400 вопросов и ответов о вере, церкви и христианской жизни

Раздел пятый. Церковь и общественно-политическая реальность

Какой политико-экономический строй больше всего подошел бы православному человеку?

Я думаю, невозможно говорить о политико-экономическом строе, единственно адекватном Православию, потому что в идеале Церковь — это такое устроение общества, которое превыше государственных запретов, предписаний или каких-то общественно-хозяйственных систем (в первоапостольской общине было такое устроение жизни, которое выводило христиан за рамки тогдашнего достаточно продуманного общественного строя Римской империи). Скорее можно говорить, какой строй более всего не подходит для нас с православной точки зрения. А не подходит больше всего тот строй, который в земных условиях стремится воспроизвести реалии Царства Небесного, потому что тем самым пародия на него оказывается поистине страшной и кощунственной. Общественно-политические и экономические системы, которые сознательно или бессознательно исходят из того, что мир лежит во зле (1 Ин. 5, 19), а человек находится в падшем состоянии (и только некоторая часть всего человеческого рода ведет борьбу за свое духовное возрождение), создают определенный уровень существования, в котором мы знаем, как относиться к реалиям этого мира: в нем мы — гости, а отечество наше — небо. Гораздо опаснее, когда кто-то начинает говорить, мол, давайте здесь, на земле, создадим братство, забыв о том, что не все желают быть братьями; или сделаем, как в первоапостольской общине, единую материальную общность, хотя отнюдь не все хотят делиться своим имуществом добровольно. Такого рода иллюзии в своем предельном ужасе были обнажены еще Достоевским в Легенде о великом инквизиторе.

Можно ли сказать, что для любого человека, будь он верующим или нет, капитализм менее губителен, чем коммунизм?

Да. Хотя бы потому, что капитализм не предполагает такого рода подмены идеала, когда человек начинает служить некоей коммунистической идее вместо того, чтобы служить Христу. Конечно, при капитализме легко впасть в поклонение мамоне, а, как сказано в Евангелии, служить двум господам одновременно невозможно. Но коммунизм, безусловно, опаснее, потому что он предлагает человеку не только телесные или душевные искушения, а и как бы некую замену Бога.

Как относиться к попыткам некоторых политических кругов скрестить Православие и коммунизм под предлогом, что они пропагандируют одни и те же ценности?

Либо как к недомыслию, проистекающему от «образованщины» (по определению Солженицына), либо как к вполне лукавому смешению понятий теми, кто понимает, что понятия эти несовместимы. Никакого христианского социализма и православного сталинизма не существует. Коммунистическая идея и православная вера абсолютно разнонаправленны, а совпадение тех или иных внешних тезисов не делает их ближе, так же как совпадение некоторых внешних моментов аскезы йога и христианского подвижника не означает родственности их вероучений.

Чем можно объяснить, что некоторые священники благословляют деятельность тех или иных коммунистических организаций, что не раз показывалось по телевидению?

Я думаю, что на 90% это объясняется спецификой показа по телевидению, то есть неадекватным изображением того, что существует в реальности. Лично я не знаю таких священников, которые впрямую поддерживали бы коммунистическую идею как таковую. Здесь речь может идти скорее о том, что некоторые из клириков на уровне своих частных воззрений склонны считать нынешних представителей различных коммунистических или околокоммунистических движений меньшим злом по сравнению с теми, кто непосредственно стоит во главе государства, или с теми политическими силами, на которые нынешние власти (писалось в президентство Б. Н. Ельцина. — Ред.) опираются. А это уже скорее вопрос об общественно-политических позициях отдельных лиц, за которыми остается свобода гражданского волеизъявления. Но я не знаю ни одного священника, поддерживающего фашистскую — в собственном смысле этого слова — идеологию, которая все же отличается от патриотической идеологии тех или иных общественных организаций, даже от приближающейся к национализму в его сегодняшнем понимании. Все-таки, как правило, эта идеология — определенного рода игра понятиями, которые сейчас употребляются в довольно очевидных целях нынешними СМИ. Так что, на мой взгляд, феномен церковного одобрения некоторых коммунистических и фашиствующих партий в основном создан средствами массовой информации, а не реально существует в действительности.

Что касается партии Русского Национального Единства, то ее деятельность уже с точки зрения своей мировоззренческой основы является, несомненно, еретической, ибо подвергает ревизии и самый текст Священного Писания, и исторический путь Церкви, и — в плане конфессиональных симпатий — тяготеет скорее либо к старообрядчеству, либо к Русской Зарубежной Церкви, и в этом смысле для нас всячески неприемлема.

Почему теоретики и практики русского национал-шовинизма и даже фашизма свободно используют символы Русской Православной Церкви и почему это ею не пресекается?

Отнюдь не все сторонники так называемого «патриотически» настроенного сектора используют символы Православия. Наша политическая жизнь большей частью ориентирована на коммунистов, которые ежели и заигрывают с Православием, то слегка и совсем уж для видимости. А практика их законодательной деятельности в Думе отчетливо показывает, что ничего хорошего Церкви от них ждать как не приходилось прежде, так не приходится и теперь. Политические же группы маргинального характера скорее тяготеют к языческим традициям. Всякого рода клубы национальных единоборств используют в основном некую странную кашу из псевдоарийских представлений, соединенных с каким-то русским мифологическим христианством, якобы существующим отдельно от Вселенского Православия. Что касается РНЕ, то члены его, во множестве приходящие в Православие, приходят, если можно так сказать, с задней калитки, стремясь во всем следовать национальной традиции, как правило, неверно понятой: мол, прежде всего мы русские, а потом уж православные. И конечно, не всем из них сразу удается постичь, что именно в силу того, что мы православные, мы и объемлем всю полноту нашего историко-культурного наследия. Это процесс, безусловно, болезненный, но вполне естественный, и неверно было бы таких людей, у которых гипертрофированы национальные или даже националистические чувства, отлучать от Церкви. Их, так же как и любых других грешников, приносящих в церковную ограду замутненность своего сознания и своей жизни, Церковь не может и не должна отталкивать.

Чем отличается национализм от патриотизма?

Национализм ставит тот или иной народ в силу его этнической исключительности — духовно, или физически, или общественно-законодательно — выше всех других народов, населяющих данное государство или даже всю землю. Патриотизм же подразумевает любовь и уважение к национальной культуре во всей ее полноте, которая христианином достигается, благодаря осознанию того, что данная культура — это прежде всего часть великого христианского церковного наследия. И в этом смысле культура русского народа означает, безусловно, не то же самое, что, к примеру, культура полинезийцев, которая тоже свидетельствует о многообразии мира Божиего, но которая к Христову благовестию имеет пока довольно косвенное отношение. Однако любовь к своей национальной культуре, традициям, истории не должна противопоставляться всему доброму и светлому, что существует и в жизни других народов и культур.

Как Православная Церковь относится к революции?

Всякая революционность чужда церковности онтологически. Православие и Церковь, если употребить образ Иоанна Дамаскина, стоят на скале Предания, то есть на том, что мы неразрывно связаны со всеми поколениями, жившими до нас, и ничто не может быть отброшено на свалку истории. И единственный путь развития это - как дерево растет, добавляя все новые ветви, но никогда не отсекаясь от собственных корней. А любая революция принципиально настаивает на разрыве с корнями, на отрицании предыдущего социального строя, культуры, типа духовности, религиозности. Церковь на отрицании не стоит. Поэтому революцию не приемлет.

Стремится ли Православная Церковь к возрождению монархии в России?

Я не думаю, что это следует понимать в плане прикладной политики. Те монархические общества, которые теперь существуют, в лучшем случае, могут вызвать улыбку или некое ностальгическое воздыхание о прошлом. Но монархия как идеал государства, некогда существовавший в великой Византии и Святой Руси, конечно, всегда будет пред мысленным взором православного человека. Когда нормой является соработничество Церкви и государства, их совместная забота о духовном благополучии людей, то даже при частных нарушениях со стороны священства или царской власти общий принцип остается действующим.

Сейчас много говорят об отношении Православия к самодержавию, но означает ли это, что верующему человеку в политической жизни надо бороться за установление монархии?

Мы должны разделить наше принципиальное отношение к этому вопросу и политическую реальность. На принципиальном уровне очень важно, чтобы возможно большее число православных христиан осознало тот факт, который всегда был в церковном сознании именно фактом, а не теорией и не поводом для дискуссий, — что Церковь смотрит на монархическую государственность как на Богом установленную, как на преимущественно в земной истории соответствующую плану Божественного домостроительства. В конце концов, Господь называется Царем Царствующих, а не президентом президентствующих. И это не просто дань реалиям первого столетия от Рождества Христова — античный мир знал весьма развитые формы демократического устройства. Так что не какой-то культурной или исторической традицией определено такого рода библейское, а впоследствии и церковное мировоззрение. Из всего сонма православных святых во всех православных странах мы не знаем ни одного христианского церковного мыслителя, ни одного подвижника благочестия, который был бы апологетом представительской государственности или демократом. Чего нет того нет. Наверное, это о чем-то должно говорить. С другой стороны, надежда на то, что в ближайшие годы в России возможно возрождение самодержавной православной государственности, есть не просто иллюзия, но и опаснейшее заблуждение, потому что сегодня попытки такого возрождения могут привести только к профанированию этой идеи, самой значительной и высокой в плане государственного строения, которое может быть осуществлено на земле. И здесь необходимо трезвенное отстранение от тех группок — именно группок — людей, часто враждующих и конфликтующих между собой, которые ратуют за немедленное восстановление самодержавия в России. И тем более очень внимательно следует относиться к тому, если вдруг идеи конституционной монархической государственности или даже исторической российской государственности начнут исходить из уст нынешних власть предержащих. Меньше всего здесь можно предположить, что они будут руководствоваться идеей православной монархии.

Как следует оценивать то, что крайние монархисты даже об Иване Грозном говорят с придыханием, считая его неприкасаемым и чуть ли не сегодня-завтра новоявленным святым?

Подобного рода воззрения были изложены в одной из книг покойного митрополита Иоанна Санкт-Петербургского и Ладожского. Я думаю, что они связаны не столько с личностью Ивана Грозного, сколько с гипертрофированным восприятием идеи монархии, восприятием, близким католицизму, когда непогрешимость верховного епископа в какой-то мере переносится налицо монарха и вынесение оценки, тем более суда его деятельности ставится за пределы и земной истории, и даже совести христианина. Видимо, к такой крайности, как и к любой крайности, нужно подходить соответственно.

Как должен православный человек относиться к захоронению «екатеринбургских останков», которое происходило 17 июля 1999 года в Петропавловской крепости?

