100 великих рыцарей

1. Герой детективной истории. Иоанн Бесстрашный (1371–1419)

Род бургундских герцогов славился мужественными и отважными рыцарями, о чем красноречиво свидетельствуют их почетные прозвища: Филипп Храбрый, Иоанн Бесстрашный, Карл Смелый. Лишь имя Филиппа Доброго незаслуженно выпадает из этого блестящего ряда; тем не менее, основатель знаменитого ордена Золотого Руна был под стать своим славным предкам и потомкам.

Иоанн Бесстрашный, сын Филиппа Храброго, носивший до смерти отца титул графа Невэрского, пожалуй, самый яркий представитель доблестного семейства. Отважный, горделивый и заносчивый, молодой граф при этом не чурался простолюдинов, чем приобрел большую популярность в народе. Чувства его отличались цельностью и мощью: если он кого любил, то от всего сердца; если же ненавидел — то смертельно. Волевой и целеустремленный граф обладал привлекательной внешностью. Он был невысокого роста, но крепкого телосложения; светло-серые глаза смотрели сурово и твердо; длинные прямые волосы цвета воронова крыла обрамляли красивое и холодное, не знающее улыбки лицо.

Воинскую славу Иоанн стяжал во время крестового похода против турок, закончившегося трагической битвой под Никополем. К концу XIV столетия угроза европейским странам со стороны Османской империи многократно возросла; ослабевшая Византия с трудом сдерживала натиск султанских армий; после поражения на Косовом поле Сербия и Болгария склонились перед завоевателями. Отпор агрессору попытался организовать король Венгрии Сигизмунд I, выступивший с лозунгом крестового похода против турок. На его призыв откликнулись многие рыцари из Германии, Польши, Чехии и Франции. Тысячу французских крестоносцев, среди которых находились такие прославленные рыцари, как маршал Бусико, коннетабль Филипп д'Артуа, адмирал Жан Вьеннский, граф де Ла Марш, сиры де Куси и де Ла Тремуйль, возглавил граф Невэрский, Иоанн Бесстрашный.

Весной 1396 года французские рыцари выступили из Бургундии, переправились через Рейн и достигли Австрии. К началу лета крестоносцы форсировали Дунай и вступили в пределы Османской империи. Наступление армии крестоносцев развивалось успешно и стремительно: города и крепости противника сдавались почти без боя. Первое серьезное сопротивление рыцари встретили только у Никополя и взяли город в осаду. Султан Баязид не спешил вступать в решающее сражение с крестоносцами — все лето он собирал и готовил войска, и лишь в конце октября со 180-тысячной армией выступил к Никополю. Обманутые его ложной пассивностью, европейские рыцари предавались веселью и разгулу в своем лагере. Неожиданное известие о приближении неприятеля не вызвало у них никакого страха — напротив, рыцари были рады поразмяться и показать свою удаль в бою. Совершенно не принимая в расчет того, что враг намного сильнее, Иоанн Бесстрашный, поддавшийся общему боевому настроению, не стал дожидаться подхода 60-тысячного войска венгерского короля и приказал трубить атаку.

Стальная лавина крестоносцев буквально смела 8-тысячный турецкий авангард и, преследуя бегущего врага, неожиданно столкнулась с основными силами гигантской армии султана, построенными в виде громадной буквы «V». Разгорячившиеся рыцари не остановили коней и на полном скаку глубоко вклинились в ряды противника, не замечая того, что отброшенные с их пути отряды легкой мусульманской конницы не разбегаются, а образуют за их спиной широкий полумесяц, постепенно смыкающийся в кольцо окружения.

Тяжеловооруженные рыцари бились доблестно, нанося бездоспешным туркам огромные потери. Иоанн Бесстрашный, Бусико, адмирал Вьеннский и другие опытные бойцы прорубали целые просеки в гуще врагов. Однако их несогласованные действия и блестящая тактика Баязида сделали свое дело. Разделенные и окруженные со всех сторон, рыцари гибли один за другим, падая замертво в груды убитых ими турок. Адмирал Вьеннский, несший французское знамя, был изранен насмерть. Иоанна Бесстрашного, маршала Бусико и многих других турки сбили с коней и связали.

Через три часа с начала боя все было кончено. Христианское войско перестало существовать; 10 тысяч рыцарей оказались в плену. Султан Баязид, обозленный большими потерями и полученной в сражении раной, повелел казнить всех христианских пленников, кроме самых знатных, за которых можно было получить богатый выкуп. Триста французов искромсали в куски янычары, и лишь семерым султан сохранил жизнь. Эти семеро составляли самый цвет французской знати: Иоанн Бесстрашный, коннетабль д'Артуа, граф де Ла Марш, маршал Бусико, сиры Ангерран де Куси, Анри де Бар и Ги де Ла Тремуйль.

После поражения крестоносцев при Никополе (25 октября 1396 года) Баязид легко разгромил и обратил в бегство армию венгерского короля. Крестовый поход закончился полным провалом.

Вернувшись из турецкого плена, Иоанн Бесстрашный, унаследовавший в 1404 году титул герцога Бургундского, активно включился в затяжную политическую борьбу между придворными партиями бургиньонов и арманьяков.

Странное зрелище представляла в начале XV века Франция, оказавшаяся под властью безумного короля Карла VI и распутной королевы Изабеллы Баварской. Арманьяки (сторонники брата короля, Людовика Орлеанского) и бургиньоны (приверженцы бургундских герцогов) ожесточенно бились между собой за регентство при психически больном короле. Возглавивший партию бургиньонов после смерти своего отца, Иоанн Бесстрашный отдавал все силы этой борьбе. Лютая ненависть разделила представителей французской знати; непримиримое противостояние отразилось даже в гербах главных соперников. Так, в гербе Людовика Орлеанского, красивейшего молодого человека и, как поговаривали, тайного любовника королевы Изабеллы, была изображена суковатая дубина, а девиз, связанный с гербом, гордо гласил: «Бросаю вызов». На это не менее горделиво отвечали герб Иоанна Бесстрашного, запечатлевший струг (садовый нож для обрезания сучьев) и девиз: «Принимаю вызов».

Герцог Бургундский, одержимый ненавистью, не останавливался ни перед чем; стремясь сокрушить заклятого врага, он пошел даже на союз с англичанами. Заигрывая с простолюдинами, скромный в быту Иоанн Бесстрашный клеймил Людовика Орлеанского за недопустимую роскошь и мотовство «… в тот момент, когда многие простые люди задыхались под бременем налогов и были доведены до нищеты».

Действительно, народ расколотого надвое королевства переживал ужасные времена. Ни одна из партий, оказавшихся равными по силам, никак не могла восторжествовать над другой. И вдруг в ноябре 1407 года Париж облетела сенсационная новость: непримиримые враги торжественно примирились. При многочисленных свидетелях они поклялись в «истинном братстве по оружию и в великой верности друг другу, как заведено между благородными людьми». Людовик Орлеанский и Иоанн Бесстрашный, выпив вино из одного бокала, обменялись цепочками со своими инициалами. Затем первый из них, проявляя особое расположение, пригласил бывшего соперника к себе во дворец, а второй, чтобы показать, как он ему доверяет, согласился остаться у него на ночлег и даже разделить с ним одно ложе. Все присутствовавшие при сцене примирения были растроганы до слез.

Дальнейшие события развивались словно в лихо закрученном детективе. Людовик Орлеанский радушно принял дорогого гостя и после изысканного ужина ознакомил его со всеми помещениями роскошнейшего дворца. И вдруг произошло странное. Проходя мимо очередной комнаты, Людовик сделал было движение, чтобы открыть дверь, но почему-то передумал и двинулся дальше. Это движение не осталось незамеченным внимательным Иоанном. На вопрос гостя, заданный нарочито равнодушным тоном, почему они прошли мимо запертой комнаты, несколько смущенный хозяин отвечал, что он потерял ключ от этой двери. Говоря это, Людовик Орлеанский машинально погладил карман своего камзола.

Сгустились сумерки. Слуги зажгли в спальне ночной светильник и, постелив постель, удалились. Гость, отчаянно зевая, признался, что ужасно хочет спать. Хозяин любезно предложил ему почетное место с краю, а сам прилег у стенки. Герцог Бургундский уснул почти мгновенно. Через четверть часа захрапел и Людовик.

Над притихшим Парижем взошла полная луна. В полночь глаза Иоанна внезапно открылись. Прислушавшись к ровному дыханию своего соседа, герцог тихо поднялся, обыскал карманы его камзола и нашел ключ от таинственной комнаты. Он бесшумно выскользнул в коридор и добрался до нужной двери. Открыв ее, Иоанн Бесстрашный остолбенел: он увидел перед собой… милое личико своей обожаемой жены, красавицы Маргариты де Эно.

Стены, освещенные мертвенным лунным светом, были сплошь увешаны женскими портретами — Людовик Орлеанский, непревзойденный ловелас, хранил здесь огромную коллекцию изображений бывших и настоящих любовниц. Иоанн вспомнил, как тщеславный красавец хвастал однажды при дворе этими амурными трофеями. Постояв несколько минут посреди комнаты, герцог Бургундский вышел, закрыл за собой дверь и тихо вернулся в спальню. Наутро, после легкого завтрака, бывшие враги распрощались, словно лучшие друзья.

А через несколько дней все узнали поразительную новость: убит герцог Орлеанский. Его тело обнаружили на улице Тампль. Левая рука герцога была отсечена; половина черепа, снесенная ударом секиры, валялась в канаве. Рядом с изуродованным трупом лежал заколотый паж Жакоб де Мер.

На похоронах многие плакали, но горше всех рыдал безутешный герцог Бургундский. Карл VI, у которого наступил очередной кратковременный период просветления разума, приказал немедленно созвать королевский совет и начать следствие по делу убийства брата. На совете все придворные сошлись во мнении, что убийство Людовика Орлеанского — дело рук какого-либо мужа-рогоносца. Любовные похождения покойного герцога были всем хорошо известны, а потому подобная версия представлялась наиболее вероятной. В этот момент в совет обратился некий купеческий старшина, несший дозор в ночь убийства. Он заявил под присягой, что проследил за группой вооруженных людей, которые, подозрительно оглядываясь и стараясь не шуметь, торопливо скрылись за дверями Бургундского отеля.

При этих словах безмолвные взгляды всех участников совета обратились на герцога Бургундского. Всегда невозмутимый Иоанн вдруг страшно побледнел, пошатнувшись, встал из-за стола и нетвердой походкой направился к окну. Герцог Беррийский, дядя Иоанна, поспешно подошел к нему и справился о его здоровье. В ответ герцог Бургундский еле слышно прошептал:

— Это я приказал убить герцога Орлеанского. Сам не понимаю, как это вышло. На меня нашло какое-то дьявольское наваждение!

Герцог Беррийский, пораженный неожиданным признанием, в ужасе отшатнулся от убийцы. А тот спокойными шагами… покинул зал заседания. Растерянные члены совета даже не попытались его задержать. В ту же ночь Иоанн Бесстрашный, с эскортом из шести всадников, бежал из Парижа, обрушив за собой Максанский мост, чтобы задержать возможную погоню. Беглец направился во Фландрию, где и отсиживался в течение полугода.

А тем временем обстоятельства убийства окончательно прояснились. Кроме купеческого старшины нашлись и другие свидетели. Королевскому правосудию стало известно даже имя главного исполнителя заказанного герцогом Бургундским преступления. Им оказался нормандский рыцарь Рауль д'Анкветонвилль — именно он размозжил секирой голову Людовика Орлеанского. Однако схватить убийцу не удалось — его и след простыл.

Шесть месяцев спустя Иоанн Бесстрашный в сопровождении тысячи всадников неожиданно вернулся в Париж. Простые горожане с ликованием приветствовали своего любимца, между тем как дядья короля и вдова герцога Орлеанского, возмущенные подобной наглостью, обратились к Карлу VI с требованием арестовать преступника. Однако король, витавший мыслями где-то очень далеко от грешной земли, плохо понимал, чего, собственно, от него хотят. Он вдруг проникся симпатией к герцогу Бургундскому и разрешил ему оправдаться. На суде адвокат герцога повернул все дело так, словно его подзащитный совершил вовсе не преступление, а достойное похвалы деяние, избавившее короля от гнуснейшего из его подданных. В итоге Иоанн Бесстрашный был оправдан, а вдова герцога Орлеанского в знак протеста покинула королевский двор.

Вся знать Франции снова раскололась на два лагеря, и постепенно вооруженный конфликт между бургиньонами, имевшими в качестве отличительного знака крест св. Андрея на красной повязке, и арманьяками, украсившими свои рукава белыми повязками, перерос в настоящую гражданскую войну.

Минуло двенадцать лет со дня убийства Людовика Орлеанского. Много крови пролилось за это время. Иоанн Бесстрашный, поддерживаемый англичанами, неудержимо рвался к власти. Теперь его главным соперником стал дофин Карл, будущий король Франции Карл VII. Дофин смертельно ненавидел бургиньонов, устроивших в 1418 году в Париже чудовищную резню, из которой он лишь чудом выбрался живым. Но вражда между арманьяками и бургиньонами продолжалась уже более двадцати лет, и конца ей не предвиделось. Понимая, сколь гибельно для королевства такое положение вещей, дофин предложил герцогу Бургундскому начать мирные переговоры. Тот ответил согласием. Встреча была назначена на мосту Монтеро, в 45 милях к юго-востоку от Парижа. Специально для этой встречи посреди моста возвели небольшой деревянный павильон, имевший два входа с противоположных сторон. Противники договорились, что дофина и Иоанна будет сопровождать немногочисленная свита: каждый из них имел право привести с собой не более 10 дворян и одного секретаря.

10 сентября 1419 года, в час пополудни, герцог Бургундский, окруженный своей свитой, сел на коня. Он не успел еще тронуться с места, как его любимая собака, внезапно сорвавшись с цепи и страшно зарычав, бросилась на грудь коню. Герцог, недоумевая, ударил ее хлыстом. Собака отскочила назад и встала в воротах, преградив хозяину путь. Шерсть ее поднялась дыбом, а глаза горели недобрым огнем. Стоило герцогу тронуть поводья, как она повторила нападение, жестоко укусив лошадь. Решив, что животное просто взбесилось, Иоанн отцепил от луки седла секиру и рассек собаке голову.

Когда Иоанн Бесстрашный прибыл к месту свидания, стражники, стоявшие у входа на мост, сообщили ему, что дофин Карл дожидается его уже целый час. Оставив оружие (таково было главное условие), герцог в сопровождении своих дворян поспешил в павильон. Подробности происшествия в павильоне, скорее всего, навсегда останутся тайной. Вот как описывает случившееся французский хронист Филипп де Коммин:

Другие историки добавляют к этому, что в павильоне была припрятана секира, и что убил герцога кто-то из его же свиты. Все это невозможно доказать или опровергнуть, но необходимо отметить одну весьма любопытную деталь: Иоанну Бесстрашному отрубили левую руку, которой он инстинктивно закрывался от удара, и разрубили череп до самого подбородка. Точно такие же раны и тем же самым оружием были нанесены двенадцать лет назад Людовику Орлеанскому.

2. Страшный коннетабль. Бернар д'Арманьяк (ок. 1363–1418)

Даже по меркам того смутного, жестокого и мрачного времени, каковым явилось для Франции время царствования безумного короля Карла VI, Бернар VII д'Арманьяк, самый знаменитый представитель древнего графского рода, известного на юге королевства еще с X века, считался страшным человеком. Властный, высокомерный, вспыльчивый, он был вместе с тем беспощаден и свиреп, подобно льву, вздыбившемуся в гербе Арманьяка. Впрочем, в его личном четырехчастном гербе обосновался целый прайд кровожадных хищников: в первой и четвертой четвертях гербового щита на серебряном поле застыли красные львы Арманьяка, а во второй и третьей на черни красовались золотые львы с раздвоенными хвостами — геральдическая эмблема графства Роде. Внешность страшного графа вполне соответствовала его тяжелому характеру: резкие черты лица, орлиный нос, жесткое выражение темных, глубоко посаженных глаз, и синеватый шрам через всю щеку. Впоследствии данный портрет дополнила густая, седеющая борода.

Алчность этого хищного феодала не знала удержу. От старшего брата Жана, не имевшего сыновей, он унаследовал графства Арманьяк, Фезансак и Роде. После смерти дяди, Жеро де Лабарта, ему достались также территории Катр-Вале (Четырех Долин). Однако всего этого Бернару показалось мало. Позарившись на Комменж, принадлежавший вдове брата, Маргарите, д'Арманьяк принялся настойчиво добиваться ее руки. Но веселая вдова решительно отвергла все домогательства алчного деверя, отдав предпочтение молодому красавцу, графу Жану де Пардиаку.

Известие об их помолвке повергло несостоявшегося жениха в неописуемое бешенство. С этой минуты счастливый соперник уже мог заказывать по себе заупокойную мессу, но он, как видно, и не подозревал о том, какой смертельной опасности подвергается. А между тем лютому графу случалось убивать людей и по менее существенному поводу, а то и вовсе без такового. Однажды Гаже, замок д'Арманьяка, посетил шевалье де Северак, боевой товарищ его покойного брата. Заскучавший в ту пору хозяин принял шевалье с распростертыми объятиями, однако за кувшином вина они поспорили относительно достоинств и недостатков берберийских скакунов, и раздраженный граф приказал слугам повесить несговорчивого гостя под своим окном. В другой раз подобная участь угрожала епископу Роде, и только резвые ноги спасли его преосвященство от веревочной петли.

Предлог для расправы с соперником, хотя и весьма смехотворный, нашелся быстро. Д'Арманьяк сочинил нелепейшую байку о том, будто Жеро де Пардиак, отец Жана — зловредный колдун и чернокнижник, пытавшийся навести на него, благочестивого христианина, темные чары. Внезапной атакой «околдованный» захватил замок Монлезен и пленил «чародея». Мнимого колдуна заточили в подземельях Гаже, использовав вместо карцера глубокую пустую цистерну. Несчастного лишили даже обычного рациона узника — куска черствого хлеба и кружки воды, вследствие чего он не протянул и недели. Пытаясь спасти отца, молодой де Пардиак сам явился в логово зверя и на коленях умолял освободить ни в чем не повинного старика. Этим он совершил роковую ошибку. Разжалобить кровожадного графа было не легче, чем проголодавшегося бенгальского тигра. Изверг собственноручно выжег Жану глаза, после чего лишившегося чувств сына бросили в цистерну на труп отца и оставили умирать голодной смертью.

Все эти кровавые проделки легко сходили ему с рук, поскольку Бернар имел немалый вес при дворе благодаря родству с самим королем — Жанна д'Арманьяк, его тетка, была замужем за герцогом Беррийским, дядей Карла VI. Желая еще более упрочить свое положение, он в 1394 году женился на кузине Бонне, дочери могущественного герцога Беррийского. Бонна была сущим чудовищем, но именно поэтому они с Бернаром и составили идеальную супружескую чету.

Д'Арманьяк, разумеется, не оставил мечты о Комменже, но теперь, после женитьбы, за дело пришлось взяться иначе. Подстрекаемый чертовкой Бонной, он напал на невестку, словно ястреб на голубку, силой отнял у нее земли, а ее саму заключил в тюрьму города Лектура. Даже вмешательство Карла VI, потребовавшего незамедлительно освободить Маргариту и вернуть принадлежащие ей по закону владения, ни к чему не привело. Бернар попросту проигнорировал приказ душевнобольного венценосца, уповая на то, что кратковременное просветление сознания короля скоро сменится очередным продолжительным помрачением рассудка.

