ловко Дева владеет оружием, подарил ей превосходного боевого коня.

После освобождения Орлеана дофин доверил герцогу Алансонскому проведение Луарской кампании. Поначалу армия герцога насчитывала всего 2 тысячи человек, причем рыцарей из них было не более 600, но вскоре численность армии возросла вдвое — с ней соединились отряды Орлеанского Бастарда, капитана Шатодена и Флорана д'Иллье.

Первой боевой задачей Луарской армии было взятие Жаржо. 11 июня 1429 года французы захватили предместье этого города. На следующий день Жан Алансонский, знавший о многочисленности английского гарнизона, долго не решался начинать штурм, но Жанна д'Арк убедила его отбросить колебания и смело идти в бой. Через несколько часов город был взят. Решающую роль здесь, как и под Орлеаном, сыграла безграничная вера французских солдат в божественную миссию Девы. Впоследствии герцог Алансонский вспоминал, каким чудесным образом Жанна спасла ему жизнь при штурме Жаржо. Взглянув в сторону крепости, она вдруг велела герцогу сойти с того места, где он стоял. Удивленный, он, тем не менее, подчинился и отошел в сторону, а его место занял некий дворянин де Люд. В ту же секунду громадное каменное ядро, выпущенное из крепостной пушки, превратило тело этого дворянина в кровавое месиво. Герцог, пораженный таким таинственным случаем, с тех пор безоговорочно уверовал в сверхъестественные способности Девы. Теперь Жану Алансонскому нечего было опасаться: он вспомнил, как несколько недель назад, в Сен-Флоране, Жанна обещала его жене, что муж вернется к ней живым и невредимым.

Неделю спустя после взятия Жаржо, армия Жана Алансонского, как и предсказывала Дева, одержала блестящую победу над англичанами в битве при Пате. Враг потерял только убитыми свыше двух тысяч человек, а знаменитый полководец Джон Талбот был захвачен в плен. Французы понесли в этом бою минимальные потери. А еще через месяц Луарская армия торжественно вступила в древний Реймс. 17 июля, в день своей коронации, Карл VII посвятил молодого герцога Алансонского в рыцари.

В двадцатых числах августа французская армия подступила к Парижу; 8 сентября был предпринят первый штурм столицы со стороны ворот Сент-Оноре. Англичане отбили первый приступ, но Жанна приказала готовиться к повторной атаке на следующий день. За ночь герцог Алансонский соорудил импровизированную переправу через Сену из сцепленных лодок. Однако король, не веривший в успех предприятия, повелел тайно ее разрушить, а затем отдал войскам приказ отступать к Луаре, и 21 сентября распустил армию. С этого самого времени отношения между королем и герцогом Алансонским начали портиться и постепенно все более ухудшались.

Когда Жан Алансонский выступал с армией в Нормандию, он умолял Карла VII отпустить вместе с ним и Жанну, но король отказал. Этот отказ сильно опечалил и герцога, и Жанну д'Арк. Как сообщает хронист герцога Алансонского, Персиваль де Кани, «… они [королевские советники] ни за что не хотели… допустить, чтобы Дева и герцог были вместе, с тех пор он с ней больше не встречался, и эта утрата невосполнима».

Так разошлись жизненные пути этих замечательных молодых людей: Жан Алансонский направился на помощь Мон-Сен-Мишелю, а Жанну д'Арк король отослал в Ла-Шарите.

Герцог Алансонский пятнадцать лет не вкладывал меча в ножны, сражаясь с англичанами в Нормандии, Мэне и Анжу. Во время Прагерии (1440) он примкнул к мятежникам и поддержал дофина Людовика против короля. Карл VII, простивший сына и главных заговорщиков, с тех пор возненавидел Жана Алансонского и ждал только повода, чтобы разделаться с ним. Повод скоро нашелся: герцог Алансонский, желая поправить свое расстроенное финансовое положение, изъявил намерение выдать дочь Катрин замуж за старшего сына герцога Йорка. Это разгневало короля, приказавшего немедленно арестовать «изменника». Арест производил не кто иной, как Орлеанский Бастард, бывший соратник Жана Алансонского. Судя по всему, его очень тяготила такая миссия, так как он сказал герцогу: «Монсеньор, мне чрезвычайно неприятно выполнять порученное королем относительно вас; я обязан взять вас в плен и его именем вынужден задержать вас».

Карл VII приказал заключить строптивого герцога в крепость Эг-Морт, а в 1458 году, после суда пэров, Жан Алансонский оказался в Лоше под усиленной охраной. Тюремщики получили четкие инструкции относительно узника, «… который никогда не должен оставаться один, не должен ни с кем разговаривать, кроме своих сторожей, не должен ни получать, ни писать никаких писем; он может, однако, читать и играть в шахматы со своими сторожами, но при нем никогда не должно быть денег».

Последнее замечание красноречиво говорит о недоверии короля к тюремщикам — он явно опасался, что узник может их подкупить. В 1461 году Карл VII умер, и новый король, Людовик XI, вернул герцогу Жану свободу. Но, как оказалось, ненадолго. Мелочный Людовик потребовал от Жана Алансонского три крепости, а также поручить ему детей, Катрин и Рене с тем, чтобы король мог устроить их брак по своему усмотрению. И к собственной выгоде, надо добавить. Герцог Алансонский, возмущенный таким бесцеремонным вмешательством в его семейные дела, решительно отказал королю и … снова очутился за решеткой. Он сидел в Рошкорбоне, затем опять в Лоше, потом в Париже…

В 1474 году парламент провел новое расследование по «делу герцога Алансонского» и, усмотрев в его действиях государственную измену, приговорил узника к смерти. Однако казнь не состоялась — Людовик XI «помиловал» строптивца, заключив его в Лувр. Жану Алансонскому, уже седовласому старцу, больше не суждено было выйти на волю — через два года он скончался в тюремной камере. Сразу же после его смерти король Людовик, изгнав из Алансона вдову Жана, присоединил герцогство Алансонское к землям французской короны.

16. Ловкий наемник. Перрине Грессар (?–1438)

Жизнь авантюриста Перрине Грессара наглядно свидетельствует о том, какого высокого положения мог добиться ловкий наемник в эпоху Столетней войны. Выходец из простонародья, Грессар, став «дворянином по оружию», присвоил себе герб с тремя пятилистниками на пересечении гербового поля. С 1417 года он, как человек благородного происхождения, начал скреплять все документы печатью с собственным гербом.

Перрине Грессар, главарь банды бригандов, начал свою карьеру на службе у Иоанна Бесстрашного, герцога Бургундии. Беспринципный наемник сколотил немалое состояние, грабя крестьян и вымогая деньги у купцов и мелких феодалов. Служа бургундцам, сражался с арманьяками у Пале-ле-Моньале и Шароле. В 1426 году Грессар купил небольшую крепость Ла-Мотт-Жоссран и превратил ее в разбойничий вертеп. Суровый, но умный и очень ловкий главарь пользовался у подчиненных непререкаемым авторитетом.

В том же 1426 году по распоряжению герцога Бургундского Перрине Грессар взял под свою защиту стратегически важную крепость на Луаре — город Ла-Шарите. Заодно его банда, промышлявшая грабежом в окрестностях Ниверне, использовала эту крепость как опорный пункт.

Стремясь любым путем увеличить свои доходы, Перрине Грессар стал двойным агентом: находясь на службе у герцога Бургундского, он одновременно являлся платным агентом регента Англии Бедфорда, щедро оплачивавшего его услуги. При этом ловкий авантюрист умудрялся поддерживать отношения и с арманьяками, прежде всего, с советниками дофина — Ришмоном и Ла Тремуем. В 1427 году он заключил с ними перемирие и обязался прекратить грабежи, но арманьяки напрасно доверились отпетому разбойнику: Грессар не только не прекратил грабить земли Берри и Ниверне, но даже осмелился захватить в плен самого Ла Тремуя, главного советника дофина Карла, и потребовал с него выкуп в размере 14 тысяч экю. Он не посчитался ни с охранной грамотой Ла Тремуя, ни с тем, что советника сопровождали в Ла-Шарите люди герцога Бургундского. Алчный вымогатель так запугал перетрусившую жертву, что Ла Тремуй поспешил раскошелиться и письменно обелить негодяя перед дофином. Малодушный советник задарил подарками жену своего мучителя, а после уплаты выкупа долго благодарил Перрине Грессара за хорошее с ним обращение.

Ловкий наемник имел фантастические доходы, ведь помимо того, что приносили ему выкупы и грабежи, Грессар еще доил двух жирных коров — бургундскую и английскую. Филипп Добрый, герцог Бургундии, выплачивал ему ежемесячно по 2400 ливров на содержание гарнизона Ла-Шарите, а английский герцог Бедфорд одаривал ценного агента земельными угодьями. Влияние Перрине Грессара, державшего в своих руках Ла-Шарите, Ла-Мотт-Жоссран, Сен-Пьер-ле-Мутье и Домпьер-сюр-Бебр, со временем выросло настолько, что начало вызывать опасения как у французов, так и у бургундцев.

Герцог Бургундский, проведавший о двойной игре Перрине Грессара, преподал ему однажды строгий урок. Советник Филиппа Доброго, Жан де Мазий, передал Грессару приказ герцога явиться в парижский особняк Артуа, где наемника подвергли психологическому давлению. Это видно из письма самого Перрине:

Бургундцы довольно грубо обошлись с Грессаром. Проведя некоторое время под арестом, пленник получил свободу только после сделанного ему сурового внушения. Он торжественно обещал прекратить всякие отношения с англичанами, но это было выше его сил: Бедфорд всегда щедро осыпал своего агента деньгами и подарками, и к тому же обращался с ним весьма почтительно. Отсюда следовал только один вывод: впредь нужно быть хитрее и осторожнее.