Удивительная сложилась картина в те ответственные и важные для нас дни юбилея убийства Императора Николая II и членов его семьи. Хотя другого мы и ждать не могли. Понятно, что первый долг нашей Церкви и всех православных христиан — это долг прославления новомучеников, и особенно тех, которых мир не понимает и не принимает. Ведь на самом деле даже о тех святых, которые общепризнаны, люди почти ничего не читают и не знают. Знали бы о митрополите святителе Серафиме Чичагове, о его патриотической деятельности, о его борьбе с либеральными веяниями того времени, о его, как бы нынче написали, «мракобесии», связанном с глубокой верой в заступничество и чудеса преподобного Серафима Саровского, — не приняли бы и его, так же как не принимают сейчас канонизацию Николая II. Знали бы, чему действительно учил святой праведный Иоанн Кронштадтский и что в его проповедях и свидетельстве о жизни во Христе вовсе не было той розовой экуменической водицы, той сладостности, с которыми зачастую сегодня связывается его образ, — не приняли бы точно так же, как не принимала его «прогрессивная общественность» в конце прошлого — начале нынешнего столетия. Об этом просто мало кто знает, а о царе знают все. И поэтому в последние годы, когда заходил разговор о возможной, чаемой и предстоящей канонизации убиенного Императора и членов его семьи, сторонники одних политических взглядов говорили: «Хотят канонизировать Николая Кровавого, находившегося под влиянием Распутина!», сторонники других — «Принявшего от Александра III великую и мощную Россию и доведшего ее до поражения в японской войне, в первой мировой войне и наконец до революции!» И вдруг, словно по мановению какой-то волшебной палочки, все эти разговоры смолкли, а возникли другие: гражданская ответственность, необходимость покаяния, наша общая вина за совершившееся 80 лет назад в Екатеринбурге чудовищное злодеяние… К чему вдруг такая перемена, такая спешка? Не к тому ли, чтобы сейчас, хоть и помпезно, но явно поспешивши, похоронить, о подлинном значении слова «покаяние» и не вспомнив? А ведь покаяние — это внутреннее изменение, реальное пред лицом духовной святости, пред лицом святых угодников, в которых проявилось и воссияло слово Божие. И если бы общественный деятель, или ученый муж — ныне прогрессивный либерал, или осмелевший сегодня журналист осознали бы свою вину как боль и стыд, лежащие на сердце, то сказали бы: «Да, я лично был причастен к этой страшной трагедии тем, что многие десятилетия состоял в партии, которая санкционировала и все годы советской власти одобряла это убийство»; «Да, мой грех в том, что я достиг ученой степени за диссертацию об экономике мирового социализма и прогрессивном рабочем движении в странах Западной Европы»; «Да, я воспевал великие стройки социализма, БАМ, Афганистан и был радостным провозвестником правды для программы “Время”»… И если бы был сделан этот шаг, действительно свидетельствующий о покаянии, то можно было бы ожидать и следующего, когда естественно признать: «Я буду до конца сокрушаться о том ужасе стыда и лжи, которые вошли в нашу жизнь, но впредь возглавлять что бы то ни было, поучать и даже просто, информировать не имею права». Однако никто же этого не сделал. Ни один человек из всей величественной толпы высокопоставленных людей, собравшихся в соборе Петра и Павла, никак не изменил ни своего образа жизни, ни рода общественной деятельности. Так о каком же покаянии все время говорилось в эти дни?

Не менее серьезно и то, что возрождение России, о котором тоже очень много говорилось, не может произойти без покаяния не Только всех этих государственных мужей, но и миллионов простых русских, украинских, белорусских, татарских, эвенкийских, якутских и прочих граждан нашего пока еще бескрайнего Отечества. Однако те, кто воспринимает покаяние не по духу, а по форме, непременно скажут: «Ведь все уже совершилось. Мы похоронили царя, мы перевернули последнюю трагическую страницу нашей истории, мы замкнули круг времен, и теперь давайте, не задумываясь о прошлом, идти опять же в светлое, просто в ином направлении, будущее. И нечего больше каяться». И это еще один исторически опасный итог совершившегося погребения. Будем благодарны за великое мужество, проявленное священноначалием нашей Церкви, которая до недавнего времени обвинялась — о чем сейчас, опять же, забыли — в стремлении быть государственной, обвинялась в том, что она голоса своего не может возвысить против власть предержащих. А когда она с явственностью для всех возвысила голос, все так удивились и оскорбились, что имена наших иерархов стали повсеместно хулимыми. Будем надеяться, что Господь явит нам, если мы сколько-нибудь будем того достойны, реальную правду об останках наших новомучеников: царя Николая Александровича, его убиенной супруги Александры Федоровны и их безвинно пострадавших детей.

Лично Вы верите, что захоронены останки Николая II, его жены и его детей?

Об этом очень трудно говорить. И безусловно, мое слово тут ровно ничего не значит, но лично мне кажется, что не могут мощи святых угодников быть явлены Церкви через такую череду человеческих полуправд, сомнительных личностей, детективных писателей, следователей прокуратуры, использующих косвенные показания убийц, которые в 60-е годы непонятно что и кому говорили, и так далее, и так далее. Но, конечно, я могу и ошибаться. Бывает и такое, что когда умножился грех, стала преизобиловать благодать (Рим. 5, 20).

А каково отношение Церкви к подлинности останков царской семьи?

В синодальном постановлении было четко сказано: не дело Церкви выносить решения о выводах ученых комиссий. Во-первых, наука сегодня говорит одно, а через десять лет может говорить совсем другое. Во-вторых, о чем бы ни свидетельствовали сейчас исследования, по отношению к ним люди оказались разделенными. Насколько одни принимают доказательства правительственной комиссии, настолько другие убеждены в том, что больший вес имеют аргументы следователя Соколова или других ученых, например, такого авторитетного, особенно для церковных людей, исследователя, как Сергей Беляев, который присутствовал при идентификации всех мощей, открытых в последние годы, начиная с преподобного Серафима Саровского. При существующей ныне полярности и неоднозначности мнений по поводу захоронения «екатеринбургских останков», решение Священного Синода мне кажется и трезвым, и корректным. С одной стороны, почтить с уважением найденные останки тех, кто пострадал от богоборческой власти, а с другой — не рассчитывая на какое-то новое судебное расследование или научное исследование, надеяться на проявление Божиего Промысла. Ведь никогда мощи святых не определялись путем ядерного анализа или генетической идентификации. Их всегда являл Господь, как то было совсем недавно с мощами преподобного Серафима Саровского, когда, казалось бы, уже не оставалось никакой надежды на их обретение. Это дивный пример исполнения пророчества, совершившегося на наших глазах чуда.

Где и как были обретены мощи преподобного Серафима Саровского?

Они были открыты совершенно удивительным образом — по письму одной женщины, у которой близкий родственник был многолетним сотрудником Казанского собора, где долгие годы советской власти находился Музей религии и атеизма. Он был не то сторожем, не то смотрителем и однажды случайно на чердаке собора нашел мощи, засыпанные гравием. Много лет это было его тайной, и только в 1991 году его родственница решилась сообщить о ней сначала митрополиту Петербургскому, а потом и Святейшему Патриарху. В несколько дней была составлена комиссия по идентификации мощей и было выяснено, что это мощи преподобного Серафима, изъятые безбожниками из храма в 20-е годы.

В начале 90-х состоялся один из первых в наше время десятитысячных крестных ходов, когда святые мощи были торжественно доставлены из Санкт-Петербурга в Москву, в Елоховский собор, и после проследовали через всю Россию в Дивеево, как и предсказывал сам Серафим Саровский. Преподобный говорил, что будет почивать в Дивеево, хотя все годы советской власти казалось, что никакой надежды на это нет.

Но как определили, что это именно его мощи?

При вскрытии мощей под гравием было раскопано и надписание с именем угодника Божиего, и опись, где что находится. Мощи были завернуты в облачение, и все совпало, так что сомнений ни у кого не возникло. Потом косточки сравнивали с портретом преподобного, ведь рост его, типические черты лица - все известно. В этом участвовал и Сергей Беляев, который, как антрополог, по форме костей, черепа воссоздал облик умершего. И все сошлось абсолютно, даже особые костные мозоли на коленях от многодневного стояния на камне (я думаю, об этом подвиге предстояния перед Господом и перед Божией Матерью знают почти все верующие из жития святого угодника).

Мы часто слышим выражение «обретение мощей». А что такое мощи?

Мощи — это останки святого, которые могут с физической точки зрения обладать самыми разными характеристиками. Это могут быть кости подвижника благочестия, которые пролежали в земле или под спудом и тысячу, и полторы тысячи лет. Это может быть частично сохранившийся телесный состав, как то бывает у иных святых, просто как бы усопших. В очень редких случаях плоть сохраняется настолько хорошо, что мощи могут иметь вид человека, недавно почившего. Иногда от останков святых угодников исходит некий благодатный состав — миро, физическая консистенция которого тоже может быть различна. Оно может напоминать маслянистую благовонную жидкость, какая бывает при миро-течении на иконах, а может быть ближе к водному естеству, как это происходит с мощами святителя Николая в Бари, от которых благоухающее миро исходит на протяжении уже долгих столетий. Но в любом случае останки святых угодников Божиих познаются по той благодатной помощи, которую получают люди, с верой к ним прибегающие. И это главное, почему их чтит Церковь. Поэтому когда в 20-30-е годы началось повальное безбожное вскрытие мощей, чтобы показать всему миру, что в могилах лежат всего лишь человеческие кости, это была абсолютно недобросовестная пропаганда, так как Церковь всегда знала, что мощи святых — это по большей части костные останки, и никогда этим не смущалась. Та же логика прочитывалась и в хорошо всем известных словах Юрия Гагарина: «Я полетел за пределы воздушного пространства и не видел там Бога».

Что значит «нетленные мощи»?

Те, в которых сохраняется состав плоти. Это прежде всего залог того грядущего преображения твари после второго пришествия Христа, залог того, что будет, что может быть с человеком, когда Бог будет всяческое во всех (1 Кор. 15, 28). Ведь воскрешение мертвых означает не только воскрешение духа, но и тела, а также их соединение. И праведник, который сподобится лучшей участи, будет иметь такое человеческое естество, какое было до грехопадения, то есть вне его последствий, вошедших в нашу плоть и означающих болезни, страдания, истощения… Каковы будут свойства этой преображенной плоти, мы можем лишь прикровенно узнать из Евангелия, в котором говорится о том, как была явлена человеческая природа Спасителя после Его воскресения, когда Он мог во плоти явиться Своим ученикам в доме, где двери были заперты из опасения от Иудеев (Ин. 20, 19); или мог идти по дороге в Эммаус вместе с Лукой и Клеопой и какое-то время быть ими неузнаваемым, оставаясь при этом по виду человеком, идущим рядом с ними; или мог так поразить взглядом Марию Магдалину, что она не узнавала Его до тех пор, пока Он не обратился к ней: Мария! (Ин. 20, 16). Вот эти преображенные свойства человеческого — именно человеческого — естества приоткрыты нам Спасителем в Его явлениях после воскресения.

В какой момент Церковь принимает решение о канонизации того или иного святого?

Канонизация — это закрепление актом высшей церковной власти реального опыта молитвенной связи между членами Церкви (и не только ныне живущими) и подвижником благочестия, - опыта услышанных молитв, конкретной помощи и духовной связи, которую сотни, а иной раз сотни тысяч людей ощущают между собой и угодником Божиим. Когда для Церкви эта связь становится несомненной, тогда и происходит канонизация новоявленного святого — подлинного раба Божия и нашего помощника, о чем многие уже знают по собственной жизни. Так было и с преподобным Серафимом чудотворцем, и с оптинскими старцами. Теперь то же самое произошло и с царственными новомучениками.

Надо сказать, что и при канонизации самого Серафима Саровского было много несогласных. Сегодня кажется странным, что даже у некоторых архиереев, членов Священного Синода, ее целесообразность вызывала сомнение. К сожалению, всегда находятся противники, которые в силу каких-то причин восстают против прославления того или иного святого.

Бывает и такое, что о том или ином подвижнике благочестия, например, о том же старце Захарии или о блаженной Матроне, мы очень мало что знаем, но почитание, которое начинает идти от самих верующих, чудотворение, помощь благодатная несомненны. Хотя иногда — в значительной мере из-за этого — вопрос о канонизации, при очевидной для всех святости этих Божиих угодников, вызывает разного рода толки.

Что касается канонизации царственных мучеников, то, думается, неизбежность ее, равно как и желательность, были несомненны. Даже противники, в основном руководствовавшиеся не церковными, а государственно-политическими критериями, говорили о канонизации как о чем-то само собой разумеющемся. Они ей не были рады, они ей противостояли, но практически все понимали, что это насущный факт церковной жизни. И нам оставалось спокойно ждать, молиться и служить панихиды по убиенным, но не прославленным еще новомученикам до того дня, пока мы смогли после соответствующего решения Поместного Собора служить им молебны.

Быть может, у многих даже церковных людей возражения против канонизации царственных мучеников связаны с тем, что всем слишком памятна трагическая история времен царствования Николая II, закончившаяся Октябрьской революцией?