Действительно, психика короля находилась в полном расстройстве. Обострение болезни произошло в 1392 году во время Бретонского похода, направленного против строптивого вассала короны, герцога Монфора. В тот момент, когда войско шагом продвигалось через густой темный лес за Ле-Маном, из-за дерева внезапно вывернулся косматый человек диковинного вида, схвативший под уздцы королевского коня.

— Берегитесь, государь, впереди вас ждет беда! — страшно прорычал он и скрылся в чаще так же неожиданно, как и появился. Потрясенный, Карл задрожал, как от озноба, а затем выхватил из ножен меч и с криком: «Смерть изменникам!» набросился на собственных рыцарей. Охваченный умножившей силы неистовой яростью, безумец сразил четверых из них, прежде чем его удалось обезоружить, стащить с коня и уложить на носилки. Сотрясающийся всем телом, с горящим, блуждающим взором, он никого не узнавал, и все порывался в бой с неведомым противником.

С тех самых пор бедный король был одержим манией преследования. Временами ясность мысли возвращалась к нему, и тогда Карл вел себя как разумный человек и справедливый государь. Но вскоре безо всякой видимой причины приступ повторялся, и сознание короля вновь стремительно погружалось в темные пучины безумия. Однажды это произошло во время какой-то официальной церемонии. Карл, уверенно восседавший на троне, вдруг подскочил, будто ужаленный змеей, и испустил дикий, нечеловеческий вопль. Запустив скипетром в кошмарного, зловещего призрака, порожденного воспаленным воображением, он как ошпаренный выскочил из залы, оглашая дворец душераздирающими криками. Всех свидетелей столь жуткой и тягостной сцены мгновенно прошиб холодный пот, сменившийся пренеприятнейшей нервной дрожью.

Сумасшествие короля явилось причиной неисчислимых бедствий для страны. Родственники Карла, словно дикие звери, вцепившиеся клыками в окровавленную добычу, с остервенением рвали друг у друга власть. До 1404 года регентом Франции был дядя психически больного короля, Филипп Храбрый, герцог Бургундский, но после его смерти образовались две непримиримые придворные группировки, низвергшие несчастное королевство в кромешный хаос феодальной анархии. Иоанн Бесстрашный, сын покойного герцога Филиппа, попытавшийся унаследовать влияние отца при французском дворе, столкнулся на этом поприще с сильным соперником в лице брата короля, герцога Людовика Орлеанского. В стремлении к неограниченной власти Людовик, один из красивейших молодых людей того времени, обзавелся важным союзником, сделавшись любовником королевы Изабеллы. Герцог Бургундский, в свою очередь, опирался на парижских буржуа — Иоанн, заигрывавший с людьми Рынка, пользовался необыкновенной популярностью у простонародья. В 1407 году борьба за регентство достигла наивысшего накала, и тогда герцог Бургундский решился на кровавое дело. 23 ноября Людовик Орлеанский, возвращавшийся с любовного свидания по ночным улицам Парижа, угодил в засаду и был зверски убит. В роли наемного убийцы выступил нормандский дворянин Рауль д'Анкветонвилль, отсекший герцогу руку и проломивший ему голову секирой. Однако это гнусное преступление не привело к победе Бургундца. Знаменем Орлеанской партии стал сын убитого, Карл, а ее душой и фактическим главой — энергичный и воинственный Бернар д'Арманьяк. Именно поэтому орлеанистов, в том числе и таких высокопоставленных особ, как герцоги Беррийский, Бретонский, Бурбонский и коннетабль д'Альбре, с тех пор стали называть арманьяками. Все они приняли отличительный знак д'Арманьяка — белый шарф через плечо, а враждебная им партия бургиньонов, сторонников герцога Бургундского, избрала своей эмблемой красный Андреевский крест с лилией в центре. Ожесточенная гражданская война, развязанная арманьяками и бургиньонами, заливала Францию кровью в течение 28 лет!

Столица находилась в руках бургиньонов, и принцы-арманьяки всеми силами пытались выбить их оттуда. Бернар д'Арманьяк навербовал на юге королевства множество дворян, ненавидевших северян лютой ненавистью и мечтавших расквитаться с ними за ужасы альбигойских войн. Его отборную гвардию составили отважные и беспощадные гасконцы. На берегах Сены эти головорезы охотились за каждым человеком, методично обшаривая все дома, конюшни, овчарни, амбары, подвалы и чердаки. Захваченных крестьян они уродовали до неузнаваемости, обрезая несчастным носы и уши. «Хроника Сен-Дени» красноречиво свидетельствует об их «подвигах»:

Для взятия Парижа арманьяки собрали значительные силы: около 8 тысяч рыцарей, оруженосцев и конных латников, и более 12 тысяч пехотинцев. Но осада столицы затянулась, и вожди Орлеанской партии испытывали острую нужду в деньгах, необходимых для оплаты услуг наемников. Раздобыть деньги во что бы то ни стало вызвался все тот же вездесущий д'Арманьяк. Однажды он во главе эскадрона появился у стен аббатства Сен-Дени, где хранились сокровища королевы. Сойдя с коня, Бернар держал перед монахами пламенную речь:

Лукавые речи страшного графа не вполне убедили служителей божьих, и тогда он перешел от слов к делу — по знаку командира солдаты пинками разогнали монахов, взломали двери сокровищницы и вынесли из нее всю золотую и серебряную посуду.

Увы, добытые таким образом средства не помогли принцам достичь желаемой цели. Бургиньоны защищались очень искусно, да и парижане горой стояли за своего кумира — Иоанна Бесстрашного. Вследствие этого арманьяки потерпели два крупных поражения: сначала на Монмартре, а затем в Сен-Клу. Бросив обозы, они в полном беспорядке отступили от стен Парижа. Армия принцев развалилась.

Отчаявшись одолеть противника собственными силами, герцоги Орлеанский и Беррийский встали на путь национальной измены, вступив в сговор с королем Англии. Предатели были готовы отдать Генриху IV корону Франции, лишь бы она не досталась их заклятому врагу, герцогу Бургундскому. Что же касается д'Арманьяка, то он после Парижской катастрофы оставил своих союзников и отбыл в родные края. Влекла его туда вовсе не ностальгия по отчему дому, а давняя ненависть к соседу и кровному врагу, Жану де Грайи, графу де Фуа.

Неугасимая вражда между родственными домами д'Арманьяк и де Фуа разгорелась почти полтора столетия назад, в 1286 году, а воспламенило ее завещание графа Гастона де Беарна, неравномерно разделившее между ними принадлежавшие ему приперинейские области. Представители дома д'Арманьяк, чувствуя себя ущемленными, всячески старались опротестовать пресловутое завещание, объявив его подложным, но все французские монархи, начиная с Филиппа IV Красивого, выступая в роли третейских судей в этом споре, неизменно признавали завещание подлинным и стремились примирить перессорившуюся родню. Но стоило королю отвлечься другими государственными заботами, как тлеющая распря вспыхивала с новой силой, доходя временами до вооруженных столкновений. Теперь же для Бернара д'Арманьяка наступил очень удобный момент: его кровник отсутствовал (граф де Фуа совершал в ту пору паломничество в Сант-Яго-де-Компостелла), а безумный король обитал в призрачном мире видений и не мог ему помешать.

Воспользовавшись столь благоприятными обстоятельствами, алчный и мстительный граф с корпусом из вольных отрядов обрушился на владения Жана де Фуа и завладел ими. Узнав о неожиданном нападении, де Фуа спешно возвратился из Испании. Началась настоящая война, с осадами, грабежами и пожарами. Весы Фортуны долгое время колебались, не давая решающей победы ни одной из сторон. Тогда, чтобы раз и навсегда разрешить их полуторавековой спор, граф де Фуа направил врагу вызов на поединок. Д'Арманьяк, храбрый, как сам Сатана, принял его с небрежной ухмылкой. Но тут их готовые скреститься клинки внезапно разъединил его святейшество Бенедикт XIII, внимательно наблюдавший за противниками из Авиньона. Под страхом отлучения от церкви папа (точнее, антипапа, так как в Риме престол св. Петра занимал тогда папа Григорий XII) запретил богопротивную дуэль и принудил враждующих родственников подписать мирный договор сроком на 100 лет.

За время отсутствия д'Арманьяка при дворе в стране произошли весьма важные и трагические события. В 1413 году в Париже грянуло восстание кабошьенов. Доведенные до отчаяния ремесленники взялись за оружие и потребовали немедленного наведения порядка в государстве. Дабы утихомирить разбушевавшихся горожан, принцы от имени короля издали липовый ордонанс, обещавший кардинальные социальные и политические реформы. Обманутый народ на время притих. Между тем герцог Бургундский, запятнавший себя в глазах дворянства связью с бунтующей чернью, утратил контроль над столицей. В Париж вступили отряды арманьяков, расправившиеся с вождями кабошьенов.

Вскоре с Британских островов пришла новая грозовая туча. Генрих IV умер. Новый английский король, воинственный Генрих V, безапелляционно заявивший свои права на корону Франции, переправился с армией через Ла-Манш. В 1415 году в битве при Азенкуре был уничтожен цвет французского рыцарства. Герцог Карл Орлеанский, коннетабль д'Альбре и многие другие знатные господа оказались в плену.

Многострадальной Франции угрожала неминуемая катастрофа. Англичане наступали; бургундцы, словно голодные волки, рыскали вокруг Парижа; банды мародеров-бригандов, рассеявшись по всей стране, грабили и убивали мирных обывателей; горожане бунтовали; затравленные вилланы разбегались из пылающих селений по окрестным лесам… В этой пиковой ситуации лидеры арманьяков вспомнили о сильной руке графа Бернара. Д'Арманьяка срочно призвали в столицу и возвели в должность коннетабля, предоставив ему чрезвычайные полномочия.

Новоиспеченный коннетабль незамедлительно установил в Париже режим жесточайшей военной диктатуры. Всякая оппозиция подавлялась на корню; аресты, ссылки и казни посыпались, как из рога изобилия. В городе был введен комендантский час; все ворота, во избежание проникновения агентов бургиньонов, бдительно охранялись. Парижанам, ввиду их неблагонадежности и явных симпатий к герцогу Бургундскому, строжайше запрещалось носить оружие, собираться в толпы, держать на окнах цветочные горшки, купаться в Сене и вообще покидать пределы города. Выколачивая деньги на содержание армии, ужасный коннетабль не гнушался никакими средствами: учредил новые обременительные налоги и пошлины, обобрал все монастыри в округе и даже организовал чеканку фальшивой монеты.

С каждым днем обращение бесчеловечного диктатора с парижским людом становилось все жестче. Обнаглевшая солдатня вела себя так, словно находилась в оккупированном вражеском городе. Избиения и грабежи мирных граждан сделались обычным делом. Слуги коннетабля силой принуждали ремесленников до изнеможения работать на крепостных валах, чинить стены и военные машины, а вместо жалования щедро раздавали пинки, тычки и затрещины. Конные стражники, завидев слишком большую, по их мнению, группу людей, без предупреждения пускали лошадей в галоп и давили всех, кто попадался им на пути.

Струну невозможно натягивать до бесконечности. Очень скоро ненависть непокорных парижан к страшному коннетаблю сделалась всеобщей. Заговор возник в среде молодых людей, с помощью голубиной почты наладивших связь с обложившими Париж бургиньонами. Можно с полным основанием утверждать, что ключевую роль в заговоре сыграл некто Перрине Леклерк, так как именно он добыл ключи от одних из ворот Парижа, выкрав их у отца, служившего привратником. В ночь на 29 мая 1418 года заговорщики отворили ворота отряду герцога Бургундского. На улицах зазвенели мечи. Разбуженные горожане, вооружившись чем попало, немедленно присоединились к «освободителям» и напали на своих сонных мучителей.

Жестокость, как известно, порождает ответную жестокость. В эту кровавую ночь восставшие вырезали 4 тысячи арманьяков. Главным вождям противной партии — Бернару д'Арманьяку, Роберу Ле Массону, Раймону де Ла Геру и некоторым другим — по распоряжению Иоанна Бесстрашного на время сохранили жизнь, упрятав в тюрьму Консьержери. Герцог Бургундский, желавший придать своим действиям видимость законности, намеревался предать их суду, но кровожадная ярость злопамятных парижан еще не была полностью удовлетворена. В воскресенье, 12 июня, озверевшая толпа, разметав охрану, вломилась в тюрьму и набросилась на помертвевших от ужаса узников. Не разбираясь, кто из них арманьяк, а кто нет, обезумевшие убийцы резали всех подряд, неутомимо орудуя окровавленными ножами и топорами, словно мясники на бойне. По словам хрониста де Баранта, автора «Герцогов Бургундских», в тот день в камерах и на дворе тюрьмы стояли кровавые лужи глубиной по щиколотку.

Конец страшного коннетабля был поистине ужасен. Недавние жертвы д'Арманьяка, превратившиеся теперь в его палачей, подвергли ненавистного диктатора чудовищным истязаниям. С живого трепещущего тела садисты вырезали кровавую ленту от плеча и до пояса, «чтобы изобразить белый шарф арманьяков». Перрине Леклерк, активно участвовавший в экзекуции, предложил новую циничную «шутку». Негоже, говорил он, чтобы треклятый коннетабль умер, как герой, с собственным знаком на груди. Нет, пусть он сдохнет, как подлый предатель!

Толпа палачей с радостью подхватила его мысль. С умирающего мученика содрали вторую полосу кожи. В результате на обезображенном теле появилась эмблема бургиньонов — кровавый диагональный крест. После длительных пыток и издевательств агонизирующему д'Арманьяку, в конце концов, «милостиво» перерезали горло. Изувеченный труп в течение трех дней волочили по улицам, подвергая посмертным надругательствам. Местом последнего пристанища некогда страшного, а теперь жалкого человека, стала большая навозная куча, возвышавшаяся на зеленом цветущем лугу близ церкви Сен-Мартен-де-Шан.

3. Крах Бургундского дома. Карл Смелый (1433–1477)

Подобно многим другим древним народам, восточногерманское племя бургундов, в эпоху Великого переселения народов вторгшееся в приграничные области Галлии, давным-давно исчезло с лица земли, оставив по себе лишь имя, и поныне гордо звучащее в названии исторической провинции Франции.

Небольшое Бургундское королевство, основанное в V в. н. э., в полной мере испытало на себе все превратности судьбы: сначала ему нанесли страшный удар гунны (437), а позднее бургундов покорили воинственные франки (534). В течение нескольких последующих столетий сравнительно немногочисленный этнос был ассимилирован, без остатка растворившись в бурном водовороте Истории. Бывшее королевство раздробилось на отдельные земли, остававшиеся бургундскими только по названию. Около 900 года граф Ришар Отенский основал на востоке Франции герцогство Бургундское; параллельно с герцогством существовало также графство Бургундское (второе название — Франш-Конте), лежавшее еще дальше на восток, за Соной.

Неожиданное возвышение Бургундии началось с 1363 года, когда король Франции Иоанн Добрый передал эти земли в лен своему младшему сыну Филиппу. То была награда за мужество и верность, проявленные принцем в несчастной битве при Пуатье (1356). В то время как бравые французские рыцари во главе с дофином со всех ног улепетывали от маленькой, но грозной армии Черного Принца, только он, совсем еще зеленый юнец, не покинул своего отца и сюзерена, заслужив тем самым Бургундию почетное прозвище «Храбрый» в придачу.

Так начался «золотой век» Бургундии. За сто с небольшим лет три бургундских герцога — Филипп Храбрый (1363–1404), Иоанн Бесстрашный (1404–1418) и Филипп Добрый (1418–1467) — превратили захолустную провинцию в могущественную державу, гордо раскинувшуюся от Северного моря на севере до Женевского озера на юге, и от Луары на западе до Рейна на востоке. Помимо самой Бургундии и Франш-Конте, в ее состав вошли богатые Нидерланды, Невэр, Макон, Шароле, Осер, Брейсгау и Зундгау, а Карл Смелый, четвертый и последний герцог Бургундии, соединил все эти разрозненные части в единое целое, завоевав Лотарингию и Бар. В условиях феодальной раздробленности бургундские владения лишь номинально считались частью Французского королевства, будучи де-факто независимой сеньорией. Бургундия сделалась богатейшим и влиятельнейшим государством Европы, и вот именно тогда, когда блестящий и славный Бургундский Дом находился в зените своего могущества, он совершенно неожиданно рухнул, рассыпавшись, словно карточный домик.

В ранней юности Карл, сын герцога Филиппа Доброго, основателя знаменитого рыцарского ордена Золотого Руна, с упоением зачитывался книгами античных и средневековых авторов. Особое восхищение вызывали у страстного юноши приключения и подвиги благородных рыцарей Круглого Стола. Романтические образы непобедимого Ланселота и непорочного Галахэда постоянно будоражили его пылкое воображение, и Карл, подражая своим кумирам, с увлечением занимался военными упражнениями и рыцарскими играми. Повзрослев, он стал отдавать предпочтение реальным личностям прошлого, оставившим яркий след в истории военного искусства — Ганнибалу, Юлию Цезарю и Александру Македонскому. Похождения странствующих рыцарей и деяния древних полководцев разожгли в его душе неутолимую жажду рыцарских подвигов и воинской славы, доходившую чуть ли не до маниакальной одержимости.

Молодой граф Шароле, как титуловали Карла при жизни его отца, герцога Филиппа, получил превосходное образование: он изъяснялся на пяти языках, великолепно танцевал, играл в шахматы, сочинял поэмы и всячески покровительствовал искусствам. Красавец-граф, поражавший окружающих величественными манерами и неслыханной щедростью, по праву считался признанным законодателем мод. И неудивительно, ведь бургундский щеголь тратил на свой гардероб баснословную сумму — около 800 тысяч ливров, что сопоставимо с ценой небольшой наемной армии того времени. Впрочем, он нисколько не был стеснен в средствах — от отца молодой человек унаследовал несметное состояние: около 400 тысяч золотых экю, 72 тысячи марок серебром и более чем на два миллиона движимого имущества. Филипп де Коммин, современник Карла, долгое время проживший при бургундском дворе, в своих мемуарах писал по этому поводу следующее:

Честолюбивого бургундца недаром прозвали Смелым; Карл был не просто храбр, он был отважен до безрассудства. Филиппа де Коммина, первоначально служившего бургундскому герцогу, а затем переметнувшегося к его заклятому врагу, королю Франции, больше всего поражали в нем две характерные черты:

В другом месте, в третьей книге мемуаров, Коммин добавляет к этому:

Свою безрассудную отвагу Карл Смелый многократно продемонстрировал и на ристалище, и на поле боя. Боевое крещение он принял уже в 19-летнем возрасте в битве при Гаверене. Как истинный рыцарь, Бургундец обожал турниры, свято почитая каноны рыцарской чести. Любопытный эпизод описывает майордом Филиппа Доброго, Оливье де Ла Марш. Во время праздничного турнира, организованного по случаю бракосочетания Карла Смелого с сестрой английского короля, Маргаритой Йоркской, бойцы двух соперничающих партий пришли в такое исступление и неистовство, что, игнорируя знаки распорядителя турнира, требовавшего прекратить сражение, продолжали наносить друг другу яростные удары. Тогда Карл, сражавшийся до того на стороне бургундцев, сбросил шлем и кинулся с мечом в самую гущу схватки, «… которая возгоралась сызнова то на одном конце, то на другом; и дабы разделить их, не щадил ни кузена, ни англичан, ни бургундцев». Выступив один против всех, разъяренный герой разогнал сокрушительными ударами своего меча увлекшихся драчунов, словно свору сцепившихся собак.