Ла Тремуй, конечно же, пожаловался своему господину на разбойника Перрине Грессара, и в конце ноября армия под командованием Шарля д'Альбрэ, сводного брата обиженного советника, осадила Ла-Шарите. Штаб д'Альбрэ составляли: Людовик Бурбон, маршал де Буссак, герцог де Монпансье и Жанна д'Арк.

Разумеется, дело было не только в личной обиде Ла Тремуя. Дофину следовало защитить Берри и Бурбоне от набегов обнаглевшего наемника, а кроме того, Карлу нужен был этот город, важнейший стратегический пункт на Луаре. Однако ничего не вышло, поскольку Перрине Грессар отлично защищался. О печальных итогах осады свидетельствует герольд Берри:

Персиваль де Кани, хронист герцога Жана Алансонского, так объясняет причину неудачи французских войск:

Из двух приведенных отрывков следует, что ни осажденные, ни осаждающие не получали никакой помощи со стороны, а это означает, что Перрине Грессар обладал не только хитростью и изворотливостью, но и талантом военачальника. Бургундский хронист Жан де Ваврен, оставивший словесный портрет Перрине Грессара, подтверждает этот вывод:

К середине 30-х годов ловкий наемник вырос в такую могущественную фигуру, что даже сам король Франции предпочитал больше не ссориться с ним. 22 ноября 1435 года Карл VII заключил мир персонально с Перрине Грессаром. Король, называвший с тех пор удачливого грабителя «нашим любезным конюшим», оставил в его руках все удерживаемые им крепости и назначил пожизненным капитаном Ла-Шарите с солидным жалованием в 400 ливров в год.

Рыцарь-наемник Перрине настолько умело проворачивал свои дела, что к этому моменту решительно все оказались перед ним в долгу. Французский король, помимо жалования, обязался в трехмесячный срок уплатить ему 2 тысячи золотых; еще тысячу задолжал Грессару английский король Генрих VI; что же касается герцога Бургундского, то с него причиталось целых 8 тысяч салю золотом!

Победы французских войск, вдохновленных Орлеанской Девой, привели к ослаблению могущества Англии и Бургундии. Теперь Перрине Грессар, державший нос по ветру, сделался верным союзником короля Франции. Карл VII с успехом использовал его для борьбы с бандами бригандов, ведь Грессар, сам в прошлом отъявленный бандит, прекрасно знал психологию людей такого сорта.

Ловкий наемник Перрине Грессар сделал головокружительную карьеру, но вот о смерти его, кроме приблизительной даты, ничего не известно. Остается предположить, что умер он естественной смертью в собственной постели. Будь это не так, какие-то факты гибели столь неординарной личности наверняка бы сохранились.

17. Буриданов осел. Жан II, граф Люксембургский (1392–1441)

В годы Столетней войны Бургундия и Англия долгое время действовали заодно, в теснейшем союзе против французского короля Карла VII, поэтому двойственное положение графа Жана Люксембургского, служившего и той, и другой державе, не являлось каким-то исключением из правил. Подданный Филиппа Доброго, герцога Бургундского, граф стал одним из 24 кавалеров ордена Золотого Руна, удостоившись этой великой чести 7 января 1430 года, то есть в самый день основания рыцарского ордена по случаю бракосочетания Филиппа Доброго с Изабеллой Португальской. В то же время он служил в качестве советника английскому королю Генриху VI, получая в виде жалования 500 ливров в год.

Жан Люксембургский был не только ловким политиком, но и доблестным рыцарем, о чем красноречиво свидетельствовали боевые раны, оставившие глубокие шрамы на его лице. В 1420 году, во время военной кампании в Шампани, граф лишился глаза, а в следующем году пострадали его нос и левая половина лица, изуродованные ударом меча. Это произошло 21 августа в бою с отрядом дофина при Мон-ан-Виме, к большой досаде Филиппа Доброго — как раз в этот день Жан Люксембургский должен был посвятить в рыцари Великого герцога Запада (так называли герцога Бургундского за его могущество и обширнейшие владения).

О том, насколько ловким и искусным дипломатом проявил себя граф Люксембургский, можно заключить из того факта, что именно ему доверили возглавить посольство к королю Франции, прибывшее в Компьень 21 августа 1429 года. Тогда итогом недельных переговоров стало подписание перемирия сроком на четыре месяца, исключительно выгодное для Бургундии, во-первых, потому, что королевская армия к тому моменту одержала ряд важных побед и, вдохновленная Орлеанской Девой, стремилась к новым боям; а во-вторых, потому, что Жану Люксембургскому удалось заставить Карла VII передать Филиппу Доброму несколько крупнейших городов по течению Уазы: Компьень, Пон-Сент-Максанс, Крей и Санлис.

Карл VII, не уверенный в собственных силах, стремился к миру с Бургундией, и хитрый посол ловко воспользовался этим. По свидетельству герольда Берри, Жан Люксембургский «дал ему много обещаний заключить мир между королем и герцогом Бургундским, из которых ни одного не выполнил, а только обманул короля».

Итак, король Карл VII остановил наступление своей победоносной армии, совершив тем самым грубейшую военно-политическую ошибку. Между тем горожане Компьеня и Крея наотрез отказались перейти под власть бургундцев; они были «… полны решимости скорее погибнуть, погубить себя, своих жен и детей, чем передать себя во власть герцога [Бургундского]». Это дало повод Филиппу Доброму начать мобилизацию войск. Армия собралась 4 апреля 1430 года в Перонне. Авангардными частями командовал Жан Люксембургский, а в начале мая выступили основные силы бургундской армии, ведомые самим герцогом. Первой целью бургундцев были мятежные города на Уазе — Компьень и Крей. План военной операции герцог тщательно согласовал с англичанами.

Только теперь Карл VII осознал, что он наделал, доверившись бургундскому послу — Филипп Добрый попросту одурачил его. Канцлер Реньо де Шартр так говорил о герцоге Бургундском:

На помощь осажденному Компьеню выступила Жанна д'Арк с отрядом в 300 копий. 23 мая она попыталась завладеть бургундским постом в Марни, расположенным к северу от города, но граф Люксембургский был начеку. Он поднял тревогу и вызвал подкрепления. Подошедшие из Клэруа части в несколько раз превосходили по численности французский отряд, поэтому Жанна приказала своим людям отступать по мосту из лодок, сооруженному на Уазе, в город, а сама с небольшой группой рыцарей прикрывала отступление. Когда у входа на мост завязалась яростная схватка, капитан Компьеня Гийом де Флави распорядился поднять городской мост и закрыть ворота города, в результате чего Жанна д'Арк оказалась в западне. Это решение капитана было продиктовано вовсе не страхом потерять город; он попросту предал Жанну, и основания для этого у него имелись. Как утверждал адвокат Парижского парламента Раппиу, «… не уверен, что Гийом де Флави закрыл бы ворота Жанне Деве, не получив 30 тысяч желаемых экю [вот они, иудины 30 серебреников!], из-за чего она была схвачена; говорят также, что, закрыв вышеназванные ворота, он получил несколько слитков золота».

Жанну пленил некий бастард Уэмдонн, обезображенное лицо которого хранило тяжкие воспоминания о секире Потона де Ксентрая. Радуясь так, словно он пленил самого короля, Уэмдонн передал Деву своему сеньору, Жану Люксембургскому. Так Жанна д'Арк стала пленницей графа. Бургундец заточил девушку в башне замка Боревуар, где она провела около четырех месяцев. Оставив пленницу под присмотром жены, тетушки и слуг, Жан вернулся к Компьеню, осаду которого он и возглавил 15 августа по распоряжению герцога Бургундского. Однако на этот раз удача отвернулась от него — жители Компьеня стойко оборонялись, а 24 октября на выручку осажденному городу подоспел маршал де Буссак. Жан Люксембургский был разбит. Бросив всю артиллерию, он поспешно отступил к Нуайону, а потом вернулся в замок Боревуар. Теперь Компьень был спасен, но Орлеанская Дева погибла.

Тетушка графа, Жанна Люксембургская, и его супруга, Жанна де Бетюн, отнеслись к своей знаменитой тезке с большим участием и пытались чем только можно облегчить положение пленницы. Престарелая дама даже потребовала от любимого племянника не выдавать Деву англичанам, и тот, ожидая от тетушки богатое наследство, был вынужден обещать ей это. Когда же епископ Кошон, выполнявший волю англичан и герцога Бургундского, потребовал от него выдачи Жанны, граф оказался в весьма затруднительном положении: если ослушаться Филиппа Доброго, своего сюзерена, можно вызвать гром и молнию на собственную голову; если же подчиниться требованию и передать важную пленницу епископу, можно прогневить старушку и лишиться вожделенного наследства.

Бедный граф долго терзался и мучился, не зная, на что решиться. За это время епископ Кошон дважды посетил его в Боревуаре, тщетно пытаясь уговорить упрямца выдать Жанну. Кошон твердил графу, что тот нарушает долг христианина, укрывая Деву, которую нужно судить за вероотступничество, но все было напрасно — Люксембуржец, подобно Буриданову ослу, продолжал колебаться. Неизвестно, сколько времени он пребывал бы в таком подвешенном состоянии, если бы внезапная смерть тетушки не разрешила эту мучительную дилемму. В августе Жанна Люксембургская выехала в Авиньон; ежегодное посещение папского города вошло у нее в привычку, ведь там был похоронен ее младший брат, кардинал Пьер Люксембургский, могилу которого она регулярно навещала. Уже в пути старушка занемогла, поэтому по прибытии в Авиньон она поспешила составить завещание в пользу своего любимого племянника и, исповедовавшись, тихо скончалась 18 сентября 1430 года.

Надо полагать, что радость Жана Люксембургского не имела границ: во-первых, граф завладел-таки богатым наследством, оставив с носом своего старшего брата д'Ангьана; во-вторых, избавился от несносной старой ворчуньи, чьи нелепые капризы он терпел только ради этого самого наследства; а в-третьих, измучившая его проблема разрешилась сама собой.