Синодальная комиссия по канонизации рассмотрела все самые болезненные вопросы, связанные с январскими событиями 1905 года, с отношениями царской семьи и Распутина и т. д., и т. д., и дала на них не лакировочно-укрывательский, а трезвый ответ, исходящий из церковных критериев. Обобщая его, можно сказать так: подвижник благочестия, как и любой христианин, который находится в пучине общественного служения, не может оцениваться по тем же критериям, что и монах-пустынник. Когда мы говорим о святости человека, бывшего белым священником, боярином или царем, нам нужно понять, сумел ли он в тех конкретных условиях, в которые был поставлен Промыслом Божиим, пройти свой путь достойно, по-христиански. И в этом смысле такие святые, как императоры Константин равноапостольный, Юстиниан Великий или князья Владимир, Александр Невский, Дмитрий Донской, являют собой особый тип святости, свидетельствующий о том, как вопреки кипению страстей, политически жестким реалиям жизни, всячески призывающим идти на компромиссы, можно в главном, в верности сердца, остаться до конца преданным Христу. Весь последний этап жизни Николая II есть явное свидетельство такого рода. (Хотя мы знаем множество примеров, когда в послереволюционные годы люди как будто правильных воззрений вели себя мелко и недостойно.) И кроме того, ведь нельзя же было так по-христиански твердо и мужественно прожить последние несколько месяцев перед смертью, если бы вся предыдущая жизнь Государя этому противоречила!

Многих смущает канонизация тех святых, о которых историческая наука говорит как о людях жестоких. Например, об Александре Невском известно, что он и убивал, и карал. Как это согласуется с понятием святости, жизни во Христе?

Святость - это не награждение посмертно орденом Дружбы народов за хорошо прожитую жизнь. А православный святой — это не Ганди с его учением о непротивлении злу насилием. Вообще, типы святости многообразны, их нельзя сводить к одному благочестивому монашескому деланию. Пути к святости, то есть к раскрытию в человеке образа и подобия Божиего, даны самым разным людям — и священникам, и мирянам, остаются ли они благочестивыми семьянинами, принимают ли подвиг юродства, призывает ли их Господь к общественному служению, как тех или иных полководцев, князей, императоров.

Критерий святости - это не примерное поведение, за которое ставят оценку, как в школе, пять или пять с минусом, а следование правде Божией, которое стало определяющим для человека, и ее исполнение — итогом всей его жизни. Даже если на этом пути человек ошибался, согрешал (только один Господь не причастен греху) или тем более был участником великих исторических событий.

Жизнь, окружающая христианина, часто бывает жестокой, и стояние за правду подразумевает противление злу. И в этом смысле воин, сражающийся за Веру, Царя и Отечество (была такая дивная формула в нашем государстве) и убивающий на поле брани, является воином Христовым. Солдат же, тешащийся собственной жестокостью, тяжко согрешает и подлежит епитимье. Но тот, кто защищает Отечество или просто по долгу службы исполняет возложенный на него приказ, от которого не имеет права отказаться, потому что иначе вместо него другой пойдет этот приказ исполнять, не подлежит осуждению.

Несколько лет назад было опубликовано соболезнование, выраженное Церковью по поводу смерти Сталина. Можно ли считать это ярким примером конформизма Русской Православной Церкви в годы советской власти?

Соболезнование о смерти Сталина было опубликовано не сейчас, а в год его смерти. Тогда же служились панихиды по нему во всех православных храмах. Но учитывание общественно-политических реалий своего времени всегда было неотъемлемой частью церковной жизни. Нравится нам это или нет, однако советская власть до последнего десятилетия в нашей стране являлась единственной. Пока у Церкви была возможность рассуждать, прочна эта власть или нет, она противилась ее установлению. Мы знаем, что и святой Патриарх Тихон, и множество архиереев, простого духовенства, мирян, как могли, противодействовали воцарению беззакония и безбожия.

Но когда советская власть утвердилась как государственная форма правления, а не как банда разбойников, тогда тот же Патриарх Тихон, исходя из того, что любая власть попущена Богом, по нашим ли грехам или по какому-то неведомому нам Промыслу, стал искать пути ежели не доброго, то, по крайней мере, реалистического с ней сосуществования. Иначе и быть не могло. Что же касается чрезмерных компромиссов или как бы даже раболепства перед правящей властью, которые видятся в нашей церковной жизни 40-70-х годов, то надо прямо сказать, что если бы не было всех этих, иных из нас смущающих по форме, реверансов в сторону власть предержащих, то легальное существование Церкви в те годы было бы просто невозможно. И тогда православные лишились бы возможности крестить детей, отпевать своих близких, хотя бы изредка исповедаться, причаститься, помянуть тех, о ком хотели бы помолиться. И все это было бы значительно страшнее, чем та видимая нечистота одежд, которая приобреталась из-за всех этих телеграмм соболезнования, поздравительных приветствий и официальных докладов.

До сих пор распространяются слухи о непосредственном сотрудничестве некоторых священнослужителей с КГБ. Как сегодня Церковь относится к тому, что списки имен крещаемых должны были в обязательном порядке передаваться органам?

Списки передавались не в КГБ, а в структуры Совета по делам религии. Можно, конечно, говорить, что это одно и то же, но ведь был создан специальный государственный орган. В хрущевские годы (кстати, не раньше) государство начало требовать, чтобы все крестины, все требы регистрировались. Что можно было сделать? Видимо, только то, что и происходило в реальной церковной жизни. Те, кто не боялись нести крест исповедания, пострадать, если потребуется, за Христа (а таких, надо сказать, было немало), по-прежнему продолжали крестить детей, отпевать близких. Кроме того, огромное количество священников множество крестин совершали тайно: либо в храме, но без регистрации, либо дома.

Я хорошо помню московскую церковную жизнь начала 80-х годов, когда регистрация каждых вторых крестин, особенно если это был не младенец, а взрослый человек, так или иначе не производилась. И я не знаю, что еще другое в те годы можно было бы сделать.

Что же касается досмотра за верующими, то, действительно, почти при каждом храме был назначен от органов некий уполномоченный, который особенно и не старался подделаться под православного. Однако верно и другое - и, видимо, в этом суть вопроса — что помимо внешнего контроля предполагался и более страшный контроль. Я имею в виду добровольное или недобровольное — путем принуждения, угроз — сотрудничество с КГБ некоторых церковных людей, которое могло выражаться в предоставлении той или иной информации о так называемых неблагонадежных с точки зрения властей верующих.

Сотрудничество с КГБ означало еще и необходимость доводить до сведения органов то, что верующие говорят на исповеди?

Я не думаю, что кто-то на исповеди каялся в злодейском заговоре против советской власти, или в написании антисоветских романов, или в хранении и распространении диссидентской литературы. КГБ интересовало само присутствие тех или иных людей в храме. И в основном собиралась информация, связанная с зарубежной деятельностью Церкви. Но поскольку работа, направленная на разложение церковной жизни, на ее ликвидацию, нашим атеистическим государством в тех или иных — мягких или жестких - формах всегда проводилась, то попытка подобрать по возможности компромиссные, неяркие, как тогда говорилось, «нефанатичные» кадры духовенства за долгие годы советской власти давала свои плоды. А те священники, которые не шли ни на какие компромиссы, либо высылались служить куда-то подальше от центра, либо подвергались жестким административным мерам взыскания. Впрочем, читая документы Совета по делам религии, ныне открытые, видно, что и в 60-е, и в 70-е, и в 80-е годы оперуполномоченные постоянно жаловались на архиереев, которые вопреки установленным сверху приказам ездили по приходам, старались служить там, где народа поменьше или где храм был под угрозой закрытия; на священников, которые подавали одни сведения о требах, а на деле совершали их неизмеримо больше, занимались катехизаторством, организовывали молодежные приходские хоры и т. д. Церковная жизнь прорывалась вопреки всем государственно-административным преградам, хотя, безусловно, за годы советской власти Церкви пришлось принести большие жертвы ради того, чтобы она не была уничтожена. И не надо скрывать, что были священнослужители, которые в своих компромиссах с правящей властью зашли слишком далеко. Они, а не Церковь должны в этом каяться.

Зарубежная Православная Церковь считает, что Русской Православной Церковью должно быть принесено всеобщее покаяние. Это реально?

На мой взгляд, это абсурдно по сути. Покаяние — таинство индивидуальное. И именно таинство, а не открытое публичное действо, совершаемое на авансцене истории. Каяться можно перед Богом, но не перед Зарубежной Церковью и кем бы то ни было еще. Я думаю, что каждый, ежели он действительно христианин и осознает свой грех, порожденный тем или иным чрезмерным компромиссом, принес или принесет покаяние в таинстве исповеди. И не нам судить священников и архиереев, понесших свой крест служения во все эти страшные годы безбожной власти.

Что такое церковная политика?

Это определение священноначалием или лицами, к тому призванными, такого исторического пути для отдельной Поместной или всей Вселенской Церкви, который в ее отношениях с власть предержащими и с обществом в целом на тех или иных этапах церковной истории был бы наиболее верен для свидетельства евангельской истины, непреткновенность благовестил которой и есть единственная конечная цель всякой церковной политики.

Сейчас все чаще можно увидеть Святейшего Патриарха на встречах с разными политическими деятелями, представителями различных партийных движений. Почему Церковь так впрямую участвует в общественно-политической жизни?

Святейший Патриарх встречается прежде всего с государственными деятелями, и это естественная позиция предстоятеля Церкви, неизбежная в любой реальной исторической ситуации. Каждый раз Церкви приходится выстраивать взаимоотношения с той властью, которая есть в реальности, а не с той, которую хотелось бы видеть в идеале. И от уровня взаимопонимания зависят не какие-то права и привилегии епископата, а то, как будет существовать Церковь в рамках нынешней общественно-политической системы, к примеру, каким будет налоговый кодекс для религиозных организаций и для общественных и коммерческих; как будет сформулирован закон о свободе вероисповедания и будет ли он отличать Православную Церковь и другие традиционные конфессии от маргинальных сектантских объединений, состоящих из нескольких человек, и так далее, и так далее.

Изменяет ли себе Церковь, вторгаясь в сферу текущей политики, например, когда во время событий девяносто третьего года Патриарх пытался урегулировать конфликт между Ельциным и Верховным Советом?

Безусловно, не только не изменяет, но и продолжает традицию, изначально присущую Православию в сфере церковно-государственных, церковно-общественных отношений. Начиная со времени императора Константина Великого и до нашей эпохи, отстранение Православной Церкви от дел государства и общества никогда не было не только нормой, но никогда не признавалось допустимым. В 1927 году в предельно сложной ситуации это было сформулировано приснопамятным, тогда еще митрополитом, Сергием, сказавшим о народе, в то время уже не исключительно православном, что его радости - это наши радости, а его беды - наши беды. Совершенно аналогичная ситуация была и в 1993 году. Страна действительно стояла на грани гражданского конфликта, который мог привести к самым непредсказуемым последствиям. И Церковь не могла остаться в стороне от попыток его решения. Такое отстранение даже помыслить недопустимо перед памятью преподобного Сергия, святителя Алексия, священномученика митрополита Филиппа, патриарха Гермогена и сонма других иерархов и мирян, активно вмешивавшихся в государственную политику своего времени.

Может ли православный человек стать политиком и создавать партии?

Спросим себя: разве Столыпин или генерал Ермолов были неправославными людьми? Список имен можно продолжить, и ответ кажется очевидным. Однако он не так очевиден в отношении вопроса об участии в партийной борьбе и тем более в создании партий. Мне думается, что понятие партии, то есть такого рода политической силы, которая отстаивает интересы части общества, просто по определению неприложимо к Православию как таковому. Православный человек не должен создавать никакую партию, в том числе и православную. Недавно, проезжая по Арбату, я видел вывеску, свидетельствующую о существовании партии православных христиан, и, честно говоря, очень подивился. Думаю, что большинство верующих в нашей стране не знают о наличии некоей православной партии со штаб-квартирой в центре Москвы и вряд ли она кого-то из них представляет. Ведь, по существу, партией православных христиан может быть только сама Церковь, но уже вне всякого непосредственного политического контекста. Другое дело — личное вхождение каждого верующего в те или иные общественные или общественно-политические структуры, предлагающие такое решение государственных проблем, которое не заставляет идти на компромисс с собственной совестью, не противоречит вере и христианским принципам. Более того, людям соответствующего общественного темперамента было бы странно уклоняться от участия в той или иной партийной борьбе, особенно в такие критические времена, как наши, и уходить в полную аполитичность. Иначе мы отдадим всю сферу политики на откуп силам ну если не прямо антихристианским, то, по крайней мере, не понимающим реального места Православия в совокупности всей нашей жизни.