Главной политической целью Карла Смелого было воссоздание королевства Лотаря, а для этого следовало соединить под своей рукой два анклава, образовавшихся в результате завоеваний его предшественников — северный (Нидерланды) и южный (Бургундию). Единственный путь к этой цели лежал через захват Лотарингии и Бара, разделявших владения Карла. Однако на данном поприще он столкнулся с сильным и коварным противником — королем Франции Людовиком XI, своим верховным сюзереном.

Карл, идеализировавший времена феодальной вольницы и стремившийся к максимальной независимости от Франции, с иронией приговаривал: «Я так люблю королевство, что предпочел бы иметь в нем шесть государей вместо одного!». Между тем Людовик XI преследовал цели диаметрально противоположные. По его глубочайшему убеждению, в королевстве может быть лишь один полновластный господин, пред которым строптивые вассалы должны преклонить свои буйные головы. Все непокорные будут безжалостно уничтожены — это нужно не лично ему, это необходимо для блага и величия Франции!

В лице Людовика Бургундец обрел крайне неудобного и опасного противника. Этот враг вел себя не по-рыцарски: он лгал, льстил, хитрил и изворачивался, как лисица, ловко уклоняясь от прямого военного столкновения. Недаром современники прозвали его «Христианнейшим Лисом». Оправдывая такую вероломную политику, Людовик любил повторять: «Кто не умеет притворяться, тот не умеет царствовать!». С удивительными искусством и ловкостью опутывал он противников невидимой нитью интриг, улавливая их, словно мух, в прочнейшую сеть своей паутины. «Я борюсь со всемирным пауком!» — однажды воскликнул Карл в полном отчаянии.

Борьба эта началась в 1464 году, когда граф Шароле организовал широкомасштабный заговор против короля, сплотив вокруг себя всех недовольных его самовластной политикой. Активнейшими участниками заговора стали: герцоги Бретонский, Савойский, Немурский и Лотарингский; старый полководец граф Дюнуа, воинственный граф Арманьяк и будущий коннетабль Франции граф де Сен-Поль. К мятежным феодалам примкнул даже младший брат Людовика XI, принц Карл Французский. Сей комплот носил весьма претенциозное название — Лига Общественного Блага, поскольку знатные господа прикрывали свои корыстные интересы громкими словами о благе государства. Главную свою цель лигисты сформулировали так:

Ставка на силу, казалось бы, принесла вскоре свои плоды. Навербовав войска, мятежники с разных сторон двинулись на Париж. Король, припертый к стенке, вынужден был защищаться. Первое сражение произошло 27 июля 1465 года при Монлери, в 15–20 километрах южнее столицы. В этом бою жизнь Карла Смелого дважды висела на волоске. Атакуя королевских солдат, укрепившихся перед замком Монлери, граф Шароле, командовавший правым флангом войска лигистов, без особого труда опрокинул врага и, развивая успех, стремительно двинулся дальше, обходя замок справа. Карл уже упивался осознанием столь легкой победы, когда к нему подскакал люксембургский рыцарь Антуан Ле Бретон, сообщивший поразительную новость: левое крыло и центр лигистов, находившиеся под началом сеньора Равенштейна и графа Сен-Поля, отброшены от стен замка и беспорядочно отступают. Но Карл то ли не поверил гонцу, то ли не придал его словам никакого значения, и продолжал наступление. Бургундские всадники рассыпались по всему полю, преследуя бегущих королевских пехотинцев. Один из беглецов внезапно обернулся и нанес Карлу страшный удар пикой в бок. Вскрикнув от ярости и боли, Бургундец раскроил ему череп мечом. В этот момент графа Шароле догнал сеньор де Конте, старый и опытный воин, многие годы верой и правдой служивший его отцу. Седой ветеран повторил слова Ле Бретона и добавил, что если Карл будет наступать и дальше, он неминуемо угодит в плен. Волей-неволей пришлось остановиться. Проклиная трусов, укравших у него победу, Карл повернул коня и поскакал назад, не замечая того, что кавалеристы его отряда разбрелись по всему полю, словно стадо неразумных овец. При нем остался только стольник Филипп д'Уаньи, несший его штандарт. Когда граф проезжал мимо замка, навстречу ему неожиданно выскочили 15 или 16 неприятельских рыцарей. Один из них сразил знаменосца Карла и, потрясая окровавленным мечом, закричал:

Положение было отчаянное, но храбрый Бургундец не потерял присутствия духа. Окруженный врагами со всех сторон, граф яростно отбивался, словно дикий вепрь, обложенный сворой охотничьих собак. Убийца д'Уаньи, приблизившись, нанес ему такой мощный удар, что латная шейная пластина, прикрывавшая горло, отлетела в сторону. Шрам от этого удара остался у Карла на всю жизнь.

В самый критический момент подоспели несколько бургундских всадников. Один из них, здоровяк Жан Каде, закрыл господина своей могучей грудью, а затем вывел его из боя. В это время на опушке леса появился отряд латников. По плескавшемуся над ним знамени Карл узнал людей Бургундского Бастарда. Обливаясь кровью, струившейся из глубокой раны на шее и теряя последние силы, он направил коня им навстречу.

Вскоре сражение закончилось. Наступил теплый летний вечер. Сидя у костра с перевязанным горлом и слегка морщась от режущей боли, Карл Смелый с аппетитом поужинал, с удовольствием вспоминая все перипетии смертельно опасного боя.

В кровопролитной битве при Монлери обе стороны потеряли более 2 тысяч человек, но решающей победы не добилась ни одна из них. Тем не менее, королевские отряды ночью покинули свои позиции и отступили к столице. Лигисты, получив подкрепления, последовали за ними и осадили Париж. Однако король успел хорошо подготовиться к встрече своих взбунтовавшихся подданных: город был опоясан сетью траншей; с земляных валов загремели пушки. Бургундская артиллерия открыла ответный огонь. Артдуэль продолжалась много дней подряд. Впрочем, от обстрела мятежники несли гораздо большие потери, поскольку королевские солдаты зарылись в землю как кроты. Когда пушки ненадолго смолкали, близ валов вспыхивали небольшие, но яростные стычки. Затем новые орудийные залпы разгоняли сражавшихся храбрецов. Осада затягивалась.

Каждый вечер в Конфланском дворце, штаб-квартире Карла Смелого, собирался очередной военный совет, на котором в очередной раз не принималось никакого определенного решения. Никто толком не знал, что следует делать дальше. В один из таких дней Карл мрачно сидел в ожидании обеда, машинально перебирая пальцами золотую цепь ордена Подвязки, пожалованного ему королем Англии, Эдуардом IV. Паж с серебряным блюдом в руках уже поднимался по ступеням, когда в окно дворца со свистом влетело ядро, выпущенное королевской кулевриной, и припечатало его к стене. Яства разлетелись во все стороны, зато несчастный паж сам превратился в отбивную с кровью. Карл, оставшийся без обеда, в ярости грохнул кулаком по столу и громко выругался. «Пора кончать эту войну!» — решил он.

Людовик думал точно так же. На следующий день в ставку лигистов прибыл герольд, передавший предложение короля заключить перемирие и начать переговоры. Мятежники, уставшие от «прелестей» позиционной войны, с радостью поддержали инициативу его величества. На переговорах «Христианнейший Лис» не скупился на милостивые улыбки и щедрые посулы. Карлу он выказывал особенное расположение, ласково называл его «дорогим племянником» и легко соглашался на все требования «дражайшего родича». Благостные переговоры вскоре увенчались помпезным Конфланским миром. Вожди Лиги были вполне удовлетворены: Карл Смелый получил обратно важные в стратегическом отношении города на Сомме, обманным путем отнятые у его отца; принцу Карлу венценосный брат пожаловал герцогство Нормандское, а графу де Сен-Полю — высокую должность коннетабля Франции. Правда, другие лигисты, рангом пониже, не получили ничего, кроме радужных обещаний, и недовольно роптали, но до них никому не было дела.

После заключения мира торжествующие оппозиционеры разъехались по домам, даже не подозревая о том, что над их головами уже занесен беспощадный карающий меч. Используя давно известную тактику «разделяй и властвуй», король готовился нанести ответный удар. Хитроумный политик хорошо понимал, что ему во что бы то ни стало необходимо разделить трех главных своих врагов — герцога Бретонского, принца Карла Нормандского и Карла Бургундского, чьи владения угрожающе слились в единый монолит, охвативший земли короля с севера и востока.

Первым делом вся мощь королевской армии внезапно обрушилась на Бретань. Перепуганный Франциск Бретонский поспешил заверить Людовика в своей лояльности и откреститься от соратников по Лиге. Затем в политический капкан угодил принц Карл. Король отобрал у брата Нормандию, а в качестве компенсации предложил ему далекую Гиень. Обескураженный принц попытался было протестовать, но Людовик, приветливо улыбаясь брату, выдвинул такую альтернативу: либо Гиень, либо подземные казематы Амбуазского замка. После этого Карл Нормандский быстро образумился и стал Карлом Гиеньским.

Верный союзническому долгу, Карл Смелый собрал армию и уже выступил в поход, чтобы помочь попавшим в беду сеньорам, когда к нему явился герольд по имени Бретань с письмами от двух незадачливых оппозиционеров. Из писем стало ясно, что герцог Бретонский и принц Карл предали его, отказавшись от союза с Бургундией и подписав сепаратный мир с королем. Бургундец был крайне удивлен и возмущен такой подлостью и малодушием своих соратников по борьбе. К чести его следует отметить, что король неоднократно пытался склонить Карла отказаться от дружбы с Бретанью, делая ему всевозможные заманчивые предложения, но прямодушный рыцарь всякий раз с негодованием отвергал их. Мало того, даже после предательства союзников Карл Смелый оставался верен им, отстаивая их политические интересы, как свои собственные. Это явствует, в частности, из текста Пероннского договора.

Обезвредив Бретонца и непокорного брата, Людовик Валуа занялся Бургундцем — третьим, и самым опасным из своих врагов. Однако разделаться с ним было не так-то просто: во-первых, Карл Смелый располагал внушительной армией, а во-вторых, его поддерживали англичане, водившие дружбу с Бургундским Домом еще со времен Столетней войны. Учитывая эти обстоятельства, король начал осторожно нащупывать болевую точку противника, то слабое место, удар по которому оказался бы наиболее эффективен. И он быстро нашел ее. Этой болевой точкой, этой ахиллесовой пятой Бургундца был Льеж.

Во всей Фландрии невозможно было отыскать другого такого мятежного города, как Льеж, и такого строптивого народа, как льежцы. Даже непокорный Гент в сравнении с ним мог показаться земным Эдемом. Льеж то и дело восставал против бургундской власти. Повстанцы требовали возвращения их исконных вольностей: права избрания городского старшины, права созыва ополчения цехов, права назначения городских комиссаров для контроля над герцогскими чиновниками и т. д. и т. п. Карл подавлял инсургентов военной силой и брал заложников, но через короткое время они вновь поднимали бунт. Очередным сигналом к выступлению льежцев явилось известие о смерти Филиппа Доброго. На этот раз разъяренный Бургундец, сломив их упорное сопротивление, не удовольствовался одними словесными изъявлениями покорности и выдачей заложников; он конфисковал у мятежников артиллерию и прочее оружие, а также повелел снести все городские башни и стены. Затаив злобу, разоруженный Льеж опять ненадолго присмирел.

Тайные агенты короля всякий раз старательно раздували тлеющие угли неповиновения, провоцируя этот дымящийся вулкан на новое извержение. В 1468 году, дабы усыпить подозрительность Карла Смелого, а заодно и окончательно рассорить его с бывшими союзниками по Лиге, король Людовик решился на личное свидание со своим заклятым врагом. Встреча произошла в Перонне, ставке герцога. Зная, что вполне может положиться на честное слово Карла, Людовик даже не потребовал от него охранной грамоты. Как раз в тот момент, когда «Христианнейший Лис» почти убедил Карла в своих мирных и благородных намерениях, произошло нечто ужасное. В Перонну ввалились запыхавшиеся беглецы из Льежа с известием о том, что проклятый город опять восстал. Они уверяли, что тамошний епископ и многие бургундские чиновники убиты, а в рядах мятежников замечены королевские агенты.

Эта нежданная новость потрясла и короля, и герцога. Старый Лис почувствовал, что запутался в собственных сетях, а Карл пришел в неописуемое бешенство. Мгновенно забыв о долге гостеприимства и правилах этикета, он обрушил на голову короля, своего сюзерена, убийственные обвинения, а потом приказал наглухо запереть все двери и ворота Пероннского замка и приставить к ним усиленную стражу, чтобы ни один человек из королевской свиты не смог ускользнуть.

Так Лис угодил в западню. Никогда еще, ни до того, ни после, не попадал он в такое опасное положение. Король допустил большую оплошность, и теперь она могла стоить ему головы. Страшно оказаться в руках взбешенного врага, которого ты сам же и раздразнил… Но Лис не был бы Лисом, если бы не умел найти выхода из безвыходного положения. Успокоившись и хорошенько поразмыслив, Людовик, сидевший под арестом в отведенной ему комнате, потребовал свидания с герцогом, но Карл не спешил на зов короля. Только на следующий день, к вечеру, предстал он перед пленником в образе неумолимого судьи. А тот, нисколько не смутившись под его испепеляющим взором, переложил всю ответственность за случившееся на самовольного коннетабля Сен-Поля, затеявшего собственную политическую игру и столкнувшего их лбами. Доводы Людовика были столь красноречивы и убедительны, что герцог, не сомневавшийся в виновности короля, начал колебаться. Заметив, что враг слабеет, Лис пустил в ход последний, убийственный аргумент — он предложил Карлу отправиться вместе с ним на усмирение Льежа. Это был точный, прекрасно рассчитанный ход. Помолчав, Карл… поблагодарил короля и принял его предложение.

На следующий день они заключили новый мирный договор, скрепив его клятвой на кресте св. Карла Великого. Эту бесценную реликвию, именуемую также «Крестом Победы», Людовик предусмотрительно привез с собой в Перонну. Примирившись с королем, герцог отдал распоряжение готовиться к походу. А хитрый Лис вздохнул с облегчением — он ловко одурачил врага, вырвался из западни и спас свою шкуру.

На сей раз месть городу, доставлявшему герцогу Бургундскому столько хлопот, была поистине ужасной. После упорного сражения Льеж был взят, методично разграблен, а затем подожжен с трех сторон. Горожан тысячами топили в реке — их разбухшие трупы вскоре запрудили Маас. Одновременно герцог направил большой карательный отряд во Франшимон — высокогорный лесной район в окрестностях Льежа, где скрывались многие повстанцы. Бургундские всадники тщательно прочесывали леса, гонялись за безоружными людьми и насаживали их на пики, как куропаток на вертел, не щадя при этом ни женщин, ни детей, ни стариков.

Во все время этой кровавой вакханалии Людовик был неразлучен с Карлом. Герцог проявил себя в эти дни не только как жестокий завоеватель, но и как благочестивый христианин. Под страхом смерти запретил он солдатам грабить церкви, а одного святотатца, попытавшегося забраться в собор св. Ламберта, убил собственными руками. Доверенные люди Карла охраняли все храмы от мародеров до тех пор, пока город не исчез в вихре пламени.

Покарав Льеж, Карл Смелый тепло распрощался с королем, а граф де Кревкер, канцлер герцога, почтительно проводил Людовика до самой границы. Лис, отпущенный на свободу, фыркнул, встряхнулся, и принялся рыть для всех своих недругов братскую могилу.

Семь лет прошло со времени Пероннских событий и Льежской трагедии. За эти годы Людовик Валуа уничтожил почти всех политических противников: принц Карл, его брат, умер от яда; граф д'Арманьяк был зарезан в Лектуре; герцог Немурский и коннетабль де Сен-Поль, обвиненные в государственной измене и оскорблении величества, сложили головы на плахе. Кроме Бургундца уцелел только герцог Бретонский, запуганный насмерть и затаившийся в своем медвежьем углу. Что до Карла Смелого, то он, в отличие от короля, только нажил себе множество новых могущественных врагов в лице германского императора, немецких князей, герцога Лотарингского, австрийцев, эльзасцев, швейцарцев… То было следствием его бесцеремонного вмешательства в дела Германской империи. Людовик XI, мечтавший разделаться с дерзким Бургундцем чужими руками, сделал ставку на воинственных швейцарцев и не прогадал. В 1474 году он заключил «вечный союз» с восемью швейцарскими кантонами, а те, в свою очередь, объединились в коалицию с эльзасскими городами.

Карл Смелый, разумеется, нисколько не убоялся грозных швейцарцев. «Его армия была очень сильной… ибо у него было 1200 набранных по приказу копий, в которых на каждого кавалериста приходилось по три лучника, и все были хорошо снаряжены и на хороших лошадях, а в каждом отряде было по десять опытных кавалеристов, не считая лейтенанта и знаменосца», — сообщает Филипп де Коммин в третьей книге «Мемуаров».

Бургундское «копье» составляли девять бойцов: рыцарь, оруженосец, конный слуга, три конных лучника, арбалетчик, стрелок из ручницы и копейщик или алебардщик. Исходя из указанной Коммином цифры в 1200 копий, общую численность бургундской армии можно определить примерно в 11 тысяч человек. Ее ударной силой являлась тяжелая кавалерия (жандармы), тогда как легкоконные отряды и наемная пехота играли вспомогательную роль. Предметом особой гордости Бургундца была первоклассная по тем временам артиллерия, которую он выделил в отдельный род войск. «Бога войны» в его войске представляли многочисленные кулеврины, серпентины, петарды и бомбарды.

Казалось бы, эта великолепная армия, осененная крестом св. Андрея и возглавляемая таким бесстрашным полководцем, каков был Карл Смелый, просто обречена на успех. Но на деле все вышло иначе. В трех битвах — при Грансоне (2.03.1476), Муртене (22.06.1476) и Нанси (5.01.1477) — она была разбита в пух и прах и перестала существовать. Современники говорили, что в первой из них Карл утратил ореол непобедимости, во второй — потерял армию, а в третьей — и саму жизнь.

Можно выделить, по крайней мере, три главные причины внезапной катастрофы, постигшей бургундскую армию. Во-первых, явное неравенство сил: в указанных выше сражениях союзники (швейцарцы, эльзасцы и лотарингцы) в 1,5–2 раза превосходили по численности войска Карла Смелого. Во-вторых, ненадежность и низкая боеспособность наемной пехоты. Не раз случалось так, что наемники, приняв маневр бургундской конницы за отступление, немедленно обращались в паническое бегство тогда, когда не было никакой реальной угрозы. С другой стороны, швейцарские пехотинцы проявили в этой войне такие чудеса храбрости и стойкости, что многие государи Европы с той поры стали набирать телохранителей исключительно из швейцарских солдат. Даже римские папы обзавелись собственной швейцарской гвардией, каковая и поныне бдительно охраняет священную особу великого понтифика. В-третьих, окончательному поражению Карла в злосчастной битве при Нанси в немалой степени способствовала измена итальянского кондотьера Кампобассо, командовавшего бургундской артиллерией.

Карл Смелый погиб, как герой. Весьма возможно, что он, видя гибель своей армии, сам в отчаянии искал смерти. Его гордость, уже дважды глубоко уязвленная, никогда не смогла бы примириться с позором полного поражения. Бургундец в одиночку устремился в самую гущу врагов и был сброшен с коня. Грубые немецкие и швейцарские солдаты, не признававшие правил рыцарской чести, дружно добили лежащего, а потом с жадностью набросились на распростертое тело и обобрали его до нитки. После боя личный врач и паж герцога отыскали среди павших обнаженный окровавленный труп своего господина, доставили его в город, омыли от грязи и приготовили к погребению.