Жан Люксембургский больше не колебался и с легкой душой продал Жанну англичанам. В дневнике осведомителя Никколо Морозини содержится письмо от 24 ноября 1430 года, где сообщаются подробности этой гнусной сделки:

К этому нечего более добавить.

18. Маршал Синяя Борода. Жиль де Рэ (1403–1440)

Судьба знаменитого дворянина Жиля де Лаваль, барона де Рэ, словно каким-то предопределением свыше разделена на две противоположные половины — белую и черную. В первой из них запечатлен светлый образ храброго и красивого рыцаря, пламенного патриота, блистательного маршала Франции, овеянного воинской славой; вторая представляет жуткий, отвратительный и омерзительный облик «Синей Бороды» — педофила, садиста и хладнокровного убийцы. Как все это могло сочетаться в одном человеке? Как могла произойти с ним такая чудовищная перемена? Ответы на эти вопросы нетрудно найти, если внимательно проследить за основными этапами его жизни.

Представитель прославленного рода Монморанси, Жиль де Лаваль родился в Бретани в 1403 году. Мало сказать, что он был богат, барон, унаследовавший обширнейшие владения во Франции, был сказочно богат! Все его земли, поместья и замки трудно перечислить: Машкуль, Принсай, Порник, Буэн, Вир, Рэ, Блезон, Шемийе, Сент-Этьен-де-Мэр-Морт, Фонтэн-Милон, Мотт-Ашар, Амбриер, Лувэн, Морьер, Краонэ, Лазульт, Энгранд, Сенеше, Шантосе… Мало того, Жан де Краон, дед Жиля, воспитывавший рано осиротевшего мальчика, устроил ему выгодный брак с Екатериной Туарской, и жена принесла Жилю в качестве приданого еще четыре шикарных замка: Тиффож, Пузож, Конфлан и Кабанэ!

Не довольствуясь только богатством, молодой барон искал воинской славы на полях сражений, сначала на службе у Жана V, герцога Бретонского, а затем, в самые суровые годы Столетней войны, под знаменами дофина Карла, будущего короля Карла VII.

Жилю было всего 23 года, когда он заслужил звание доблестного рыцаря. В бою барон не знал себе равных. Отчаянно храбрый, он везде хотел быть первым. При осаде замка Маликорн англичане трижды сбрасывали его со штурмовой лестницы, но он трижды поднимался и упорно карабкался вверх. Добравшись до бойницы, барон де Рэ сразил вражеского капитана и первым взошел на стену. Помимо Маликорна, его отряд взял крепости Люд, Рэнфор и Сен-Лоран-де-Мортен.

Говоря по правде, уже тогда в противоречивой натуре Жиля проявились темные стороны. Он полюбил войну, ему нравилось убивать. Но особенно ему нравилось присутствовать при казнях: созерцание беспомощного человека, агонизирующего в петле, доставляло барону какое-то дьявольское наслаждение.

Все переменилось, когда в его жизнь вошла Жанна. Впервые Жиль увидел ее в марте 1429 года в Шиноне, при дворе дофина Карла. Дофин, поначалу усомнившийся в высоком предназначении Жанны д'Арк, повелел отвезти девушку в Пуатье на испытание к тамошним богословам. Жилю де Рэ было поручено сопровождать и охранять ее. Барон, сочтя такую миссию скучной, очень скоро переменил свое мнение. Очарованный чистотой, верой, умом, храбростью и решительностью Девы, он увидел в ней ангела во плоти и полюбил ее так, как можно любить только святую. Душа Жиля очистилась и просветлела. Впрочем, его чувства разделяли и другие солдаты, готовые ради Девы идти на смерть. Жиль де Рэ, дороживший Жанной как святыней, прошел рядом с ней весь ее славный боевой путь от Орлеана до Парижа.

Жанна д'Арк выступила на помощь осажденному Орлеану в сопровождении верного барона, маршала Франции де Буссака, адмирала де Кюлана, прево Парижа де Лоре и знаменитого гасконца Ла Гира. 4 мая Жанна д'Арк впервые пошла в бой. Жиль де Рэ оберегал ее, как мог, прикрывая своим щитом и защищая мечом. Тот день принес французам, штурмовавшим бастиду Сен-Лу, первую победу, и вера солдат в предназначение Девы стала абсолютной. Как и предсказывала Жанна, Орлеан был вскоре освобожден, после чего Дева с триумфом сопроводила дофина Карла в Реймс на коронацию.

По древней традиции, коронация французского монарха могла совершиться только после таинства миропомазания. Для проведения этого обряда в Реймс нужно было привезти Священную чашу — сосуд с освященным маслом (миром), хранившийся в аббатстве Сен-Реми. Эту почетнейшую миссию король возложил на четырех самых заслуженных рыцарей: маршала де Буссака, адмирала де Кюлана, сира де Гравиля и барона Жиля де Рэ.

Час великой славы пробил для нашего героя. В фиолетовом бархатном плаще, подбитым горностаевым мехом, барон торжественно восседал на коне с хоругвью в руке. «Хранители священного сосуда» доставили Священную чашу, заключенную во чреве Золотой голубки с коралловым клювом, в Реймский собор. 17 июля 1429 года свершился обряд миропомазания и коронация, после чего новый король осыпал милостями своих верных рыцарей. Жиль де Рэ, которому в ту пору было всего 25 лет, удостоился высокого звания маршала Франции. Кроме того, Карл VII, в знак особого расположения, повелел украсить герб барона (черный латинский крест на золотом поле) лазурной каймой, расшитой королевскими лилиями. То была великая честь, и счастливый Жиль прекрасно осознавал, что этим триумфом он обязан боготворимой им Орлеанской Деве.

А потом был неудачный поход на Париж. Восьмого сентября отряды Жиля де Рэ и сира де Гокура штурмовали ворота Сент-Оноре. Англичане отбили первый приступ, но Жанна, раненная в тот день стрелой в бедро, приказала готовиться к новому штурму на следующий день. Однако король, поддавшись на предательские уговоры советников, повелел тайно разобрать мост через Луару, составленный солдатами из лодок. Увидев наутро, что переправа разрушена, Жиль де Рэ в гневе проклинал изменников из королевского окружения, укравших у Девы очередную победу. Но поправить ничего уже было нельзя, и французской армии пришлось отступить от Парижа.

Когда бургундцы захватили Жанну в плен под Компьенем, Жиль чуть с ума не сошел от отчаяния. Он бросился королю в ноги, умоляя его спасти Орлеанскую Деву. Но Карлу VII она больше была не нужна, и король подло предал Жанну, столько для него сделавшую. Пламя костра, испепелившее Деву, испепелило и сердце Жиля. Тогда-то в нем и произошел роковой душевный переворот, за которым последовало стремительное нравственное падение.

Как Господь мог допустить, чтобы его невинная посланница умерла такой жестокой, мучительной смертью? Где же его хваленое милосердие? Сам дьявол на его месте был бы милосерднее! И тогда Жиль, утративший со смертью Жанны все самое святое, отринул этого беспощадного Бога, и в его опустевшей душе проснулись губительные низменные инстинкты, извращенные гнусные пороки, таившиеся до поры на самом ее дне, окутанном непроницаемым мраком. С этого момента он и вступил на страшный путь чудовищных преступлений, ведущий прямиком на виселицу и в жуткие глубины ада.

Жиль де Рэ оставил службу и вернулся в Бретань, где предался безудержному разгулу и омерзительному разврату. Особенно он любил красивых мальчиков, и слуги, не менее преступные, чем их хозяин, повсюду разыскивали их для удовлетворения похоти сластолюбивого барона. Жиль насиловал детей, а затем душил или вспарывал им животы. Иногда совокуплялся даже с остывающими трупами, прямо посреди луж еще дымящейся крови.

Вся округа была встревожена многочисленными случаями пропажи детей, но поначалу никто не мог заподозрить в преступлениях такого прославленного рыцаря и маршала Франции. А толстые стены баронских замков, заглушавшие предсмертные стоны и хрипы невинных жертв, надежно хранили свои страшные тайны. До поры до времени.

Подвела барона страсть к алхимии и некромантии. По его приглашению приехал и поселился в замке Тиффож итальянский алхимик Франческо Прелати. Дело в том, что Жиль очень скоро промотал почти все свое состояние и теперь остро нуждался в деньгах. В ту суеверную эпоху многие были убеждены в том, что золото можно получить с помощью философского камня или посредством контакта с каким-либо демоном. Жилю де Рэ было глубоко наплевать на то, каким из этих способов Прелати добудет для него золото, ведь он уже давно погубил свою бессмертную душу. Хитрый итальянец, безбедно живший в замке за счет барона, долго морочил его баснями о демоне по имени Баррон, с которым Прелати якобы свел короткое знакомство. Демон долго ломался, не желая раскошеливаться, а когда Жиль попросил Прелати познакомить его с Барроном (мошенник не допускал хозяина в алхимическую лабораторию, уверяя того, что это смертельно опасно), тот, испугавшись, придумал новую отговорку: демон не даст золота, пока не получит кровавых человеческих жертв. Как будто подобные пустяки могли остановить преступного барона! Скоро к услугам демона были десятки жертв, но он почему-то продолжал упрямиться. Терпение Жиля начало истощаться, когда к нему в гости вдруг нагрянула святая инквизиция. Отцы-инквизиторы уже давно охотились за чернокнижником Прелати, и вот теперь, наконец, им стало известно его местонахождение. Однако побеседовать с алхимиком по душам святым отцам так и не удалось: кто-то из слуг Жиля по приказу хозяина успел убрать опасного свидетеля.