Может ли священник советовать своим прихожанам, за кого им голосовать на выборах?

Церковь не может и не должна выносить суждение о том, кого из политических лидеров следует поддерживать или программе какой партии сочувствовать. Но каждому священнику необходимо постоянно напоминать своим прихожанам, что ни в каком случае нельзя всей этой политической борьбой страстно увлекаться. Ни к какому человеку нельзя относиться с такого рода симпатией, чтобы из-за этого других людей, которые относятся к нему иначе, уничижать и презирать. Мы ни в коем случае не должны допустить внутри Церкви то разделение, которое в мирской жизни всевается в сердца наших соотечественников. Люди, естественно, могут придерживаться разных политических и общественных взглядов, но если они христиане, то ни при каких обстоятельствах не должны доходить до взаимного отталкивания.

Существует ли сегодня такая политическая партия, идеологические положения которой не противоречат православному мировоззрению?

Прямо должен сказать, нет. Такой партии я не вижу. Поэтому мои предыдущие рассуждения носят скорее теоретический характер и не являются практическим указанием для православного человека, который мог бы без зазрения совести присоединиться к тому или иному блоку. Для меня лично огромная проблема каким бы то ни было образом участвовать в выборах в Думу или куда-то еще. К сожалению, нынче о наших государственных и политических структурах можно сказать словами блаженного Августина: «Что такое государство без справедливости? Банда разбойников». В банде разбойников действительно не выберешь, за кого голосовать.

Некоторые считают, что сегодня выбор возможен только между теми, кто ворует, и теми, кто убивает. Означает ли это, что следует отдавать свой голос за тех, кто ворует?

Для кого-то лучше так, а иной скажет, что бывает такое воровство, что по беспредельности с ним ничто не сравнится. В нынешней ситуации сложно однозначно судить о таких вещах и без очень сильных нравственных компромиссов трудно поставить галочку за кого бы то ни было.

С одной стороны, Церковь призывает к воинской службе, к защите Отечества, с другой — все чаще армию используют в качестве политической дубинки; кроме того, проблема дедовщины остается нерешенной. И верующие, и неверующие юноши призывного возраста задаются вопросом: как быть?

Ситуация с армией, действительно, очень тяжелая. И такого поверхностного оптимистического отношения, что, мол, давайте все служить ни на что невзирая, лично я никак не разделяю. Но при всем том ведь никто не отменял того, что мы живем в государстве, окруженном отнюдь не только дружественными нам народами и державами. Мы же не можем вслед за Троцким повторить, что не надо ни мира, ни войны и давайте все разойдемся. Как на такой призыв отреагируют наши соседи, в общем, понятно. Ну что делать? Значит всякому, кто имеет мужество, нужно стараться исполнить свой долг, и не перед какими-то политиками, не перед каким-то режимом, но перед Родиной и перед теми людьми, которые могут вновь оказаться под пулями, как это произошло, скажем, в роддоме Буденовска.

Должен ли сегодня православный человек, служащий в армии, участвовать во всех тех войнах, которые ведет государство?

То, что я сейчас скажу, не нужно воспринимать в том смысле, что кто так не поступит, тот согрешит, или, тем более, что я призываю матерей посылать своих сыновей на войну. Не имею я дерзновения так говорить и не говорю. Будем считать, что речь идет о норме, о принципах отношения к войне и о том, что часто мы им не можем соответствовать. И снисхождение здесь куда как более понятно. Только после такой оговорки я могу все же сказать: ну хорошо, а ежели не пойдет воевать православный — первый, второй, третий, десятый… — что будет? Что будет со страной, у которой не окажется тех, кто должен служить на границе, работать в разведке и контрразведке, ловить преступников (хотя наша милиция может и не нравиться, и есть за что), собирать налоги (хотя нас вполне обоснованно не устраивает то, как эти налоги налагают и чем при этом руководствуются)? Что будет с женщинами, детьми? Конечно, можно отказаться на войне брать оружие, но ведь это означает, что его за тебя будет вынужден взять другой. И даже если я за такой отказ проведу три года в тюрьме, а тот, другой, на войне погибнет, то исполню ли я завет Христа, который сказал, что нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13), или окажусь слаб и малодушен? Ведь предел же можно себе положить. Тот предел, о котором еще Иоанн Креститель говорил римским воинам. Когда они спросили его, не лучше ли нам все оставить и уйти, он ответил: Ничего не требуйте более определенного вам (Лк. 3, 13), но просто никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь [тем, что имеете] (Лк. 3, 14), то есть исполняйте свой служебный долг.

Вот правило, по которому может и должен поступать православный юноша, оказавшийся в экстремальной ситуации. В конце концов, за праведность той или иной войны ответят те, кто ее начал и организовал. Солдат, исполнивший свой армейский долг, ответит за исполнение долга.

Но если ты считаешь, что эта война преступна и тебя вынуждают защищать не Отечество, а чьи-то грязные политические интересы и посылают выполнять заведомо гибельные приказы, разве при этом не меняется понятие долга?

Действительно, ужас сегодняшней ситуации ни с чем не сравним. В первой чеченской войне наши солдаты шли воевать, зная, что иные их начальники — предатели и что главный враг часто не тот, кто стоит по ту сторону окопа, а тот, который шлет их вперед. Такого, как в той войне, в России никогда не было. Поэтому можно и должно отказываться от исполнения преступного приказа. Нельзя заставлять себя добивать пленного, насиловать женщину, пытать врага, даже если от тебя этого требуют. Здесь должно быть повиновение правде Божией, которое выше повиновения любым человеческим законам. Но невозможно отказываться рисковать собой, если вместо тебя пойдет рисковать кто-то еще. И как бы ни был преступен режим, от этой сопряженности друг с другом никуда не деться. Ну что тут поделать? Трагическая коллизия. Каждый сам должен принимать решение.

Как Церковь определяет свое отношение к нынешнему чеченскому конфликту? Расценивает ли его как религиозный?

Это очень непростой вопрос. Как известно, официальная церковная позиция, сформулированная Святейшим Патриархом в соответствующих постановлениях Священного Синода, исходит из того, что конфликт в Чечне не является собственно конфликтом между христианством и мусульманством. В самом общем смысле это действительно так, потому что на территории нашей страны живут и другие мусульмане, с которыми у православных христиан и отчасти у представителей иных религиозных конфессий вполне корректные отношения. Существуют также определенного рода формы сотрудничества и в социальной области, и в некоторых иных сферах общерелигиозного делания. Скажем, в минувшие десятилетия это была ныне неверно понимаемая, но тогда вполне искренняя борьба за мир разных религиозных конфессий. Сейчас, наверное, можно привести и другие примеры.

Так что не следует считать, что отношения между исламом и христианством всегда имели конфликтную природу. Более того, в истории нашей страны XVII—XIX веков мы имели один из наиболее удачных вариантов разрешения этой конфликтности, ибо мусульманские народы, вписанные в структуру российской государственности, имели всю полноту конфессиональных, гражданских и государственных прав. Для них, так же как и для коренных христианских народов, проживающих в России, было открыто продвижение по государственной и военной службе — притом что военную присягу мусульмане (как и представители других неправославных христианских исповеданий) приносили перед своими священнослужителями. И все это было совершенно естественно и никем никогда не оспаривалось. Единственное право, которого они были лишены, — это право прозелитизма, право миссионерской деятельности среди православного населения, ибо в ней виделась угроза стабильности российской государственности. Конечно, это не вполне сочетается с либеральной доктриной равенства всех религий и прав человека, но именно в этом был залог крепости нашей страны на протяжении всего, может быть, самого славного периода ее истории. Благодаря всему этому удалось добиться инкультурирования и вписывания в контекст общероссийской жизни, особенно в конце XIX столетия, нескольких миллионов мусульманского населения — татарского, кавказского, среднеазиатского - без сколько-нибудь значительных конфликтов на конфессиональной почве. В то время при наличии сильной государственности решение даже самых острых конфессиональных проблем оказалось действительно возможным. И мое глубокое убеждение — что оно абсолютно нереально в общественно-политических условиях нашего нынешнего государства, основанного на принципах декларирования мнимого равенства всех конфессий.

Иными словами, говорить о том, что чеченский конфликт означает борьбу христианства и мусульманства, было бы неточно и некорректно. Но, с другой стороны, абсурдно было бы и отрицать тот факт, что идеи, воодушевляющие чеченский сепаратизм, чеченский терроризм, вдохновляются определенного рода прочтением Корана и определенного рода исламской традицией. Ведь в Чечне воюют не католики, не муниты, не буддисты, а те, кто считают себя правоверными мусульманами, призванными Аллахом возродить изначальную исламскую традицию, то есть традицию незамутненного агрессивного ислама, каким он был во времена пророка Мухаммеда и в первые столетия после него. Как известно, история ислама — это история вооруженной экспансии, обращения в свою веру не путем убеждения, а путем военно-политической агрессии. И в этом смысле мы также объективно должны признать, что в самих основах мусульманского вероучения, в самих текстах Корана есть достаточно опор, чтобы ваххабиты считали себя гораздо более последовательными мусульманами, чем их собратья, окультуренные и мирно живущие в Москве или в Казани.

Либеральная интеллигенция видит причину чеченского конфликта в естественном для любого народа отстаивании своих прав на государственное самоопределение, в данном случае тех, кто искони проживает на территории Чечни…

Во-первых, на мой взгляд, проводить теорию об автохтонности населения как преимущественном праве на государственное самоопределение на той или иной территории — это тупиковый путь, который может привести только к более чем даже феодальной раздробленности. Это путь, по которому страна басков должна была бы обрести независимость от Испании, а Бретань от Франции. Я уже не говорю о том, что должно было бы остаться от нынешней Великобритании, к которой не только Ирландия, но и Шотландия были присоединены путем вооруженной экспансии.

Во-вторых, применительно к Кавказу говорить об исконных территориях, на которых испокон веку проживает тот или иной народ, дело весьма непростое, тем более если приравнивать их к нынешним административным границам, к примеру, той же Чечни.

То есть, насколько я знаю, проживание чеченцев к северу от Терека и в значительной части бывших казачьих станиц восходит не более чем к советскому времени, когда границы весьма свободно, в духе ленинской национальной политики, как проводились, так и упразднялись.

Кроме того, сам чеченский народ, который на путях истории так или иначе оказался в пределах российской государственности, все-таки, видимо, больше получил, чем потерял от вхождения в нее, ибо не будем забывать, что в XIX веке альтернативой для Чечни мог стать либо Иран, либо, что еще более вероятно, Британская империя. И не следует думать, что тогда чеченцам жилось бы приятнее и комфортнее, чем они жили во вполне толерантной к исламу Российской империи, значительно более веротерпимой, чем Британия конца XIX — начала XX столетий. И в этом смысле все малые народы и народности нашей страны должны соблюдать определенного рода государственный этикет, то есть выполнять такого рода правила и требования, которые приложимы и к основной массе российского населения. И в том случае, если они эти правила перестают соблюдать, то мы имеем право вспомнить, что за эту землю положены тысячи жизней российских солдат, и не только сейчас, в конце XX - начале XXI веков, но и в XIX столетии. За эту землю воевали и Лермонтов, и Одоевский. Через эти пределы проезжал в Иран, где и был убит, Грибоедов. Так что это уже и наша история, а не только обитающих там кавказских народов.

Почему Русская Православная Церковь так сочувствует Сербии?

Наша Церковь не может по-иному относиться к сербам исходя из самых основ нашей веры. Мы верим в то, что вся полнота православных людей образует единство Церкви, единство Тела Христова. Как пишет апостол Павел, мы, многие, составляем одно тело во Христе (Рим. 12, 5) и страдает ли один член, страдают с ним все члены (1 Кор. 12, 26), и эта боль отзывается во всем теле. Когда плохо одному, другой не может этого не заметить. Так и для нас. Когда какому-либо православному человеку, тем более православному народу, так тяжело, как ныне тяжело сербам, мы просто не можем, не имеем права оставаться в стороне.

В интеллигентской среде притча во языцех — антизападничество и агрессивное славянофильство Православной Церкви. Эти обвинения справедливы?

К этому вопросу нужно подойти с предельной объективностью. Если обратиться к изначальным терминам - славянофильству и западничеству, то для того, чтобы их кратко определить, достаточно вспомнить имена. Кто были славянофилами? Аксаков; братья Киреевские, духовные чада старца Макария Оптинского, которые трудами своими положили начало новых русских переводов творений святых отцов; Хомяков, который наряду со святителем Филаретом составил вторую по значимости богословскую книгу XIX столетия - опыт катехизиса под названием «Церковь одна»; Константин Леонтьев, примыкавший к славянофилам и умерший как монах с именем Климент; Данилевский, давший нам пример православной историософии и предпринявший попытку мировоззренчески целостной оценки православной истории; Самарин, на Соборе 1917—18 годов выдвигавшийся как возможный кандидат на патриаршее достоинство… И кто были западниками? Чаадаев, как известно, тяготевший к католицизму. Гагарин, прямо ставший католиком и антиправославным полемистом, известнейшим на Западе. Герцен, и вовсе бывший, скажем так, агностиком. Белинский с его очевидным богоборчеством и отталкиванием от какой бы то ни было церковности и от русской национальной традиции в ее православной редакции. Я уж не говорю о Писареве, Чернышевском, Ткачеве и иных прочих первых революционерах, приведших Россию сначала к «черному переделу», а потом и к — недоброй памяти — социал-демократии. Стоит чуть вглядеться во все это, и станет понятным, кто для Церкви естественнее, роднее, кто выражает близкое ей мировоззрение и имеет сходный подход к жизни, к истории, к Родине, а кто нет. И ведь они сами же, не скрывая, говорят, что ощущают себя в России инородными, а ее чаще всего называют — пользуюсь терминологией и нынешних средств массовой информации - «этой страной», в которой им почему-то пришлось жить.

А что можно сказать о тенденциозности Православия?

Если под тенденциозностью понимать целостность мировоззрения, стремление смотреть на все феномены личного или общественного бытия с единой точки зрения, то - да, христианство по сути религия монистическая и тенденциозная, восходящая к словам Спасителя, прямо утверждающего: Я есмь путь и истина и жизнь (Ин. 14, 6), утверждающего необходимость, Церкви как пути ко спасению и необходимость крещения как начала духовной жизни. Христианство в Евангелии изначально тенденциозно и неплюралистично. Можно этого не принимать, но только не нужно делать вид, что есть какое-то другое плюралистическое и нетенденциозное христианство. Ежели оно по факту и есть, то по сути оно христианством уже и не является.

Многие обвиняют Православие, что оно чуть ли не заодно с коммунистами относится к Западу как к чему-то абсолютно порочному и бесовскому, тем самым во всех наших бедах обвиняя кого-то другого, мол, мы бы и по-прежнему были и чистые, и богоносные, если бы не растлевающее влияние Запада, откуда идет на нас сплошная чернота и гадость. Но каково действительное отношение Церкви к такому перекладыванию, если не снятию вовсе, собственной вины и ответственности за то, что происходит сегодня в нашей стране?

Мне думается, что если мы будем исходить не из неких брошюрных или, тем более, обмусоленных средствами массовой информации частных реплик, а из реальной оценки церковного бытия, то увидим, что в отношении Церкви к неправославным западным традициям никогда не было конфессиофобской замкнутости. Посмотрим, скажем, на нашу русскую православную архитектуру - она, несомненно, учитывала, и не только в новейшую синодальную эпоху, многие веяния, традиции, благоприобретения западной культуры. Хорошо известны дивные слова Мандельштама о кремлевских соборах «с итальянскою и русскою душой». Вспомним также русское иконописание после Макарьевской эпохи, после Стоглавого собора, на которое очевидным образом повлияла западноевропейская протестантская гравюра. Вспомним святителя Геннадия Новгородского, который для создания полного свода библейских книг учитывал латинские переводы Библии и приглашал монахов-доминиканцев для участия в этом деле, причем был совершенно тверд в Православии и с точки зрения вероучительной к латинянам относился со всей бескомпромиссностью. Вспомним нашу русскую церковную музыку, которая оказалась в русле развития общемузыкальных тенденций начиная со времен западной эпохи Возрождения. Можно было бы привести еще и многое, многое другое, так как Православие принципиальным образом открыто для всего доброго в окружающем его внешнем мире. Но оно всегда и незыблемо закрыто в одном: Церковь ничто, ни йоты и ни под какими внешними влияниями не изменяет и не изменит в своем вероучении. И здесь, безусловно, не может быть никакого компромисса ни с нехристианскими или прямо антихристианскими наслоениями западной культуры и западной общественной жизни в особенности двадцатого столетия, ни с экуменизмом, ложно понимаемым как достижение некоей вероучительной середины по типу объединенной христианской Церкви. Кроме того, марксизм, пришедший к нам с Запада и ставший для России самой крупной трагедией, изменившей все наше бытие, не есть выдумка русской религиозной или философской мысли. Не славянофилы породили марксизм и русскую социал-демократию, не они звали Русь к топору, а исповедовавшие самые «передовые» на то время идеи западной цивилизации отечественные мыслители. Равно и нынче все самое худшее в нашей массовой культуре - это лишь пережевывание самого худшего в массовой культуре Запада. Наши клипмейкеры, наши издатели порножурналов и желтой прессы не оригинальны, они воспроизводят худшее, что в таком обилии уже давно существует на Западе. Может ли этому радоваться или этого не замечать не только православный, но и любой здравомыслящий человек - вопрос, который каждый из нас должен обратить к самому себе.

А что касается прямой вульгаризации, когда априори все западное очерняется?

Ну этого, конечно, никоим образом не должно быть у православного человека. По-моему, здесь все ясно. А вот не столь ясно, на мой взгляд, другое. И я предлагаю каждому подумать о том, что, задаваясь таким вопросом об отношении Православия к Западу, не ставим ли мы его для себя как мнимую проблему собственного вхождения в Церковь, не хотим ли мы в очередной раз закрыться, выгородить еще и еще один заслон и оказаться в ситуации нравственного самооправдания, мол, мы потому в нее не идем, что она по отношению к Западу тенденциозна. И как правило, это не действительное препятствие, а некая интеллектуальная отговорка.

Традиционно Америку называли страной желтого диавола, а Нью-Йорк — новым Вавилоном. Так ли это сегодня?

Это не совсем так применительно к концу двадцатого столетия. Той гонки со ступеньки на ступеньку, с одного социального уровня на другой, гонки, которая отнимала бы все силы человека, мне у подавляющего большинства американцев видеть не пришлось. Они живут и без того хорошо. Можно уже не слишком напрягаться. Человеку, который родился даже не в самом высоком социальном слое, с детства гарантировано достаточно много, чтобы он не рвался из последних сил, так как страна действительно бесконечно богата. Но при том, что нет бесчеловечной гонки, о которой мы столько читали, есть стремление жить во всех отношениях комфортно: и материально, и социально, и, что самое страшное, даже религиозно. Религия для подавляющего большинства людей призвана дополнить внутреннюю комфортабельность их существования. Не в том смысле, что быть атеистом непрестижно, — в некоторых слоях интеллигенции это и престижно, и удобно. — но потому, что прежде всего это дает человеку дополнительное ощущение выполненного долга, мол, у меня и с небом все в порядке. Религия для многих американцев, признающих себя христианами, не является тем путем, который должен вести в Царствие Небесное и которым по-настоящему верующий человек живет без остатка.

К примеру, Великий пост заключается для них в том, что каждый по своему усмотрению выбирает, от чего ему отказаться. Как правило, они в это время не едят сладких пирожных, то есть подвиг поста состоит именно в такого рода воздержании. При этом в Нью-Йорке храмов, церквей или молитвенных домов, наверное, не меньше, чем в Москве до революции. Проходишь максимум два квартала, и непременно наталкиваешься на какое-нибудь молитвенное здание. И утром воскресного дня видишь, что большое количество людей едет или идет к храму. И все в основном относятся к тому, что там происходит, с верой и благочестием. И не только присутствуют на службе которая, в зависимости от устава и конфессии может продолжаться тридцать минут, час, полтора (исключительный подвиг!), но и жертвуют на церковь, на нужды малообеспеченных и даже на помощь России… Но выходя из церкви многие фактически перестают быть христианами. В чем это выражается? В том, что Церковь для них - это определенный сектор окружающей действительности, выделенный из всего остального мира, и, как правило, она не является руководством на жизненном пути. Конечно, я никоим образом не имею в виду всех, кто ходит в храм. Но такое отношение к Церкви является определяющим для большинства американцев.

Отношение американцев к религии, к Церкви отличается от того, которое складывается сегодня у нас?

В нашей стране неизмеримо меньше, чем в США, людей, которые назовут себя верующими, тем более тех, кто с такой же регулярностью посещает хотя бы воскресные службы. Но для подавляющего большинства православных христиан, которые ходят в храм, молятся Богу, приступают к таинствам, вера есть основа жизни, фундамент, без которого невозможно строить свое отношение к людям, к работе, к собственной семье.

В Америке же каждый верит и живет, руководствуясь своими желаниями. Поэтому не Церковь, а дух мира сего определяет сознание современного человека. И прежде всего это выражается в полном отходе от христианской традиции в отношении к семье, которая рассматривается только как некий гражданский институт. Можно даже сказать, что семья — в церковном, христианском смысле этого слова — почти прекратила здесь свое существование. Смена партнеров на протяжении нескольких лет или, в лучшем случае, десятилетий считается нормой. Если же ты живешь иначе, то все равно не вправе не только требовать, но и призывать других, чтобы они поступали по-христиански. Это приводит к тому, что всякого рода ненормальности становятся широко распространенными. В то время, когда я был в Америке, в штате Калифорния приняли закон о гражданской регистрации однополых браков, а в Епископальной Церкви США проходил суд над епископом, который открыто рукополагал извращенцев, и он был полностью оправдан. Но выступить против такого положения вещей человеку с нормальной христианской совестью почти невозможно, потому что тебе скажут, что ты устарел, ты консервативен, ты лицемер.

США — бесконечно секулярная страна. Мы жили в обществе, которое было атеистическим и в значительной мере остается таковым, но сейчас, благодаря произошедшим переменам, у нас возможно то, что в Америке исключено абсолютно. Скажем, у нас священник может прийти в государственную школу, если его позовет директор или пригласят родители, и отслужить там молебен, рассказать детям о библейской истории, о Евангелии. Это совершенно невозможно в США. Например, недавно в американском сенате дебатировался закон о том, можно ли в государственной школе дать детям, принадлежащим к той или иной вере или конфессии, тридцать секунд для молчаливой молитвы. И когда такой закон был принят, Конгресс США его опротестовал, потому что таким образом оскорблялась бы свобода совести атеистов. Это свидетельство того, что за декларируемой государством индифферентностью по отношению к религии кроется обман. За так называемым отделением Церкви от государства всегда стоит вполне осознанная антихристианская идеология — идеология светского гуманизма. И именно она является сейчас определяющей и в государственной, и в общественной жизни США

Но нельзя отмахнуться и сказать: «Эта страна, которая нас не интересует. Там христианства нет и не надо». Такое распространенное в некоторых кругах, но абсолютно неправославное по сути отношение недопустимо и ко всякому народу, а тем более к американскому, который, хотим мы того или не хотим, будет в обозримом будущем играть первостепенную роль в том, что происходит на земном шаре. В масштабе будущего Америка — очень важная страна.

Какова перспектива развития человеческой цивилизации, по учению Православной Церкви?

Перспектива такая, что в конце развития человеческой цивилизации будет пришествие антихриста. Впрочем, владычество его будет недолгим — три с половиной года, а затем для тех, кто не соблазнится, останется верным Богу, будет и вечное пребывание со Христом, которое именуется райским блаженством.

Что такое конец человеческой истории и каким образом к нему стремится человеческая цивилизация?

Сейчас процесс разделения добра и зла не всегда приметен для нашего взгляда. А к концу человеческой истории подлинное добро, подлинный свет будут сосредоточены только в ограде церковной. Вне ее уже не будет никакого светового рассеяния, не будет и тех отблесков благодати, которые сегодня еще присутствуют в современном мире, хотя они уже куда слабее, чем, скажем, были два, три, пять столетий назад. В наши дни даже самый невнимательный наблюдатель замечает, что вещи, казавшиеся еще сто, пятьдесят или двадцать пять лет назад абсолютно недопустимыми, кощунственными, сейчас объявляются нормой и с каждым годом этот процесс все убыстряется. К примеру, Кипру грозят исключением из Европейского Сообщества за то, что по кипрскому законодательству растлители осуждаются как уголовные преступники. И вот когда в мировой цивилизации правила жизни извращенцев, попирающих закон Божий, станут определяющими, тогда и пришествие антихриста не за горами.

А как же идея земного рая — коммунистического, капиталистического, демократического, на построение которого нацелено все наше современное общество?

Ну да: «Мы наш, мы новый мир построим…» И все строим, строим… Что-то, правда, пока не очень получается. Но сама идея земного рая со всей очевидностью свидетельствует, насколько в конце двадцатого столетия цивилизация, по инерции иной раз еще называющая себя христианской, уже давно таковой не является. Идея земного благоденствия как конечной цели человеческого существования в том же XVIII веке, не говоря уже о предыдущих временах, могла прийти в голову разве каким-нибудь еретикам. Но и православным, и традиционным католикам, и протестантам такое вряд ли даже во сне могло присниться.

Как Православная Церковь оценивает процесс глобализации, то есть тяготение человеческой цивилизации к единой централизации управления и в конечном итоге к единой государственности?

Процесс глобализации давно описан в Откровении Иоанна Богослова. Он должен быть одной из составляющих завершающего периода человеческой истории - времени правления антихриста. Собственно, по определению, антихрист, который будет властителем мира сего, то есть всего мира, а не только его части, может прийти к власти только тогда, когда процесс глобализации завершится, когда будет единая государственность, единая информационная сеть, единое обеспечение продуктами питания и тому подобное. С одной стороны, мы знаем, что так это и будет, и в этом смысле, в отличие от людей нехристианского мировоззрения, должны относиться к этому процессу трезво. С другой стороны, то, что в наших силах делать для сохранения традиционных христианских институтов - семьи, нации, государства, мы должны делать.

Апостол Павел писал, что когда люди «будут говорить “мир и безопасность”, тогда внезапно постигнет их пагуба» (1 Фес. 5, 3) и это будет свидетельством конца. Но раз в человеческом сообществе такое политически обоснованное словосочетание уже существует, не означает ли это, что наступили последние времена?

Слова мир и безопасность, то есть в таком их сочетании, были произнесены уже во время Венского конгресса, после победы над Наполеоном. И вообще, в истории человечества это было неоднократно, а не только в XX веке, как об этом сейчас некоторые пишут. Так что, замечая веяния времени, тем не менее будем помнить и слова Евангелия о том, что дня и часа апокалипсиса не знает никто, кроме Отца нашего Небесного. А то, что всякие времена ближе к последним, чем любые предыдущие, — это аксиома или, вернее, даже банальность, не нуждающаяся в каких-либо подтверждениях.

Известно, что в каждой этикетке продуктов, которые мы покупаем в магазине, закодировано число зверя. Какое отношение к этому должно быть у христианина и подходят ли к сему слова Христа «кесарево кесарю, а Божие Богу»?

С одной стороны, это, конечно, очень дурной признак, ведь не случайно для кодировки фактически всех потребляемых цивилизованной частью мира продуктов питания не нашли другого сочетания цифр. Разве не было возможности взять, скажем, три тройки - знак Пресвятой Троицы или иное какое число - три нулика, чтобы никого не обидеть? Нет, почему-то выбрали именно три шестерки. И это, безусловно, христианина не может не тревожить. С другой стороны, пока за покупку товара или приобретение кредитной карточки от нас никаким образом не требуется отречение от Сына Божия и пока нигде не сказано, что тот, кто расплачивается за пакет молока «Мастер-кард» или «Визой», тем самым голосует за антихриста, пользоваться ими, конечно же, можно. Но соблюдать предельную внимательность необходимо уже сейчас, ибо мы не знаем (будем, конечно, надеяться, что не на нашем веку), когда человечество вплотную приблизится к таким реалиям, что желающий купить самые жизненно необходимые вещи должен будет согласиться с чем-то для христианина неприемлемым. Причем камешки для нашей проверки лукавым могут подбрасываться если не сегодня, то в ближайшем будущем. Например, система скидок для тех, кто захочет приобрести кредитные карты какого-нибудь крупнейшего банка поддержки сексуальных меньшинств. Я намеренно абстрактно реконструирую возможный путь развития, который сначала станет все более и более общеупотребительным, а потом и единственным. И понятно, что христианину пользоваться этим окажется уже нельзя. Но пока еще нет такой ситуации, будем просто крайне бдительны и ответственны.

Сейчас многие говорят об особой исторической роли России в третьем тысячелетии. Как на это смотрит Церковь?

Я не люблю прогнозов и боюсь душевно прилепляться к разборам разных пророчеств о судьбах России, которые сейчас во множестве распространяются. Мне скорее ближе надежная русская пословица: «Готовишься помирать, сей рожь». Что бы там ни было, мы должны жить добро и по правде Божией. Даже если понятно, что какого-то видимого плода от нашего сеяния сегодня ждать не приходится, нужно помнить, что Господь заповедал нам нести проповедь Евангелия не только словами, но прежде всего самой жизнью. Вот мы и должны так жить, не задумываясь, что, где и когда будет. Только Господь знает сей день и час.

Опять же, не впадая в сакрализацию нынешних нулевых дат, мы прежде всего не должны забывать о том, что на протяжении всей тысячелетней истории Россия была православной страной и наш долг сделать в своей жизни все, чтобы она, хотя бы в какой-то мере, таковой и оставалась. И здесь нас в общественно-политической жизни ближайших лет подстерегают по крайней мере две очевидные крайности. С одной стороны — это опасность иллюзионистского отношения к десятилетиям советского режима и попыток придания ему некоего лакированного вида ради возврата минувшего в той или иной форме. Понятно, что чем жестче будет нынешняя жизнь, тем у все большего количества людей будут рождаться или возрождаться подобного рода иллюзии и надежды. С другой стороны, не менее неприемлемой видится попытка сделать из России либерально-буржуазное государство западноевропейского или американского толка. Мы иные. Мы этого не вместим определенно. И каков может быть путь между этой Сциллой и Харибдой, между нехристианским социализмом и нехристианским либеральным капитализмом, наверное, сейчас невозможно сказать. Но в любом случае нужно стремиться его отыскать. Вне этого срединного пути нас ждут тупики и коллапсы.

Как надлежит относиться к русской идее, духовному мессианству, избранничеству, особому пути России?

С одной стороны, не требует никаких доказательств, что нет народов избранных, то есть качественно иных, чем все остальные, и потому обладающих особым предназначением. И даже иудейский народ, названный в Ветхом Завете богоизбранным, справился со своим предназначением лишь отчасти. С другой стороны, существует очевидный исторический факт, что на протяжении большей части своей земной истории — неизвестно, в силу каких причин, — лишь несколько народов из всего человеческого рода находятся по преимуществу в ограде святой Православной Церкви. Это грекоговорящие народы, славянские народы, грузины, некоторая часть румын… Естественно, это никоим образом не говорит о том, что мы, русские, лучше, предположим, чем французы и т. д. Но несомненно и то, что по таинственному для нас Промыслу Божию тысячу лет назад именно славянам было суждено принять крещение и до сегодняшнего дня оставаться в ограде Православной Церкви. Отбросить этот факт и сказать, что он не имеет никакого значения, мы просто не имеем права, так как вся наша культура — и церковная, и нецерковная — так или иначе связана с православной традицией: либо восходит к ней, либо с ней борется. И именно в этом смысле она обладает для каждого сознательного христианина совершенно особенной значимостью по сравнению, скажем, с культурой народов Полинезии или Западной Африки. Изучать обряды аборигенов острова Фиджи или скульптуру эфиопов, безусловно, важно и нужно, но следует отдавать себе отчет в том, что с точки зрения христианского осмысления судеб мира эти культуры имеют вторичное значение.

Осознание особой первичной значимости собственной культуры очень часто приводит к идеологической нетерпимости, агрессивному морализаторству и даже диктату. Есть ли здесь опасность и для культуры христианской?

Давно известно, что идеологический диктат всегда приводит к обратному результату по отношению к тому, во имя чего он осуществляется. И чем выше материя, которая используется если и не для агрессивного, то для настойчивого морализаторства, тем опаснее этот диктат. Кроме того, банальные, умильно-прекраснодушные, примитивно идеологизированные поделки на евангельские темы ничуть не менее духовно опасны, чем талантливые тексты Булгакова или скандально знаменитый фильм того же Скорсезе. Отвернуться от Церкви можно и прочитав нечто залакированное, сентиментально-благостное, искаженно-популяризаторское, через которое лик ее не виден точно так же, как и через откровенную хулу и клевету. Пойдя по такому пути, очень легко извратить пиетет и преклонение перед тем, что нам завещано, до горделивого осознания собственной к этому причастности, мол, это мне дано и я часть этого великого целого. И к этому, конечно, надо всякий раз очень трезво подходить, ведь ежели мы и часть, то только та, которая в самом низу лежит…

Многие с сожалением отмечают тенденцию достаточно негативного отношения Православной Церкви к демократам. Получается, что православные против свободы?

Свобода христианином понимается прежде всего как свобода от греха. Священное Писание говорит нам о том, что единственная подлинная свобода — это свобода внутренняя. Нередко люди, добивающиеся множественности внешних свобод, используют их для того, чтобы еще более безудержно предаться своим страстям — как грубо чувственным, так и душевно тонко оформленным. Не случайно в новоевропейской истории демократия возникла в целом как антицерковное движение. Но диссонанс между Православием и либеральной демократией исходит из разности самих основ этих мировоззрений. Библейское мировоззрение строится на иерархическом понимании мира, Церкви, структуры общества - в каждом коллективе есть начальствующий и отвечающий, в то время как либерал-демократы утверждают примат большинства, каково бы оно ни было, пусть даже страстное и греховное, в том числе и по отношению к личностным ценностям.

В современном мире человеку предлагается верить в гуманизм, социальную справедливость, гражданскую духовность, и многие, у кого еще осталась потребность иметь так называемые свободолюбивые идеалы, даже не подозревая, что за всеми этими общественными постулатами стоят сущностные подмены, начинают их исповедовать. Как этого избежать?

Тут можно сказать только одно: человек, который живет в Церкви, может этого избежать, а человек, который живет вне ее, все равно будет обречен на те или иные подмены. Когда в Священном Писании говорится о идолопоклонстве и кумиротворении, то будем помнить, что в разные времена они предстают в разных обличиях. И в этом смысле поклонение правам человека может быть ничуть не лучше, чем поклонение ведьмам или золотому тельцу.

Я думаю, что в некотором смысле понятие прав человека и гражданских свобод является чем-то внешним по отношению к православному мировоззрению и вере церковного человека. Есть гражданские права или их нет - по сути, это не влияет на существо веры. В истории не раз бывало, что именно те эпохи, когда гражданские права были значительно ограничены, приносили дивные плоды веры и благочестия. Так было в эпоху гонений на первых христиан, так было в первые десятилетия коммунистической власти в нашей стране. Тут есть парадокс, о котором писал апостол Павел: Когда умножился грех, стала преизобиловать благодать (Рим. 5, 20). Отсутствие гражданского общества, безусловно, не есть благо, но оно может приносить и самые добрые плоды в жизни воцерковленных людей. Церковь никогда не смотрела оптимистически на расширение гражданских свобод, ибо плодами внешней свободы быстрее и успешнее всего пользуются те, кто страстно желает творить грех, для кого естественны корысть, аморализм и лицемерие. Так было и во времена Французской революции, так было во времена кризиса российской государственности в начале XX века, так в значительной мере происходит в жизни нашего общества и теперь.