Карл не оставил наследника мужского пола, поэтому после его смерти быстро пришедшая в упадок Бургундия вскоре отошла торжествующему королю Франции.

Неожиданный крах Бургундского Дома потряс современников. Вот в каких выражениях поведал об этой трагедии Филипп де Коммин:

Так проходит земная слава. Звезда Бургундии закатилась, и над руинами Бургундского Дома вознеслась колоссальная твердыня единого Французского королевства.

1. Бумажный король. Ричард Йоркский (1411–1460)

При слабоумном короле Генрихе VI (1422–1461) из династии Ланкастеров Англия опустилась до самого жалкого состояния. Утратив плоды великих побед в Столетней войне, страна лишилась всех своих французских владений, за исключением одного-единственного порта Кале на севере Франции; внутри самой Англии творились произвол и беззаконие; каждый более или менее крупный феодал набирал головорезов и создавал собственную армию; на больших (и не очень больших) дорогах орудовали шайки не в меру расплодившихся разбойников.

Все это вызывало острое недовольство широких слоев населения: крестьян, горожан, рыцарства и части феодалов. Свои надежды на коренные перемены в государстве оппозиция связывала только с одним человеком — герцогом Ричардом Йоркским, отважным рыцарем, способным военачальником и мудрым политиком.

Герцог Йоркский, сын графа Ричарда Кембриджского и внук Эдмунда Йоркского, был единственным, кроме Генриха VI, правнуком Эдуарда III Плантагенета и, следовательно, имел равные с ним права на английский трон. Более того, многие не без основания считали Ланкастеров узурпаторами, поскольку дед Генриха VI, герцог Боллингброк, сверг с престола последнего представителя правящей династии Плантагенетов, Ричарда II, и воцарился под именем Генриха IV. Вот эти-то запутанные династические связи и послужили основанием для притязаний Ричарда Йоркского и привели к затяжной феодальной войне Алой и Белой розы (1455–1485). Свое цветочное название эта война получила на том основании, что в гербе Ланкастеров была изображена алая роза, а в гербе Йорков — белая.

Искры взаимной ненависти вспыхивали довольно долго, прежде чем разгорелось буйное пламя этой жесточайшей войны. Ричард Йоркский честно служил Англии в качестве губернатора Кале, когда Генрих VI неожиданно сместил его с этого поста, освобождая место для своего фаворита Сомерсета. Ричарда же отправили наместником в Ирландию, управляя которой он заслужил уважение со стороны местного населения, обычно не жаловавшего англичан.

С течением времени число сторонников Йорка в Англии стремительно возрастало; больше всего их было на юге и западе королевства, в Лондоне, Кенте и Уэльсе. Наиболее знатные люди из числа его приверженцев всячески подстрекали герцога громко заявить о своих правах и занять достойное место в правительстве, однако Ричард медлил с этим.

В 1451 году на заседании парламента депутат палаты общин Юнг выступил с чрезвычайно смелым предложением: объявить герцога Йоркского наследником престола. Это казалось возможным, поскольку Генрих VI был бездетен, а Ричард пользовался необычайной популярностью в стране. Реакция на такое предложение последовала незамедлительно: королева Маргарита, управлявшая своим безмозглым супругом, засадила Юнга в Тауэр, а герцог Йоркский, вынужденный покинуть Лондон, уехал в родовой замок Ладлоу, расположенный на границе Уэльса. Создавалось впечатление, что он потерпел полное поражение. Но судьба переменчива. В 1453 году произошли сразу два совершенно невероятных события: во-первых, слабоумный король окончательно спятил; он никого не узнавал, даже собственную жену, и только бубнил что-то невнятное себе под нос; а во-вторых, королева… одарила его долгожданным наследником, появившимся на свет 13 октября. Вот уж этого никто не ожидал! Все подданные Генриха VI давно свыклись с мыслью, что их король не способен производить детей, и вдруг — такой неожиданный «киндер-сюрприз»! Это наводило на некоторые размышления…

Рождение наследника, казалось бы, окончательно лишало Ричарда Йоркского всех надежд на корону, но именно он под давлением общественности и был избран регентом при сумасшедшем короле и его наследнике-младенце. Так реальная власть неожиданно оказалась в его руках. Эту власть мудрый и решительный Ричард использовал для наведения порядка в королевстве. Он восстановил в стране законность, обеспечил безопасность на дорогах и упрятал за решетку строптивых феодалов, не пожелавших распустить частные армии. Но его политическая карьера внезапно прервалась в результате очередного сюрприза. Дело в том, что на Рождество 1454 года Генрих VI внезапно выздоровел — к нему вернулся рассудок. Будучи опять в своем уме (если только это можно назвать умом), Генрих больше не нуждался в регенте. Вместо благодарности за быстрое наведение порядка в королевстве, Ричарда не только отправили в отставку, но и вообще изгнали из страны. Об этом позаботилась королева Маргарита, злейший враг Йорка. Опальный герцог удалился в Ирландию.

Испытанные превратности и настойчивые советы йоркистов (сторонников герцога Йорка) заставили Ричарда взяться за оружие. Впрочем, он объявил, что выступает против бесчестных и бездарных фаворитов короля, и в первую очередь, против Сомерсета, которого Йорк обвинял в потере французских владений Англии, а вовсе не против самого короля. С 5-тысячной армией, составленной из отрядов главных его приверженцев — герцога Норфолка, графов Уорика, Солсбери, Стенли и Шрусбери, Ричард двинулся к Лондону. На его пути лежал город Сент-Олбанс, где собралась 3-хтысячная армия его противников. Здесь-то и произошло первое сражение войны Алой и Белой розы (22 мая 1455 года). Лучники Йорка при поддержке артиллерии стремительно атаковали войска лорда Клиффорда, державшего оборону посреди улицы Сент-Питерстрит. Он отбивался до тех пор, пока йоркисты, обойдя город, не зашли ему в тыл.

Ричард одержал уверенную победу. Клиффорд и Сомерсет, заклятые его враги, были убиты, а их отряды рассеяны. Король, находившийся при войске фаворитов, получил легкое ранение стрелой и оказался в плену у победителя. Впрочем, герцог Йоркский, преклонив пред монархом колени, поклялся Генриху в преданности и верности.

Эта победа не подорвала могущества Ланкастеров. После боя в Сент-Олбансе между противниками установилось шаткое равновесие и перемирие, продолжавшееся до 1460 года. За это время главари враждующих партий неоднократно торжественно клялись друг другу в искренней дружбе, но правды в их словах не было ни на грош.

В 1460 году перемирие было нарушено, а 10 июля йоркисты одержали вторую победу у Нортгемптона. Исход сражения здесь решила измена лорда Рутвена, перешедшего на их сторону. Войска ланкастерцев в панике бежали, покинув своего короля, который сидел один в своем шатре, время от времени испуганно выглядывая наружу.

На этот раз Ричард Йоркский решил извлечь максимальную выгоду из этой победы и пленного короля. Как повествует хроника тех лет, «… герцог Йоркский держал короля в Вестминстере силой до тех пор, пока король, из страха перед смертью, не даровал ему корону». Это сообщение вовсе не означает отречение от престола Генриха VI; он по-прежнему оставался королем Англии, но Ричард Йоркский становился главой правительства при его жизни и наследовал корону после его смерти.

Такой компромисс никак не устраивал королеву Маргариту, поскольку в результате этого акта ее сын терял права на престол. И хотя король капитулировал, волевая королева не собиралась следовать его позорному примеру. Навербовав солдат в Шотландии и Северном Уэльсе, королева, защищавшая дело Ланкастеров, внезапно нанесла удар Ричарду в Уэйкфилде (30 декабря 1460 года).

Сражение отличалось особым ожесточением. Ричард Йоркский пал с оружием в руках, как и подобает настоящему солдату. Восторжествовавшие ланкастерцы учинили после битвы свирепую резню. Сын павшего в Сент-Олбансе лорда Клиффорда собственноручно зарезал юного графа Рутланда, сына Ричарда, приговаривая при этом:

Так кровная месть, пережиток варварской эпохи, стала девизом войны Алой и Белой розы. Все пленники, захваченные в Уэйкфилде, были беспощадно умерщвлены, а тела Ричарда Йоркского, Рутланда и графа Солсбери обезглавлены. По распоряжению королевы Маргариты их головы насадили на колья у ворот Йорка. Окровавленную голову Ричарда Йоркского ланкастерцы, глумясь, увенчали бумажной короной. Придворные дамы Маргариты визгливо хохотали, тыча изнеженными пальчиками в сторону «Бумажного короля».

2. Делатель королей. Ричард Невилл, граф Уорик (1428–1471)

Со смертью Ричарда Йоркского Война Роз вовсе не окончилась; напротив, она приобрела еще более ожесточенный характер, поскольку место павших отцов с той и другой стороны заняли их жаждущие мщения сыновья. Особую роль в этой войне сыграл Ричард Невилл, граф Уорик, прозванный «Последним бароном» и «Делателем королей». В его фамильном гербе, изображавшем медведя и изогнутый жезл, должен был бы красоваться хитрый рыжий лис с букетом алых и белых роз, так как Уорик, преследуя личные интересы, успел несколько раз повоевать и на стороне йоркистов, и на стороне ланкастерцев. Добиваясь режима неограниченной власти, «Делатель королей» менял венценосцев, словно капризная модница дамские перчатки. При этом могущественный граф был неплохим полководцем и одним из лучших рыцарей Англии.

Первоначально Уорик поддерживал Генриха VI, но в 1455 году он, верный лишь своему лисьему чутью, изменил Ланкастерам и перешел на сторону Ричарда Йоркского. Его меч неплохо послужил новому хозяину — именно обходной маневр Уорика, ворвавшегося в тыл армии лорда Клиффорда, обеспечил Ричарду его первую победу в Сент-Олбансе.

В 1459 году, в период мирного затишья, Уорик удалился в Кале, где он сменил Сомерсета. Но мстительная королева Маргарита, не простившая ему предательства, обвинила графа в государственной измене, лишила его всех прав и изгнала из страны. Уорик в долгу не остался — называя ее сына бастардом, он повсюду распространял клеветнические слухи, порочащие честь королевы.

После гибели Ричарда Йоркского его дело продолжил старший сын, Эдуард, сластолюбец и развратник, но превосходный солдат. Слова: «Пощады нет!» — стали его девизом. Второго февраля 1461 года он разбил сторонников Ланкастеров в битве при Мортимер Кросс. Видя, что Белая роза вновь расцвела, граф Уорик поспешил возвратиться в Англию с набранным за границей войском. Но тут его постигла неудача. Граф не успел соединиться с войсками молодого герцога Йоркского; королева опередила их и застигла Уорика врасплох у Сент-Олбанса. Второй раз за войну этот город стал ареной сражения между йоркистами и ланкастерцами, только на сей раз верх взяли последние. Уорик бежал, потеряв половину солдат. Он соединился с Эдуардом в Оксфордшире, куда привел жалкие остатки своей армии. Вместе они двинулись на Лондон, а королевские войска тем временем отступали на север. В «Хрониках» Холиншеда так объясняется этот маневр:

Лондон встретил их ликованием. Молодой и решительный представитель дома Йорков, воспользовавшись благоприятным общественным настроением, объявил о своем намерении короноваться, поскольку Генрих VI бежал, и его место на троне освободилось. Лондонцы с большим воодушевлением встретили это известие. Впрочем, они были бы рады любому королю, лишь бы прекратился, наконец, этот хаос, и наступили долгожданный мир, тишина и покой. Четвертого марта 1461 года молодой Йорк торжественно короновался в Вестминстере под именем Эдуарда IV. Так мечта отца воплотилась в реальность для его сына.

Завладев короной, Эдуард IV решил покончить с двоевластием в стране, убрав с дороги Генриха VI. С этой целью он двинул армию на север. Уорик шел в авангарде его войск. Решающее сражение с ланкастерской армией произошло 29 марта 1461 года у селения Таутон. Накануне авангард Уорика, атаковавший мост Ферри Бридж, был отброшен молодым Клиффордом, давно мечтавшим посчитаться за отца с йоркистами. Граф Уорик, получивший в этом бою серьезное ранение, тем не менее, не выбыл из строя, демонстрируя стойкость и мужество истинного рыцаря. Получив подкрепления, он повторил атаку и, сразив Клиффорда, захватил мост. Подошедшая баталия Эдуарда IV переправилась по нему и встала напротив ланкастерцев, укрепившихся на холмах у реки Кок.

Наутро разыгралось кровопролитнейшее сражение. Не дожидаясь прибытия на поле боя полка герцога Норфолка, отставшего от основных сил, Эдуард IV перешел в наступление. Погода ему благоприятствовала: поднявшийся сильный ветер нес крупные хлопья снега в лицо ланкастерцам, мешая их лучникам прицельно стрелять. Стрелы же йоркистов, подхваченные ветром, летели в цель с удвоенной скоростью. Метель надежно укрывала наступающих солдат Эдуарда, и они несли гораздо меньшие потери, чем их противники. Осознав это, ланкастерцы покинули холмы, и перешли в контрнаступление.

Битва длилась с переменным успехом более шести часов. В критический момент сражения, когда казалось, что войска Генриха вот-вот возьмут верх, Уорик вдруг спешился и заколол любимого коня на глазах у изумленных пехотинцев, заявив, что он или умрет, или победит со своими копейщиками, но не бросит их. Этот великодушный поступок графа воодушевил солдат, и они сдержали натиск врага. Судьбу сражения окончательно решила подоспевшая баталия Норфолка, ударившая во фланг ланкастерцев. Их войска дрогнули и побежали через мост над рекой Кок. Узкий мост обладал небольшой пропускной способностью, поэтому многие солдаты в отчаянии бросались в реку и тонули под тяжестью лат. Утонувших было так много, что последние из бегущих ланкастерцев смогли переправиться через реку, ступая прямо по трупам своих товарищей.

В битве при Таутоне погибли 28 тысяч человек — весь цвет ланкастерского войска. Потери же йоркистов составили не более 3–4 тысяч. По окончании сражения Эдуард IV, верный своему девизу, приказал истребить всех пленников поголовно. Вступив в Йорк, Эдуард с благоговением снял с шестов черепа отца и брата, повелев водрузить на их место головы наиболее знатных лордов из числа пленников.

Тем временем Генрих VI и королева Маргарита бежали по направлению к северной границе. Король совершенно пал духом, но Маргарита, женщина удивительной силы воли, сумела на французские деньги, присланные ей Людовиком XI, навербовать шотландцев и продолжить борьбу. Ее войска захватили три крепости на севере страны: Алник, Бамбург и Дунстанбург. Зимой 1462 года Эдуард IV приказал Уорику отбить захваченные крепости. Применив тяжелую осадную артиллерию, воинственный граф за три месяца решил поставленную перед ним нелегкую задачу. Королева Маргарита вместе с сыном бежала на родину, во Францию, а король Генрих укрылся в Камберленде. Последние отряды ланкастерцев, возглавляемые Сомерсетом и Генри Перси, были разгромлены весной 1464 года у Хеджли Мур и у Гексхама. Вслед за этим последовали массовые казни сторонников Ланкастеров. Их владения были конфискованы казной и розданы верным приверженцам нового короля. С Генрихом VI, задержанным два года спустя в Ланкашире, Эдуард тоже особенно не церемонился. Свергнутого монарха привязали к лошади, трижды провезли вокруг позорного столба, а затем заточили в Тауэр.

Теперь граф Уорик добился всего, чего желал. Вместе с братом, графом Нортумберлендским, он вершил все дела в государстве, в то время как Эдуард IV предавался всевозможным развлечениям: охотам, пирам, балам, турнирам и любовным похождениям. До поры до времени король не вмешивался в дела управления, полностью препоручив их семейству Невилл. Однако вскоре в отношениях между Эдуардом и Уориком образовалась трещина, превратившаяся со временем в бездонную пропасть. Началось все с того, что король вступил в тайный брак с некоей Елизаветой Вудвилл, вдовой ланкастерского рыцаря, в которую он страстно влюбился. Это вызвало большое неудовольствие Уорика, мечтавшего женить короля на французской принцессе, что привело бы к образованию мощного политического альянса между двумя сильнейшими европейскими государствами. Но нелепый брак Эдуарда похоронил все эти планы. Дальше — больше. Потакая капризам обожаемой супруги, король возвел ее отца, пятерых братьев и двух сыновей в пэрское достоинство, чем вызвал законное негодование со стороны старой знати. На Уорика посыпались упреки, словно это он незаслуженно облагодетельствовал выскочек — Вудвиллов. В довершение всех неприятностей Эдуард IV вдруг начал активно вмешиваться в политику, путая Уорику все карты; могущественный правитель ратовал за союз с Францией, а король тяготел к Бургундии. Терпение Уорика лопнуло окончательно, когда Эдуард выдал замуж свою сестру Маргариту за герцога Бургундского. Тогда братья Невилл решили проучить зарвавшегося монарха, показав ему на деле, кто настоящий хозяин Англии.

Невиллы вовлекли в свой заговор младшего брата короля, герцога Кларенса, приманив его золотым блеском обещанной короны. Все вместе они инспирировали восстание на севере страны, в Йоркшире. Эдуард IV, явно недооценив силы повстанцев, выступавших с лозунгом: «Долой Вудвиллов!», двинулся против них с небольшой армией. Тем временем заговорщики, возмутившие столицу, нанесли королю удар в спину. Оказавшись между двух огней, Эдуард был вынужден сдаться на милость своего всесильного министра. Торжествующий Уорик заключил Эдуарда в одном из принадлежавших ему замков. Теперь в его руках были сразу два короля: один сидел в Тауэре, а второй — в Мидлхэме. Такое еще никому не удавалось!

Чтобы указать Эдуарду его место, Уорик распорядился казнить без суда и следствия отца королевы, лорда Риверса, и ее брата, Джона Вудвилла. Униженный король признал свои ошибки и торжественно поклялся простить всех участников заговора и северного восстания, после чего получил свободу. Однако вскоре Эдуард IV взял реванш, причем он использовал при этом методы самого Уорика. Теперь уже сам король выдумал мятеж, что дало ему повод собрать сильную армию, которую он и повернул против собственных министров, обвиненных им в государственной измене.

Братьям Невиллам и герцогу Кларенсу не оставалось ничего иного, как бежать во Францию. Людовик XI, с удовольствием наблюдавший за междоусобицами на враждебном острове, принял изгнанников со всем возможным радушием, а потом предложил им вступить в союз с… королевой Маргаритой и ее ланкастерцами, находившимися тут же, при его дворе. Подобное предложение поначалу шокировало Уорика, но, поразмыслив на досуге, он согласился примириться со злейшими, но побежденными врагами, ради мести Эдуарду IV. Королева Маргарита также согласилась пойти на этот сверхциничный союз — для нее он стал последней надеждой вернуть трон Ланкастерам. Бывшие враги, забыв о реках пролитой крови, торжественно поклялись в верности друг другу на обломке св. Креста и скрепили свой союз браком: 17-летний Эдуард, сын Маргариты, обручился с Анной, младшей дочерью Уорика. Людовик XI, щедро снабдивший союзников деньгами для вербовки солдат, довольно потирал руки: пока в Англии идет гражданская война, Франции не о чем беспокоиться.

Стоило Уорику в сентябре 1470 года высадиться в Дартмуте, как Кент и все южные графства перешли на его сторону. На севере, в Йоркшире, опять вспыхнул мятеж. Теперь и Эдуарду IV пришлось испытать на себе нелегкую долю изгоя — он бежал к Карлу Смелому, герцогу Бургундии. Тем временем Уорик освободил Генриха VI из Тауэра и торжественно вернул на трон того, кого сам же и сбросил несколько лет назад.