Арестованный барон держался поначалу гордо и заносчиво, полностью отметая все предъявленные ему обвинения, но впоследствии, под давлением неопровержимых улик, ему пришлось признаться и покаяться во всем. Во-первых, инквизиторам удалось добиться правдивых показаний от некоей старой ведьмы Мэффрэ, пособницы Прелати, скончавшейся в тюрьме под пытками. Во-вторых, следствие обнаружило дневник пунктуального чернокнижника, выдававший Жиля с головой. А в-третьих, тщательный обыск в принадлежавших барону замках — Шантосе и Машкуле — принес страшные результаты: в темных подвалах замков судьи обнаружили 140 детских скелетов. Отпираться дальше не имело смысла. И тогда Жан Жувенель, монах ордена Мон-Кармельской Богоматери, услышал из уст закоренелого грешника жуткую исповедь, а Пьер де Лопиталь, верховный судья Бретани, вынес злодею смертный приговор. 26 октября 1440 года Жиль де Лаваль, барон де Рэ, был повешен, а его тело предано сожжению. Казнь совершилась в Нанте.

Что же касается прозвища барона — «Синяя Борода», то оно прилепилось к Жилю де Рэ по явному недоразумению. Барон имел русую бороду и жен своих не убивал. Собственно, у него была лишь одна жена — Екатерина Туарская, которой Жиль открыто пренебрегал. Кстати, она надолго пережила своего преступного мужа и даже присутствовала при его казни. Истинный же «Синяя Борода» — это Бернар де Монрагу, но его жизнеописание не входит в задачу автора этой книги.

19. Британский Ахилл. Джон Талбот (1373–1453)

Великий полководец Джон Талбот, граф Шрусбери, более 60 лет служил своим мечом трем королям Англии. В его военной биографии можно найти все: и блистательные победы, и досадные поражения, и горечь плена и, наконец, славную гибель 80-летнего старца на поле боя с оружием в руках. Англичане сравнивали своего любимого героя с античным героем Ахиллом, воспетым великим Гомером. Талбота уважали даже враги, «за то, что он достойно вел войну». В этом истинный рыцарь и джентльмен Джон Талбот далеко превзошел Ахилла, поскольку никогда не позволял себе глумиться над телом павшего врага.

Талбот был очень богатым человеком; он владел многочисленными поместьями как в Англии, так и во Франции. Дважды выгодно женившись, граф Шрусбери не только приумножил свой капитал, но и воспитал пятерых сыновей, таких же отважных воинов, как и он сам. Двое из них погибли в гражданской войне Алой и Белой розы, а еще один, любимец отца, Джон, был убит вместе с ним в битве при Кастийоне.

Свой боевой путь Джон Талбот начал в 16-летнем возрасте, но первым серьезным испытанием для молодого рыцаря стала война в Уэльсе (1400–1410). Восстание валлийцев под руководством Оуэна Глендоуэра было направлено против этнически чуждых им англичан, покоривших Уэльс еще в конце XIII века, при Эдуарде I. Действия повстанцев поддерживал с моря французский флот, высадивший в 1405 году на территории графства крупный десант. Лишь ценой больших потерь английским войскам удалось подавить это национально-освободительное движение.

За Уэльсом последовало направление Талбота в другую «горячую точку» зарождающейся Британской империи, когда Генрих V назначил его своим наместником в Ирландии. Мятежный остров постоянно «лихорадило», и королевскому наместнику пришлось принять участие во многих стычках с непокорными ирландцами.

Пройдя суровую школу непосредственно в британских владениях, Джон Талбот последовал за Генрихом V, отплывавшим на континент. Именно во Франции молодой граф Шрусбери стяжал воинскую славу в бесчисленных сражениях, стычках и осадах Столетней войны. Сначала его можно было видеть в Нормандии, при осаде Кана и Руана, а затем последовала целая серия битв, в которых сверкал разящий меч Джона Талбота: при Вернейле (1424), Монтаржи (1427), при взятии Ле-Мана, Лаваля и Манса (1428). Но с появлением на арене войны Орлеанской Девы в его жизни началась черная полоса невезения: сменив погибшего Солсбери, он возглавил осаду Орлеана, но потерпел поражение, а в битве при Пате (1429) был снова разбит и захвачен в плен.

Джон Талбот вернулся из плена только в 1433 году. Английский король, а затем и регент Бедфорд, высоко ценившие боевые заслуги британского Ахилла, щедро осыпали его золотым дождем милостей, денег, титулов и почестей. Талбот носил титул генерального наместника короля в Иль-де-Франсе; назначался капитаном Сен-Жермен-ан-Лэ и Пуасси; пользовался пожизненной рентой в 300 салю золотом; стал кавалером рыцарского ордена Подвязки; и, в качестве особого вознаграждения, получил графство Клермон-ан-Бовези.

В 1435 году, после ряда важных побед, одержанных французской армией, Бургундия подписала с Францией Аррасский договор. Англия утратила своего влиятельного союзника, и теперь ее континентальные владения оказались под угрозой. В начале 40-х годов Талбот упорно защищал Нормандию, но все его действия были обречены на неудачу. Англичане теряли города один за другим: Арфлер, Понтуаз, Дьепп перешли под власть Карла VII. Наконец, с утратой Руана в 1449 году, владычеству англичан в Нормандии пришел конец, а Талбот превратился в заложника французского короля.

Через год старый рыцарь, чей боевой дух не сломили поражения в Нормандии, получил свободу и отплыл в Англию. Король Генрих VI, убедившись в том, что седой боец полон решимости и готов продолжать сражаться, назначил его наместником Гиени, перешедшей в подданство Франции. 17 октября 1452 года Джон Талбот высадился в Бордо с 3-тысячным корпусом и быстро покорил провинцию, в течение трех веков принадлежавшую Англии. Так началась его последняя военная кампания. Но к этому времени Карл VII сформировал многочисленную постоянную армию, оснащенную первоклассными артиллерийскими орудиями, технической разработкой которых занимались знаменитые братья Бюро. Именно артиллерия и сыграла решающую роль в ожесточенной битве при Кастийоне — последнем крупномасштабном сражении Столетней войны.

Летом 1453 года в Гиень с разных сторон вторглись три французские армии. Одна из них, руководимая талантливым инженером Жаном Бюро, насчитывавшая до семи тысяч бойцов, в июле осадила город Кастийон на реке Дордони. Джон Талбот располагал к лету крупными силами: сын Джон привел ему из Англии 3 тысячи латников и лучников, а кроме того, экспедиционный корпус англичан пополнился двумя-тремя тысячами гасконских дворян, ненавидевших французов еще со времен альбигойских войн. С этой внушительной армией престарелый полководец и выступил 16 июля из Бордо, чтобы снять осаду с Кастийона.

На следующий день, рано утром, авангард англичан внезапной атакой выбил французских стрелков из монастыря Сен-Лорен, расположенного неподалеку от городских ворот. Вскоре лазутчики донесли командующему, что на дороге, ведущей от города, замечено активное передвижение французов — по-видимому, враг спешно покидает осадный лагерь. И тогда Талбот принял роковое решение, стоившее ему головы — атаковать лагерь, не дожидаясь подхода своей пехоты. Передав через гонцов приказ прибывающим частям атаковать противника прямо с марша, Джон Талбот со всеми наличными силами форсировал приток Дордони. Полагая, что враг напуган и уже начал отход от города, англичане стремительно напали на укрепленный французский лагерь, но были встречены ураганным артиллерийским и ружейным огнем (хроники утверждают, что под Кастийоном французы имели до 300 пушек и аркебуз).

Вмешательство в дело «бога войны» стало для Талбота весьма неприятным сюрпризом. Видя, как безжалостно косят ряды его кавалерии ядра и пули, командующий приказал своим людям спешиться, но сам остался верхом — старику уже нелегко было передвигаться пешком. Надеясь на подход подкреплений, он не стал отводить войска к реке, а бросил солдат на штурм вражеских укреплений.

Англичане, как всегда, дрались очень доблестно. Вступив в рукопашную, они потеснили французов и после часа борьбы укрепили знамя Святого Георгия на парапете лагеря. Сэр Томас Эврингхэм поднял на вершине захваченного парапета штандарт Талбота — ало-черное полотнище с серебряной эмблемой гончей, но тут же, ломая древко, рухнул с ним вниз, сраженный выстрелом из аркебузы.

Как и в битве при Ватерлоо, при Кастийоне яростный порыв атакующих компенсировался непоколебимой стойкостью обороняющихся, и судьбу сражения мог решить только подход свежих подкреплений. Джон Талбот ожидал своих пехотинцев с минуты на минуту, но первыми к месту боя подоспели французы. Около полудня во фланг англичанам неожиданно ударила тяжелая Бретонская кавалерия Жана Блуа-Пентивьера, укрывавшаяся за холмом примерно в миле от города.

Внезапное появление на поле боя бретонских рыцарей явилось вторым губительным сюрпризом для английского полководца. Винить в этом следовало разведчиков, не сумевших заблаговременно обнаружить бретонский эскадрон. Итак, теперь все было кончено — рубя мечами и давя копытами коней растерявшихся врагов, конница отбросила пеших англичан прочь от лагеря и погнала их к реке. Одновременно из ворот лагеря высыпали французские стрелки, присоединившиеся к бретонцам.

На берегу сражение превратилось в бойню. Джон Талбот попытался перестроить оставшихся в живых англичан в некое подобие каре, чтобы противостоять бретонской кавалерии, но не успел этого сделать — его конь, раненный копьем в грудь, с бешеным ржанием взвился на дыбы. Старик с юношеским проворством соскочил с заваливающегося на бок коня, но едва Талбот успел подняться на ноги, как над его головой сверкнуло смертоносное лезвие. Французский лучник Мишель Перуни мощным ударом боевого топора раскроил череп «Британскому Ахиллу». Сын Талбота не смог прийти на помощь отцу — к тому моменту молодой Джон, пронзенный несколькими стрелами, был уже мертв.

При Кастийоне погибли почти все англичане и гасконцы из корпуса Талбота — не менее 3500 человек. Сама же гибель последнего из знаменитых английских полководцев эпохи Столетней войны имела символическое значение — его смерть стала как бы аллегорией полного военного поражения англичан на континенте. Франция, в тяжелейшей борьбе отстоявшая свою национальную независимость, победила; Столетняя война завершилась.