Может быть, надо было бы научить человека пользоваться этими свободами себе во благо, и в этом, то есть в обсуждении правовых вопросов современности, Церковь могла бы видеть свою задачу?

Несомненно, можно и нужно свидетельствовать внешнему миру о христианском понимании гражданских свобод. Однако не будем питать иллюзий и особенных надежд на то, что бесконечно секуляризованный мир прислушается к голосу Церкви. Вспомним хотя бы о том, с какими сложностями обсуждался закон о свободе совести и религиозных организациях, или о том, что голоса Патриарха оказалось недостаточно, чтобы убедить частный телеканал не показывать кощунственный фильм «Искушение Христа». Безусловно, необходимо напоминать миру о том, что подлинное достоинство человека раскрывается в ту меру, в какую явным в нем становятся образ и подобие Божие, а гражданское общество постольку хорошо, поскольку является отдаленным образом Царствия Небесного, но надеяться, что это напоминание будет услышано, особо не приходится.

С чем связано то, что христианская пресса на Западе не в пример более активно обсуждает правовые вопросы, а наша православная пресса практически не уделяет внимания подобным проблемам? Только в 70-х годах в «Богословских трудах» обсуждались самые общие вопросы справедливости, да и то в рамках богословских собеседований с протестантами.

Обсуждение этих вопросов с западными христианами происходило в те годы по той причине, что тогда вопросы справедливости в нашем обществе считались решенными окончательно и не допускалось никакого неподцензурного их обсуждения в официально разрешенной печати. Так что такие двусторонние диалоги давали Православной Церкви возможность для формулирования своей позиции по данным вопросам, хотя и в несколько прикровенной форме. Нельзя не согласиться и с тем, что в западном христианском мире за последние сто с небольшим лет сформировались определенные для каждой конфессии социальные доктрины. В нынешней ситуации представляется необходимым формулирование такой доктрины и для нашей Церкви. Что понятно, ведь люди хотят услышать определенное церковное мнение по поводу разных социальных проблем. Священноначалие неоднократно высказывалось по наиболее болевым вопросам российской действительности - от трагедии 1993 года до чеченского конфликта. Решением Священного Синода сформирована специальная рабочая группа по выработке концепции церковного понимания межгосударственных отношений. Ею рассматривается также целый комплекс вопросов: правовые отношения, мера участия Церкви в социально-общественной жизни. На прошедшем Архиерейском Соборе ею были предложены, а Собором были приняты «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви».

Имеются ли хотя бы в ряде случаев совпадения позиции Церкви с позициями правозащитных организаций?

Я боюсь, что нынешние правозащитные движения, по своей идеологии почти исключительно леволиберальные, подходят к той же проблеме свободы совести с иных позиций, чем представители нашей Церкви или других религиозных конфессий. Светские правозащитники отстаивают свободу деятельности даже тоталитарных сект, некоторым из которых свойственны человеконенавистничество или сатанизм. В последние десятилетия советской власти в правозащитном движении участвовали люди, руководимые несхожими интересами, с противоположными мировоззрениями. Они объективно противостояли тоталитарному режиму и на какой-то определенный период оказались союзниками. Но представить себе, что сейчас отец Дмитрий Дудко и бывший священник Глеб Якунин могут вновь стать едиными в деле защиты прав верующих, что имело место в конце 70-х, — решительно невозможно, равно как и представить сотрудничество Александра Солженицына и Сергея Ковалева.

Быть может, имеет смысл не только говорить о Декларации прав человека как о культурном продукте секуляризированного общества, но и выделить в ней те евангельские мотивы, которые нашли там свое отражение?

Да, можно напоминать обществу, что его так называемые положительные ценности коренятся в христианстве, в том, что принесло в этот мир ветхозаветное и новозаветное Откровение. Напоминать, что непреходящие понятия религиозны по своей природе и что существует определенного рода этический, социальный и религиозный минимум, который может поддерживать «сносное» существование людей, уберегая их от ада на земле. Однако я здесь не слишком оптимистичен, ведь, как известно, закон — что дышло, куда повернешь, то и вышло. Хотя декларация не обладает конституционным статусом и не является руководящим документом для национального законодательства, но одно дело, когда в ее общие формулировки вкладывается смысл, восходящий к библейскому тексту, а другое дело, когда тут же оправдывается право на эвтаназию или аборты. Мы, как христиане, не должны забывать, что призваны к большему, и, видя некоторые позитивные начала в Декларации, не должны считать их достаточными.

Как вам кажется, история о милосердном самарянине могла бы быть примером той человечности, к которой призывает Декларация: увидеть в каждом прежде всего человека, а не расу, пол, гражданство, вероисповедание? Не состоит ли в этом служебная роль Декларации, которая, по определению, не должна говорить о вещах вечных и возвышенных, а, подобно многим законодательным документам, призвана способствовать уменьшению несправедливости в нашей жизни?

В этом-то и состоит опасность абсолютизации человечности как таковой. Церковь не может отречься от своего призвания напоминать человеку, что ценности этого земного мира не есть конечный критерий его бытия, что сами по себе они не хороши и не плохи и могут как вести к благу, так и удалять от него. Притча о милосердном самарянине учит нас определенного рода системе координат: в своей жизни мы должны исходить не из того, кто ближний нам, а из того, кому мы можем оказаться ближними. Она говорит о человеке не как о субъекте прав, а как об имеющем обязанности в этом мире. Я не уверен, что эта идея вполне заложена в Декларации. Притча учит милосердию к врагу, оказавшемуся в бедствии. Но из нее никак нельзя сделать того вывода, который иной раз делается при либерально-демократическом понимании прав человека, когда даже напоминание ему о том, что он пребывает в пагубном духовно-нравственном состоянии, становится неприемлемым и недопустимым. Западное общество в значительной степени идет по этому пути. Там Церковь, как правило, может участвовать в действительно насущной социально-общественной работе, всячески поддерживать больных, скажем, СПИДом или другими тяжкими заболеваниями, но там недопустимо сказать человеку: «Мы скорбим с тобой и не оставим тебя до конца, но болезнь твоя — плод греха, и главное, что ты сможешь сделать в отпущенное тебе Господом время, — осознать губительность такого пути и раскаяться в нем». И с каждым годом это становится все более и более невозможным. И в этом тоже опасность подобного понимания прав человека.

Может ли эта Декларация оказаться полезной в том смысле, что признание правомерности существования и свободного распространения разного рода воззрений позволяет рассчитывать на то, что и воззрениям церковным также не будет чиниться препятствий?

Теоретически да. Однако на деле не вижу данных, явно свидетельствующих о таком понимании, казалось бы, основополагающих положений Декларации. Может быть, оно и есть, но вряд ли является преобладающим.

Как Церковь относится к геноциду евреев во время второй мировой войны?

Всегда надо помнить, что преступление есть преступление, убийство людей есть убийство людей и что национальная ненависть, тем более выражающаяся в таких человеконенавистнических формах, как это произошло с еврейским народом в 30-40-е годы XX столетия, для христианина абсолютно неприемлема и является страшным смертным грехом. Вместе с тем мы не должны подпадать под влияние определенного рода идеологической установки, которая этим трагическим событиям сопутствует. Она заключается в том, что за страданиями одного народа, забываются страдания миллионов людей других национальностей, также потерпевших в эти страшные для всего человечества годы. Помня о геноциде евреев, мы не должны забывать и о цыганах, которые тоже германским национал-социализмом предназначались к всеобщему уничтожению, и о славянских народах, которым отводилась роль в лучшем случае рабочей силы или некоторого поставщика генофонда, и о миллионах жителей нашего Отечества, которые претерпели от сходной человеконенавистнической идеологии в 30-40-е и начале 50-х годов. Нельзя сводить всю сложность человеческой истории к судьбе только одного народа, так как преимущественное внимание к одному почти всегда означает забвение другого. И вот такого рода аберрации исторического зрения, думается, любому верующему человеку не следовало бы допускать.

Из некоторых сегодня печатаемых либеральнобогословских текстов следует, что этот геноцид был результатом традиционной ненависти христиан к евреям. Каково общецерковное мнение по этому поводу?

Эта идея, которая ныне проводится в ряде кругов либеральной западной протестантской теологии и именуется преодолением богословия триумфализма, по сути дела, ведет к отказу от основы нашей веры, от веры в то, что Иисус Христос есть Тот Самый Мессия, о Котором говорит весь Ветхий Завет и Которого по целой очень сложной совокупности социальных, духовных - прежде всего духовных — причин в подавляющем большинстве не принял современный Ему иудейский народ, то есть задолго до того, когда можно было бы говорить о каких бы то ни было христианских гонениях на евреев. Более того, как известно, в первое время истории Церкви происходили иудейско-языческие гонения на христианство, которые и в последующие века в разных местах и в разных формах неоднократно повторялись. Так, например, сегодняшние либеральные богословы предлагают в богослужениях Страстной Пятницы и Субботы заменить слова, в которых возлагаются упреки предавшему Христа еврейскому народу, на какие-то другие, более нейтральные. Но это значило бы отказаться от веры в крестные муки Христа Спасителя, в распятие, в воскресение, в открытие Царствия Небесного, отказаться от веры, которую иудаизм не принял и не принимает. Это значило бы перестать быть христианином. Однако и то верно, что в истории преимущественно западного христианства, и особенно после отделения Католичества от Православия в 1054 году, был предпринят целый ряд мер и создан целый ряд институтов, которые никак не соответствуют нормам современного сознания в области прав человека или этнического и религиозного равноправия. Вместе с тем следует также четко представлять, что в XI — XIV веках о религиозном равноправии не говорил никто. И не только сама Католическая Церковь, но и еретики сектанты, с которыми она боролась, и иудеи, и мусульмане даже не помышляли о мирном сосуществовании разных религий, и каждый народ, исходя из своих вероучительных принципов, боролся за торжество своей веры, которую он считал главной и для себя, и для окружающего мира. В Европе, особенно в эпоху борьбы с мусульманским и иудейским влияниями, наиболее сильными в южных торгово-промышленных областях, испанские реконкистадоры сформировали и узаконили ряд ограничений на полноправное участие иудеев — подчеркну, именно иудеев, а не евреев - в политической, социальной или государственной жизни. С тех пор общество изменилось и прошло определенный путь развития. Поэтому естественное в шестнадцатом веке является противоестественным в двадцатом. И пытаться в наше время реанимировать этнические, расовые или вероисповедальные ограничения было бы очевидным грехом. Правда, как кажется, никто в христианском мире, в том числе в России, и не стремится всерьез вводить их.

Однако в некоторых текстах современной христианской литературы явно прочитывается определенная антисемитская настроенность. Как в принципе может допускаться такое, когда, к примеру, в изданных тысячными тиражами брошюрах о том же кодировании поименно столбцами перечисляются еврейские фамилии врачей, которые, по авторскому утверждению, успешно выполняют тайный замысел, сформулированный еще в знаменитых «Протоколах сионских мудрецов»?

В первую очередь, мы должны отличать то, что пишется сегодня в многочисленных и стихийно издаваемых брошюрах, от авторитетного церковного учения. И ни в коем случае не забывать, что листовки того же общества «Память», как и других сходных организаций, даже использующих православную символику, никакого одобрения со стороны священноначалия не имеют.

Что же касается текста «Протоколов Сионских мудрецов», которым, по мнению некоторых, объясняется этнический состав революционеров начиная с 70-80-х годов прошлого столетия, то здесь, опять же, оставаясь на трезвой исторической почве, мы должны понять, что, конечно же, не случайно евреи, поляки, латыши, равно как и китайцы, венгры, оказались среди руководства Советской республики. И это гораздо естественнее, чем если бы на их месте были люди укорененные или даже просто традиционно связанные с православной традицией. Кто хотя бы по воспоминаниям детства помнил то, что описывал Иван Шмелев в «Лете Господнем», или то, что рассказывали ему родители о Государе, о Церкви, о русских святых, о русской истории, с трудом преодолевал в себе эти знания. И по крайней мере в памяти одного поколения они оставались. Тот, кто исторически был воспитан на неприятии российской государственности как утесняющей национальную независимость и самостийность тех же прибалтов, поляков или даже религиозно-национальную самобытность тех же евреев и отчасти поляков, тот, конечно же, охотнее воспринимал идею необходимости сокрушения этой государственности и этого общества любыми способами, включая и самые жестокие, античеловечные и греховные, которые были предприняты советской властью начиная с момента ее исторического возникновения. Так что здесь дело не в теории заговора, а в той очевидной предрасположенности к антироссийским, антимонархическим и антиправославным настроениям, которые сложились у представителей целого ряда малых наций, населявших нашу бескрайнюю тогда империю.

Что же касается текста «Протоколов Сионских мудрецов», то, вне зависимости от приятия или неприятия его, для нас здесь важно отметить, что такой чуткий наблюдатель религиозной и общественной жизни, близкий традиции оптинских старцев и других подвижников благочестия начала XX столетия, как Сергей Нилус, воспринял эти «Протоколы» со всей серьезностью и даже решился их опубликовать, очевидно, предвидя всю меру нареканий и критики, которые после публикации этого текста обрушились на него, и даже больше чем на него — на всю Церковь. И что это в первую очередь свидетельствует о том, сколь возбужденной, ожидающей кризиса, подспудного взрыва, крушения была духовная атмосфера в России в начале XX столетия и сколь за всем этим видимым приростом национального продукта, освоением Сибири, успешным развитием столыпинских реформ и всеми другими великими цифрами, которые так любят приводить сегодня люди патриотически настроенные, сравнивая Россию тринадцатого года с чем бы то ни было еще, — стояло всеобщее ощущение предгрозовой ситуации, которое в данном случае выразилось в том, что, как во всех критических положениях, доверие к простым выходам из сложных проблем начинает казаться соблазнительным даже для людей значительных и глубоких.

Сегодня издается много книг протоиерея Александра Меня. Каково отношение к нему в высших церковных кругах?

За высшие церковные круги отвечать не могу, но от своего имени выскажу следующее. Во-первых, никогда Церковь не смотрела на покойного отца Александра как на человека отверженного и ей вполне чуждого, каковыми являются еретики. Таковые подлежат церковному отлучению и с ними нет никакого молитвенного общения. А об упокоении души отца Александра молятся многие люди. И нам, конечно, следует понимать, что в рассуждение о жизни почившего священника не полезно входить хотя бы потому, что он уже предстоит перед тем Судией, суд Которого выше наших человеческих рассуждений. И здесь можно делать только одно: молиться об упокоении его души, и это в любом случае будет благом. Скажу лишь, что отец Александр много трудился и многим людям помог преодолеть их материалистические предрассудки и атеистические предубеждения. Что же касается его богословского или публицистического наследия — а он был больше публицистом, чем богословом, - то здесь следует трезво понимать: в книгах отца Александра Меня строго церковное учение сочетается с частными взглядами, которые Церковь не разделяет. И так как не просто понять, где учит вся Православная Церковь, а где, противореча святым отцам, учит протоиерей Александр Мень, или Эммануил Светлов, как он подписывал некоторые из своих произведений, то в этом смысле рекомендовать его книги новоначальным я бы не решился хотя бы потому, что они могут соблазниться, приняв за учение церковное то, что таковым не является. И прежде всего это касается отношения отца Александра Меня к экуменизму. Ведь в жизни нашей Церкви, с одной стороны, был экуменизм официальный, вынужденный, принятый ради сохранения Церкви в условиях атеистического государства, в условиях давления на нее, а с другой стороны - экуменизм энтузиастов, которые действительно верили если не в скорое соединение всех религий, то в соединение всех христианских конфессий и говорили едва ли не о равноспасительности, равночестности главных мировых религий. Отец Александр Мень был склонен сводить все различия между конфессиями к тем или иным историко-культурным предпосылкам, зависимостям и т. д. И, конечно же, этот взгляд, который прослеживается во многих его книгах, совершенно не святоотеческого духа. Так же и понятие о Православии как о Единой Церкви Христа Спасителя, то есть о Святой, Соборной и Апостольской Церкви, которую врата ада не одолеют (Мф. 16, 18), не очень-то вычитывается из его произведений. И в этом смысле они могут вести к размыванию здравого церковного сознания, чего, естественно, следует опасаться.

Как следует оценивать попытки некоторых церковных деятелей популяризировать Православие, при этом сглаживающих принципиальность православных позиций и вступающих в заведомые компромиссы с современным обществом?

Критически оценивать такое «розовое христианство», в котором забывается основополагающая истина, что никто не может служить двум господам (Мф. 6, 24) и что христианин — все равно иной по отношению к миру. Инаковость, неотмирность, неприятие духа века сего неизбежны для истинно верующего. Если этого нет, стоит ли вообще играться в христианство: постоять в церкви на Пасху, подписать какие-то воззвания или с друзьями о чем-то псевдодуховном порассуждать? И если проповедью «задушевного», размытого христианства провоцируется подобного рода сознание, то, конечно, такие проповедники понесут свою ответственность. Впрочем, нужно помнить и слова апостола Павла: Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых (1 Кор. 9, 22).

Почему православные священники крайне редко выступают на телевидении и почему практически нет серьезных религиозных передач?

Правда ваша. В основном религиозный сектор на ТВ представлен кем угодно, только не православными. И это объясняется не одними финансовыми причинами, которые, конечно, тоже есть, но и определенной тенденцией религиозной политики государственной власти, и в особенности так называемой «четвертой власти», то есть средств массовой информации. На самом деле, хотя в этом сейчас часто упрекают наше священноначалие, никакого нового реального воцерковления центральной власти и тем более прессы нет. Скорее, напротив, есть довольно отчетливое отталкивание людей либерально-демократической направленности от ценностей, провозглашаемых Православной Церковью, что, в общем, вполне понятно. Ведь Церковь утверждает абсолютность той истины, о которой она свидетельствует, в то время как кардинальный постулат либерально-демократического сознания заключается в относительности любых утверждений: можно стоять на своем, но нельзя настаивать на том, что это истина. С такого рода мировоззрением благовестие Православия органически не совпадает.

Что вы можете сказать о телепередаче «Русский Дом» на канале «Московия», к которой многие верующие относятся с нескрываемым неприятием?

Мне кажется, православному человеку смотреть «Русский Дом» небесполезно, ведь реальной альтернативы этой передаче на нашем телевидении нет. Ни на одном другом более либеральном и более мягком телеканале мы не можем узнать, какие события происходят в нашей церковной жизни. Однако это не значит, что «Русскому Дому» нельзя предъявить никаких упреков. Например, очевидный недостаток профессионализма в подготовке тех или иных материалов. У меня как у зрителя их неприятие может объясняться в одном случае — слишком лобовой подачей, в другом - однообразием сюжетов, в третьем — такого рода трактовкой событий, которая избегает любых полутонов и в этом смысле, особенно человеку нецерковному или околоцерковному, кажется заведомо тенденциозной и неадекватной происходящему в действительности. Я думаю, в первую очередь это связано с тем, что язык православной тележурналистики еще только предстоит найти. Пока это задача, а не данность. Но, при всех своих очевидных изъянах, «Русский Дом» пытается эту задачу решать и хотя бы раз в неделю мы имеем православную программу - православную по тематике от начала и до конца, несмотря на все претензии, которые к ней можно предъявить. К примеру, генерал Леонов мне вовсе не кажется подходящим лицом для регулярного комментирования общественной жизни с позиции православного мировоззрения. Впрочем, я ничуть не ставлю под сомнение искренность его покаяния и то, что он стал верующим и церковным человеком. Но одно дело стать верующим человеком, а другое дело быть при этом православно последовательным в своих общественно-политических взглядах. Тут, на мой взгляд, почтенному генералу нужно еще пройти довольно длинный путь. Однако, предъявляя все эти претензии, нельзя забывать, что на всех иных каналах Православие представлено в основном в этнографическом плане. Как правило, это тридцатисекундная, не более, информация о праздниках аборигенов данной страны с их главным жрецом в главном месте их сбора, в лучшем случае прокомментированная доброжелательно, мол, посмотрите, как мило и трогательно они празднуют какое-то свое торжество; в худшем случае - размещенная где-то между рекламой памперсов и спортивными новостями. Но это же, без сомнения, не то, что заслужили видеть по телевизору миллионы наших православных соотечественников. Так что, повторю, при всех недостатках «Русского Дома» реальной альтернативы ему на нынешнем телевидении нет.

И все-таки не только же внешние препятствия мешают проповеди православных? Можно ли сказать, что Церковь, и в частности священнослужители, не используют все возможности, которые сегодня имеются?

Отчасти, наверное, и так. Но объясняется это отнюдь не пассивностью православных священников и их требоисполнительским настроем, то есть желанием ограничиться обрядовой стороной своего служения. Дело в том, что большинство священников, как и большинство наших сограждан, прошли кто годы, кто десятилетия советской власти. Конечно, мало кто помнит сталинские гонения, но эпоха хрущевских преследований Церкви — на памяти еще очень многих православных. И одной из основ этого тоталитарно-атеистического правления было создание некоей резервации для людей иного мировоззрения, в том числе для людей верующих. Резервации, в которой им было позволено существовать, но за пределы которой выходить запрещалось. Нельзя было в области политической, общественной и культурной жизни открыто свидетельствовать о своих религиозных взглядах. И постепенно у многих из нас вырабатывалось восприятие внешних, нецерковных реалий жизни как чего-то такого, что непосредственного отношения к нам не имеет, что, безусловно, лежит во зле и лучше бы этого и не касаться. И теперь, когда Церковь призвана активно свидетельствовать всему обществу об евангельском благовестим, этот внутренний для каждого из нас процесс выхода из резервации может занимать, конечно, не год и не два.

А та сложившаяся норма отношений между Церковью и государством, о которой много писалось и говорилось, особенно в конце XIX — начале XX века, и которая была разрушена большевиками, тоже не приложима к сегодняшней ситуации?

При всех положительных и при всех отрицательных сторонах этих отношений, сложившихся в девятнадцатом столетии, безусловно, они канули в Лету. Не нужно думать, что сегодня, после периода гонений, а затем относительно мирного притеснения Церкви во времена советской власти, эта норма возродилась. Видимость присутствия высших духовных иерархов на тех или иных государственных церемониях, посвящениях в губернаторы, встречах зарубежных представителей и т. д. отнюдь не должна затушевывать от нас то, что интересы власть предержащих и Церкви по сути разнонаправлены, и в лучшем случае власть смотрит на Церковь как на институт или инструмент, который может оказаться ей полезным в тех или иных политических, а то и личных целях, но отнюдь не как на некое сообщество, которое может стать закваской для преобразования всей народной российской жизни. Такого не было ни раньше, ни теперь. Так же как никогда не было соответствующего отношения к духовенству как к необходимому началу этого преобразования.

Но могут ли, с православной точки зрения, гармонично взаимодействовать две стороны человеческой жизни — общественно-социальная и духовная?

Я думаю, что в данном случае можно привести слова царя и псалмопевца Давида из тридцать третьего псалма: Уклоняйся, от зла и делай добро. Позитивные начала в социальную жизнь могут быть принесены тем, кто идет путем преображения своей души. Человек, стяжавший дух мирный, в любом случае принесет благо окружающим его людям. Предупреждения же об опасностях, стоящих на пути внешнего делания, могут быть даны исходя из исторического пути Церкви и в этом смысле пригодятся не только верующему, но и всякому человеку доброй воли. Например, в многоконфессиональном государстве необходима деликатность в утверждении истинности одной веры, чтобы, скажем, ревность о Православии не приводила к противопоставлению Церкви другим религиозным сообществам и нарушению гражданского мира и благосостояния тысяч людей.