Народ Англии уже ничего не понимал: кто управляет государством, что будет дальше? Первого вопроса для Уорика не существовало: правит государством снова он от имени марионеточного короля, но вот ответа на второй вопрос не знал и сам Уорик. Хотя и различал своим лисьим чутьем что-то недоброе, сгущающееся в воздухе.

Реставрировав Генриха VI, Уорик вернул конфискованные ранее поместья ланкастерцам, отобрав их у бывших соратников. Но он не зря предчувствовал беду. Герцог Бургундский дал Эдуарду IV полторы тысячи отборных солдат, а также снабдил его деньгами и кораблями. Уже в марте 1471 года Эдуард высадился в Англии со своей экспедиционной армией. Тут же все йоркисты, озлобленные конфискациями и репрессиями, перешли на его сторону. Привел свои войска и герцог Кларенс, примирившийся с братом. В стране произошел очередной переворот. Вступив в Лондон, Эдуард IV вновь занял свое место на троне, а Генрих VI — в Тауэре. Но предстояла еще решительная схватка с Уориком, которая произошла 14 апреля 1471 года у Барнета.

Битва развернулась в условиях густого тумана. Уорик занял позиции на правом фланге, между тем как вожди ланкастерцев, Оксфорд и Сомерсет, соответственно на левом и в центре. Атаку начало левое крыло Оксфорда. Его наступление успешно развивалось до тех пор, пока Оксфорд не заблудился в белесой туманной мгле. Решив вернуться к основным силам ланкастерцев, он невесть как оказался в тылу у Сомерсета. Приняв полки Оксфорда за вражеские, лучники Сомерсета осыпали их стрелами. Когда лучники разобрались, что бьют по своим, они вдруг решили, что произошла измена, и Оксфорд перешел на сторону врага. Начался неописуемый хаос.

Джон Уоркуорт, глава кембриджского колледжа Сент-Питер, приводит интересные подробности о блуждании ланкастерцев в тумане на поле Барнета:

А Уорик в это время с трудом отражал яростный натиск йоркистов на его правом фланге. Следуя своему правилу, он сражался пешим, дабы показать солдатам, что их командир ни за что не отступит. Это его и погубило. Заметив, что творится на позициях Сомерсета и Оксфорда, он сразу понял, что сражение проиграно, и попытался добраться до лошади, но не успел и пал, пронзенный сразу несколькими мечами.

Итоги битвы при Барнете, подведенные Уоркуортом, выглядят следующим образом:

3. Шекспировский злодей. Ричард III (1452–1485, король Англии с 1483)

«Паук с брюхом, раздувшимся от крови своих жертв», «порождение ада», «василиск», «лохмотья чести», «адский пес», «ядовитая жаба» — такими красноречивыми эпитетами награждает Уильям Шекспир главного героя своей трагедии «Ричард III».

Да, конечно, Ричард III был кровавым тираном (хотя истории известны такие тираны, в сравнении с которыми Ричард выглядит просто невинным агнцем), но еще он был превосходным бойцом, одним из лучших рыцарей королевства, а стало быть, заслуживает почетное место в ряду наших биографий.

Ричард Глостерский, младший брат Эдуарда IV, верно служил своему королю, недаром его девизом были слова: «Верность — превыше всего». Ричард никогда не предавал его, в отличии от их третьего брата — Джорджа Кларенса; он разделил с Эдуардом горечь изгнания, когда Уорик произвел государственный переворот; он мужественно бился при Барнете и Тьюксбери, защищая корону брата. Ричард оказывал брату-королю услуги и другого рода — так, в ночь на 21 мая 1471 года он явился в Тауэр, где принял участие в убийстве Генриха VI, полоумного свергнутого монарха, ставшего одной из главных причин жестокой 30-летней Войны Роз.

Эдуард IV по достоинству оценил заслуги обоих братьев. Предателя Кларенса по его приказу утопили в бочке с мальвазией, а Ричарда он сделал наместником северных графств и женил на самой богатой невесте королевства — Анне Невилл, дочери Уорика. Перед смертью король назначил верного брата регентом при своих несовершеннолетних сыновьях (старшему из них, Эдуарду, наследнику престола, было 12 лет, а младшему, Ричарду, всего 9).

В момент смерти Эдуарда IV, скоропостижно скончавшегося в результате неизвестной болезни, Ричард находился на севере Англии и ничего не знал о том, что происходит в Лондоне. От него намеренно скрыли смерть брата, так же как и факт передачи ему регентства. Королева Елизавета Вудвилл, воспользовавшись сложившимися обстоятельствами, попыталась произвести переворот, отстранив Ричарда от власти. Опираясь на поддержку многочисленных родственников, она решила ускорить коронацию наследника, Эдуарда V, и объявить себя регентшей. С этой целью в замок Ладлоу, где находился наследник, отправились лорды Риверс и Грей, брат и сын королевы, сопровождаемые сильным вооруженным отрядом из 2 тысяч человек. Однако заговорщики просчитались — герцог Бекингэм, принявший поначалу сторону Ричарда, сообщил ему обо всем происходящем. Ричард, чьи права были нагло попраны, пришел в ярость и, будучи человеком чрезвычайно энергичным, начал действовать без малейшего промедления. С отрядом верных солдат он поскакал на юг, стремясь перехватить Риверса и Грея, и настиг их в Нортгемптоне. Учитывая внушительную охрану лордов, Ричард решил действовать хитростью и … пригласил их на обед. Обидеть отказом королевского брата они не посмели и последовали за ним на постоялый двор без охраны. Там заговорщиков и арестовали, после чего Ричард внезапно предстал перед командиром вооруженного отряда и потребовал от него сдать шпагу. Растерявшихся солдат разоружили его люди, и наследник престола оказался в руках у Ричарда. Вместе с ним отряд герцога Глостера и прибыл в Лондон 4 мая 1483 года. Королева Елизавета, узнав о провале заговора, укрылась вместе с дочерьми и вторым сыном в Вестминстерском аббатстве.

Первым делом Ричард провозгласил себя регентом и торжественно препроводил Эдуарда V в Тауэр, который служил тогда не только тюрьмой, но и королевской резиденцией. Затем, приказав готовиться к коронации юного принца, регент вплотную занялся делом заговорщиков. Тринадцатого июня, во время заседания королевского совета, были арестованы архиепископ Ротергэм, епископ Мортон, лорды Стенли и Гастингс, причем последнего, как наиболее виновного, немедленно обезглавили во дворе Тауэра. Как утверждает знаменитый Томас Мор в книге «История Ричарда III», регент обвинил в колдовстве любовницу Гастингса, леди Шор, предъявив членам совета в качестве «вещественного доказательства» собственную руку, высохшую и сморщенную якобы в результате гнусного чародейства. Через некоторое время казнили также Риверса и Грея. Так Ричард вступил на кровавый путь террора.

Устрашенная королева Елизавета, подчинившись требованиям регента, выдала ему и младшего принца. Ричард ласково обнял маленького племянника и отвел его к брату в Тауэр. Капитулировавшая королева покинула Вестминстерское аббатство и вместе с дочерьми появилась при дворе регента, встретившего их с подчеркнутой любезностью.

Приближался день коронации Эдуарда V, когда произошло внезапное событие, круто изменившее весь дельнейший ход истории Англии. Девятнадцатого июня, во время очередного заседания королевского совета, епископ Стилингтон неожиданно заявил, что покойный король Эдуард IV до брака с Елизаветой Вудвилл был тайно обручен с Элеонорой Батлер, а это означало, что брак с Елизаветой является незаконным, ее дети — бастардами и, следовательно, они не имеют никакого права наследовать корону.

Открытие Стилингтона, располагавшего какими-то документами (подлинными или фальшивыми, неизвестно), в корне все меняло: поскольку принцы незаконнорожденные, то престол Англии по праву наследования переходит брату Эдуарда IV, Ричарду Глостерскому. Скорее всего, никаких истинных доказательств брака Эдуарда с леди Батлер не имелось, а существовал лишь дьявольский план Ричарда, нацеленный на захват короны. Как бы там ни было, 25 июня парламент подтвердил эту версию и, признав детей Эдуарда IV бастардами, предложил корону Ричарду.

Шестого июля 1483 года состоялась торжественная коронация Ричарда III и его супруги Анны Невилл. Но несмотря на то, что Ричард позаботился придать вид законности своему воцарению, ему почти никто не верил. Знать и народ со скрытой враждебностью отнеслись к коронации Ричарда, считая его узурпатором престола. В начале XVI века хронист Фабиан писал:

Действительно, Ричард мог опереться лишь на нескольких преданных ему соратников, к числу которых относились спикер парламента Уильям Кэтсби, член Тайного совета Ричард Рэтклиф и командующий флотом Френсис Лувел.

Надо отдать должное Ричарду III — он изо всех сил старался заслужить любовь своих подданных. Разъезжая по стране, он щедро рассыпал милости, исправлял злоупотребления, справедливо разрешал споры и провел ряд реформ, направленных на облегчение жизни простого народа. Но ничто не помогало. В народе все громче звучали требования освободить принцев и вернуть корону Эдуарду V. Вот тогда-то Ричард и совершил самое чудовищное из своих злодеяний.

Тайна этого преступления раскрылась много лет спустя, уже при Генрихе VII Тюдоре. По свидетельству Томаса Мора, Ричард решился покончить с принцами, угрожавшими его власти. Тиран направил некоего Джона Грина к констеблю Тауэра Брэкенбери с приказом убить принцев. Брэкенбери, содрогнувшись от ужаса, наотрез отказался выполнить такой приказ. Ричард был в ярости. Призвав к себе рыцаря Джеймса Тирелла, человека, напрочь лишенного совести, король отправил его к Брэкенбери с новым приказом: передать Тиреллу ключи от Тауэра на одну ночь. Констебль не посмел ослушаться. Тирелл, сопровождаемый слугой Дайтоном и тюремщиком Форестом, поднялся в спальню принцев. Убийцы задушили подушками спящих мальчиков, а их тела где-то спрятали. Впоследствии, находясь в тюрьме и ожидая смертной казни за какое-то другое преступление, Тирелл открыл судьям Генриха VII тайну убийства принцев и показал место, где он спрятал тела несчастных мальчиков. Возможно, им двигало чувство запоздалого раскаяния, и злодей хотел облегчить душу перед смертью. В любом случае, скелеты братьев обнаружили в указанном им месте — они лежали под огромной кучей мусора. Королевский врач, освидетельствовавший останки, пришел к заключению, что они действительно принадлежат Эдуарду V и его брату Ричарду. Прах бедных мальчиков торжественно захоронили в часовне Генриха VII в Вестминстере. Уже в XX веке была проведена эксгумация этих останков, подтвердившая выводы королевского врача.

Ужасное злодеяние Ричарда вызвало ненависть к нему во всех слоях общества. Даже в те времена, когда кровавые казни считались обычным делом, убийство невинных детей возмутило англичан. Да и самого Ричарда, по всей вероятности, мучила совесть: он плохо спал, потому что во сне ему являлись кошмарные видения.

«После совершения своего отвратительного деяния он навсегда лишился покоя и никогда уже не чувствовал уверенности в себе. Вне своего дома он повсюду рыскал взглядом, окружал себя охраной, всегда держал руку на кинжале… Он плохо спал по ночам, долго лежал без сна, предаваясь размышлениям… Обеспокоенный страшными видениями, он иногда внезапно вздрагивал, выскакивал из постели и бегал по комнате. Его не знавшее отдыха сердце постоянно разрывалось и мучилось, тревожимое изнуряющими и грозными воспоминаниями о жутком злодействе», — так описывает состояние Ричарда III после убийства племянников Томас Мор.

Даже бывшие союзники Ричарда, такие, например, как герцог Бекингэм, в ужасе отшатнулись от него. Именно Бекингэм и возглавил заговор против тирана, охвативший весь запад и юг Англии. Заговорщики делали ставку на молодого Генриха Тюдора, представителя побочной ветви Ланкастеров, являвшегося потомком Эдуарда III по материнской линии. В случае успеха заговора предполагалось возвести Генриха на трон и женить его на одной из дочерей Эдуарда IV Йорка, что давало уникальную возможность объединить обе розы в одном гербе и прекратить многолетнюю кровопролитную войну между Ланкастерами и Йорками.

Участники заговора не учли нескольких обстоятельств, и инспирированные ими восстания в Кенте, Уилтшире, Девоншире и Суссексе вспыхнули раньше намеченного срока. Возникшей вследствие этого неразберихой воспользовался Ричард III. Восстания были жестоко подавлены, а Бекингэм лишился головы. Теперь главным соперником короля стал Генрих Тюдор, находившийся в то время в Бретани. Вокруг него постепенно сплотились все противники Ричарда — как ланкастерцы, так и йоркисты. Ричард III тоже активно готовился к неизбежному столкновению с претендентом. Развернув мощную агитационную кампанию, он клеймил Генриха как бастарда, демагогически заявляя, что целью претендента является «уничтожение всей благородной и почтенной крови в королевстве». Но, понимая, что ему мало кто доверяет, тиран сделал ставку на свою грозную, испытанную в боях армию.

Первого августа 1485 года Генрих Тюдор с 2-тысячным войском, состоявшим из его английских сторонников и французских рыцарей, отплыл из Арфлера. Совершив ловкий маневр, претендент ускользнул от эскадры верного Ричарду Лувела, и 7 августа высадился в Милфорд Хэвене. В Уэльсе к его штандарту св. Георгия присоединились 3 тысячи валлийских дворян со стягом Красного Дракона Кадваллона.

Узнав о высадке врага, Ричард III приказал лорду Стенли, крупнейшему феодалу на западе страны, преградить путь войскам претендента. Но Стенли проигнорировал приказ тирана, а когда Ричард вызвал его к себе, не явился, сославшись на болезнь. Тогда разгневанный король повелел схватить лорда Стрейнджа, старшего сына Стенли, находившегося в тот момент при дворе. Опасаясь за его жизнь, лорд Стенли до последней минуты сохранял выжидательную позицию, будучи не в состоянии открыто поддержать Генриха Тюдора. Но его действия во время генерального сражения, развернувшегося 22 августа при Босворте, имели решающее значение.

17 августа король Ричард III с 10-тысячным войском выступил к Лейстеру и 21 августа приблизился к армии претендента, стоявшей у деревни Маркет Босворт. По свидетельству летописца из Кройленда, «… он [Ричард] ехал помпезно и величаво, как настоящий властелин. Голову его венчала корона Англии». Эту корону, стоимостью в 120 тысяч крон, Ричард не снимал и во время боя, чтобы его солдаты видели, что они сражаются за своего короля.

Ричард плохо провел ночь перед сражением — во сне его одолевали кошмары и призрачные видения. Однако утром он, преисполненный энергии и решимости, обратился к солдатам с пылкой речью:

Войска противников выстроились и приготовились к бою. Король Ричард, имевший вдвое больше солдат, с тревогой посматривал на отдаленные холмы, на вершине которых показались полки лорда Стенли и Уильяма Стенли, его второго сына. Их отряды, набранные в Чешире и Ланкашире, насчитывали не менее трех тысяч бойцов. Ричард до сих пор не знал, кого собираются поддержать Стенли. Чтобы развеять все сомнения, король велел передать приказ лорду Стенли атаковать неприятеля, угрожая в случае неповиновения казнить его сына Стрейнджа, ставшего теперь ценным заложником. Стенли отказался выполнить этот приказ, гордо ответив, что у него есть и другие сыновья. Взбешенный Ричард повелел немедленно казнить заложника, но благоразумные исполнители не спешили с этим: «Ваше величество, вражеское войско уже пришло в движение. Мы успеем расправиться с молодым Стенли и после битвы», — заявили они королю.

Действительно, армии уже начали сходиться, осыпая противников стрелами и оглашая окрестности пушечными залпами. Но тут Ричард заметил, что его левое крыло, находившееся под командованием графа Нортумберленда, не стронулось с места. Король понял, что измена погубила его, и тогда он, пытаясь переломить ход сражения, решился на отчаянный шаг: словно разъяренный дикий вепрь, сорвавшийся с его герба, Ричард, во главе небольшой группы телохранителей, ворвался в самый центр вражеских войск, чтобы убить Генриха Тюдора. В этот момент Ричард был великолепен. Он сбил с коня сэра Чэйни, рыцаря, прославившегося физической силой, сразил знаменосца Уильяма Брэндона и, рассеяв всю свиту Генриха, скрестил с ним мечи. Но в этот самый миг на поле боя подоспели бойцы отца и сына Стенли «…в одеждах красных, как кровь». Они оттеснили Ричарда от Генриха, чем спасли последнего от неминуемой гибели. Ричард Рэтклиф, Ричард Чарлтон, Персиваль Трибол и другие королевские телохранители полегли под их ударами, и Ричард оказался окружен врагами со всех сторон. Но и после этого он «… дрался мужественно и даже время от времени отбивал мощное нападение противника», получив при этом много тяжелых ранений. Наконец, жестоко израненный, он пал бездыханным. Корона слетела с его шлема и закатилась в кусты боярышника. Победители подняли эту корону, разбитую боевым топором, и тут же, на поле боя, возложили ее на голову Генриха Тюдора.

Обнаженное, покрытое страшными кровавыми ранами, тело Ричарда возложили на лошадь и отвезли в Лейстер, во францисканский монастырь. Там оно, накрытое простой черной тканью, пролежало два дня, после чего было предано погребению на территории того же монастыря. Во времена Генриха VIII, когда в Англии началась реформация, могилу Ричарда III разрыли, останки бесцеремонно выкинули, а неплохо сохранившийся гроб долго использовали как кормушку для лошадей, а после того он еще послужил как подножие крыльца. Так Ричард III, лишившийся жизни и короны на поле боя, лишился и последнего пристанища. Если бы не вмешательство людей, то можно было бы вообразить, что сама мать-земля не принимает в свое лоно такого страшного злодея.

Со смертью Ричарда III Война Роз, в которой не оказалось победителей, завершилась. Гарантом мира в королевстве стал Генрих VII Тюдор, сочетавшийся браком с Елизаветой Йорк и соединивший в своем гербе обе розы: и алую, и белую.

1. Капитан «Черного отряда». Флориан Гейр (ок. 1490–1525)

В первой четверти XVI века жалкая, слабая, одряхлевшая, раздробленная на множество княжеств, епископств и земель Германская империя непрерывно содрогалась в болезненных конвульсиях локальных мятежей, бунтов и восстаний. Залитое кровью в одном месте, пламя народного возмущения немедленно вспыхивало в другом, постепенно разгораясь и сливаясь с соседними очагами, пока в едином буйном пожаре Крестьянской войны не запылала большая часть страны. В 1524–1525 гг. огненный смерч восстания пронесся по Саксонии, Швабии, Эльзасу, Тиролю, Франконии и Тюрингии, испепеляя мрачные замки и монастыри — хищные и ненавистные оплоты крепостничества.

Бесправные немецкие крестьяне, задавленные нуждой, доведенные до полного отчаяния и разорения бесчисленными феодальными повинностями и поборами, кое-как вооружившись и заключив союз с беднейшими элементами городов, вступили в смертельную схватку с вековыми угнетателями. Это стихийное массовое движение не имело недостатка в идейных вождях и пламенных агитаторах, закаленных в горниле тайных революционных организаций вроде легендарного «Башмака» или «Бедного Конрада», однако почти никто из них не имел ни малейшего понятия о тактике и стратегии. Даже такой гениальный теоретик той эпохи, как Томас Мюнцер, совершенно ничего не смыслил в военном деле. Но тут на помощь крестьянам пришли многие рыцари, по тем или иным причинам примкнувшие к народному движению и оказавшие ему немалые услуги в качестве военных специалистов. Зачастую именно представители этого отживающего свой век сословия и брали на себя командование плохо организованными и недисциплинированными отрядами крестьян. Заметную роль в Крестьянской войне сыграли такие рыцари, как Гёц фон Берлихинген, Грегор фон Бургбернхейм, Бернгард фон Шенк и некоторые другие, но самой яркой фигурой из этого ряда был, вне всякого сомнения, мужественный франконский рыцарь Флориан Гейер, владелец замка Гильберштадт, капитан лучшего боевого подразделения немецких повстанцев — «Черного отряда».