1. Чешский Парис. Бржетислав I (ок. 1005–1055; князь Чехии в 1037–1055)

Легендарные события, происходившие на заре чешской истории, запечатлены в Зеленогорской и Краледворской летописях, а также в «Чешской хронике» Козьмы Пражского. В этих средневековых источниках в полумифической форме излагаются сведения о раннем этапе жизни чешского народа и его первых правителях. Согласно преданию, название страны и ее обитателей происходит от имени прародителя Чеха, отыскавшего для своих сородичей благодатную обетованную землю, со всех сторон опоясанную высокими лесистыми горами, надежно защищавшими переселенцев от нападений внешних врагов.

В изображении летописцев начало истории западных славян напоминает описание Золотого века у античных авторов. Наивные, благодушные люди, не знавшие тяжкого бремени государственной власти, беззаботно наслаждались миром и свободой на лоне девственно прекрасной природы. Все конфликты, изредка возникавшие между ними, справедливо разрешал мудрый старейшина Крок, возглавивший общину где-то около 700 года. После смерти этого чешского Соломона, не оставившего мужского потомства, дедичи (свободные крестьяне-общинники) единодушно передали весы Фемиды в руки его дочери Любуши, обладавшей чистой душой, ясным умом и удивительным даром прорицания. Окруженная дружиной воинственных дев, целомудренная и добродетельная Любуша всегда вершила справедливый, гуманный суд по заветам предков, впоследствии воспетый в старинной поэме «Любушин суд». Тем не менее, чехи со временем начали все больше тяготиться необременительной властью женщины и, наконец, потребовали себе князя. Любуша пыталась переубедить соплеменников, объясняя им, что деспотическая власть князя превратит свободных людей в ничтожных, жалких рабов, но глупцы упрямо стояли на своем. Тогда, уступая воле неразумного народа, она вступила в брак с тем мужчиной, чей прекрасный образ давно запал в ее девичье сердце. К великой досаде и разочарованию знати, избранником Любуши оказался простой крестьянский парень, проживавший в отдаленном селении Стадицы. Туда-то и отправились послы, назначенные народным собранием, чтобы поздравить счастливчика с избранием.

Проведя в пути несколько дней, утомленные послы застали своего будущего властелина за привычной работой — он пахал на двух пестрых волах обширное поле. Пржемысл (его имя означает «думающий наперед», «предвидящий») ничуть не удивился принесенной ими вести и предложил усталым, проголодавшимся путникам скромное угощение, разложенное на железном лемехе плуга. В ответ на недоуменные взгляды гостей пахарь пояснил значение этой символической трапезы: он сам и потомки его станут управлять чехами железной рукой. После необычного «застолья» Пржемысл переоделся в княжеские одежды, привезенные послами, но свои грубые лапти и потертую котомку он, отправляясь к невесте, захватил с собой. Первый князь чехов завещал хранить эти скромные атрибуты крестьянского быта для того, чтобы потомки его не зазнавались, памятуя о своем происхождении «от сохи». С тех пор у Пржемысловичей бытовал такой обычай: во время обряда коронации, в память о легендарном предке, новый князь садился на большой камень и обувал лапти. В середине X века Болеслав I Жестокий, устыдившийся столь явного намека на низкое происхождение правящей династии, отменил этот неприятный архаический обычай, но лапти и сума Пржемысла еще почти пять столетий заботливо хранились в одном из залов княжеского дворца в Вышеграде как святые реликвии, пока не исчезли бесследно во время буйного урагана гуситских войн.

Суровый князь Ольдржих (1012–1034), завоевавший для Чехии соседнюю Моравию, никогда и не вспоминал об особенностях происхождения княжеской династии Пржемысловичей. В этом кровавом деспоте, жестоко угнетавшем собственный народ и ослепившем родного брата Яромира, не было ничего демократического, за исключением, разве что, сердечных пристрастий — вторым браком он женился на девушке из простонародья. В главе 36-й «Чешской хроники» Козьма Пражский кратко поведал читателям незатейливую историю их любви:

От брачного союза князя Ольдржиха с крестьянкой Боженой Кржесинской и родился герой Бржетислав, которому летописец дает самую блистательную характеристику:

Одна немецкая пословица вполне справедливо утверждает: «Каждое сравнение хромает». Сравнения же каноника Козьмы хромают на обе ноги, поскольку, уподобляя Бржетислава Ахиллу и библейским персонажам, «Геродот чешской истории» попал пальцем в небо. Если уж обращаться за аналогиями к бессмертному творению Гомера, то следует признать, что герой Козьмы своим импульсивным поведением больше напоминает Париса, нежели Ахиллеса. Подобно тому, как охваченный преступной страстью беспутный троянский царевич, похитивший прекрасную Елену, принес неисчислимые бедствия и гибель своему народу, Бржетислав, сотворивший такое же безрассудство, погубил многих искренне преданных ему людей.

Объектом пламенного вожделения чешского Париса была 15-летняя немецкая девушка с библейским именем Юдифь, сестра швабского герцога Оттона Белого, воспитывавшаяся в монастыре Швейнфурт («Свиной брод») на реке Майне. Ожидая неминуемого отказа со стороны спесивого шваба, презиравшего славян как неполноценную расу, пылавший неутоленной страстью княжич не стал добиваться руки красавицы традиционным путем сватовства, задумав похитить возлюбленную прямо из монастыря. Дерзкое намерение свое он утаил даже от ближайших друзей и вассалов, сопровождавших его на пути в Германию. Спутники княжича, убежденные в том, что они едут ко двору императора, достигнув Швейнфурта, попросились на ночлег в монастырь. Перед гостями императора ворота святой обители приветливо распахнулись. Аббатиса, разумеется, не допустила приезжих во внутренние помещения монастыря, где проживали десятки молодых симпатичных монашек (еще бы, попробуй пусти козлов в огород, тогда держись, капуста!), но разрешила им разбить шатры на обширном монастырском дворе.

Бржетислав, заранее тщательно продумавший план похищения, с бешено колотящимся сердцем, изнывая от нетерпения, дождался заветного часа вечерни, когда юные послушницы вышли во двор звонить в колокола. Разглядев среди девушек Юдифь, влюбленный схватил свое сокровище в охапку, прыгнул в седло и пришпорил коня. На его пути встали громадные ворота со связанными цепью створками, но это последнее препятствие не остановило отчаянного всадника — выхватив на скаку рыцарский меч, он отменным ударом рассек толстую железную цепь, вырвался на свободу и бешеным галопом умчался прочь, предоставив ошеломленных чехов своей судьбе.

А судьба преданных Бржетиславом друзей оказалась куда как незавидной. На оглушительный визг монашек (непорочные христовы невесты были не столько напуганы, сколько разочарованы тем, что похитили не их) сбежалась вооруженная стража, арестовавшая спутников сбежавшего преступника. Выданные герцогу Оттону, бедняги сполна расплатились за сумасбродную выходку чешского Париса — немецкие палачи выкололи им глаза, отрезали носы и уши, после чего четвертовали топорами трепещущие, чудовищно изуродованные останки.

Спасаясь от ярости герцога Швабского, Бржетислав бежал вместе с похищенной девушкой в Моравию, недавно выделенную ему в удел отцом. Впоследствии Юдифь щедро вознаградила супруга за столь страстную любовь, подарив пятерых наследников престола.

Оттон Белый, разделавшись со слугами Бржетислава, пожаловался на их хозяина, ускользнувшего от его мести, самому императору, но Конрад II, нуждавшийся в услугах молодого смелого чеха, посмотрел на его проступок сквозь пальцы. И не раскаялся в этом — Бржетислав, как верноподданный Священной империи, оказал ему неоценимую помощь во время походов на венгров (1030) и лютичей (1035).

В 1037 году, после смерти князя Ольдржиха, Яромир торжественно возвел племянника на чешский престол. Перед коронацией несчастный слепец обратился к новому князю с напутственной речью, убеждая Бржетислава никогда не прислушиваться к советам знатных изменников из рода Вршовцев, по чьему лживому навету покойный брат лишил его, Яромира, зрения. Злопамятные паны, принадлежавшие к указанному клану, находившиеся тут же, в тронной зале вышеградского дворца, хорошо запомнили эти слова и не преминули жестоко отомстить обидчику. Несколько дней спустя, в ночную пору, слуга пана Когана Вршовца подстерег Яромира в отхожем месте и всадил увечному старику копье в задний проход.

Это изощренное злодейское убийство заставило нового властителя Чехии всерьез взяться за наведение законного порядка в стране. Расправившись со смутьянами Вршовцами, Бржетислав вместе с пражским епископом Севером засел за составление свода законов, призванных восстановить повсеместно попранную нравственность. Кодекс Бржетислава, прежде всего, встал на защиту священного института семьи. Широко практиковавшееся ранее многоженство было строжайше запрещено, уступив место богоугодной моногамной семье. Прелюбодеи, блудницы и развратники всех мастей приговаривались к бессрочному изгнанию из страны; та же участь ожидала отпетых уголовных преступников — братоубийц, отцеубийц и убийц духовных особ, «дабы они, подобно Каину, скитались по земле как изгнанники».

Новые законы сурово карали опустившихся подданных за пьянство. Содержателей питейных заведений предписывалось выставлять к позорному столбу и хлестать бичом до тех пор, пока у палача не отсохнут руки, а злостных пьяниц, водивших порочную дружбу с зеленым змием, подвергать разорительному штрафу в 300 монет. Та же сумма штрафа грозила тем безбожникам, кто осмеливался работать в церковные праздники, игнорируя богослужения в храмах, или хоронил покойников за пределами освященного кладбища. В этих последних законах, как мы видим, явно усматривается ухватистая рука достопочтенного епископа Севера, хорошо понимавшего свою выгоду.