Сведения об этом необыкновенном человеке чрезвычайно скудны. Оно и понятно — палачи Крестьянской войны, устроившие, по выражению Фридриха Энгельса, «кровавую баню» побежденным крестьянам, постарались вытравить из народной памяти имена, деяния и подвиги ее героев. К счастью, это не вполне им удалось. В отличие от других разорившихся рыцарей, примкнувших к восставшим лишь для того, чтобы поправить свое материальное положение за счет грабежа окрестных замков, монастырей и богатых городов, Флориан Гейер был несгибаемым идейным борцом-анархистом. Глубоко убежденный в том, что любая власть непременно порождает класс отвратительных прожорливых паразитов, нагло присваивающих себе все созданное трудовыми руками, он поднял беспощадный меч против попов, дворян и князей, против бесчеловечной тиранической власти всей этой подлой, чванливой, раззолоченной своры.

Известно, что Флориан Гейер с негодованием и презрением отрекся от того сословия, к которому принадлежал по праву рождения. О его политических взглядах косвенно свидетельствует и следующий факт. В годы Крестьянской войны все крупные соединения повстанцев носили похожие названия: «Светлый отряд», «Простой светлый отряд», «Светлый христианский отряд», «Лучезарно-Светлый отряд». Нетрудно понять, почему — они олицетворяли наивную надежду крестьян на «светлое будущее», т. е. на мирную, сытую, привольную жизнь на лоне сельской природы. Почему же только подразделение Флориана Гейера, получившее наименование «Черного отряда», выпадает из этого «светлого» ряда? Откуда такой контраст? Может быть, все дело в цвете обмундирования? Однако наивно было бы полагать, что входившие в его состав ротенбургские и эрингенские ополченцы могли иметь единую униформу. Это же не регулярные войска, в самом деле!

По-видимому, в названии отряда Гейера отразился цвет его знамени. Черный цвет — символ агрессивного, боевого протеста против властей, знак полного отрицания и смерти. В этой связи уместно вспомнить о черном пиратском флаге и черном знамени анархистов, ведь и те, и другие, тоже состояли в непримиримом конфликте с властями.

А что же было изображено на боевом знамени «Черного отряда»? Этого мы не знаем. Но скорее всего то же, что у пиратов и анархистов — «голова Адама», т. е. череп со скрещенными берцовыми костями. Весьма возможен и несколько другой вариант. Возможно, на этом знамени застыла очень популярная в средние века фигура Безжалостного Жнеца — эмблема Смерти в виде скелета с косой. Это тем более вероятно, что коса — главное оружие восставших крестьян, несущих смерть своим поработителям.

Активные боевые действия начались не сразу. Церковные и светские феодалы, устрашенные невиданным размахом восстания, вступили в переговоры с вождями повстанцев, обещая рассмотреть требования крестьян на специальном суде. Официальной датой судебного заседания было оглашено воскресенье Judica («Судное воскресенье») — 2-е апреля 1525 года. До этого дня крестьяне обязывались не только воздерживаться от каких-либо решительных действий, но и продолжать нести бремя всех повинностей в полном объеме. Разумеется, то была лишь уловка с целью выиграть время. Пока наивные и доверчивые немецкие поселяне терпеливо дожидались справедливого судебного решения, их враги лихорадочно собирали силы и средства для подавления мятежа.

Затруднительное положение князей и епископов сильно осложнялось еще и тем, что имперские войска сражались в то время с французской армией за господство над Италией, поэтому единственным оплотом феодальной реакции оставался Швабский союз Юго-Западной Германии, стоявший на страже интересов князей, дворян и патрицианской верхушки имперских городов. Десятитысячный корпус Швабского союза возглавил многоопытный полководец, хитрый и жестокий лицемер, Георг Трухзесс фон Вальдбург. Этот «Альба Крестьянской войны» избрал для борьбы с повстанцами наиболее вероломную тактику: затеяв переговоры с предводителем того или иного отряда, он соглашался на все требования крестьян и заключал с ними перемирие, а затем внезапно обрушивался на обманутого противника, как снег на голову. Застигнутые врасплох крестьяне, как правило, не могли оказать серьезного сопротивления, и ландскнехты резали их, словно волки овец, а захваченных в плен вождей Трухзесс без суда предавал жесточайшей казни — сжигал на медленном огне. Так погибли повстанческие отряды в Швабии.

К дню «Судного воскресенья» предательское вероломство феодалов обнаружилось в полной мере, поэтому 2-е апреля стало днем всеобщего восстания. Охваченные негодованием крестьяне повсеместно взялись за оружие. В Шентале образовался 8-митысячный «Светлый отряд» — одно из самых крупных боевых соединений повстанцев, имевшее на вооружении полтора десятка бомбард и 3 тысячи аркебузов. В первых числах апреля в его состав влился и «Черный отряд» Гейера, насчитывавший до двух тысяч бойцов, многие из которых не были новичками в военном деле.

Дальнейшие события развивались стремительно. Руководители объединенного отряда — Вендель Гиплер, Яков Рорбах и Флориан Гейер — еще не успели наметить плана совместных действий, когда до них дошли страшные вести о резне в соседней Неккарской области. Тамошний фогт, кровавый граф Людвиг фон Хельфенштейн, не дожидаясь подхода войск Швабского союза, собственными силами принялся наводить порядок. На военном совете «Светлого отряда» было принято решение немедленно выступить на помощь истекающим кровью братьям.

Узнав о приближении повстанческой армии, трусливый каратель в приступе непобедимого страха забился под защиту крепостных стен замка Вейнсберг. При виде этой грозной цитадели у Рорбаха и Гиплера опустились руки, но рыцарь Флориан не стал терять времени даром. Не сказав никому ни слова, он вместе с несколькими доверенными людьми исчез из лагеря повстанцев и до наступления темноты тщательно обследовал укрепления замка, стараясь нащупать наиболее уязвимые или слабо охраняемые участки. К ночи план взятия Вейнсберга был уже готов, однако Гиплер и Рорбах сочли его слишком рискованным. Тогда Флориан Гейер заявил, что захватит замок силами своего «Черного отряда»; их же задача — занять город. На том и порешили.

Рано утром, 16 апреля, едва забрезжил рассвет, воздух содрогнулся от мощного залпа повстанческой артиллерии, возвестившей о начале решительного штурма, и замок был стремительно атакован с трех сторон сразу. Расчет Флориана оказался верным: немногочисленные защитники крепости, ошеломленные внезапным нападением, бестолково метались от бойницы к бойнице, а Хельфенштейн, совсем потерявший голову от страха, бешено орал на подчиненных, снова и снова перекраивая тришкин кафтан обороны, уже с первых минут приступа трещавший по всем швам.

После вялого и непродолжительного сопротивления перетрусивший гарнизон сложил оружие. Страшась справедливого возмездия, граф попытался пронзить себя мечом, но не смог этого сделать. Броситься со стены вниз ему тоже не хватило духу. Кровавый палач пал на колени перед победителями, громко каясь в своих прегрешениях и униженно моля о пощаде. Разъяренные крестьяне хотели прикончить его на месте, но Флориан Гейер не допустил самосуда.

На следующий день на рыночной площади Вейнсберга состоялся суд. Огромная толпа восставших крестьян и сочувствующих им беднейших горожан, обступившая жалких, избитых, оборванных пленников, жаждала крови. Между тем, командиры повстанцев, возглавившие военный трибунал, не смогли прийти к единому мнению. Вендель Гиплер, сам дворянин по рождению, изо всех сил противился всеобщему желанию, уверяя, что казнь пленных оттолкнет от народного движения дворянство, а без союза с рыцарями и прогрессивными князьями восставшие обречены. Радикально настроенный Яков Рорбах, бывший трактирщик, не разделявший этих политических иллюзий соратника по борьбе, выступил со страстной речью, требуя сурового возмездия за пролитую народную кровь. Его горячо поддержал и Гейер. Опровергая доводы Гиплера, рыцарь Флориан доказывал, что только решительные меры заставят дворянство считаться с восставшими.

По завершении прений Гиплер, оставшийся в одиночестве, повторил жест Понтия Пилата, умывшего руки, а Яков Рорбах, исполнявший обязанности председателя трибунала, поднялся со своего места и объявил приговор, вызвавший всеобщее ликование: врагам народа — смерть!

Граф Людвиг фон Хельфенштейн и еще 13 рыцарей, запятнавших себя кровью неккарских крестьян, были подвергнуты самой позорной казни — их прогнали сквозь пики. Последовавшие вслед за этим события вновь подтвердили правоту и дальновидность Флориана Гейера. Акт устрашения должным образом подействовал на местное дворянство: графы Левенштейны немедленно заявили о вступлении в крестьянский союз «Башмака», а графы Гогенлоэ, ранее лишь на словах поддерживавшие восставших, теперь прислали им оружие и порох. Державшие нос по ветру господа преследовали одновременно две цели: во-первых, стремились обезопасить себя от народного гнева, а во-вторых, надеялись использовать повстанческое движение для безнаказанного грабежа церквей и монастырей, чьи баснословные богатства разжигали в их сердцах черную зависть и неутолимую алчность.

После взятия Вейнсберга в штабе «Светлого отряда» произошел раскол, самым роковым образом повлиявший на весь дальнейший ход борьбы. Вендель Гиплер, в недалеком прошлом — канцлер графа Гогенлоэ, человек очень ловкий и честолюбивый, неудержимо рвался к единоличной власти, постепенно оттесняя Гейера и Рорбаха от командования отрядом. Анархист Флориан, хотя и не любил людей подобного сорта, не препятствовал ему в этом и лишь презрительно пожимал плечами. Равнодушный к почестям и славе, рыцарь Флориан не видел большой беды в том, что повстанческое движение во Франконии возглавит другой человек, возможно, более умный и дальновидный, чем он сам. Но это была ошибка, пожалуй, самая серьезная ошибка в его жизни. Добившись фактического единоначалия в «Светлом отряде», Гиплер исказил главные цели борьбы и, в конечном итоге, погубил доверившихся ему крестьян.

Дворянин Вендель Гиплер никогда не был настоящим борцом за народное дело, однако обладал неплохим чутьем. Понимая, что большинство крестьян лишены присутствия воинского духа и предпочли бы договориться со своими врагами вместо того, чтобы биться с ними насмерть, этот краснобай, искавший союзников там, где их не могло быть, избрал тактику компромисса, отказавшись от каких-либо решительных действий. В качестве идеологической программы он навязал повстанцам «12 статей» — жалкий, беззубый документ, составленный опасливыми крестьянами Верхней Швабии. В отличие от истинно революционного «Статейного письма» Мюнцера, призывавшего к коренному перевороту и переустройству общества на основе социальной справедливости, программа «12 статей» содержала ряд очень умеренных требований, способных удовлетворить лишь интересы зажиточного крестьянства, а именно: отмены крепостного состояния и малой десятины (при сохранении большой десятины, т. е. налога с зерновых культур); сокращения до определенного размера непомерных податей, оброков и барщины; возврата общинам незаконно отобранных лесов и пастбищ, а также права охоты и рыбной ловли. Далее шли пункты третьестепенной важности, вроде выборности сельских священников и отмены посмертного налога.

Миролюбивый тон «12 статей», чьи половинчатые требования были изложены в форме униженной просьбы, возмутил Флориана Гейера до глубины души. Тогда-то он и выступил перед крестьянами с гневной и пламенной речью, попытавшись убедить их в том, что классового врага следует не умолять, а уничтожать. Флориан призвал сжечь этот позорный документ, а пепел, вместе с глупыми иллюзиями о возможности поладить с угнетателями, развеять по ветру. Однако было уже слишком поздно — язва морального разложения глубоко поразила весь отряд. Утомленные тяготами походной жизни, устрашенные реальной возможностью гибели в смертельном бою, истосковавшиеся по семейной ласке и теплу домашнего очага, многие крестьяне попросту дезертировали, а те, что остались, с гораздо большей охотой внимали медоточивым речам Гиплера, сулившего им свободу — без особых хлопот и победу — без кровавой борьбы.

После принятия «12 статей» между бывшими соратниками произошел окончательный разрыв. Вместе с верными ему бойцами из «Черного отряда» Флориан Гейер покинул лагерь повстанцев, чтобы продолжать непримиримую войну с феодалами на свой собственный страх и риск. С тяжелыми боями немецкие анархисты прошли области Неккара и Вюрцбурга. Повсюду, где развевалось черное знамя Флориана Гейера, рушились неприступные замки и пылали поповские гнезда. Людям труда «Черный отряд» нес свободу, а их поработителям — разорение и смерть.

Тем временем «Светлый отряд», переименованный Гиплером в пику Гейеру в «Лучезарно-Светлый», двигался к Хейльбронну. Этот крупный город, присоединившийся к восстанию, вожди разрозненных крестьянских отрядов рассматривали как главный оплот повстанческого движения.

«Лучезарно-Светлый отряд» Венделя Гиплера пребывал к тому времени в самом плачевном состоянии. Он почти полностью утратил боевой дух и продолжал морально разлагаться. Через несколько дней после ухода Гейера от него отделился и Яков Рорбах со своими неккартальцами. Теперь, лишившись обоих сподвижников, Гиплер вдруг почувствовал себя страшно одиноким и беспомощным. Особенно ему не доставало Гейера — его энергии, отваги и воинского таланта. Будучи начисто лишен последнего из этих качеств, Вендель Гиплер пригласил к себе на должность военачальника Геца фон Берлихингена — многоопытного, но абсолютно беспринципного рыцаря, гнусного мародера и грабителя с большой дороги. Репутация Геца была всем хорошо известна, поэтому специально приставленные соглядатаи бдительно следили за каждым шагом бывшего разбойника. Но, несмотря на это, прожженный негодяй все же сумел наладить секретную переписку с самим Трухзессом.

В первых числах мая «Черный отряд» Флориана Гейера вместе с присоединившимся к нему Тауберским отрядом из франконских крестьян, приступил к осаде сильно укрепленного замка Фрауэнберг, где затаился один из злейших врагов повстанцев — епископ Вюрцбурга. К немалому удивлению Гейера, на помощь осаждающим вскоре подошел и «Лучезарно-Светлый отряд» под командованием Геца фон Берлихингена. Гиплера с ними не было.

Направить своих людей в Вюрцбург на соединение с бывшим соратником Венделя Гиплера вынудили грозные события последних дней. Каратель Трухзесс, используя все ту же вероломную тактику, 12 мая внезапно напал на лагерь вюртембергских повстанцев у Беблингена. Застигнутые врасплох крестьяне дрались мужественно и стойко — они отразили атаку рыцарской конницы, рассеяв ее огнем артиллерии, а затем контратаковали колонну копейщиков. Однако на исход ожесточенного сражения самым пагубным образом повлияло предательство магистрата Беблингена, открывшего ворота города наемникам Трухзесса. В результате этого предательства крестьянское войско лишилось опорного пункта на левом фланге и потерпело сокрушительное поражение. «Светлый христианский отряд», составлявший ядро вюртембергского повстанческого движения, перестал существовать, а его командир, Яков Рорбах, был захвачен в плен и предан мучительной казни.

Победа под Беблингеном досталась Трухзессу дорогой ценой — теперь под его рукой оставалось не более 6 тысяч солдат. Впрочем, вскоре ему удалось восполнить свои потери, соединившись с курфюрстом Пфальцским, командовавшим корпусом из 6500 человек. Вместе они двинулись на Хейльбронн — главный штаб германских повстанческих отрядов. Патрициат Хейльбронна, давно готовивший измену, немедленно выслал им навстречу своего эмиссара, Ганса Берлина, с предложением о сдаче города. Вендель Гиплер и другие крестьянские вожаки были вынуждены бежать из Хейльбронна в Вейнсберг, но неумолимый Трухзесс шел по пятам. Через несколько дней он взял Вейнсберг и, мстя за казнь Хельфенштейна, сжег город дотла. Гиплер едва унес ноги из пылающего Вейнсберга. Только тогда, в полной мере осознав масштабы грозящей опасности, бывший канцлер избавился, наконец, от всех своих иллюзий и 17 мая лично прибыл в лагерь под Фрауэнбергом, чтобы сплотить все силы восставших на борьбу со Швабским союзом. Намерение похвальное, но, увы, запоздалое.

А в лагере царили разлад и уныние. Осада не клеилась. Флориан, инстинктивно чувствовавший в Берлихингене предателя, не испытывал большого доверия к союзнику. Воины епископа, ободренные слухами об успехах Трухзесса, упорно оборонялись, а пушки повстанцев смолкли прежде, чем успели пробить хотя бы одну брешь в крепостной стене — закончился порох. За два дня до приезда Гиплера, 15 мая, крестьянские капитаны решились на отчаянный штурм, окончившийся полным провалом. Более 400 человек полегли во рвах вокруг замка. Рыцарь-анархист, потерявший во время приступа своих лучших бойцов, яростно обвинял рыцаря-разбойника в бездарности и неумении управлять штурмовыми колоннами, а его подчиненных из «Лучезарно-Светлого отряда» — в недисциплинированности и трусости. Дело едва не дошло до вооруженного столкновения между ними, поэтому прибытие Венделя Гиплера в лагерь под Фрауэнбергом пришлось как нельзя кстати. Страшные вести, привезенные им, заставили всех забыть о разногласиях.

Вечером того же дня Гиплер созвал военный совет. С тревогой вглядываясь в угрюмые лица предводителей отрядов, скупо освещенные трепетным светом факелов, вождь вкратце изложил план действий, продиктованный чрезвычайными обстоятельствами. По его мнению, единственный шанс на спасение заключался в единении всех сил повстанцев перед лицом смертельной опасности. Следует незамедлительно выступить к Краутгейму, чтобы преградить путь курфюрсту и Трухзессу на север, во Франконию. Одновременно необходимо разослать во все стороны гонцов, созывая туда же разрозненные отряды франконских, эльзасских, шварцвальдских, хегаусских и ансбахских крестьян. Собрав же все силы в единый кулак, закрепиться на выгодной позиции и дать врагу генеральное сражение.

Внимательно выслушав Гиплера, рыцарь Флориан решительно объявил, что план его хорош, да не во всем, и предложил свои коррективы. К Краутгейму нужно идти не всем. Его отряды останутся здесь, в Вюрцбургском епископстве, чтобы вести разведку и агитацию среди местного населения. Когда же у Краутгейма завяжется бой, они нанесут неожиданный удар в тыл швабам, и тогда победа будет обеспечена. Однако такой исход возможен лишь в том случае, если между двумя корпусами повстанцев будет поддерживаться постоянная и надежная связь.

Вендель Гиплер посмотрел на Гейера с сомнением и недоверием. Уж не задумал ли тот выйти из игры? Встретив спокойный и твердый взгляд рыцаря, Гиплер смутился и перевел глаза на Берлихингена, задумчиво теребившего свою рыжую бороду. Неожиданно бывший разбойник горячо поддержал план Флориана. От себя Гец добавил, что берется провести «Лучезарно-Светлый отряд» к Краутгейму кратчайшим маршрутом, поскольку знает эту местность как свои пять пальцев (при этих его словах все присутствующие машинально взглянули на страшный железный протез, заменявший Берлихингену правую руку, и невольно содрогнулись). Он же готов организовать службу связи, чтобы люди Флориана смогли вовремя подоспеть к месту предстоящей битвы.

В таком виде план и был утвержден, но все рухнуло в единый миг по вине Геца фон Берлихингена. В подлой душонке закоренелого негодяя уже давно таилась черная змея измены, и, дождавшись удобного момента, она обнажила свое смертоносное ядовитое жало. Спасая собственную шкуру ценой гнусного предательства, Берлихинген завел восставших в западню под Эрингеном, а сам бесследно исчез (о том, какое неожиданное возмездие постигло предателя спустя много лет после окончания Крестьянской войны, читатель сможет узнать из следующего биографического очерка).

Венделю Гиплеру удалось вывести из окружения жалкие остатки своего корпуса и отступить с ними к Кенигсхофену на Таубере, так как все дороги на Краутгейм были отрезаны. Не успели повстанцы добраться туда, как на них обрушился огненный смерч. Тех, кто уцелел под шквальным артиллерийским и ружейным огнем, добивала рыцарская конница — «крестьянская смерть», как называли ее в Германии. Так 2-го июня был уничтожен «Лучезарно-Светлый отряд».

Флориан Гейер тем временем вел переговоры с близлежащими городами, надеясь привлечь их на сторону крестьянского союза. Первого июня «Черный отряд» соединился с крупным отрядом ансбахских крестьян, которым командовал молодой рыцарь Грегор фон Бургбернхейм, разгромивший 29 мая войско маркграфа Казимира, правителя Ансбаха. В ночь на 2-е июня в лагерь Флориана под Вюрцбургом прискакал связной от «Лучезарно-Светлого отряда». Томас Мазерс, беглый монах и доверенное лицо предателя Берлихингена, принес Гейеру ложные сведения. Обманутые этим ловким шпионом, новые братья по оружию подняли лагерь по тревоге и ускоренным маршем двинулись по направлению к Краутгейму, даже не подозревая о том, что главные силы повстанцев уже разбиты. На подходе к Зульцдорфу они были внезапно атакованы с обоих флангов превосходящими силами Швабского союза. Бургбернхейм и почти все его люди пали в неравном бою, но Флориану Гейеру с остатками «Черного отряда» удалось пробиться к деревне Ингольштадт и укрепиться там. Двести человек заняли церковь и прилегающее к ней кладбище, а остальные четыреста — небольшой старинный замок.

Едва беглецы успели изготовиться к обороне, как в деревню ворвались солдаты курфюрста Пфальцского. На кладбище закипела резня, и свежая кровь окропила старые могильные камни. Попытки же овладеть церковью успехом не увенчались, и тогда разъяренные ландскнехты подожгли божий храм.

Повстанцы, укрывшиеся в замке, ничем не могли помочь обреченным. Глотая слезы, они с отчаянием в сердце наблюдали, как гибнут в огне их товарищи, и лишь крепче сжимали в руках оружие. Вскоре пришел и их черед. Солдаты курфюрста подвезли пушки и начали обстрел замка. Два-три залпа — и ветхие стены обрушились, обнажив достаточно широкий проход. Тогда Флориан Гейер отвел людей за вторую, внутреннюю стену замка, и призвал их стоять насмерть — отступать дальше было некуда.

Вчерашние крестьяне дрались геройски — дважды ландскнехты бросались на приступ, и дважды откатывались с большими потерями. Вновь забухали пушки, пробивая зияющие бреши во внутренней стене. Когда открылся новый пролом, наемники, подгоняемые самим курфюрстом, в третий раз поднялись в атаку. И тут же попятились — навстречу им неудержимым потоком хлынули осажденные с перекошенными от ненависти лицами. Впереди шел «черный капитан» Гейер, обрызганный кровью с головы до ног. Двуручный меч Флориана бешено вращался, без устали отсекая руки и головы, а вокруг него грозно колыхался железный лес пик, кос и алебард. Еще несколько минут — и повстанцы, пройдя по телам ландскнехтов, вырвались из вражеского кольца. Не меньше двухсот из них полегли на месте убитыми и тяжелоранеными, но остальные двести во главе с капитаном прорвались и растворились в окрестных лесах.

Скрывшись в дубраве, бойцы в изнеможении повалились на землю и тут же забылись мертвым сном. Флориан, раненный в плечо аркебузной пулей, еще нашел в себе силы расставить часовых. Потом он присел у дерева и задремал, уронив голову на грудь. Под утро уснули и часовые — голодные, израненные, измотанные тяжелыми боями люди были не в состоянии нести караульную службу. На рассвете солдаты курфюрста, прочесывавшие лес, напали на след «Черного отряда», бесшумно вырезали часовых и набросились на спящих. В короткой смертельной схватке погибли почти все. Флориана, за чью голову Трухзесс назначил большую премию, ландскнехты попытались взять живым, но никто из них не смог безнаказанно подступиться к крестьянскому капитану на длину его меча. Потеряв пятерых или шестерых товарищей, наемники изменили тактику и открыли по нему ружейный огонь с безопасного расстояния, целясь в ноги. Но Флориан, ловко уворачиваясь от пуль и перебегая от дерева к дереву, в конце концов, скрылся в чаще леса. Все поиски оказались напрасны — Гейер и с ним еще трое удальцов спаслись, уйдя от погони. Когда ландскнехты убедились в том, что упустили крестьянского вожака, а вместе с ним — и вожделенные талеры, обещанные за его голову, их лютая злоба обратилась на несчастных, истекающих кровью пленников. После зверских пыток и издевательств всех 17 крестьян, еще остававшихся в живых, повесили на одном дубе.

После гибели своего отряда Флориан Гейер догадался, какую зловещую роль сыграл в их судьбе Гец фон Берлихинген, и проклял предателя. Пережитые испытания не сломили его духа. Понимая, что Трухзесс уже покончил с «Лучезарно-Светлым отрядом», рыцарь не пошел к Краутгейму, а повернул на юг, к Гайльдорфу, где, по его сведениям, базировался 7-тысячный отряд из местных крестьян.

Шли скрытно, ночами, но когда четверо усталых путников добрались до места, оказалось, что гайльдорфский отряд уже распался. Крестьяне, устрашенные поступавшими к ним со всех сторон известиями о поражениях восставших, побросав оружие, разбежались по лесам. Флориан решил собрать их, но 9-го июня неподалеку от Халля он встретил свою смерть. Смерть, принявшая облик его кузена, рыцаря фон Грумбаха, возглавлявшего отряд карателей, милостиво распахнула ему братские объятия и сулила сохранить жизнь, если он отбросит в сторону меч и преклонит колени перед рыцарями империи, но Флориан с презрением отверг ее благодеяния и пал как солдат, с оружием в руках.

2. Рыцарь — «Железная рука». Гёц фон Берлихинген (1480–1562)

Легендарный немецкий рыцарь-разбойник Гёц (Готфрид) фон Берлихинген почти всю жизнь провел в беспрестанных войнах, сражаясь против соседних немецких князей, вольных городов, турок и французов. Активное участие принял он и в Крестьянской войне (1524–1525), командуя одной из армий повстанцев. Об удивительных событиях своей бурной, полной приключений жизни, авантюрист поведал в мемуарах, написанных им на склоне лет.

Берлихинген жил в тревожное, полное глубоких противоречий время. Германия XVI века была раздроблена на множество мелких княжеств, постоянно враждовавших друг с другом, хотя формально все они вместе составляли так называемую Священную Римскую империю германской нации. Католическая церковь, имевшая в Германии большое влияние, задавила народ поборами. Страна бурлила, как закипевший котел: мелкие рыцари боролись против крупных баронов; крестьяне восставали против угнетателей-феодалов; широкие слои населения поддерживали движение за реформацию церкви, начатую Мартином Лютером. В этом диком хаосе противоречивых событий нелегко было отыскать верную стезю.

Гёц фон Берлихинген родился в 1480 году в семье знатных, но обедневших франконских дворян. В 1495 году, будучи еще 15-летним юношей, он сопровождал своего кузена, Конрада фон Берлихингена, в Вормс, на всегерманский съезд князей, где они договорились о мире между германскими землями и княжествами. Однако достигнутый договор плохо соблюдался. Посвященный в рыцари в 17-летнем возрасте, Берлихинген поступил на службу к герцогу Ульриху Вюртембергскому; потом служил и другим князьям, активно участвуя в их междоусобицах. Разбогатеть на этом поприще ему не удалось, поэтому в зрелом возрасте Гёц сколотил собственный отряд из отчаянных беспринципных рыцарей и начал грабить купцов на больших дорогах. В «Автобиографии» Берлихинген без тени смущения повествует о подобных подвигах:

Не довольствуясь добычей, захваченной на дорогах, разбойничий отряд Берлихингена осмелился напасть даже на богатый торговый город Нюрнберг, но городское ополчение дало достойный отпор грабителям. Отряд был разбит, а его командир едва не угодил в плен.

В 1504 году Берлихингена постигло большое несчастье — при осаде Ландсгута он потерял правую руку. Для профессионального рыцаря, живущего лишь войной и добычей, хуже этого могла быть только смерть. Однако разбойнику посчастливилось найти искусного мастера, изготовившего ему замечательный металлический протез. Железная рука Берлихингена представляла собой настоящее чудо техники для того времени: пальцы протеза могли двигаться и фиксироваться благодаря специальному рычажку в четырех положениях. Новая «рука» оказалась лучше собственной, поскольку наводила на врагов суеверный ужас — многие всерьез полагали, что такой рукой наградил Берлихингена сам Дьявол.

Жизнь продолжалась среди превратностей войны и всевозможных приключений. В 1519 году, сражаясь на стороне герцога Вюртембергского против Швабского союза городов, Берлихинген долго оборонял город Мекмюль, но, в конце концов, был вынужден капитулировать. В соответствии с условиями капитуляции воинственный рыцарь имел право свободного выхода из города, но коварные враги, воспользовавшись малочисленностью его солдат, схватили Берлихингена и заточили его в Хейльбронне. Там он и провел около трех лет, пока Франц фон Зикинген и другие друзья не выкупили его за две тысячи гульденов. Башню, в которой томился Берлихинген, назвали впоследствии его именем.

В 1524 году в Германии заполыхала Крестьянская война. Крестьяне убивали феодалов, грабили поместья и замки. Беспринципный рыцарь, понимая, какие фантастические возможности открывает Крестьянская война для быстрого обогащения, немедленно примкнул к восставшим. Берлихинген сыграл в крестьянском мятеже весьма заметную роль. Так, он участвовал в составлении главного программного документа восставших — «Декларации 12 статей», а затем по просьбе восставших возглавил одну из их армий — «Светлый отряд» Оденвальда. Высокое положение командира повстанческой армии помогло авантюристу сколотить себе изрядное состояние, поскольку крестьяне под его умелым командованием захватили и разграбили немало городов, замков и монастырей.

Весной 1525 года восставшие потерпели ряд поражений от имперской армии Трухзеса — немецкие феодалы опомнились от страха и, прекратив на время междоусобные войны, сплотились против классового врага. Берлихинген, который уже немало награбил, решил выйти из игры, пока не поздно. Предав доверившихся ему наивных крестьян, он вступил в тайные переговоры с Трухзесом. Изменник легко добился амнистии, но после поражения Крестьянской войны провел два года в тюрьме Аугсбурга. Отпустили Берлихингена под честное слово, что он будет безвыездно жить в своем замке, а также возместит убытки, понесенные городами Майнцем и Вюрцбургом от грабежей его «Светлого отряда». Кроме того, ему запретили верховую езду и ночные прогулки. Впрочем, все эти ограничения его личной свободы скоро сняли.

Германский император Карл V, знавший Берлихингена как первоклассного рыцаря и военного специалиста, пригласил его к себе на службу. Находясь на императорской службе, Берлихинген сражался с турками, подошедшими в 1542 году к границам империи, а в 1544 году участвовал в войне с французами. Состарившись, Гёц оставил военную службу и провел последние годы в своем замке Хорнберг, коротая дни за написанием мемуаров. Но его безмятежная старость была внезапно омрачена преследованием таинственных фем.

Священными фемами назывались тайные судилища, первое из которых возникло в Вестфалии еще в середине тринадцатого столетия. Когда власть императора утратила в Германии всякое влияние, а императорский суд бездействовал, феодалы, попирая все человеческие права, жестоко притесняли народ. Для суда над такими хищниками и возникли священные фемы, называемые также тайными, или вольными, судами. Само старое немецкое слово «фема» означает «молва», «мнение», поскольку основанием для преследования со стороны этих тайных судов было устное народное мнение, обличающее преступника. Таким образом, священные фемы и стали своеобразным грозным орудием общественного мнения. Они сурово карали за преступления против христианской религии и десяти заповедей.

Судьи священных фем пользовались своим тайным языком, а их девизом были слова, заключенные в аббревиатуре S.S.S.G.G., то есть: Stock, Stein, Stick, Gras, Grein (палка, камень, веревка, трава, страдание). До сих пор точно не установлено, что это означает. Обвиняемому присылали вызов на суд, текст которого был написан на особом пергаменте с семью печатями (не отсюда ли возникло выражение «тайна за семью печатями»?). Такой вызов не передавался в руки; его прибивали к воротам вместе с монетой. Вызванному на суд давалось 45 дней для того, чтобы представить свидетелей своей невиновности. Если обвиняемый не являлся в срок в указанное место, ему посылали второй вызов, а затем и третий. После этого, в случае неявки обвиняемого, его судили и приговаривали заочно.

Приговор заключался обычно в изгнании или смерти. Осужденного на смерть вешали на дереве, после чего в ствол дерева втыкали кинжал с буквами S.S.S.G.G. на рукояти, дабы показать людям, что преступник понес заслуженную кару от рук таинственных судей. Если же приговоренный скрывался, и не было никакой возможности его повесить, то преступника искали и, найдя, убивали таким же кинжалом, оставляя его в ране.

Таинственных судей, прятавших лица под черными масками и проводивших свои заседания в глухих, пользующихся зловещей славой местах, боялись все, от простолюдина до императора. Неудивительно поэтому, что, обнаружив на воротах своего замка вышеописанный вызов, Берлихинген побледнел и затрясся как от озноба. На его совести было немало всевозможных преступлений — грабежей, убийств, насилий, предательств и кощунств, а потому рассчитывать на снисхождение таинственного трибунала ему не приходилось.

Когда первое потрясение прошло, Берлихинген приказал своему секретарю Мазерсу, в прошлом — беглому монаху, служившему при нем еще в «Светлом отряде», спешно приготовить все к отъезду. Старый рыцарь с железной рукой и нечистой совестью решился наутро бежать из Баварии как можно дальше. Однако сердце 82-летнего старика не выдержало страшного волнения, и в ту же ночь он скончался.

Секретарь Томас Мазерс, похоронив хозяина и прихватив на память из тайника его золото и драгоценности, исчез из замка. Поселившись в Штутгарте, мошенник зажил безбедной жизнью, став менялой и ростовщиком. Но однажды его нашли в собственном доме с кинжалом в сердце. На рукояти кинжала значились все те же страшные и таинственные буквы: S.S.S.G.G.

После смерти Гёца фон Берлихингена по свету стала гулять жуткая легенда о Железной Руке. Суеверные люди утверждали, что дьявольский подарок жил своей собственной жизнью. По ночам Берлихинген отстегивал свою страшную руку, и она ползала по темным закоулкам города, выискивая припозднившихся прохожих. Находились и свидетели, уверявшие, будто они собственными глазами видели, как Железная Рука душила людей. Утром она возвращалась к хозяину, и тот, отмыв ее от засохшей крови, водворял руку на место. В смерти самого Берлихингена винили ее же — Железная Рука задушила своего хозяина, поскольку истек срок контракта, заключенного им с Дьяволом.

Легенда есть легенда, но что касается железной руки Берлихингена, то сейчас ее можно увидеть в музее немецкого города Эйсфельд.

1. Рыцарь без страха и упрека. Пьер Баярд дю Террайль (1476–1524)

За свои удивительные подвиги, беспримерную храбрость, кристальную честность и великодушие Пьер Баярд дю Террайль удостоился почетнейшего в истории звания — «Рыцарь без страха и упрека».

Баярд принадлежал к древнему и прославленному французскому дворянскому роду; прадед и дед Пьера с честью пали на поле битвы. В семье он был младшим из четырех братьев и единственным, избравшим военную карьеру. К 14-ти годам Пьер умел прыгать через глубокие рвы, влезать на стены без лестницы, вскакивать на коня без стремян, искусно фехтовать и стрелять из лука, а рыцарские доспехи сделались его второй кожей. Он всегда следовал наставлениям матери: всегда говорить правду, уважать себе равных, защищать вдов и сирот.

Свою службу Баярд начал в качестве пажа у герцога Савойского, от которого он вскоре попал ко двору короля Карла VIII, полюбившего мальчика и уделявшего много внимания его воспитанию.

Громкую воинскую славу Баярд заслужил на полях Италии. Итальянские войны начались в 1494 году походом Карла VIII через всю страну с севера на юг. Главным противником Франции в этих затяжных войнах, длившихся более 60 лет, была Испания, также претендовавшая на итальянские земли. Это было время, когда еще сохранялись рыцарские традиции, но рыцарские ополчения уже ушли в прошлое, уступив место постоянным войскам.

Пьер Баярд, высокий худой юноша, с черными глазами и орлиным носом, с добрым и бледным лицом, больше походил на смиренного монаха, чем на бесстрашного рыцаря. Он поражал всех своей ловкостью и храбростью, но в то же время был скромным, как девушка. Солдаты полюбили его за простоту и щедрость. Отважный и великодушный рыцарь всегда был готов поделиться с товарищами последним куском хлеба. Показателен в этом смысле следующий случай. Однажды Баярду удалось отбить у испанцев казну, содержавшую огромную сумму денег — 15 тысяч золотых. Один французский рыцарь, бывший при этом, потребовал себе половинную долю, но Баярд отказал ему и представил это дело на суд командования. В итоге вся сумма была присуждена ему одному. Но благородный Пьер не взял себе ничего — половину денег он отдал огорченному рыцарю, а вторую половину раздал солдатам.

В вопросах чести Баярд был крайне щепетильным человеком. Однажды он взял в плен испанского генерала Алонсо де Сото-Майора, приходившегося близким родственником испанскому полководцу Гонсальву Кордуанскому. Знатный пленник был препровожден в замок Монервинь, где стоял французский гарнизон. Он должен был обрести свободу после уплаты выкупа в тысячу золотых. Алонсо дал честное слово не покушаться на побег, и Баярд, обходившийся со своим пленником с большим вниманием и учтивостью, предоставил ему полную свободу передвижения в пределах замка. Но коварный испанец через неделю сбежал, нарушив свое слово — он подкупил кого-то из солдат. Алонсо бежал в Андрию, где стояли испанские войска, но далеко уйти ему не удалось — Баярд отправил в погоню всадников, и они настигли беглеца.

После этого Баярд был вынужден запереть испанца в одной из башен. Однако обращались с ним по-прежнему с должным уважением, которого он, впрочем, не заслуживал. Вскоре прислали выкуп, и Алонсо был немедленно освобожден. Когда генерал прибыл к своим, его стали укорять за вероломный поступок, пятнающий честь дворянина. Чтобы оправдаться и «не потерять лицо», Алонсо возвел клевету на Баярда. Француз якобы дурно обращался с пленником, поэтому побег был вынужденным. Когда эти слухи дошли до Баярда, он направил письмо негодяю, в котором потребовал либо отказаться от своей клеветы, либо встретиться для разрешения вопроса в честном поединке. Алонсо высокомерно отвечал, что через две недели он готов встретиться с ним в бою, так что пусть француз поторопится составить завещание.