Укрепив, таким образом, порядок внутри страны, Бржетислав обратился к делам внешнеполитическим. Внимание его в первую очередь привлекли бурные события в Польше, предоставлявшие уникальный шанс отплатить недоброму соседу за недавние разорения и унижения чехов войсками Мешко II (1025–1034), разграбившими всю страну и даже завладевшими на короткое время Прагой. После смерти Мешко польские паны изгнали из страны его сына Казимира, и в государстве, сотрясаемом междоусобными войнами и крестьянскими восстаниями, воцарился кромешный хаос. Вот этой-то благоприятной ситуацией и не замедлил воспользоваться энергичный князь чехов.

Готовясь к польской кампании, Бржетислав разослал всем своим вассалам сплетенные из лыка петли — наглядный знак того, что ожидает тех строптивцев, кто вздумает уклониться от участия в походе или явится в сборный лагерь позже назначенного срока. Данный прием сработал безотказно — даже хворые и увечные чешские паны, устрашенные мрачной тенью виселицы, почувствовали небывалый прилив сил и наперегонки поскакали к пункту сбора. Впервые за много лет феодальная чешская армия собралась так быстро и выступила в поход в полном составе.

Летом 1039 года войска Бржетислава ворвались в Польшу и, почти не встречая сопротивления, захватили и разграбили Познань, Гедеч, Краков и Гнезно — древнюю столицу лехитов. Из Гнезно, помимо множества сокровищ, князь Бржетислав вывез останки св. Войтеха, считавшегося небесным покровителем Польши.

Епископ Войтех, чех по национальности, до 997 года управлял Пражской церковью, но, возмущенный распущенными нравами соотечественников, ушел от них к польскому князю Болеславу Храброму. Через какое-то время неистребимая жажда странствий вновь побудила святого отца взять в руки посох и направить стопы в языческую Пруссию, чтобы проповедовать там слово Божие. Однако его громогласные страстные проповеди почему-то настолько не понравились молчаливым местным рыбакам, что они насмерть забили не в меру словоохотливого чужеземца веслами. Болеслав выкупил у пруссов останки умерщвленного миссионера и торжественно захоронил их у алтаря гнезненской церкви, а рьяные богомазы наводнили костелы образами нового подвижника (на всех иконах покойный был изображен с веслом, послужившим орудием его мученичества). Что до Бржетислава, то он имел свои виды на мощи св. Войтеха — обладание этой реликвией давало чешской церкви право претендовать на учреждение пражского архиепископства.

Возвращаясь из победоносного похода, князь Бржетислав занял Силезию, разместил там свои гарнизоны, и 1 сентября под ликующие возгласы толпы вступил в Прагу. Жители чешской столицы с жадным любопытством рассматривали триумфальную процессию, доставившую в город добытые у поляков богатейшие трофеи:

Ограбленные поляки обратились со слезной жалобой к апостольскому престолу, умоляя папу покарать безбожных осквернителей церквей и расхитителей священных гробниц. Бенедикт IX уже собрался было обрушить на Бржетислава и епископа Севера духовный меч проклятия, когда к папскому двору прибыли чешские послы с мешками, туго набитыми золотом. Позолотив ручку кардиналам, они склонили высших иерархов церкви на свою сторону, а те убедили наместника св. Петра сменить гнев на милость. Папа, также не оставшийся в накладе, «отворил свои святые уста, полные многозначительных и важных слов», и повелел виновникам кощунственного грабежа искупить свой тяжкий грех… постройкой нового монастыря. Что и было исполнено к взаимному удовлетворению сторон, меж тем как ошарашенным таким оборотом дела полякам оставалось лишь недоуменно разводить руками.

Едва успев уклониться от взмаха незримого духовного меча, Бржетислав вдруг обнаружил угрожающе занесенный над собой вполне осязаемый тевтонский меч нового германского императора. Генрих III, раздраженный тем обстоятельством, что сказочно обогатившийся вассал не соизволил поделиться с ним, в ультимативной форме потребовал отправить в Германию все золото, захваченное чехами в Польше. Бржетислав резонно возразил на это, что Чехия всегда исправно выплачивала Империи установленную еще Людовиком Благочестивым (814–840) ежегодную дань, составлявшую 500 гривен серебром и 120 отборных волов, поэтому настоящее требование императора несправедливо и незаконно.

В ответном послании Генрих высокомерно заявил:

Письмо императора заканчивалось яркой метафорой, недвусмысленно намекавшей на грозную мощь германского рыцарства:

Месяца через два в рабочий кабинет князя вбежала взволнованная, заплаканная Юдифь, с рыданиями бросившаяся в объятия любимого мужа. На вопрос Бржетислава, что ее так расстроило, бедная женщина, будучи не в состоянии вымолвить и слова, молча протянула ему письмо от лучшей подруги, ранее бывшей послушницей Швейнфуртского монастыря, а ныне проживавшей во дворце в качестве фрейлины императрицы. Князь, привыкший за последнее время к худым вестям, с озабоченным и хмурым видом развернул длинный свиток, но чем дольше он читал, тем больше светлело его красивое лицо.

В письме наивная фрейлина посреди пересказа пустых придворных слухов и сплетен обстоятельно распространялась о секретных планах императора относительно предстоящей военной кампании в Богемии (так немцы называли Чехию). Как следовало из письма, Генрих III отдал приказ маркграфу Эккехарду собрать вооруженные силы Мейсенской марки и нанести неожиданный удар противнику с севера, со стороны Лужицкой Сербии, а сам готовился к вторжению с юга, от границ Баварии, чтобы замкнуть чехов в железные клещи.

Пока он читал, Юдифь обрела дар речи. Заикаясь от страха, княгиня заклинала супруга покориться грозному императору и выдать алчным саксам польское золото, но Бржетислав в ответ лишь загадочно улыбнулся, нежно поцеловал ее белые тонкие пальчики и поспешно удалился. Теперь он точно знал, как ему следует поступить.

Выставив заслон у сербских рубежей, Бржетислав повел всю армию в пограничный Чешский лес, разделявший Баварию и Богемию. Его воины срубили засеки на узкой горной дороге, заготовили груды больших камней на склонах гор и, в ожидании непрошенных гостей затаились среди густых ветвей вековых лесных великанов.

22 августа 1040 года имперское войско, ослепительно сияя латами, подступило к крепости Кобыла. Гарнизон пограничной чешской крепости, искусно имитируя панику, бежал на соседнюю гору. Император, восседавший на белоснежном скакуне, презрительно расхохотался при виде этого позорного бегства и приказал незамедлительно атаковать трусливых врагов, укрывшихся на ближайшей вершине. Разведчики своевременно доложили ему о том, что конница не сможет пройти по заваленной деревьями дороге, а осторожные советники убеждали императора дождаться подхода войск герцога Оттона Белого, отставшего от них на один день пути, но нетерпеливый Генрих и слышать ничего не хотел об отсрочке. Для того, чтобы раздавить «ничтожных полевых мышей», в страхе попрятавшихся в своих жалких норах, помощь герцога ему не потребуется, а там, где нет пути для кавалерии, с легкостью пройдет его непобедимая пехота.

Кто-то из советников робко напомнил излишне оптимистично настроенному повелителю о том, что пехоты-то как раз с ними и нет — все ратники идут в составе баталии Оттона Белого, они потому и отстали, что не смогли угнаться за конницей. Но Генрих решительно пресек все возражения. Если нет под рукой пехоты, пусть в атаку идут спешенные рыцари. Вперед, храбрые орлы Империи!

Блистая зерцалами доспехов, гордые тевтонские рыцари неудержимым стальным потоком влились в узкую долину. Император с удовольствием наблюдал, как под их тяжелой поступью дрожит и колеблется вражеская земля. Закованным в латы храбрецам нелегко давался подъем на указанную вершину, но вот голова колонны уже вползла на нее и… воины в нерешительности остановились — противником здесь и не пахло. Но шедшие сзади немилосердно напирали, и рыцари авангарда, на секунду задержавшиеся на вершине, в следующее мгновение волей-неволей начали спускаться в другую долину, скрываясь с глаз императора.

Пыхтя от натуги под тяжестью доспехов, обливаясь ручьями пота под жаркими лучами полуденного солнца, поминутно спотыкаясь о камни и стволы поваленных деревьев, они ковыляли, переваливаясь с ноги на ногу, как косолапые утки, к следующей, поросшей темным лесом, небольшой возвышенности. Отбрасывая щиты в сторону и срывая с себя на ходу детали раскалившихся доспехов, злополучные латники едва дотащились до подошвы второго холма. Там одни из них окончательно разоблачились, с наслаждением подставив слабенькому ветерку обнаженные потные телеса; другие, жадно глотая воздух широко разинутыми пересохшими ртами, обессилено припали к шершавым стволам сосен; а третьи и сами повалились на землю, как подрубленные деревья.

В этот самый момент их и поприветствовали таившиеся в засаде чехи. Смертоносный ливень из стрел и камней, пролившийся на беззащитных тевтонов со склонов гор, мгновенно сменился массированной контратакой, сопротивляться которой у изможденных рыцарей уже не было никаких сил. Они не могли даже обратиться в бегство, так как ноги, подкашивавшиеся от усталости, отказывались им служить. Поэтому почти все, кто уцелел после обстрела, закончили свой «крестный путь» в плену, а спастись удалось лишь тем из них, кто находился в глубоком арьергарде. Впереди этих брызнувших во все стороны осколков тевтонского воинства мчался бледный, как смерть, император Генрих, намертво вцепившийся сведенными судорогой пальцами в гриву белоснежного триумфального коня.

День спустя та же история повторилась с пехотинцами Оттона Белого, а маркграф Эккехард, уже ворвавшийся в Чехию с севера, при известии о гибели имперского войска в полном замешательстве остановился у моста Гневин на реке Билине. На следующий день он получил через гонца доброе напутствие от князя Бржетислава, гласившее:

Живо вообразив себе столь неприглядную сцену, достойный маркграф содрогнулся от ужаса и омерзения и поспешно ретировался.

Итак, Бржетислав одержал поистине великую победу. Но на этом и завершился триумфальный путь чешского Париса, возомнившего себя непобедимым Ахиллом. Неумеренно возгордившись, он недооценил могущество Империи и очень скоро поплатился за это. Уже в следующем году разъяренный Генрих III взял реванш. Германские войска, тремя армиями вступившие в Богемию с севера, запада и юга, заключили Прагу в тесное кольцо блокады. Перетрусившие чешские паны покинули князя в трудную минуту, а премудрый епископ Север, всегда умевший держать нос по ветру, тотчас перебежал в немецкий лагерь. Бржетиславу, брошенному неверными подданными, ничего иного не оставалось, как покориться.

15 октября 1041 года чешский Парис, облаченный в рубище кающегося грешника, преклонил колени пред императорским троном, смиренно протянув победителю ножницы и метелку как символы утраченной свободы. После уплаты контрибуции в 4 тысячи марок умиротворенный Генрих III, больше всего на свете ценивший жаркий блеск золота, смилостивился и пожаловал ему завоеванную Богемию в качестве лена. С тех пор Бржетислав, сломив гордыню в своем сердце, стал послушным и верным слугой императора, а Чехия на века вошла в состав Священной Римской империи германской нации.

2. Золотой король. Оттокар II (ок. 1230–1278, король Богемии с 1253 г.)

Чешского короля Оттокара II из династии Пржемысловичей за его богатырскую силу соотечественники прозвали Железным королем, а немцы, которым он всегда покровительствовал, и которые, в конечном итоге, его погубили — Золотым королем. Это почетное прозвище, подхваченное мещанами и евреями, и закрепилось за Оттокаром.

В 1251 году прекратилась династия Бабенбергов, и на престол Восточной марки (Австрии) знать пригласила Оттокара II, а через два года он унаследовал и престол Богемии (Чехии).

Если верить описаниям средневековых хронистов, Золотой король не мог похвастать привлекательной внешностью: он был среднего роста, плотного телосложения, широкогрудый, смуглое лицо кровавой щелью пересекал неестественно большой рот. Летописцы отмечают такие качества его характера, как честолюбие, красноречие и набожность. Оттокар славился личной храбростью; его тяжелые богемские рыцари считались непобедимыми, когда король вел их на врага. Оттокар был прекрасным воином, но слава выдающегося полководца его не осенила — он никогда не мог составить хорошо продуманного плана военной кампании, похода или сражения.

Двор Золотого короля блистал пышностью и великолепием; даже слуги щеголяли в роскошных одеждах. Сын немки, Оттокар всегда тянулся к немецкой культуре. При дворе, наполненном немецкими рыцарями и миннезингерами, говорили и одевались только по-немецки. Король ввел в своих городах немецкое право, а один новый город, ставший впоследствии главной цитаделью Восточной Пруссии, тевтонские рыцари назвали в его честь Кенигсбергом («королевским городом»). Оттокар поддерживал агрессию Тевтонского ордена против язычников-прибалтов, и сам дважды (в 1254 и 1267 гг.) вместе с немецкими и чешскими рыцарями предпринимал крестовые походы против пруссов и литовцев. Но эти походы не принесли ему ничего, кроме воинской славы.

Пока Оттокар развлекался крестовыми походами, над его собственными владениями нависла угроза. Венгерский король Бела IV вознамерился отобрать у него Австрию. Заключив союз с Болеславом Краковским и Даниилом Галицким, король Бела выставил против Золотого короля огромную рать, набранную из венгров, сербов, валахов, греков и татар — всего до 150 тысяч. Оттокар смог противопоставить этой орде лишь около 90 тысяч бойцов. Однако его армия, ядро которой составляла «железная дружина» из 7 тысяч богемских рыцарей, отличалась большей монолитностью и дисциплинированностью.

В сражении 12 июля 1260 года у деревни Кройнсенбург венгерский король потерпел жестокое поражение: 18 тысяч его солдат были изрублены на месте и еще 14 тысяч утонули в реке Мораве, совершенно запрудившейся трупами венгров. В результате король Бела не только не получил Австрии, но и потерял Штирию, ранее принадлежавшую Пржемысловичам. Чтобы умилостивить победителя, он даже выдал за Оттокара свою красавицу внучку Кунигунду. Не довольствуясь этими приобретениями, Золотой король отнял еще у немцев Каринтию и Крайну (1269). Германия, раздираемая в это время междоусобицами и не имевшая даже императора, не смогла оказать завоевателю достойного сопротивления.

В 1273 году Золотой король находился в зените славы и могущества. Его владения раскинулись от Рудных гор до Адриатики. Казалось, в центре Европы возникает новая, чешская империя. Но у колосса оказались глиняные ноги.

В том же году в Германии закончился период междуцарствия. Новым императором «Священной Римской империи германской нации» был избран Рудольф Габсбургский, человек, отличавшийся бульдожьей хваткой. В 1275 году, председательствуя на имперском съезде в Аугсбурге, новый император в ультимативной форме потребовал от Золотого короля вернуть имперские лены — Австрию, Штирию, Каринтию и Крайну. Оттокар, разумеется, ответил на это презрительным отказом. Тогда в 1276 году ему была объявлена имперская опала, что означало освобождение его подданных от повиновения Золотому королю.

Оттокар с самого начала не признавал избрания Рудольфа. Однако ему пришлось столкнуться с массовой изменой в своем ближайшем окружении, принявшем сторону германского императора. Римский папа также настойчиво советовал Оттокару выполнить требования Рудольфа. В 1276 году был заключен Венский мир: Золотой король признал Рудольфа императором и вернул ему все требуемые территории. После этого он, преклонив перед императором колени, получил от него, как от своего сюзерена, в ленное владение королевство Богемию и маркграфство Моравию. Один из епископов пошутил по этому поводу: «Хорошенько держись на своем престоле, Боже наш, не то граф Габсбург и тебя сбросит!».

Однако все, знавшие честолюбие Золотого короля, прекрасно понимали, что он будет мстить за унижение, и поэтому рассматривали Венский договор не как мир, а только как перемирие. И действительно, обе стороны усиленно готовились к войне. Летом 1278 года нетерпеливый Оттокар, не дожидаясь союзников, выступил с 30-тысячным чешским войском по направлению к Дунаю. Плохо продумав план кампании, король Богемии потерял много времени на осаду встречающихся на его пути замков. Это позволило Рудольфу стянуть под свои знамена значительные силы: помимо отрядов немцев, австрийцев и штирийцев, на стороне императора выступила венгерская и половецкая конница. Впрочем, противники, сошедшиеся для решающей битвы у деревни Дюрренкруте, близ берегов Моравы, имели примерное равновесие сил.

28 августа, перед битвой, мудрый Рудольф, дабы воодушевить своих воинов, поведал им о вещем сне: ему будто бы приснилось, как имперский орел выклевал глаза чешскому льву. Немецкие и австрийские солдаты, вдохновленные такой нехитрой выдумкой, нашили на плащи красные кресты, построились и с криками: «Христос!» изготовились к бою. Сам император в доспехах простого воина встал в их ряды.

Чешские рыцари вступили в сражение с белыми крестами и кличем: «Прага!». Золотой король, презирая опасность, гордо встал впереди своего войска. Мрачный и неразговорчивый в тот день, он бился с неистовством, словно лев, сошедший с королевского герба чехов. Его армия расположилась левым флангом к Мораве, а правым — к закату солнца, выгнувшись длинной дугой-полумесяцем по направлению к противнику. В резерве у чехов находился отборный отряд под командованием Милоты Дедицкого, наместника Моравии. Немцы встали клином; наиболее сильный полк Гогенцоллерна располагался при этом на левом крыле.

Атаку начала тяжелая рыцарская конница чехов, могучим натиском прорвавшая центр немецкой армии. Правое крыло немцев смял полк Оттокара. Император Рудольф, находившийся здесь, был сбит с коня, но телохранители успели прикрыть его щитами и оттащить в тыл. Левое крыло Гогенцоллерна держалось.

Наступил решающий момент сражения. Удар резерва принес бы чехам победу, но изменник Милота неожиданно обратился в бегство вместе со всем резервным отрядом. Гогенцоллерн воспользовался замешательством чехов, вызванным этим вероломным предательством, и перешел в контратаку, быстро охватывая правый фланг противника. Чехам, вынужденным развернуться, чтобы отразить его нападение, солнце ударило прямо в глаза. Тут в битву вступила венгерская и половецкая конница, прижавшая воинов Оттокара к реке. Теперь исход сражения ни у кого уже не вызывал сомнений.

Золотой король, не желая видеть разгрома своего войска, с десятком верных рыцарей ринулся в самую гущу врагов. Он еще успел зарубить нескольких немцев, прежде чем его выбили из седла. В таком беспомощном состоянии и застал Оттокара австрийский рыцарь Бертольд из Эмерберга, брата которого чешский король когда-то казнил. Яростный мститель набросился с кинжалом на распростертого короля и нанес ему 17 ранений, а затем сорвал с умирающего одежду и надругался над обнаженным трупом. Император Рудольф сурово отчитал недостойного рыцаря и приказал отправить останки Золотого короля в венский монастырь, а уже оттуда набальзамированное тело перевезли в Прагу.

Со смертью Оттокара II величие Чехии рухнуло. Вацлав III, последний из династии Пржемысловичей, пал в 1306 году от руки наемного убийцы. Страна на долгие века попала под тяжкий гнет кованого немецкого сапога.

3. Страшный слепец. Ян Жижка (ок. 1360–1424)

Крестоносцы и католические монахи, трепетавшие при одном упоминании имени этого человека, прозвали его «Страшным слепцом», а само имя Яна Жижки, бедного чешского рыцаря, участника великой Грюнвальдской битвы, горячего приверженца идей Яна Гуса, непобедимого полководца таборитов, овеяно легендарной славой.

Владелец небольшого деревянного замка в Тронцове, Ян Жижка был выходцем из мелкого дворянства. На беду, по соседству с его замком располагались обширные владения Рожмберков — богатейшего рода Чехии. Индржих Рожмберк, алчный и завистливый феодал, состоял в дружеских отношениях с самим германским императором. С высоты своего положения спесивый богач не замечал бедного рыцаря. Зато замечал земли и замок, распалявшие его алчность. В 1408 году с помощью подлога и лжесвидетельства Рожмберк заявил на них свои права. Взятка, данная судье, довершила дело, и Яна Жижку изгнали из родового поместья. Вместе с крестьянами своей деревни ограбленный рыцарь скрылся в лесу, чтобы мстить.

На следующий день Индржих Рожмберк обнаружил на своем столе латную рыцарскую перчатку. Это был вызов на бой, брошенный ему гордым Жижкой. Изгнанник развязал против своего притеснителя настоящую партизанскую войну. Запылали многочисленные усадьбы Рожмберка, целые стада скота исчезали таинственным образом. Солдаты и слуги Рожмберка сбились с ног, прочесывая окрестные леса, но все было напрасно: неуловимый отряд Жижки ловко уходил от преследования и наносил неожиданные и неотразимые удары. Так продолжалось около года, пока до чешского короля Вацлава не дошли слухи об этих происшествиях. Прекрасно зная подлого Рожмберка, Вацлав заступился за обиженного рыцаря, но даже королю было не под силу тягаться с приятелем германского императора, и тогда Вацлав милостиво приблизил Жижку к себе, сделав его коморником королевы Софьи.

В 1410 году храбрый рыцарь добровольно отправился на войну с Тевтонским орденом. В рядах чешских и моравских рыцарей, входивших в состав многонационального войска литовского князя Витовта, Ян Жижка доблестно сражался в славной Грюнвальдской битве, сломившей могущество Немецкого ордена. В этой битве чешский рыцарь получил тяжелое ранение в голову и ослеп на левый глаз.

По окончании Великой войны Ян Жижка возвратился в Чехию. Как придворный королевы Софьи, он часто сопровождал ее в Вифлеемскую часовню, на проповеди знаменитого магистра Яна Гуса, где глубоко проникся убеждениями великого сына чешского народа.

Ян Гус, ректор Пражского университета, обличал лживость и алчность католической церкви, горячо выступал против позорной практики симонии (продажности церковных должностей), торговли индульгенциями, требовал возврата церкви к апостольской чистоте и бедности. Яркие проповеди Гуса создали ему огромный авторитет не только в Чехии, но и за рубежом. Римский папа и католические священники, ненавидевшие великого чеха лютой ненавистью, требовали расправы с «закоренелым еретиком». В 1415 году на Констанцском соборе Ян Гус, имевший при себе охранную грамоту от самого императора Сигизмунда, был, тем не менее, вероломно схвачен и закован в кандалы, а 6 июля знаменитого ученого и бесстрашного борца заживо сожгли на костре как еретика.

Мученическая смерть Гуса всколыхнула всю Чехию. В стране началось народное восстание. Ян Жижка, поклявшийся жестоко отомстить за казнь любимого учителя, принял активнейшее участие в борьбе против могущественной католической церкви. В ходе этой борьбы Ян Жижка создал народное войско таборитов (название произошло от горы Табор, где располагался лагерь восставших). Знаменем гуситов стала чаша, поскольку одним из их требований было причащение мирян не только хлебом, но и вином, символизировавшим кровь Христову. Постепенно сформировались два крыла последователей Гуса — чашники (умеренное) и табориты (радикальное).

В апреле 1420 года римский папа Мартин V и германский император Сигизмунд (организатор осуждения и казни Яна Гуса) объявили крестовый поход против мятежных чехов. Стотысячное войско крестоносцев, состоявшее преимущественно из немецких и венгерских рыцарей, вторглось в страну.

Кровавый путь крестоносцев был отмечен неслыханными зверствами. Особенно лютовали венгры, состоявшие под командованием знаменитого итальянского кондотьера Пипо Спана. Лаврентий из Бржезовой, автор неоконченной «Гуситской хроники», в главе 119-й приводит леденящие душу подробности творимых этими нелюдями дичайших расправ:

Летописец Лаврентий, симпатизировавший чашникам и явно недолюбливавший таборитов, тем не менее, отдавал должное Жижке, возглавившему отпор крестоносцам, признавая его подлинно народным вождем:

Великий чешский полководец создал новый устав, призванный установить в формирующихся частях железную дисциплину. Борясь за чистоту рядов революционной армии таборитов, Жижка грозно предупреждал:

Ян Жижка противопоставил крестоносцам передовую для своего времени тактику. Его войско было очень маневренным и быстрым на марше. Против рыцарской конницы крестоносцев чешский полководец успешно применял боевые возы, сцепленные между собой и расставленные по кругу. Такие «крепости на колесах» (вагенбурги) невозможно было штурмовать в конном строю. Кроме того, Жижка широко использовал артиллерию разных калибров, новые приемы боя и необычные виды вооружения (переделанные в оружие орудия крестьянского труда — косы, серпы, цепы, молоты и т. д.).

Крестоносцы, осадившие Прагу, были наголову разгромлены таборитами в июле 1420 года в сражении у Витковой горы. Первый крестовый поход против Чехии провалился, однако уже в следующем году в страну нахлынули новые полчища крестоносцев. И вновь они встретили решительный отпор со стороны победоносной армии таборитов, основу которой составляло пешее ополчение.

Современники сохранили для потомков образ любимого вождя. Ян Жижка был среднего роста, крепкий, широкоплечий, с круглым широким лицом и повязкой на левом глазу; его темная борода была коротко пострижена. Закованный в рыцарские латы, он всегда ездил на белом коне, а в руке сжимал гетманскую булаву — знак своей власти. В походе перед ним шагал священник таборитов, неся на двурогом шесте деревянную чашу — символ восставших гуситов.

Военные хитрости и неожиданные приемы Жижки, изумляя и повергая врагов в замешательство, всегда обеспечивали победу таборитов. Так, например, произошло, когда маленький отряд Жижки (около 400 человек) настигли 2 тысячи рыцарей-крестоносцев. Предводитель чехов установил вагенбург на илистом дне Шкаредого пруда, который в это время был спущен, и велел женщинам, бывшим с ними, разбросать вокруг лагеря шали, платки и покрывала. Рыцарям, чтобы добраться до возов, пришлось спешиться. Скользя по илистому дну, они цеплялись шпорами за разбросанные тряпки и, запутавшись в них, падали. Шедшие сзади, спотыкаясь об упавших, в свою очередь, падали в липкую грязь. Ряды крестоносцев совершенно расстроились. Воспользовавшись этим, табориты выбрались из-за возов и разбили впятеро превосходящего по численности противника.

В другой раз воины по приказу Жижки изготовили и разбросали перед своим лагерем трехгранные железные шипы. Когда кавалерия крестоносцев пошла в атаку, острые шипы вонзились в ноги их коней. Лошади от боли взвивались на дыбы, сбрасывая всадников на землю. Таборитам же осталось лишь добивать поверженных врагов.

Чтобы уйти от погони и пустить врага по ложному следу, Жижка иногда велел своим солдатам подковывать коней, ставя подкову на копыто задом наперед. В результате такой хитрости сбитые с толку крестоносцы искали таборитов в противоположной стороне.

Во время битвы у Малешова в 1424 году, по приказу Жижки, с вершины холма на атакующих рыцарей было спущено множество возов, груженых камнями. Рыцари, совершенно смятые, обратились в паническое бегство. Несколько залпов из небольших пушек довершили их разгром.

Так умело бил врага выдающийся чешский рыцарь и полководец. Никакие личные беды и несчастья не могли сломить мужественного борца. В 1421 году при осаде замка Раби в Пльзеньском крае, стрела вонзилась ему в правый глаз, и Жижка совершенно ослеп. Но слепота не помешала ему вывести свои войска из окружения близ Кутна-Горы и нанести сокрушительное поражение коннице крестоносцев у Немецки Брода в январе 1422 года. Второй крестовый поход против чехов, так же, как и первый, потерпел полнейший провал. С тех пор враги и прозвали его «Страшным слепцом».

Слепой полководец прекрасно знал родные места, а, кроме того, его верные соратники — пан Викторин из Подебрад, Ян Бдинка и Куниш из Беловице — перед боем подробно описывали ему местность, и Жижка всегда безошибочно выбирал наиболее удобную для чехов позицию.

Верный своей клятве, Ян Жижка неумолимо мстил католическим церковникам, сжигая костелы и монастыри, так же как и замки феодалов, перешедших на сторону врага. Однажды Жижка разорил Седлецкий монастырь у Кутной горы, но сжигать его категорически запретил: монастырь являлся изящным и ценным архитектурным памятником. Однако один из солдат ослушался приказа и поджег крышу монастыря. Разгневанный полководец повелел привести к нему виновника, но никто не сознавался в нарушении приказа. Тогда Жижка объявил, что в том случае, если поджигатель признается, он наградит его золотом за смелость. Зная, что их вождь, как истинный рыцарь, всегда держит свое слово, виновник поджога явился за наградой. Жижка не изменил данному слову — он приказал влить расплавленное золото наглецу в глотку.

К великой скорби чехов, Ян Жижка не дожил до победы. В 1424 году он осаждал город Пршибислав в Моравии, когда там вспыхнула эпидемия чумы. «Черная смерть» сгубила пламенного патриота и выдающегося полководца. Его тело первоначально погребли в костеле св. Духа в Градце на Лабе, а позже останки были перенесены в Чаславу и захоронены в приходском костеле Петра и Павла.

Дело Жижки не пропало. После его смерти войска таборитов возглавили талантливые полководцы Прокоп Большой и Прокоп Малый. Победоносные табориты не только отбили пять крестовых походов, но и сами совершили ряд удачных походов в Германию, Австрию и Венгрию. Их отряды доходили даже до побережья Балтийского моря, утверждая повсюду принципы равенства и свободы. Лишь в 1434 году, в результате измены чашников, табориты потерпели трагическое поражение под Липанами.