Когда срок подошел, Баярд был нездоров — его мучила лихорадка, но Пьер и мысли не допускал о том, чтобы перенести срок поединка, ведь это нанесло бы ущерб его рыцарской чести. На место дуэли он явился со своим другом Беллабром, исполнявшим роль секунданта, и целой толпой поклонников. Испанец также привел секунданта; его окружало множество родственников и друзей.

Перед началом поединка Алонсо потребовал для себя права выбора оружия и вида боя. Баярд не возражал. Зная, что французский рыцарь особенно силен в конном бою, испанец решил биться с ним пешим в полном вооружении. В качестве наступательного оружия он выбрал меч и кинжал.

Друзья очень опасались за Баярда; ведь он был болен, а его сильный противник находился в прекрасной физической форме. Коварный Алонсо знал о болезни Баярда и надеялся на легкую победу. Между тем сам Баярд не проявлял и тени тревоги. Спокойно вступив на поле поединка, он помолился, поцеловал землю и твердыми шагами направился навстречу противнику. Испанский рыцарь, приблизившись, воскликнул:

— Рыцарь Баярд, чего ты от меня хочешь?

— Я хочу, дон Алонсо де Сото-Майор, защитить свою честь, которую ты неправедно и злонамеренно оскорбил.

После этих слов противники бросились друг на друга. При первом же выпаде ловкий Баярд ранил врага в лицо. Но легкая рана лишь разъярила испанца. Он нападал на Баярда сбоку, стремясь сократить дистанцию, обхватить его за туловище и опрокинуть на землю — тогда грузный испанец получил бы все преимущества. Но искусный Баярд разгадал его тактику и не подпускал противника близко, с легкостью отражая все его удары. Бой затягивался, и французы начали опасаться за своего товарища — лихорадка подтачивала его силы.

Перелом в бою произошел внезапно. Алонсо замахнулся мечом, и в это мгновение Баярд нанес ему стремительный удар острием меча в горло. Удар был настолько сильным, что латный нагрудник испанца треснул. Не давая врагу опомниться, Пьер нанес ему еще несколько ударов в горло. Хлынувшая кровь обагрила латы. Увидев это, испанцы вскрикнули от ужаса, а французы — от радости. Раненный испанец рассвирепел и обрушил на Баярда град мощных ударов, но все они были ловко парированы. Затем, заметив, что вместе с кровью его враг теряет и силы, Баярд бросился на него и повалил на землю. Некоторое время борьба продолжалась и на земле, пока удар кинжала французского рыцаря не поставил завершающую точку в этом поединке.

Алонсо был мертв, но Баярд не проявлял никаких признаков радости — напротив, он стоял с опущенной головой, сожалея о смерти противника, которого не имел намерения убивать; великодушный рыцарь жаждал победы, но не смерти испанца. Преклонив колено рядом с убитым, он долго молился Богу, как бы прося прощения за эту смерть. Затем он принес благодарственную молитву за победу, трижды поцеловал землю поединка и выдал удрученным испанцам труп генерала Алонсо. Когда Пьер возвращался в замок в толпе своих радостных друзей, горячо обсуждавших наиболее интересные моменты боя, он был молчалив и задумчив. А друзья ликовали: ослабленный лихорадкой Баярд победил грозного врага и даже не получил ни единой царапины!

Вскоре Баярду вновь довелось продемонстрировать свое блестящее воинское искусство. Между французской и испанской армиями было заключено очередное перемирие сроком на два месяца. В один из этих дней Баярд прогуливался вблизи замка Монервинь вместе со своим другом Орозом. И вот во время этой прогулки они повстречали тринадцать испанцев, в числе которых находился некий Диего де Бисанья, близкий друг убитого Алонсо де Сото-Майора, поклявшийся отомстить Баярду. Бисанья первым завел разговор с французами. Сначала говорили о пустяках, а затем Бисанья пожаловался на скуку и предложил французам сразиться, пока у них не заржавели мечи. Баярд и Ороз охотно согласились на это. Было решено, что они выберут еще одиннадцать товарищей и через две недели встретятся с испанцами в Трани для честного боя — 13 против 13-ти.

В назначенный день противники сошлись в условленном месте. Сначала, как и полагалось, точно оговорили правила предстоящего боя. Они были следующими. Всякий перешедший границу арены считается пленником и должен немедленно прекратить схватку. Выбитый из седла также обязан покинуть поле боя. Определили и продолжительность схватки: если до наступления темноты ни одна сторона не возьмет верх, то битва будет считаться законченной, и каждый удалится и уведет своих товарищей.

Французы и испанцы выстроились напротив друг друга, выставив перед собой копья. Когда завязался бой, стало ясно, что испанцы бьются нечестно. В первой же стычке они намеренно ранили 11 лошадей французов. Всадники были вынуждены спешиться и покинуть поле боя. Это была подлая уловка, так как рыцарский устав запрещает намеренно калечить коней. Но испанцы имели коварный план — они жаждали захватить в плен Баярда и рассчитаться с ним.

Итак, в самом начале боя 11 французов были выведены из строя, и на ристалище остались лишь двое: Баярд и Ороз. Но эти двое отличались силой, ловкостью и отвагой, и они мужественно выдерживали натиск тринадцати испанских рыцарей, ловко выводя своих коней из-под ударов. Когда испанцы все разом ринулись на них, Баярд и Ороз укрылись за трупами павших коней, и лошади испанцев никак не могли преодолеть эту преграду. Не ограничиваясь обороной, французы наносили и контрудары, вследствие чего несколько противников были ранены и обезоружены. Теперь испанцев осталось лишь шесть против двух, и они потеряли всякую надежду на победу. От позорного поражения их спасли только сгущающиеся сумерки, так как по условиям встречи наступающая ночь положила предел сражению. В этой схватке никто не был признан победителем, хотя моральная победа осталась за двумя французами, выдержавшими этот неравный бой с честью.

В 1503 году Пьер Баярд совершил самый яркий и удивительный из своих подвигов, обессмертивший его имя. Испанское войско располагалось тогда на левом берегу Гарильяно, а французы занимали правый — таким образом, противников разделяла только река. Однажды французские рыцари, не имевшие корма для лошадей, покинули лагерь, отправившись за фуражом. Узнав об этом от своих шпионов, Гонсальв Кордуанский решил нанести внезапный удар с тем, чтобы разгромить французскую пехоту. Имитировав в другом месте отвлекающий удар, он отправил 200 всадников по мосту через Гарильяно. Но Баярд вовремя заметил опасность, угрожающую пехотинцам. Завидев неприятельскую колонну, скакавшую к мосту, он крикнул своему оруженосцу:

— Бегите скорее за помощью, пока я буду с ними управляться! — и бросился к мосту.

Испанцы подивились глупости человека, решившегося отстоять мост в одиночку. Однако когда голова колонны приблизилась к Баярду, он с такой яростью набросился на врага, что первыми же ударами сбросил с коней четырех всадников, составлявших переднюю шеренгу; при этом двое испанцев рухнули в воду, а двое остальных — под ноги собственных коней. На мосту началась сутолока и давка. Задние напирали на передних, которых Баярд поражал своим длинным мечом. Это был небывалый бой — один против двухсот! Впоследствии испанцы уверяли, что против них бился сам Сатана. Героический рыцарь удерживал врагов до тех пор, пока не подоспела помощь — сотня солдат, приведенных оруженосцем. Вместе они полностью очистили мост от испанцев.

Так несравненный рыцарь спас французскую армию. Король, восхищенный подвигом Баярда, пожаловал такую надпись на его герб: «Один имеет силу целого войска».

Баярд совершил еще много славных подвигов в битвах при Равенне, Мариньяно и других. При осаде Теруаны рыцарь продемонстрировал находчивость, верность и патриотизм. Этот город осадил английский король, состоявший в союзе с испанцами и германским императором. Баярд был отправлен на выручку осажденного гарнизона Теруаны, но во время боя французская конница позорно бежала — остался лишь Баярд с горсткой рыцарей. Они отбивались из последних сил, но, видя, что плена не избежать, Баярд сделал так, что даже плен стал честью для него. Окруженный врагами со всех сторон, он бросился к одному английскому офицеру и, приставив меч к его горлу, вскричал:

— Сдавайся или ты погиб!

Испуганный англичанин тут же протянул ему свою шпагу и был несказанно удивлен, когда и Баярд в свою очередь подал ему свой меч со словами:

— Я — рыцарь Баярд, пленник моего пленника. Ведите меня к императору!

Император, наслышанный о подвигах Баярда, принял его с большим уважением и освободил без выкупа, а английский король пригласил героя к себе на службу. Но Баярд ответил на это:

— У меня один Бог на небе и одно отечество на земле; я не могу изменить ни тому, ни другому!

Король Франциск I преклонялся перед Баярдом и, считая его лучшим рыцарем во всем свете, во время битвы при Мариньяно попросил Баярда посвятить его в рыцари. Сначала Баярд из скромности отказывался, но король настаивал, и тогда Пьер, нанеся королю три удара мечом плашмя в соответствии с традициями, посвятил Франциска Первого в рыцари, сказав при этом:

— Дай Бог, чтобы вы не знали бегства!

В 1525 году, попав в плен к испанцам в результате поражения при Павии, король вспомнил о верном Баярде, к тому времени уже погибшем, и воскликнул со слезами на глазах:

— О, мой Баярд! Если бы ты был жив, я не был бы в плену!

Пьер Баярд погиб в Италии в 1524 году. Адмирал Бонивет, бездарный французский главнокомандующий, был разгромлен и отводил войска к Альпам. Баярд, командовавший арьергардом, прикрывал отход. Когда адмирал получил смертельную рану, он передал командование Баярду, умоляя его спасти армию, на что тот мрачно ответил:

— Теперь поздно ее спасти, но пока я жив, мы не сдадимся!

Во время арьергардного боя враги выстрелили ему в спину. Умирающий рыцарь попросил своих солдат положить его под деревом лицом к испанцам, сказав при этом:

— Я всегда смотрел им в лицо и, умирая, не желаю показывать спину!

2. Сразивший короля. Габриэль Монтгомери (1530–1574)

Блестящий рыцарь Габриэль Монтгомери, граф де Лорж, оставил яркий след в истории как один из храбрейших предводителей французских протестантов (гугенотов). Отстаивая свободу религиозных убеждений, Монтгомери принял активное участие во многих военных кампаниях, выступая против представителей правящей династии Валуа. Судьба этого незаурядного человека, предсказанная великим Нострадамусом, поистине удивительна.

Отец Габриэля, Жак де Монтгомери, занимал при Франциске I почетный пост капитана шотландской гвардии. После смерти этого короля Монтгомери-старший подал в отставку, передав должность и звание сыну Габриэлю, который стал при Генрихе II тем, кем был при Франциске I его отец. Габриэль Монтгомери так образцово выполнял свои служебные обязанности, что у короля не было ни малейшего повода жаловаться на своего верного телохранителя. Однако трагический случай, или, скорее, зловещий рок, круто изменил судьбу молодого капитана шотландской гвардии.

13 апреля 1559 года между Францией и Испанией был подписан мир в Като-Камбрези, завершивший период так называемых Итальянских войн. Этот мир короли скрепили династическим браком — Генрих II выдал свою дочь Елизавету за испанского монарха Филиппа II. По случаю бракосочетания любимой дочери король устроил праздничный турнир. На самом почетном месте восседала фаворитка Генриха — ослепительная графиня Диана де Пуатье, совершенно затмившая своей красотой неказистую королеву Екатерину Медичи. Король, открыто флиртовавший с графиней Пуатье, решил блеснуть перед ней рыцарскими подвигами. Одетый в черно-белые цвета своей возлюбленной, в 10 часов утра 1-го июля он выехал на ристалище. Сначала король преломил копья с герцогом Савойским, а затем — с герцогом де Гизом, одержав уверенную победу над обоими. Но разгорячившемуся монарху этого показалось мало, и тогда он вызвал на бой третьего противника — своего капитана Габриэля де Монтгомери. Королева Екатерина, горячо любившая супруга несмотря на все его измены, попросила Генриха прекратить поединки. Она дрожала от страха за него, так как внезапно вспомнила зловещее предсказание астролога Лукаса Горика, гласившее:

Генриху II только что исполнился 41 год. Помимо предсказания Горика существовало и другое, не менее мрачное пророчество знаменитого Нострадамуса. В 35-м катрене I-го столетия есть строки, касающиеся как короля, так и графа Монтгомери:

Король только посмеялся над женскими страхами и повторил свой вызов Монтгомери. Молодой капитан крайне неохотно подчинился желанию сюзерена, так как тоже что-то слышал о предсказаниях. Но отказать королю он, разумеется, не мог.

По сигналу Генрих и капитан поскакали навстречу друг другу и, сломав копья, разъехались. Поскольку оба противника остались в седле, они предприняли вторую попытку, но опять безрезультатно. После этого Генрих опять отбросил обломок копья и взял новое, а Габриэль Монтгомери, копье которого не сломалось, не сделал этого. Между тем его тупое турнирное копье получило небольшой, но весьма опасный дефект, незаметный как для него самого, так и для зрителей — кончик копья неровно обломился, образовав острый отщеп. Когда противники съехались в третий раз, этот страшный отщеп, скользнув по королевскому шлему, откинул забрало и вонзился наискось в правый глаз Генриха. Окровавленный король рухнул с коня, а Габриэль, с силой отбросив от себя роковой обломок, в полном отчаянии воскликнул: «Черт бы побрал этого Горика с его проклятыми предсказаниями!».

Рана короля оказалась смертельной. Обломок копья, пронзив глаз, вышел за ухом, и даже величайший хирург того времени, Амбруаз Парэ, ничего не смог поделать. Через несколько дней Генрих II скончался. Следствием этой смерти было то, что Диана де Пуатье сразу потеряла свое влияние при дворе и удалилась в собственное имение, а реальная власть сконцентрировалась в руках молодой королевы Екатерины Медичи, итальянки по происхождению. Габриэль Монтгомери, волей рока нанесший королю смертельный удар, не понес за него кары по трем причинам: во-первых, в его действиях не было злого умысла; во-вторых, на турнирах рыцари погибали довольно часто; а в-третьих, сам король перед смертью потребовал не наказывать своего капитана, выступившего лишь слепым орудием судьбы.

Разумеется, это происшествие вызвало много толков при дворе. Одни объясняли трагическую гибель короля просто несчастным стечением обстоятельств; другие усматривали в ней волю Провидения, предсказанную астрологами, но никому и в голову не приходило обвинять молодого капитана гвардии в преднамеренном убийстве. Одна лишь Екатерина Медичи возненавидела его с того самого дня лютой ненавистью и поклялась отомстить.

После смерти короля Габриэля отстранили от службы при дворе. С сокрушенным сердцем уехал он из Парижа и несколько лет прожил в Нормандии, где не раз встречался с принцем Конде и адмиралом Колиньи — вождями французских протестантов. Эти встречи не прошли для него даром — постепенно в душе Габриэля совершился глубокий переворот. Резня в Васси (1562), учиненная католиками из свиты герцога де Гиза, и последовавшие за тем преследования протестантов произвели на Монтгомери такое тягостное впечатление, что он решился с оружием в руках защищать дело гугенотов, отстаивавших свободу веры.

Гражданские (религиозные) войны между католиками и протестантами, вспыхнувшие после трагических событий в Васси, продолжались с некоторыми перерывами более тридцати лет. Габриэль Монтгомери всю оставшуюся жизнь, а именно 12 лет, посвятил борьбе, став одним из признанных вождей протестантов. Его роль в гражданских войнах весьма значительна. Например, известный советский историк И.В. Лучицкий отмечает, что «… после того, как Руан и вся Нормандия открыто присоединилась к гугенотам, главным виновником этого гражданского мятежа по праву считали графа Монтгомери».

Габриэль впервые скрестил с католиками шпагу уже в 1562 году в бою под Дре. В 1567 году, в битве при Сен-Дени, он наповал сразил выстрелом из пистолета коннетабля Анна де Монморанси, одного из заклятых врагов гугенотской партии.

После страшных событий Варфоломеевской ночи (1572) ожесточение борьбы достигло наивысшего накала. Монтгомери вместе с Лану организовал оборону Ла-Рошели — главного оплота протестантов во Франции. Ла-Рошель отбила девять приступов; королевская армия потеряла под ее стенами около 40 тысяч человек убитыми и ранеными. Но силы были слишком неравны, и после продолжительной осады крепость капитулировала на почетных условиях: всем ее защитникам гарантировалась личная безопасность и сохранение свободы совести.

Получив известие о тяжелом положении гугенотов в Сансерре, осажденных 6-титысячным корпусом королевских солдат, Габриэль помчался туда, пробрался в город и возглавил сопротивление. Четыре месяца голодные, плохо вооруженные жители Сансера отражали яростные атаки неприятеля, но, в конце концов, сдались на тех же условиях, что и ларошельцы.

Покинув замиренный Пуату, Габриэль появился в только что успокоившейся Нормандии и вновь разжег там очаг сопротивления. После того как Монтгомери взял Карантан и завладел валонским арсеналом, все нормандское дворянство перешло на его сторону.

Без помощи извне героические, но немногочисленные отряды протестантов не могли долго противостоять сотням тысяч прекрасно вооруженных королевских солдат, и Габриэль отправился в протестантскую Англию, где вел переговоры о предоставлении военной помощи французским братьям по вере. Миссия Монтгомери крайне обеспокоила короля Франции Карла IX. Это видно из его обращения к губернатору Нормандии маршалу Матиньону. Лучицкий писал по этому поводу:

Маршал добросовестно выполнил королевский приказ. Когда Монтгомери, возглавлявший 6-тысячный отряд, вместе со своими сыновьями Жаком и Габриэлем высадился на полуострове Котантен, войска Матиньона уже поджидали его там. В кровопролитной битве протестанты были разбиты, но Монтгомери с отрядом кавалерии сумел вырваться из ловушки и пробиться в Домфрон, где присоединился к гарнизону города. Матиньон немедленно осадил Домфрон. Тяжелая артиллерия крушила стены старого замка в течение двенадцати дней. За это время защитники крепости совершили семь вылазок, нанеся противнику огромный урон. На тринадцатый день, когда в живых осталось не более 30-ти протестантов, Матиньон предпринял решительный штурм: 700 мушкетеров, 100 кирасиров и 100 копейщиков внезапно атаковали горстку бойцов Монтгомери. Пять часов кипел бой, и неприятель вновь был отброшен. Ночью Габриэль вместе с четырнадцатью уцелевшими бойцами заделывал проломы в стенах. Наутро стало очевидно, что дальнейшее сопротивление бесполезно: у осажденных не осталось ни пороха, ни пищи, ни воды, а к Матиньону прибыли свежие подкрепления. Пожав руки своим храбрым солдатам, Монтгомери попрощался с ними и обнажил шпагу, чтобы пронзить себе сердце. Но тут явился парламентер от маршала, который поклялся, что в случае капитуляции крепости Монтгомери не только сохранят жизнь, но и предоставят возможность удалиться.

Бесчестный Матиньон не сдержал слова. Габриэля заковали в кандалы и отправили в Париж. Неправедный суд приговорил героя к смертной казни. Екатерина Медичи торжествовала: 15 долгих лет она терпеливо ждала этого дня, и вот теперь ее месть осуществится!

27 июня 1574 года, после жесточайших пыток, бывший капитан шотландской гвардии Габриэль Монтгомери был обезглавлен. Свершилось пророчество Нострадамуса, заключенное в последней строке 35-го катрена: