Александр III

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
НАСЛЕДНИК ПРЕСТОЛА

О том, что в империи появился новый цесаревич и наследник престола, подданные узнали из манифеста императора Александра II. Высочайший манифест был обнародован в Ницце 17 апреля 1865 года. Заканчивался манифест так:

«Лишившись первородного сына и прямого преемника Нашего, ныне в Бозе почившего Государя Наследника Цесаревича и Великого Князя Николая Александровича, Мы, на точном основании закона о престолонаследнике, провозглашаем второго сына Нашего, Его Императорское Высочество Великого Князя Александра Александровича Наследником Нашим и Цесаревичем».

Манифест был доставлен в Россию с нарочным и обнародован в Санкт-Петербурге 19 апреля.

Титул престолонаследника — «цесаревич» — существовал в Российской империи со времен правления императора Павла Петровича, точнее — с 1797 года. Полностью он звучал так: «Его Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич и Великий Князь».

В Законе Павла I о престолонаследии 1797 года значилось, что этот титул принадлежит непосредственному наследнику престола. Правда, уже в 1799 году Павел нарушил свой же закон, присвоив титул цесаревича (но без слов «государь наследник») за «вящие заслуги» еще и второму своему сыну, Константину Павловичу. Этот титул Константин носил и при Александре I, когда стал действительно следующим лицом в порядке наследования престола, и продолжал его носить и после 1823 года, когда отрекся от права престолонаследия. После 1825 года титул присваивался в соответствии с павловским законом. И вот с 1865 года этот титул перешел к Александру Александровичу.

Горестные дни, проведенные Александром Александровичем в Ницце, бередили память. Он признавался: «Приехать великим князем, а уехать наследником тяжело, и в особенности лишившись самой верной моей опоры, лучшего друга и любимейшего брата».

С этого времени Александру Александровичу полагалось участвовать во всех мероприятиях как цесаревичу и наследнику престола. Но присягу, которую было необходимо принимать наследнику, откладывали. Причиной тому был официально объявленный в империи траур.

После скорбных событий, завершившихся похоронами Николая Александровича 28 мая 1865 года, вся императорская семья отправилась в Петергоф.

Распорядок дня в Петергофе был традиционным и расписан до мелочей. Утром цесаревич должен был являться к императрице для поцелуя, а по вечерам присутствовать у нее на собраниях, куда приглашались только избранные. Они читали, обсуждали светские события, играли в карты. Александра всегда раздражала эта скучная придворная жизнь, но изменить ее он не мог.

Адъютант цесаревича Александра Александровича блестящий кавалергард Сергей Дмитриевич Шереметев в своих мемуарах пересказал то, о чем в то время говорили при дворе:

«Великий князь Александр Александрович никогда не отличался светскими наклонностями, не любил танцевать, на балах всегда скучал и не скрывал вообще своих взглядов. Придворные дамы двора императрицы Марии Александровны всего менее привлекали его, как и близкий ее кружок. Он определенно не сочувствовал ни Тютчевым, ни Мальцевой, ни Толстой, ни Блудовой…

Понятно, что именно в среде окружающих государя и императрицу находились люди, не сочувствующие цесаревичу. Они распространяли о нем слухи, хотя невольно должны были с ним считаться».

И вот, наконец, торжественное принесение присяги новым наследником престола было назначено на 20 июля 1865 года.

Присяга подросших великих князей и особенно цесаревича имела среди придворных церемоний немаловажное значение.

Все мальчики в императорской семье зачислялись на военную службу с момента рождения. Сначала это было шефство над теми или иными полками русской армии.

В семь лет мальчики получали первый офицерский чин и соответствующий мундир. Однако дальше начинались различия, и довольно существенные между цесаревичем и великими князьями.

Церемония принесения присяги проводилась по достижении цесаревичем шестнадцати лет. Считалось, что необходимо было как можно раньше юридически оформить статус цесаревича.

Цесаревич в торжественной обстановке приносил гражданскую и воинскую присягу.

По заведенному церемониалу гражданская присяга приносилась в Большой церкви Зимнего дворца. Из церкви по парадной анфиладе шествие направлялось в Георгиевский или, как его порой называли, Большой Тронный зал, где цесаревич у трона под знаменем Атаманского «своего имени полка» произносил воинскую присягу «на верность службы Государю и Отечеству». Это было очень значимое событие и в жизни присягавшего, и в жизни его родителей, и в жизни императорского двора.

Совершеннолетие остальных детей в царской семье наступало, когда им исполнялось двадцать лет. Тогда великие князья принимали присягу. Формально с этого момента они утрачивали свой «детско-юношеский статус».

В этот день для молодых великих князей устраивался своеобразный «выпускной бал — мальчишник». В последний день перед совершеннолетием великие князья награждали своих слуг за верную службу.

В день присяги воспитателей заменял попечитель, решения которого были столь же обязательны для великих князей, как и их прежних воспитателей.

Не стали отступать от принятых правил и в этот раз.

20 июля 1865 года состоялось торжественное принесение присяги великим князем Александром в соответствии с церемониалом.

Этому событию посвятил свою картину Богдан Павлович Виллевальде — «Присяга Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича Александра Александровича в Георгиевском Тронном зале Зимнего дворца 20 июля 1865 года».

Карьера художника немецкого происхождения Богдана Павловича (Готфрида) Виллевальде началась еще при императоре Николае I и продолжилась при его сыне Александре II. Первую работу выпускнику Петербургской академии художеств Александр Николаевич заказал еще являясь цесаревичем. Название полотна было оговорено при заказе — «Торжественный въезд Их Императорских величеств в Москву перед Священным коронованием 17 августа 1856 года». И после этого Виллевальде отображал почти все важнейшие моменты жизни императорской семьи и знаковые события в жизни империи. Получив звание профессора II степени по батальной живописи, Виллевальде стал изображать деятельность русской армии в различных походах и кампаниях.

Так как акт принесения присяги наследником являлся важным государственным событием в империи, Александр II поручил живописцу запечатлеть этот момент на картине.

Накануне дня присяги весь императорский двор переехал в небольшой Елагин дворец на Елагин остров. Двор поселился здесь впервые со времен императора Николая I.

На Елагин остров к Александру Александровичу приехал князь Владимир Петрович Мещерский. Еще 29 мая, на следующий же день после погребения цесаревича Николая, Мещерский преподнес великому князю Александру Александровичу толстый журнал в кожаном переплете. Мещерский сопроводил подарок следующими пожеланиями: «Я ласкаю себя надеждою, что для самих себя в этом журнале Вы не будете по-прежнему скрыты, но в нескольких строках ежедневно будете исповедовать себя самым искренним и добросовестным образом!.. Позволяйте мне читать Ваш журнал, не из любопытства, но из теплого к Вам участия: Ваши мысли, Ваши впечатления будут служить пищею для моего журнала, который в свою очередь Вы можете читать когда Вам угодно! Памятью священного и дорогого Вашего брата заверяю Вас, что все Вами написанное останется тайною, открытою только одному Богу, в том случае, если Вы настолько будете доверять мне, что будете посвящать меня в тайны Вашего внутреннего мира».

Цесаревич последовал совету Мещерского, и с того дня они при первой же возможности в течение года встречались по вечерам и читали друг другу свои дневники.

Это взаимное чтение и обсуждение дневников с Мещерским цесаревич Александр находил весьма полезным для себя. Нередко они засиживались далеко за полночь, увлеченно споря об истории и политике, о настоящем и будущем России, о Боге, о любви, оставляя после себя на столе простывший чай и огромное количество окурков в пепельнице — как зримое следствие напряженной умственной работы… Не случайно вскоре наследник отмечал в дневнике: «Вообще я очень доволен выдумкой князя читать взаимно свои журналы, потому что она принесла мне много пользы».

Сам Владимир Петрович Мещерский в своих мемуарах так писал о встрече на Елагином острове перед присягой:

«Вечером я посетил цесаревича в одном из флигелей возле дворца. Он предложил мне с ним пойти пешком гулять.

Во время прогулки великий князь был невесел и неразговорчив. Понимая его душевное состояние, я воздерживался от того, что называется занимать собеседника. На берегу Невы мы присели на скамейку. Цесаревич сел и вздохнул. Я обернулся к нему и спрашиваю: тяжело Вам?

— Ах, Владимир Петрович, — ответил мне цесаревич. — Я одно только знаю, что я ничего не знаю и ничего не понимаю. И тяжело, и жутко, а от судьбы не уйдешь.

— А унывать нечего: есть люди хорошие и честные, они Вам помогут.

— Я и не думаю унывать. Это не в моей натуре. Я всегда на все глядел философом. А теперь нельзя быть философом. Прожил я себе до 20-ти лет спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плечи такая ноша. Вы говорите: люди; да, я знаю, что есть и хорошие и честные люди, но и немало дурных, а как разбираться, а как я со своим временем управлюсь? Строевая служба, придется командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на все это время?..

Действительно, дела предстояло бедному великому князю страшно много. Ему надо было серьезно заниматься военной службою, и ему нельзя было избегнуть официальной стороны своего нового положения, т. е. приемы и обязанность быть везде там, где государь бывает.

При покойном цесаревиче был граф Строганов, который отвоевывал для своего воспитанника право не ездить никуда в часы урочных занятий; но для нового наследника никто не мог отвоевывать ему от государя этих льгот, тем более, что государь с самого начала начал показывать, насколько он дорожил тем, чтобы новый наследник везде являлся и везде его сопровождал».

Говоря о самой церемонии присяги, Мещерский отметил, что, «несмотря на летнее время, съезд был к выходу многочисленный.

Цесаревич прочел присягу взволнованным, но громким и ясным голосом.

После присяги я зашел к цесаревичу поздравить его и передать ему впечатления торжества».

Александр Александрович подробно описал этот день в своем дневнике. В первой половине дня он вместе с родителями и братом Владимиром побывал в Петропавловской крепости на могиле «милого Никсы». Затем, переодевшись в атаманский мундир, вместе с отцом обошел войска.

В час дня началась церемония. Цесаревич записал:

«…Все пошли с тетями и племянницами. Я шел с т[етей] Соней. Мари и Ольга тоже были в русских платьях. Придя в церковь, начался молебен.

Молитвы великолепные, я молился сколько мог, страшно было выходить посреди церкви, чтобы читать присягу. Я ничего не видел и ничего не слышал; прочел, кажется, недурно, хотя немного скоро. Из церкви пошли тем же порядком в Георгиевскую залу, где Папá, Мамá и все тети стояли на троне и на ступеньках. Тут я прочел военную присягу…»

Присутствовавший на этом церемониале министр внутренних дел П. А. Валуев заметил:

«Обе присяги — церковно-гражданскую и военную — он прочитал внятным и ровным голосом, но голос еще не сложился… После присяги прием. Вел. князя заставили сказать по нескольку слов всем членам Государственного совета и всем сенаторам. Вероятно, еще и многим другим лицам военного звания. Тяжелая задача без надлежащей подготовки.

Особое впечатление произвела на меня императрица во время военной присяги. Она стояла одна перед троном лицом к нам. Государь сошел и стал близ цесаревича. Императрица стояла неподвижно, не поднимая глаз и только как бы шатаясь от усилия выдержать до конца. На лице то глубокое выражение страдания или скорби, которое заключается в отсутствии всякой подвижности впечатлений. Душа обращена вовнутрь. Внешне безжизненна. Если бы я мог быть уверен, что при этом не было никакой aigreur (чувства досады. — А. М.), я пожелал бы преклониться перед ней, как пред иконой. В сильном и безмолвном страдании есть святость и повелительное обаяние».

Через день после принятия присяги, 22 июля 1865 года, цесаревич Александр Александрович отправился на лагерный сбор в Красное Село.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1865 год

— Находился в лагере под Красным Селом, командуя 1-м баталионом л. — гв. Преображенского полка, и на маневрах с 22 июля по 7 августа.

— Отправился с Государем Императором в Москву 14 августа.

— Возвратился 20 августа».

Впервые на сборах в Красном Селе великий князь побывал в минувшем 1864 году. Тогда — в звании полковника, теперь — генерал-майора.

Красное Село в окрестностях Петербурга было местом особенным. Точнее, особо значимым для каждого офицера русской армии. Ни один офицер не мог рассчитывать на карьерный рост, если не участвовал в Красносельских лагерных сборах.

Еще в петровские времена Красное Село стало местом для летних сборов и военных учений.

Летние маневры, впервые проведенные еще Петром I, были возрождены в полном масштабе при Екатерине II в 1765 году. В том году императрица повелела вывести войска на лагерные сборы.

При Екатерине II в Красносельских лагерных сборах участвовал Александр Васильевич Суворов, в начале XIX века — будущие прославленные полководцы Отечественной войны 1812 года — генералы Михаил Илларионович Кутузов, Петр Иванович Багратион, поэт-партизан Денис Васильевич Давыдов. С Красным Селом было связано имя Михаила Юрьевича Лермонтова как юнкера лейб-гвардии Гусарского полка, участвовавшего в лагерных сборах 1834 года и написавшего здесь поэму «Монго».

В Красном Селе располагались все войсковые штабы: дивизионные, корпусные и штаб лагерного сбора. Лечебные средства лагеря (кроме войсковых) состояли из Красносельского военного госпиталя и офицерского лазарета имени великой княгини Марии Павловны.

Красносельский лагерь постоянно обустраивался и к середине XIX века располагался на двух противоположных возвышенностях, образовывавших собой берега Дудергоф-ского озера.

Лагеря занимали около десяти квадратных километров. В них можно было разместить до сорока тысяч человек, иногда в маневрах участвовало до ста двадцати тысяч.

В восточной части был Большой лагерь, в западной — Авангардный, у Дудергофского озера были построены учебные фортификационные сооружения. К западу от Авангардного лагеря раскинулось Военное (учебное) поле.

Железнодорожная ветка соединила Красное Село с Санкт-Петербургом в 1858 году. В 1861 году близ платформы Скачки был сооружен ипподром. На нем ежегодно проводились знаменитые и популярные Красносельские скачки.

К востоку от Главного лагеря была отведена большая территория для пехотных стрельбищ. Местность была своеобразной лабораторией военного искусства, полигоном для испытания военной техники. По сути это была летняя воинская столица Российской империи.

В самом Красном Селе, где жили семьи офицеров, был лучший в окрестностях Петербурга театр. На главной улице летом было многолюдно: прогуливалась нарядная публика, щеголяли офицеры. С утра до позднего вечера принимал посетителей прекрасный ресторан, который славился расстегаями с рыбой и грибами.

Перед первым пребыванием в лагере в Красном Селе в 1864 году наставник цесаревича и великих князей граф Перовский решил подготовить молодых людей к сложностям лагерной жизни. Татищев писал: «Чтобы подготовить их к трудам лагерной жизни и, так сказать, «тренировать» их, граф Перовский заставил их предпринимать более или менее отдаленные прогулки. Так, однажды, они собрались идти пешком из Царского в Гатчину. С ними пошли состоявший при них офицер Литвинов, несколько преподавателей и два молодых их сверстника: князь Мещерский и граф Перовский, сын воспитателя. Выйдя из Царского Села в 4 часа пополудни, путники пришли в Гатчину вечером в половине десятого и так мало устали, что, напившись чаю, погуляли еще по парку, а на другой день вернулись в Царское чрез Ропшу».

О жизни в Красносельском лагере у Александра Александровича остались самые теплые воспоминания.

В 1865 году цесаревич с удовольствием вновь отправился в военный лагерь в Красное Село. К этому времени облик летней воинской столицы несколько изменился, так как был построен комплекс зданий Красносельского военного госпиталя.

Александру Александровичу нравилась эта понятная, простая и в то же время очень деловая атмосфера лагерной жизни.

В сборах 1865 года цесаревич командовал первым батальоном лейб-гвардии Преображенского полка — одним из старейших и наиболее известных гвардейских полков, созданных Петром I. С преображенцами у Александра Александровича сложились особо теплые отношения.

Каждый день поздно вечером Александр Александрович замертво падал в своей палатке на походную постель. Ведь позади были очередной марш-бросок на много верст во главе отряда преображенцев, изнурительные состязания в конной выездке, состязания в стрельбе. Писать дневник просто-напросто не было сил.

Оставляя лагерь 7 августа, он пообещал преображением, что и на следующий год будет с ними на лагерных сборах. И не обманул однополчан.

После сборов в Красном Селе император Александр II взял сына Александра на маневры в Москву. В Первопрестольную они прибыли 14 августа вечером и остановились в Петровском дворце. На другой день, в храмовой праздник Успенского собора, отправились в Кремль. Там их встретил митрополит Московский Филарет. Он выступил с речью, которая произвела глубокое впечатление на всех присутствующих:

«Всемилостивейший Государь, в предшествовавшее настоящему посещение Твое, приветствуя Тебя здесь, мы желали Твоей державе мира и победы, если потребуется брань. При помощи Божией Ты сохранил мир и в мире одержал победу над сильными противниками, которые повели было войну, хотя не мечом, но словом и письменами, вызывающими меч. Остры и многочисленны были стрелы, но не пробили Твоего щита: ибо Твоим щитом была твердость в правде.

Потом твердостью и мужеством Твоего воинства и народа Ты низложил в землю и на нашей земле возникшую брань от людей, недостойных чести называться врагами, потому что они воевали крамолами и злодеяниями.

Наконец, Твоему царствованию даровано Провидением победоносно окончить вековую войну, крепко, но без окончательного успеха веденную Твоими предшественниками; и Ты умиротворил обширный край Кавказский, который казался вечною опорою войны.

Итак, приветствуем Тебя миром, не только ожидаемым, но и обладаемым.

Бог мира да благословит вожделенными успехами Твои подвиги для мира внутреннего, для охранения и возвышения благочестиво-нравственного и нравственно-гражданского устройства Твоего народа.

И с сим вместе да продолжит Отец Небесный и умножит свои благословения над Твоим благочестивым семейством, дабы в семейных утешениях Ты находил облегчение от трудов царственных».

Речь Московского первосвятителя отвечала и душевному настроению юного цесаревича.

Следующие три дня были посвящены учениям и маневрам войск в Ходынском лагере. На маневрах Александр Александрович сопровождал императора в качестве флигель-адъютанта.

После сборов он отправился в подмосковное Ильинское, где отдыхала мать. А на самом деле хотелось заглянуть в Царское Село, где остались ее фрейлины, ведь среди них была одна, о встрече с которой он просто грезил.

Значение этих двух букв, а точнее инициалов, знали только два человека. Сам цесаревич и князь Мещерский.

Владимир Петрович Мещерский был посвящен в самую сокровенную тайну наследника престола не только благодаря тому, что у него был прямой доступ к дневнику Александра Александровича. Дело в том, что «тайной» цесаревича была фрейлина императорского двора Мария Мещерская, которая приходилась кузиной князю Владимиру Петровичу. И эти две буквы «М. Э.» означали Марию Элимовну Мещерскую.

В эту самую родственницу князя и был влюблен будущий император.

Он увидел ее впервые год назад, весной 1864 года. Тогда он приметил среди окружения матери новую фрейлину.

Все знали, что основным преимуществом должности фрейлины — незамужней девушки благородного происхождения — была возможность выйти замуж. Ведь именно при дворе можно было «сделать партию», то есть найти наиболее выгодного, богатого и знатного жениха.

Живая и стройная княжна Мария Мещерская не принадлежала к числу привычных великосветских жеманниц. Несколько коротких разговоров и оброненных фраз сразу выдали в ней умную и начитанную барышню.

Он выяснил, что она родилась во Франции и переехала в Россию только в восемнадцать лет по причине смерти ее родителей. В Петербурге по протекции дальних родственников была представлена ко двору и получила заветный шифр фрейлины. Фрейлинским шифром был золотой вензель императрицы, усыпанный бриллиантами. Как и все фрейлины, Мария носила шифр на левой стороне груди.

Александр проникся сочувствием к «бедной сиротке».

Это она заставила его побороть неловкость и стеснительность и начать танцевать на балах. Она так прекрасно танцевала, что он не чувствовал с ней никакой неловкости. Ему казалось, что и у него самого прекрасно получается двигаться под музыку по натертому до зеркального блеска паркету Зимнего дворца.

К весне следующего, 1865 года он понял, что влюбился.

О чувствах Александра говорили его дневниковые записи:

«Что бы я дал за один поцелуй от нее. Были минуты, когда было недалеко до этого, но все-таки было нельзя, потому что В. А. или Владимир были там, хотя и не видели и не слышали, что мы делали. Когда мы христосовались, то эта минута была для меня каким-то сном, когда я прикасался губами к ее губам, почти к самым губам».

После смерти брата Мария стала ему еще дороже. С ней, как с самым близким другом, он делился своими чувствами в связи с тяжелой потерей. «Было бы невыносимо, если бы не М. Э.», — признался он в дневниковой записи.

Но был великосветский этикет, были условности, императорский двор, дворовые сплетни. И неписаные законы, которые, как известно, хуже писаных, так как их невозможно изменить. И он, и она это прекрасно понимали.

Их встречи проходили главным образом по вечерам у императрицы. При игре в карты Александр старался выбрать себе в партнеры именно Марию. Глаза молодых людей выдавали их взаимные симпатии.

Для всех все было ясно и очевидно. О пристрастиях цесаревича придворные доложили императрице Марии Александровне.

Мата вызвала для откровенного разговора и назвала поведение сына «не совсем приличным». Он признался матери, что Мари ему симпатична.

После этого разговора с матерью он понял, что надо еще сильнее скрывать их отношения от великосветского общества.

Поверенной тайн молодых людей стала фрейлина Александра Жуковская. Она передавала записки, стояла на часах во время их коротких «случайных» встреч на прогулках и выполняла прочие мелкие поручения.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1865 год

— Отправился с Государем Императором в село Ильинское Московской губернии 6 сентября.

— Вернулся — 10 сентября».

Дорога в Ильинское, построенная год назад, еще не успела прорезаться колеями экипажей.

Это было первое лето, часть которого императорская семья решила провести в новом имении. Мария Александровна приехала сюда раньше супруга и сына Александра, которого задержали лагерные сборы.

Имение Ильинское под Москвой, на берегу Москвы-реки, в трех верстах от Архангельского, Александр II приобрел лишь в минувшем году у князей Голицыных. И тогда же сразу приказал основательно перестроить.

Архитекторы справились с поставленной задачей в срок.

Прекрасно отстроенная усадьба была передана «в дар и управление Государыне Императрице Марии Александровне».

По приезде в Ильинское Александр узнал от управляющего, что ему предстоит остановиться в доме, именуемом «Не чуй горе». На вопрос, что бы это значило, управляющий показал документ, составленный императрицей по организации проживания семьи и гостей. И добавил, что государыня Мария Александровна принимала самое деятельное личное участие в благоустройстве Ильинского. Бумага гласила:

«Дома в усадьбе Ильинское распределить так:

1. Дворец — для Их величеств, великих князей Сергея и Павла Александровичей, великой княжны Марии Александровны, фрейлины А. Ф. Тютчевой, г-жи Сабининой, англичанки г-жи Струтон, флигель-адъютанта Д. С. Арсеньева, некоторых из комнатной прислуги.

2. «Не чуй горе» — на случай приезда наследника цесаревича или великих князей.

3. «Приют для приятелей» — для фрейлины баронессы Фредерикс 2-й, камер-фрау Тизенгаузен и камер-юнгфер при Ея величестве.

4. «Пойми меня» — для обер-гофмаршала графа А. П. Шувалова, графа А. В. Адлерберга 2-го, дежурного флигель-адъютанта и лейб-медика Гартман. В этом же доме должны были поместиться секретари и канцелярии этих особ.

5. «Миловид» — для шефа жандармов генерал-адъютанта князя Василия Андреевича Долгорукова, графа Ламберт, лейб-медика Карель, чиновников и фельдъегерей.

6. Военно-походная канцелярия — для генерала Кириллина, полковника Салтыкова и чиновников».

В первую прогулку по дорожкам имения Александр отправился вместе с матерью, которая была искренне рада его приезду.

Она рассказала и об истории этого имения. Название Ильинское государево село Лужское получило от старинной здешней церкви во имя Ильи Пророка, первоначально деревянной, а затем отстроенной в камне в 1735 году архитектором А. П. Евлашевым, учеником знаменитого Растрелли.

Поведала о том, что изначально село принадлежало боярскому роду Стрешневых, тех самых, которые были в прямом родстве с династией Романовых: женой первого Романова — царя Михаила Федоровича и матерью Алексея Михайловича, отца Петра I, была Евдокия Лукьяновна Стрешнева. Затем имение перешло к графу Александру Ивановичу Остерману-Толстому.

Это он, Александр Иванович, в память о героях Бородинского сражения решил высадить здесь сорок пять тысяч шестьсот деревьев. При интервале между соседними липами около полутора метров аллея должна была протянуться на семнадцать верст. Узнав о столь патриотическом начинании соседа по усадьбе, графу стал помогать князь Николай Борисович Юсупов, высаживая деревья навстречу ему от своего Архангельского. Так появились вековые липы по обе стороны дороги.

Поразило цесаревича и то, что здесь жил и творил известный писатель Иван Иванович Лажечников, который был одно время адъютантом у графа Александра Ивановича Остермана-Толстого. Исторические романы Лажечникова, как и романы Загоскина, разбудили в Александре первое движение любви к Отечеству и национальную гордость.

Интересно, что через четыре года цесаревичу Александру выпадет возможность поздравить Ивана Ивановича с пятидесятилетием литературной деятельности. В особом рескрипте он напишет:

«Мне приятно заявить, что «Последний Новик», «Ледяной дом» и «Басурман», вместе с романами Загоскина, были в первые годы молодости любимым моим чтением и возбуждали во мне ощущения, о которых и теперь с удовольствием вспоминаю. Я всегда был того мнения, что писатель, оживляющий историю своего народа поэтическим представлением ее событий и деятелей в духе любви к родному краю, способствует к оживлению народного самосознания и оказывает немаловажную услугу не только литературе, но и целому обществу».

В Ильинском гостили замечательный русский поэт Николай Михайлович Языков и его друг Петр Васильевич Киреевский. Они собирали в Ильинском и окрестных деревнях народные песни. А в реализации их идеи — издать сборник песен — им помогли Василий Андреевич Жуковский и Александр Сергеевич Пушкин.

В Ильинском жил и работал писатель Сергей Тимофеевич Аксаков.

Уже возвращаясь к главному зданию усадьбы — «Дворцу», мать сказала, что хочет здесь, в Ильинском, справить панихиду по Николаю в день его рождения — 8 сентября.

Желание императрицы было исполнено: панихиду отслужили в старинном храме Ильи Пророка. За обедом говорили мало, а если и говорили, то вспоминали покойного Николая.

Разговоры о Николае неожиданно вернули имя Дагмары, которая была неотрывно связана в памяти с его любимым братом. И, как теперь становилось понятно, — и с ним тоже.

Вечером, за столом в доме со странным названием «Не чуй горе», он записал в дневнике:

«Плакал, как ребенок, так сделалось грустно снова, так пусто без моего друга, которого я любил всех более на земле и которого никто на свете мне заменить не может, не только теперь, но и в будущем. С ним я разделял и радость, и веселье, ничего от него не скрывал, и уверен, что и он от меня ничего не скрывал. Такого брата и друга никто из братьев мне заменить не может, а если и заменит его кто, отчасти, то это — Мать или будущая моя жена, если это будет милая Dagmar!»

Но Дагмара, казалось, жила в другом и очень далеком мире, а «М. Э.» была рядом. Он часто вспоминал о ней в Ильинском. И, наконец, вновь увидел ее, когда вернулся в Петербург.

Император Александр II стремился к тому, чтобы дать цесаревичу дополнительное образование. И по истории, и по экономике, и по праву, и по военному делу. Для этого были запланированы лекции лучших преподавателей.

Князь Владимир Петрович Мещерский охотно вызвался помочь наследнику в его трудах и заботах, связанных с дополнительным образованием.

И помог. Владимир Петрович знакомил наследника с лекциями профессора Федора Густавовича Тернера по политической экономии, работами Константина Петровича Победоносцева по государственному праву, трудами и лекциями Сергея Михайловича Соловьева по русской истории. Знакомил по своим конспектам. Упоминания о их совместной подготовке постоянно встречаются на страницах дневника цесаревича.

Сергей Михайлович Соловьев, приезжая из Москвы, не просто читал лекции по русской истории, а нередко подолгу беседовал со своим царственным учеником. Профессор рассматривал историю как закономерный, последовательный и прогрессивный процесс. Сергей Михайлович считал: «Не делить, не дробить русскую историю на отдельные части, периоды, но соединять их, следить преимущественно за связью явлений, за непосредственным преемством форм, не разделять начал, но рассматривать их во взаимодействии, стараться объяснить каждое явление из внутренних причин, прежде чем выделить его из общей связи событий и подчинить внешнему влиянию».

У цесаревича и Сергея Михайловича сложились доверительные отношения. Спустя годы, узнав о смерти ученого, наследник престола Александр Александрович написал его вдове: «С живейшим прискорбием услышал я по возвращении моем о кончине многоуважаемого Сергея Михайловича. Вам ближе и ощутительнее, чем кому-либо, скорбь невозвратной потери, но эту скорбь разделяют с вами все русские люди, издавна привыкшие видеть в супруге вашем не только ученого и талантливого писателя, но и человека добра и чести, верного сына России, горячо принимавшего к сердцу и в прошедших, и в будущих судьбах ее все, что относится к ее славе, верно хранившего в душе своей веру и преданность церкви, как драгоценнейший залог блага народного. Приняв от него всегда памятные мне уроки и наставления в истории нашего отечества, я не могу быть равнодушным к нашему горю и вменяю себе в сердечный долг выразить вам свое искреннее и глубокое сочувствие».

В период с 1865 по 1879 год русскую историю великому князю также читал историк и писатель Константин Николаевич Бестужев-Рюмин. У Александра была возможность сравнить два подхода к истории. Ведь Бестужев-Рюмин в отличие от Соловьева отвергал принцип исторической закономерности. Он насыщал свои лекции примерами из Библии, Данте, Шекспира, древней и новой русской литературы. Он критически разбирал взгляды разных авторов на прошедшие исторические события.

Многое дали цесаревичу и лекции об истории русской словесности профессора Московского университета, академика, талантливого исследователя русского языка, древнерусской литературы, искусства и фольклора Федора Ивановича Буслаева. Федор Иванович видел в языке отражение всей духовной жизни человека. В своих исследованиях и лекциях он стремился показать связь истории языка с бытием народа, с его нравами, обычаями, преданиями и верованием.

Экономику и статистику цесаревичу Александру Александровичу преподавал профессор политической экономии Московского университета Иван Кондратьевич Бабст. Он был известен своими работами по проблемам всеобщей истории, политэкономии, экономической географии и статистике, которые регулярно печатались в различных периодических изданиях.

Несколько лекций по экономике цесаревичу прочитал Федор Густавович Тернер. Позднее в своих «Воспоминаниях жизни» Федор Густавович писал: «Я тогда не предвидел, что много лет спустя мне самому придется в течение почти полугода докладывать ему по разным финансовым делам во время моего управления Министерством финансов за болезнью Вышнеградского. Я мог заметить во время моих занятий с Его высочеством, что уже и в эти молодые годы в нем проявлялись те черты характера, которые впоследствии выступили у него еще с большей ясностью. Чрезвычайно скромный и даже недоверчивый к себе, государь наследник проявлял, несмотря на то, замечательную твердость в отстаивании раз сложившихся у него убеждений и мнений. Он всегда спокойно выслушивал все объяснения, не вдаваясь в подробное возражение против тех данных, с которыми он не соглашался, но под конец просто и довольно категорически высказывал свое мнение. Так, например, по вопросу о таможенной охране, когда я объяснял ему вредные последствия чрезмерного таможенного покровительства, Его высочество, внимательно выслушав все мои объяснения, под конец высказал мне откровенно, что, по его мнению, русская промышленность все же нуждается в значительной охране. Это, впрочем, был единственный пункт, в котором он высказал мне свое определенное мнение, не вполне согласное с тем взглядом, который я развивал на данный предмет».

Основы государственного устройства русской империи наследнику престола читал Модест Андреевич Корф. 1 июня 1865 года Александр Александрович отметил в своем дневнике: «В 1 был у меня в первый раз М. А. Корф. Начал он очень хорошо и умно, надеюсь, что будет так продолжаться». И Александр Александрович не ошибся в своих предположениях: все последующие лекции Корфа были прослушаны с большим интересом.

Государственное право наследнику преподавал выпускник Санкт-Петербургского университета Иван Иванович Пискарев. Вскоре Иван Иванович стал первым директором Царскосельской Императорской Николаевской гимназии. В день открытия гимназии он выступил с известным обращением к родителям и ученикам: «Родители! Вверив образование детей ваших гимназии, не ослабляйте семейного домашнего воспитания. Семья — колыбель гражданственности, нравственности и религии, а в гражданственности — причина и цель образования, в нравственности — основа, в религии — источник.

Дети! За благодеяния образования, которое открывают и предоставляют вам ныне родители и сограждане ваши, воздайте обществу, благодеющему вам, добрым поведением, любовью к наукам и прилежанием к ученью».

Заниматься французским языком цесаревич продолжал с Альфонсом Карловичем Реми, который находился радом с великим князем с его ранних лет.

Английский язык и литературу преподавал М. Мечин. Когда он провел последнее занятие, цесаревич отметил в своем дневнике: «Мне всякий раз жаль кончать с каждым учителем занятия, потому что разом прерываются все близкие отношения между учителем и учеником, а иногда эти отношения бывают очень хорошие. М. Мечин — человек солидный и отличный англичанин, которого мы все любили и любим, но с ним, по крайней мере, я буду еще видеться, потому что он будет продолжать с моим братом Владимиром».

В декабре 1865 года курс законоведения новому наследнику стал читать Константин Петрович Победоносцев.

Случилось так, что Константин Петрович занял особое место в жизни будущего императора Александра III. Долгие годы, практически до конца его правления, он был наставником, советником и вдохновителем проведения внутренней политики в России. По словам самого Константина Петровича, он был не только свидетелем, но «отчасти и участником многих важных событий».

Помимо учебы у наследника престола было множество обязанностей.

Цесаревич вынужден был вместе с государем, соблюдая светский этикет, бывать на различных официальных заседаниях, приемах, визитах и встречах, смотрах, парадах и балах.

Теперь император приглашал сына и на доклады министров.

Свободного времени у Александра почти не оставалось.

И это было хорошо, так как помогало избавиться от ужасного чувства потери.

Состояние пустоты от потери самого близкого ему человека никак не покидало. Он прекрасно понимал, что поможет только время. Mamá не раз говорила ему, что время — лучший лекарь. И оказалась права.

Наблюдавший за развитием взаимоотношений цесаревича и княжны Мещерской Сергей Дмитриевич Шереметев оставил такие воспоминания:

«Живо помню это время и прием у великой княгини Елены Павловны. Это был один из тех блестящих вечеров, которыми славилась великая княгиня, и имевших историческое значение. Между двух гостиных, в дверях, случайно очутился я около канцлера князя Горчакова, княжны Мещерской и в. к. Александра Александровича. Я вижу, как последний нагнулся к княжне и что-то говорил ей на ухо. До меня долетает и полушутливый, полусерьезный ответ: «Молчите, Августейшее дитя». И тут же князь Горчаков вступил в разговор с обычною своею развязностью, а я отошел от них подальше. Только тут заметил я особенность отношений, о которых до того не догадывался…»

Родители пока что ничего не знали об этой его влюбленности. Зато регулярно, при любом удобном случае они заводили разговор о Дагмаре. О том, что это достойная пара для наследника российского престола, о том, что именно датская принцесса связана с именем и светлой памятью всеми любимого и незабвенного Николая. Конечно же, по словам родителей, его никто ни к чему не принуждает, но тем не менее все, в том числе и в королевских домах Европы, ждут его решения. И он должен это понимать: ведь женитьба наследника огромной Российской империи — это не столько личное, частное дело, сколько политическое, государственное.

Александр старался не поддерживать разговор и менял тему беседы. Ему казалось, что с княжной Мещерской, несмотря на разницу в возрасте (Мария была на год старше) и на его особое положение и особые обязанности, их многое сближало.

В конце октября 1865 года в Мариинском театре была премьера оперы «Рогнеда». Новым творением композитора Александра Николаевича Серова дирижировал Константин Николаевич Лядов.

Александр любил оперы. «Рогнеда» же понравилась ему особенно. Может быть потому, что в зале была и Мария. И хотя они находились в разных местах, но ведь слушали одну и ту же музыку.

В основу оперы был положен один из эпизодов истории Руси. Рогнеда, дочь полоцкого князя, похищенная князем Владимиром, стала его женой. Побуждаемая фанатиком-жрецом Перуна и боясь торжества христианской веры, она решает убить мужа.

Александр был в восторге, когда узнал, что им обоим больше всего понравились одни и те же арии и хоровые номера.

После «Рогнеды» они еще не раз оказывались вместе на концертах. Как известно, шило в мешке не утаишь. Особенно если шило большое и острое, а мешок — дырявый.

Слухи о его увлечении Мещерской распространялись.

И не только в России, но и в Европе. Ему сообщили, что в одной французской газете появилась заметка о том, что наследник русского престола ведет предосудительный образ жизни и отказывается жениться на датской принцессе, потому что у него роман с фрейлиной Мещерской!

Александр II, тоже обеспокоенный слухами, вызвал сына к себе. Он напрямую спросил, какие у того отношения с Мещерской. Александр же честно ответил, что никаких.

Тогда император вновь напомнил сыну о том, что существует датская принцесса Дагмара и что ему следует все-таки поехать к ней. Поехать и объясниться. Так как союз с Дагмарой — это союз с принцессой, то есть достойной и равной ему по положению.

Александр в ответ промолчал. Он все же не мог избавиться от мыслей о Марии.

16 февраля 1866 года Марии исполнилось двадцать два года. Александр, передав поздравления, послал ей в подарок свою фотографию и букет. А через десять дней уже он праздновал свое двадцатиоднолетие. Все было как обычно — поздравления, подарки. Вечером он записал в дневнике:

«Вот минуло мне двадцать один, что-то будет в этот год? Вспомнил я письмо милого брата, которое он написал мне ровно год тому назад, где он поздравляет меня с двадцатью годами… Но вот его не стало, и он оставил мне свое место, которое для меня всегда было ужасно, и я только одного желал, чтобы брат мой был женат скорее и имел сына, только тогда, говорил я себе, я буду спокоен. Но этому не суждено было исполниться!»

А вскоре появилась еще одна запись:

«Я ее не на шутку люблю, и если бы был свободным человеком, то непременно женился, и уверен, что она была бы совершенно согласна… Как хорошо простым смертным: они принадлежат сами себе, они могут вести угодную себе жизнь, строить ее, исходя из личных пристрастий и желаний!..»

Он с детства любил весну. Ведь она приходила сразу после его дня рождения.

Весной и в самом Петербурге, устававшем от бесконечной промозглой зимы, жизнь, казалось, просыпалась и раскрашивалась всеми цветами радуги. И в первую очередь феерическим разноцветьем платьев на балах.

Апрельский бал 1866 года в Зимнем дворце, казалось, мало чем мог удивить. Все было как всегда. Дамы, кавалеры, оркестр, неугомонный шум голосов, смех, шелест платьев, шорох бальных туфелек по паркету, щелканье вееров и лорнетов.

Александр, как обычно, пригласил Марию на танец. Ведь это не только возможность ощутить тепло руки, но и шанс поговорить.

Во время танца с Александром Мария, как бы мимоходом, сообщила цесаревичу, что ей сделал предложение молодой князь Витгенштейн. И попросила у Александра совета — стоит ли ей выходить замуж за князя.

Как он потом рассказывал князю Мещерскому, услышав эту новость, он испытал такое потрясение, что чуть не упал и «был как сумасшедший». Он не мог ничего сказать и скоро ушел с бала.

Александр потерял сон, а днем не находил себе места. Апрельское солнце, игравшее на шпилях Адмиралтейства и Петропавловского собора, не радовало, а раздражало. Ему стало казаться, что настало время, когда нужно принимать какое-то решение. Пусть и радикальное, пусть скандальное. Но продолжать отношения так, как было до этого момента, дальше нельзя.

Он доверил свои мысли дневнику:

«Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой М. Э. Я хочу отказаться от свадьбы с Dagmar, которую не могу любить и не хочу. Ах, если бы все, о чем я теперь так много думаю, могло бы осуществиться! Я не смею надеяться на Бога в этом деле, но, может быть, и удастся. Может быть, это будет лучше, если я откажусь от престола. Я чувствую себя неспособным быть на этом месте, я слишком мало ценю людей, мне страшно надоедает все, что относится до моего положения. Я не хочу другой жены как М. Э. Это будет страшный переворот в моей жизни, но если Бог поможет, то все может сделаться, и, может быть, я буду счастлив с Дусенькой и буду иметь детей. Вот мысли, которые теперь меня все больше занимают, и все, что я желаю».

Те же самые мысли, как и сам дневник, он доверил князю Мещерскому.

Цесаревич надеялся на поддержку своего друга. Но от слов Владимира Петровича он испытал не меньшее потрясение, чем совсем недавно от вопроса его кузины на балу.

Князь умолял его не совершать опрометчивого поступка. Он пояснил: «Ну, хорошо, вы откажетесь от прав на престол, от титула, от положения, откажетесь от всего и женитесь на Мещерской. Но ведь она вас не любит, она не способна любить. Это мелкая эгоистичная натура, испытывающая удовольствие лишь от того, что кружит голову престолонаследнику!»

В дневнике для цесаревича в продолжение разговора князь написал:

«Весною, летом, осенью и зимою все она, все она была главным предметом Ваших мыслей и, разумеется, Ваших чувств; все остальное в мире было поглощаемо этим чувством… Но затем Вы менее всего были в состоянии замечать, до какой степени Вас это чувство отдаляло от всего, что, по долгу принятой Вами присяги, должно быть всего ближе и всего постояннее присуще Вашей жизни».

На следующий день у него состоялся разговор с отцом.

Александр сразу заявил отцу, что любит Марию Мещерскую и решил отказываться от трона.

Император не стал читать своему сыну нравоучения, а лишь сказал, что императором становятся «не по своей охоте» и что цесаревич должен действовать в соответствии со своим «призванием».

Он слушал отца и вдруг как-то по-особенному осознал, что всего две недели назад, 4 апреля 1866 года, у ограды Летнего сада состоялось покушение — террорист чуть было не застрелил его отца. И только за то, что тот был императором. Российским императором! Ведь в тот же день он сам, цесаревич Александр, записал в дневнике: «Боже мой, что за люди! Стрелять в государя! Какие-то выродки! Что он им сделал, как у них могла подняться рука! Безумцы! Ведь папá так много делает для России: он отменил крепостное право, проводит многие реформы, которые должны укрепить государство и привести к миру и процветанию. Он работает целыми днями, не жалея себя, не покладая рук, но находятся выродки, не дорожащие Россией, ум которых отравлен ядом европейских учений». Написал в суете влюбленности и забыл об этом. Как мог забыть!

Он как-то неожиданно и остро ощутил, что является продолжателем дела отца, дела, которое слишком ко многому обязывает. И поэтому, когда отец приказал готовиться к поездке в Европу, уже не стал перечить ему и настаивать на своем.

И сам же принял решение завершить перед этой поездкой все отношения с Марией. Завершить, потому что вспомнил слова деда, который говорил: нельзя начинать новое, не закончив старое. А он понимал, что эта поездка в Европу может принести в его жизнь новое и, может быть, даже неожиданное. И это новое, возможно, будет связано с Дагмарой. Мысли о встрече с принцессой рождали неясное и трепетное волнение.

Разговор Александра и Марии о том, что между ними все кончено, состоялся в Царском Селе, в пустой комнате Царскосельского лицея.

Разговор был трудный, но Александр старался держать себя в руках. На последней странице дневника он написал:

«Это было прощание с моей молодостью и с моей отчасти беспечной жизнью. Теперь настает совсем другое время, серьезное, я должен думать о женитьбе, и дай Бог найти мне в моей жизни друга и помощника в моей незавидной доле. Прощаюсь я с М. Э., которую любил как никого еще не любил и благодарен ей за все, что она мне сделала хорошего и дурного. Не знаю, наверное, любила ли она меня, или нет, но все-таки она со мною была милее, чем с кем-либо. Сколько разговоров было между нами, которые так и останутся между нами».

На следующий год княжна Мария Мещерская вышла замуж за миллионера Павла Павловича Демидова.

Спустя два года, подводя итог той переломной эпохи в своей жизни, цесаревич Александр писал князю Мещерскому: «Я, совершенно как и Вы, смотрю на все перемены, происшедшие в последнее время, как на благословение Божие и даже как на чудо!..

Да, Владимир Петрович, много мы пережили с Вами, и Вы видели, я совершенно уверен, всю страшную борьбу, которая происходила в моей душе, и всю эту бурю страстей, которая одно время овладела мною совершенно, но Господь помог вырваться из нее, и я постоянно благодарю Его за эту помощь, в которой я очень нуждался».

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1866 год

— Отправился на Императорской яхте «Штандарт» в Данию, где посетил в Ааргузе сельскохозяйственную выставку 29 мая.

— Возвратился — 2 июля».

Минни. Так называли датскую принцессу Дагмару в семье Александра II.

Именно посещение Дании, в которой жила принцесса Минни, было обозначено первым пунктом европейского маршрута наследника на яхте «Штандарт». Александр понимал, что такой маршрут был составлен отцом не случайно. Родители очень надеялись, что молодые люди найдут общий язык.

28 мая 1866 года цесаревич посетил могилу старшего брата Никсы в Петропавловском соборе. Он горячо молился и долго стоял у ограды, наедине со своими мыслями.

На следующий день императорская яхта «Штандарт» с цесаревичем на борту вышла из Кронштадта и взяла курс на Копенгаген.

Яхта была названа в честь петровского фрегата «Штандарт». Нос судна украшали овальный щит под короной и рельефы в виде двух императорских штандартов — символов царской власти.

Личные помещения Александра II были отделаны черным деревом и темно-красной кожей, а будуар и спальня Марии Александровны обиты стеганым голубым атласом.

На корме находились роскошная полукруглая гостиная и просторные помещения для царских приближенных, в носовой части — благоустроенные каюты для офицеров.

Александр Александрович занял каюты отца.

Впервые, отправляясь в дорогу, он сменил привычный военный мундир на штатский костюм.

Все русские императоры и великие князья носили только военные мундиры. Еще дед, «Ап-Papá», Николай I, говорил, что ношение мундира было обязательно, поскольку российский царь — это офицер на троне.

К мундиру приучали с детства. Все первые военные мундиры для великих князей, своих внуков, Николай I заказывал сам. Существовала традиция, по которой мальчики из дома Романовых с пяти до семи лет носили солдатские мундиры, с семи до шестнадцати лет — штаб- и обер-офицерские, а после шестнадцати лет — генеральские.

Потому военная форма была для всех самой удобной и естественной одеждой. Даже дома. Любимой домашней одеждой Николая I был «военный мундир без эполет, потертый на локтях от работы за письменным столом».

С ношением военной формы были связаны так называемые «мундирные потери». Они стали регулярными и чуть ли не обязательными со времен Николая I. Их с удовольствием и радостью обсуждали в семейном кругу. Потери эти исчислялись в пуговицах.

Дело в том, что Николай I любил детей. И не только собственных. Развивая систему кадетских корпусов, Николай I внимательно следил за ними и регулярно их посещал. Эти-то посещения и выливались для царя в серьезные «мундирные потери». Но на эти «утраты» шли вполне сознательно.

Свидетели этих посещений рассказывали: «Государь входил в зал, где нас кишело до 400 ребят и стоял гул, как в громадном птичнике, где разнопородные гогочут и щебечут по-своему на все лады. «Здорово, детки!» — говорил он голосом, которого уже после никогда не забудешь, и вдруг мертвая тишина воцарялась в зале.

«Ко мне!» — и опять взрыв шума и такая мятка вокруг него, как в муравейнике.

Нередко он ложился на пол.

«Ну, подымайте меня», — и тут его облепляли, отвинчивая пуговицы на память, и т. д.

Всего более страдал султан шляпы, ибо все перья разбирались, как и пуговицы, и в виде памяти клеились в альбомы».

Все домашние знали, что традиция «откручивания пуговиц» была не только в кадетских корпусах, но и в институтах благородных девиц.

Сын Николая I Александр II также любил военную форму. Его дети, в том числе и цесаревич, тогда еще мальчишка, любили заглядывать в приемную в Зубовском флигеле Екатерининского дворца в Царском Селе. Там Александр II держал часть «военно-мундирной» коллекции Николая I. Стены приемной украшали картины с изображениями военных, «под стеклянными колпаками стояли куклы, изображающие ординарцев» в форме различных полков русской армии.

Только покидая территорию Российской империи, император мог позволить себе носить партикулярное платье. А теперь он, Александр, должен был сменить мундир на костюм, потому что этого требовал от него этикет.

2 июня 1866 года в полдень «Штандарт» бросил якорь в проливе Эресунн напротив небольшой рыбацкой деревни Хумлебак.

Вскоре к яхте пришвартовался датский катер, который доставил цесаревича, великого князя Владимира Александровича и сопровождавших лиц на берег.

На пристани высоких гостей встречал сам король Кристиан IX со свитой. После взаимного обмена любезностями монарх пригласил Александра и Владимира в свою карету.

Всю дорогу до королевского замка вели беседы на общие темы, король расспрашивал о жизни в Петербурге, о ближайших планах императора.

У лестницы парадного крыльца замка Фреденсборг, около одной из скульптур льва, цесаревич увидел Дагмару. Рядом с ней была мать, королева Луиза.

И Александр, и принцесса Дагмара чувствовали себя в этот первый день смущенно и стесненно.

По распоряжению короля Кристиана IX Александра Александровича поселили в тех же комнатах, где прежде останавливался его старший брат, цесаревич Николай Александрович. Комнаты располагались на первом этаже в северо-западной части главного здания. Из окон открывался вид на дворцовые сады Фреденсборга, которые не зря считались одними из самых красивых и самых больших садов Датского королевства. В их устройстве и планировке читался стиль барокко. Но на прогулки по садовым дорожкам времени не оставалось.

Время пребывания в Копенгагене было насыщено всевозможными встречами, приемами, беседами. Он посещал исторические места, принимал участие в торжественных застольях…

Все было прекрасно, но одно его мучило. Неотрывно — день и ночь. Это невозможность остаться наедине, поговорить и объясниться с Минни. А необходимость побыть вдвоем он остро ощущал. Хотя, с другой стороны, именно этого момента и боялся. Необходимость встречи с глазу на глаз была вызвана желанием сказать главные слова, которые должны определить их взаимоотношения. А то, что такие слова должны быть им сказаны, он окончательно понял здесь, в Дании. Понял, вновь увидев Минни.

О своих противоречивых чувствах Александр писал родителям:

«Я чувствую, что могу и даже очень полюбить милую Минни, тем более что она так нам дорога. Даст Бог, чтобы все устроилось, как я желаю. Решительно не знаю, что скажет на все это милая Минни; я не знаю ее чувства ко мне, и это меня очень мучает. Я уверен, что мы можем быть так счастливы вместе. Я усердно молюсь Богу, чтобы Он благословил меня и устроил мое счастье».

5 июня вместе с принцем Фредериком и сопровождающими лицами Александр отправился из замка в Копенгаген. В датской столице сфотографировались на память, посетили русскую церковь и русское посольство.

В тот же день цесаревич встретился с братом Алексеем, прибывшим на корабле «Ослябя». Тот проходил морскую практику в качестве гардемарина под руководством своего воспитателя генерал-адъютанта и выдающегося мореплавателя Константина Николаевича Посьета. Сейчик начал выходить в море со своим наставником с десятилетнего возраста. Великого князя, несмотря на его титул, обучали морскому делу вместе с остальными матросами: он лазил по мачтам и реям, ставя и убирая паруса, драил палубу и выполнял прочие обязанности корабельной службы. Среди старших сыновей Александра II он был самым крупным и самым красивым.

Сейчик был очень дружен с Александром, и поэтому встреча в Копенгагене была теплой и радостной. По приглашению принца Фредерика Алексей отправился вместе со старшим братом во Фреденсборг.

Длинные прямые аллеи лучами расходились от замка. Между ними раскинулись широкие засаженные деревьями участки с извилистыми дорожками.

День 11 июня выдался солнечным и ветреным. По бездонной голубизне неба мчались рваные облака.

После утреннего чая цесаревич гулял со своими братьями и принцем Фредериком в парке. Затем перед завтраком все отправились посмотреть комнаты Дагмары. Об этом с ней договорились еще накануне. На второй этаж поднялись вместе с ее отцом и великим князем Алексеем. Христиан IX и Алексей вскоре ушли, оставив цесаревича и принцессу наедине.

И то, на что он не решался все предыдущие дни и чего так боялся — объяснения с Дагмарой, — произошло. Все случилось как-то просто, легко и стремительно.

Сразу после объяснения новоиспеченный жених написал домой:

«Я уже собирался несколько раз говорить с нею, но все не решался, хотя и были несколько раз вдвоем.

Когда мы рассматривали фотографический альбом вдвоем, мои мысли были совсем не на картинках; я только и думал, как бы приступить с моею просьбою. Наконец я решился и даже не успел всего сказать, что хотел. Минни бросилась ко мне на шею и заплакала. Я, конечно, не мог также удержаться от слез. Я ей сказал, что милый наш Никс много молится за нас и, конечно, в эту минуту радуется с нами. Слезы с меня так и текли. Я ее спросил, может ли она любить еще кого-нибудь, кроме милого Никса.

Она мне отвечала, что никого, кроме его брата, и снова мы крепко обнялись. Много говорили и вспоминали о Никсе и его кончине. Потом пришла королева, король и братья, все обнимали нас и поздравляли. У всех были слезы на глазах».

Праздничный обед был организован на берегу моря вечером. На обеде в присутствии многочисленных гостей состоялся по сути обряд объявления молодых женихом и невестой. Было радостно и шумно. Много раз провозглашались тосты за счастливое будущее молодых, за здоровье их родителей и близких.

На следующий день, 12 июня 1866 года, было официально объявлено о помолвке русского цесаревича Александра Александровича и датской принцессы Марии Софии Фредерики Дагмары.

Император Александр II и императрица Мария Александровна тут же телеграфировали из Петербурга: «От всей души обнимаем и благословляем вас обоих. Мы счастливы вашим счастьем. Да будет благословение Божие на вас».

Королю Кристиану император Александр написал: «Мой дорогой Кристиан… Мы были счастливы видеть, что наш милый Саша искренне привязан к нашей дорогой Минни… Пусть Бог укрепит их любовь…»

13 июня датская королевская семья совместно с российскими великими князьями прибыла в порт Копенгагена. Это был официальный визит на корабли русской эскадры. Цесаревич решил, что помолвку необходимо отметить и «на русской территории».

На палубе флагманского фрегата «Ослябя» был накрыт стол. Все пространство стола было убрано флагами и цветами.

Центром всеобщего внимания во время ужина была Дагмара. Звучали восторженные тосты и здравицы. После каждого тоста следовал праздничный салют из пушек. Сейчик, великий князь Алексей, самый молодой из трех братьев, настолько был рад за старшего брата, что несколько перебрал вина на этом вечернем пиру и потом признавался и каялся, что «не помнил, что говорил и что происходило».

Александр собрался было возвращаться домой, однако по просьбе короля Кристиана IX и Дагмары задержался в Дании еще на полмесяца.

Все дни пребывания в Дании были насыщены для него важными поездками и встречами. Только 28 июня 1866 года цесаревич покинул гостеприимную Данию.

Вскоре после отъезда великого князя Александра Александровича в Россию королева Луиза направила императрице Марии Александровне письмо, в котором признавалась: «Я полагаюсь на Бога, который сделал так, что Минни ожидает счастливое будущее. Мне кажется, Бог благословляет этот союз, заключенный перед Любимым Образом, и Его дух благословляет их. Несомненно также и то, что Он был рядом с родными сердцами. Я не могу найти слов, чтобы описать, как невыразимо нежно и чутко он себя вел, как мягкая деликатность и чуткость проявлялись все время в его поступках, как нам понравился его прямодушный, открытый характер. Вообще всех нас друг с другом объединило несчастье, и память о нем скрепила эту связь. Это является самым лучшим благословением для юной супружеской пары».

А Дагмара послала письмо в Петербург с женихом. Она писала Александру II и Марии Александровне: «Это письмо Вам передаст Саша, потому что, к несчастью, момент нашего расставания уже пришел. Я очень сожалею, что он уезжает. Но я также очень признательна Вам, дорогие родители, что Вы позволили ему так долго побыть у нас. Мы воспользовались этим, чтобы лучше узнать друг друга. Каждый день сближал наши сердца все больше, и я могу сказать Вам, что уже чувствую себя счастливой. Заканчивая, я хочу еще раз выразить Вам мою искреннюю признательность за Ваши дорогие письма, адресованные нам обоим, которые нас так тронули! Шлю Вам также просьбу прислать ко мне его осенью! Я Вас покидаю, дорогие родители, чтобы побыть с ним еще немного до его отъезда. Обнимаю Вас от всего сердца, остаюсь навсегда Вашей. Минни».

Свадьба была назначена на весну 1867 года.

Императорскую яхту «Штандарт» с цесаревичем и великим князем Алексеем почти у самого Кронштадта встречала яхта «Александрия», на борту которой находился император Александр II.

Министр внутренних дел Петр Александрович Валуев, присутствовавший при встрече, писал: «Все в хорошем духе и довольны. Свита великих князей весьма довольна пребыванием в Дании. Много расспросов и рассказов. Казалось, ни в Европе, ни в России нет туч пред зарею будущей свадьбы».

Из Кронштадта обе императорские яхты отправились в Петергоф.

По возвращении в Россию цесаревича ждало много дел. Но больше всего волновала предстоящая свадьба. Точнее, ее сроки. Он хотел добиться переноса срока бракосочетания на осень текущего года. Он считал совершенно невозможным ждать до следующей весны. Но этот вопрос нужно было решать всей семьей, а Матá была в Ильинском. Пока он писал своей невесте и заполнял дневник: «Так грустно без милой душки Минни, так постоянно об ней думаю. Ее мне страшно не достает, я не в духе и долго еще не успокоюсь».

Мария Александровна вернулась из подмосковного имения только 4 июля. Семейный совет устроили сразу по приезде в Петергофе. Все собрались в петергофском Коттедже, в столовой с открытой террасой, выстланной мозаикой из разноцветного мрамора.

Матá пообещала написать королевской чете в Данию о том, что Дагмара могла бы приехать в сентябре, а свадьбу устроить в октябре.

Начались дни томительного ожидания. Оставались только письма. И воспоминания. В том числе и воспоминания о разговоре, когда он узнал, что имя Дагмар по-датски означает «утренняя заря» и является аналогом имени Аврора.

Желанный ответ доставил из Копенгагена флигель-адъютант полковник Отгон Борисович Рихтер. Король и королева выразили свое согласие на проведение свадебной церемонии осенью текущего года.

Теперь предстояло подготовиться к этому событию самым тщательным образом. Прежде всего требовалось обновить помещения в Александровском дворце Царского Села. Александровский дворец был расположен в живописном уголке Царского Села — пейзажном Александровском парке, неподалеку от Екатерининского дворца.

В этом уютном двухэтажном здании, построенном Екатериной II для внука, будущего Александра I, жили Николай I, Александр II. Кроме того, именно в нем останавливались почти все члены императорской фамилии. Планировалось, что сразу после приезда в Россию, до свадьбы, в Александровском дворце и будет жить Дагмара.

Николай I, «Ап-Рарá», говорил, что Александровский дворец стал его любимым местом пребывания после тревожного лета 1831 года, которое императорская семья почти безвыездно провела в царскосельской резиденции, скрываясь от эпидемии холеры. С этого времени семья в полном составе каждый год приезжала сюда ранней весной и оставалась до мая, а затем проводила здесь время с августа до глубокой осени. Здесь, в Александровском дворце, регулярно появлялись удивительные новинки. В 1843 году в кабинете Николая I заработал первый в России электромагнитный телеграфный аппарат, соединенный со всеми публичными зданиями Санкт-Петербурга и кабинетом главноуправляющего путями сообщений.

Три старших сына Александра II — великие князья Николай, Александр и Владимир — воспитывались и обучались вместе в залах Александровского дворца. А вот младшие — Алексей, Сергей и Павел — жили в Екатерининском дворце.

Здесь, в Царском Селе, семилетний Александр был произведен в младший офицерский чин прапорщика и корнета. Тогда он сменил детскую рубашку на военную куртку и получил разрешение на отдельные покои. С того времени он всегда присутствовал в государевой свите на плацу Царского Села на военных церемониях, разводах и парадах.

Теперь уже в своей резиденции цесаревича — Александровском дворце — Александр Александрович приказал расположить свои апартаменты в левом крыле здания.

Помимо обустройства Царского Села были и другие заботы. Ведь требовалось отремонтировать Аничков дворец в Петербурге. Именно в Аничков из Александровского дворца в Царском Селе Александр Александрович намеревался переехать с молодой супругой.

В Аничковом дворце было свое очарование. Дворец расположен на правом берегу реки Фонтанки, недалеко от Невского проспекта. Он получил свое название от Аничкова моста, а мост был назван по имени подполковника М. О. Аничкова, подразделение которого располагалось на берегу Фонтанки, тогда границы города.

В годы правления императрицы Анны Иоанновны здесь находилась загородная резиденция первого генерал-полицмейстера Петербурга Антона Мануиловича Девиера. Затем участок приобрела дочь Петра I Елизавета. Она и дала распоряжение строить на этом месте дворец. Составление проекта дворца и возведение его императрица Елизавета Петровна поручила замечательному русскому архитектору, ученику Доменико Трезини, Михаилу Григорьевичу Земцову.

Полностью строительство дворца было завершено в 1754 году. На протяжении десятилетий здание неоднократно переходило от одного владельца к другому. Спустя три года после завершения строительства императрица подарила дворец своему фавориту графу Алексею Григорьевичу Разумовскому, с которым была тайно повенчана. После смерти графа Аничкова усадьба перешла к его брату гетману Кириллу Григорьевичу Разумовскому, который в Петербурге практически не жил. Постепенно дворец и сад стали приходить в запустение. Императрица Екатерина II выкупила усадьбу у гетмана и в 1776 году пожаловала ее князю Григорию Александровичу Потемкину в знак признания его заслуг в Русско-турецкой войне.

На месте регулярного сада разбили живописный пейзажный парк с большим прудом и островом в центре. К дворцу пристроили Зимний сад и террасу. Для маскарадов и празднеств возвели Итальянский дом с галереей.

В 1794 году, после переезда Потемкина в Таврический дворец, усадьба была куплена Кабинетом Его Императорского величества — ведомством, распоряжавшимся имуществом царского двора.

Император Александр I подарил Аничков на бракосочетание своему брату, великому князю Николаю Павловичу (будущему императору Николаю I).

После вступления на российский престол Николая I Аничков дворец стал официально называться «Собственным Его Императорского величества дворцом». Аничков дворец считался постоянным местонахождением «малого двора». В великолепных залах дворца устраивали балы и торжественные приемы.

Император Николай I говорил, что провел во дворце на Фонтанке «счастливые и лучшие годы своей жизни». Уже став императором, ему вновь пришлось вернуться в Аничков. Это случилось после страшного пожара 1837 года в Зимнем дворце. Тогда на время ремонта и реставрации император и переселился во дворец на Фонтанке.

Во дворце прошло детство первенца и наследника императора Николая I Александра Николаевича, будущего императора Александра II, отца цесаревича и наследника Александра Александровича.

В 1841 году Николай I подарил дворец своему сыну цесаревичу Александру Николаевичу. Это был подарок к его бракосочетанию. После смерти Николая I в 1855 году дворец продолжал оставаться резиденцией вдовствующей императрицы Александры Федоровны, а также на несколько лет стал резиденцией великого князя Николая Николаевича до завершения строительства Николаевского дворца на Благовещенской площади. С того времени Аничков дворец стали именовать Николаевским. Но название не прижилось.

После 1860 года, когда умерла императрица-мать Александра Федоровна, а для великого князя Николая Николаевича построили собственный дворец на Благовещенской площади, Аничков был передан императором Александром II сыну — наследнику престола, цесаревичу Николаю Александровичу.

Тогда в здании были осуществлены некоторые переделки, связанные с устройством жилых помещений и проведением в них водопровода и канализации. И теперь, после кончины любимого старшего брата, во дворец собрался переехать Александр Александрович.

Смена владельца повлекла за собой изменение монограмм в декоре комнат. По проектам профессора архитектуры Эрнеста Ивановича Жибера были полностью перепланированы помещения анфилады восточного крыла и изменены интерьеры многих комнат и кабинетов. Спроектирован был также собственный подъезд с подъемной машиной.

А в подвале дворца была устроена баня. Александр Александрович очень любил париться, именно по-русски, с веником. И позднее во дворцах, где ему приходилось жить, всегда была баня.

Хлопоты радовали Александра Александровича. Цесаревич с большой радостью и охотой готовился к новой жизни.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1866 год

— Находился в лагере под Красным Селом, командуя л. — гв. Преображенским полком, и на маневрах с 8 июля по 8 августа.

— Отправился по Николаевской железной дороге в Тверь, оттуда Волгой в Рыбинск, Ярославль, Кострому, Нижний Новгород и Казань 8 августа.

— Оттуда возвратился через Нижний Новгород и Москву в Царское Село 28 августа».

Утром 8 июля цесаревич выехал на лагерные сборы в Красное Село.

Ежегодно лагерный сбор в Красном Селе делился на две неравные части. Первая — со второй половины мая до 15 июля. 15 июля наступал «перелом» — переход к другим видам занятий. Полки выходили на Военное поле, где начинались бригадные и дивизионные кавалерийские учения. Их называли «Подвижными сборами».

Так получилось, что в этот раз, в отличие от прошлого года, цесаревич смог вести дневник. Хотя и делал это не каждый день.

14 июля 1866 года дневниковая запись великого князя Александра Александровича гласила: «У меня есть мысль, которую я бы очень желал привести в исполнение. Мне наверно дадут командовать какой-нибудь частью после моей свадьбы, и я желал бы просить, чтобы позволили мне начать с командования полком, для того, чтобы хорошенько познакомиться с этим делом, и получить совершенно полк в командование, т. е. быть командиром, а не командующим. Я хочу просить еще, чтобы мне дали кавалерийский полк, и именно Конную Гвардию, потому что я очень люблю этот полк…»

Конная гвардия занимала в армии Российской империи особое место.

Именно конногвардейцы сопровождали в поездках членов императорской фамилии, осуществляли их охрану и обеспечивали безопасность. Конногвардейцы же часто несли караульную службу при императорских дворцах, а в сражениях прикрывали собой императора в случае возникающей опасности.

Большинство представителей дворянства и особенно аристократии предпочитали службу именно в конной, а не в пешей гвардии. Служба в полку была дорогим удовольствием, ведь офицер должен был вести светский образ жизни. А это требовало больших расходов.

В полку из поколения в поколение служили представители лучших дворянских фамилий России. Им были чужды спесь и чванство. Полковые традиции предусматривали равенство в отношениях между офицерами независимо от их титула.

Солдат в этот Первый полк империи собирала вся Россия. Это были высокие брюнеты.

Вообще, по сложившейся в России традиции, в Преображенский полк зачисляли высоких блондинов, в Московский — рыжих бородачей, павловцы должны были быть курносыми, а в кавалергарды брали высоких сероглазых и голубоглазых блондинов.

Все эти брюнеты, блондины, рыжие, курносые и сероглазые и демонстрировали свои умения и навыки в Красном Селе.

Лагерный сбор войск в Красном Селе ежегодно заканчивался большими корпусными маневрами. А корпусные маневры всегда завершались царским смотром.

На следующий день после смотра император обычно назначал красивейшее состязание — офицерские скачки. Они проходили между деревней Горелово и Красным Селом, где в 1861 году был сооружен ипподром.

После окончания скачек император тут же у трибуны раздавал призы лучшим ездокам и стрелкам.

Затем все направлялись в Красносельский театр. Он считался одним из лучших в окрестностях Санкт-Петербурга.

По старой традиции последний спектакль летнего красносельского сезона обычно завершал общий галоп. В пляске участвовали все выступающие артисты, не оставались равнодушными и зрители. На другой день старейший барабанщик Семеновского полка громко и внятно прочитывал «Отче наш» и «Спаси, Господи». Это означало, что лагерный сбор окончен. Полкам пора уходить на зимние квартиры. Красное Село замирало до следующей весны…

В этот раз цесаревич не дождался положенного чтения. Ему нужно было уезжать в познавательное и образовательное путешествие. Прямо из Красного Села он отправился на вокзал.

Путешествие, посвященное памяти цесаревича Николая Александровича, должно было повторить волжский маршрут усопшего. Для Александра это было первое знакомство с Центральной Россией. В путешествие по волжским городам наследник престола выехал вместе с братом, великим князем Владимиром Александровичем, и свитой.

Попечитель наследника граф Борис Алексеевич Перовский считал, что внимание цесаревича должно быть акцентировано на наиболее важных экономических и культурных центрах Поволжья, природных и бытовых особенностях региона, архитектурных и исторических памятниках.

Борис Алексеевич пригласил для сопровождения цесаревича преподавателей Ивана Кондратьевича Бабста и Константина Петровича Победоносцева. Среди сопровождающих были художник Алексей Петрович Боголюбов, знаток Волги и Каспия гидрограф контр-адмирал Николай Алексеевич Ивашинцов, адъютант-поручик Павел Александрович Козлов и князь Владимир Петрович Мещерский.

9 августа 1866 года цесаревич впервые увидел древнюю Тверь. Вместе с тверским губернатором Петром Романовичем Багратионом, племянником героя войны 1812 года, путешественники осмотрели город. Александр побывал в мужской и женской гимназиях, в городском приюте для девочек и мальчиков, заехал в Успенский Отроч монастырь. Вечером в городском саду был устроен фейерверк над Волгой, затем цесаревич зашел в Дворянское собрание.

На следующий день августейшие путешественники продолжили свой путь по Волге на пароходе «Наяда». «Наяда» принадлежала обществу «Самолет» и была одним из двадцати пяти пассажирских пароходов, совершавших по Волге регулярные рейсы.

Эта, хотя и непродолжительная, поездка сблизила цесаревича и Алексея Петровича Боголюбова, их дружба крепла на почве глубокой привязанности к Николаю Александровичу и любви к искусству. Свидетельством тому — большеформатные фотографические портреты наследника и великого князя Владимира Александровича с дарственными надписями А. П. Боголюбову «в воспоминание о путешествии по Волге».

Позднее художник вспоминал:

«Путешествие наше было очень короткое. Через Москву мы проследовали в Нижний на ярмарку, но так как время было холерное, то гр. Перовский поспешил отъездом в Казань.

В Оке была заброшена как-то сеть, и был вытащен осетр с серьгою, прицепленной покойным цесаревичем. Конечно, его с почтением бросили обратно в воду. Рыба как бы одурела на первых порах, слонялась на поверхности воды, но вдруг всплеснула хвостом и — была такова.

Самой интересною личностью во время нашего путешествия был флотский капитан 1-го ранга, впоследствии контр-адмирал Ивашинцов. Он делал съемку Каспийского моря в течение десятка лет, и Волга со всеми ее тонкостями, равно как и Каспий были представлены им в самом живом и интересном рассказе.

Ивашинцов владел природным красноречием, его речь была связана, точна и сжата. Серьезные дела он умел мешать с рассказами про чиновничество, купечество и путейских инженеров, необразованности и невежеству которых в деле он, как ученый офицер, дивился, а также клеймил их за взяточничество и всякое насильственное торжище с судовладельцами. Бывало, толкнешь рассказчика в бок, когда он уж слишком разгуляется, но он с обычною своею честностью тут же отвечает: «Да ведь надо же, чтоб когда-нибудь их высочества знали правду, лгать я не могу — назначьте полное следствие, и вы увидите, что я обличаю только половину того, что может быть в сущности открыто».

Из Казани через Нижний мы вернулись в Москву».

Оставил свои воспоминания о волжской поездке и князь Владимир Петрович Мещерский. Он писал:

«К назначенному для отъезда дню все участвующие в поездке цесаревича и его брата великого князя Владимира Александровича по России должны были к вечеру собраться в Петергофе.

К участию был приглашен и я, и на меня возложена была обязанность вести подробный дневник путешествия для государя…

Во дворце был отслужен напутственный молебен, и затем мы собрались на поезд, где разместились по своим местам. Маршрут был следующий: Тверь, Рыбинск, Ярославль, Кострома, Нижний и Казань и обратно в Петербург через Москву.

Так как на все путешествие назначено было без малого две недели, то, само собою разумеется, пребывание в каждом городке было кратковременное.

Интерес этой поездки заключался только в том факте, что это была первая поездка молодого цесаревича по России, и первое, так сказать, свидание с ним России. В то же время путешествие это, недавно после 4 апреля, получило красноречивый характер сбирания для государя его сыном проявлений народной радости и народной любви.

Действительно, эти проявления народной любви с минуты, как мы попали на Волгу, представляли собою грандиозную картину безбрежного моря русского люда, отовсюду собиравшегося поклониться царским сыновьям.

Первая остановка была в Твери. В ней мы пробыли день. Симпатичные впечатления цесаревич вынес от губернатора князя Багратиона и от губернского предводителя дворянства князя Бориса Васильевича Мещерского. Первый был умный, тонкий и хороший человек; второй был умный, хороший и с открытою и прямою русскою душою человек. Тут же великие князья познакомились с милым старичком поэтом Ф. Н. Глинкой и с ветераном-декабристом Муравьевым-Апостолом, в мирном уединении Твери доживавшим свой долгий век.

Из Твери мы поехали в Рыбинск, где пробыли тоже день и где знакомились со знаменитым канатным заводом Журавлева. Тут же купечество угостило цесаревича обедом на славу.

Плавая по Волге, мы останавливались и в маленьких городах, выходили на берег, чтобы войти в церковь. Так сделали и в Угличе, но не без некоторого опасения. Мы постигли, что значит огромная толпа народа…

Когда цесаревич поднялся по лестнице на берег, он вдруг очутился буквально в море десятков тысяч народа; все это восторженно зашевелилось и заревело…

Цесаревич сел в коляску, чтобы ехать в собор; но не тут-то было: лошади, испуганные толпою, стали подниматься на дыбы. Цесаревичу пришлось выйти и идти пешком; двое полицейских с неимоверным трудом прокладывали тропинку, и кое-как удалось добраться до церкви, а народу все прибывало… Толпы начали пытаться пробираться в собор: железные решетки ломались под напором народных масс.

Ввиду этого протоиерей собора посоветовал цесаревичу не идти на пароход обратным путем, ввиду страшных размеров толпы, опасаясь совершенно основательно скопления народа на самом берегу, над оврагом, не столько для великих князей, сколько для толпы людей, которая могла при этом напоре сорваться в обрыв.

Вместо прежнего пути протоиерей предложил таинственный ход подземельем прямо из церкви на Волгу, и при свете фонарей мы отправились обратно на пристань, куда прибыли благополучно, лишившись возможности, вследствие слишком большой толпы, осмотреть исторические примечательности Углича.

До самой последней минуты своего путешествия цесаревич был весел и в духе и раз двадцать, по крайней мере, в течение своей поездки высказывал ту мысль, что ничто так не полезно, как ездить по России и разговаривать с живыми людьми.

Очень просто и наглядно он высказал дважды эту мысль в таких словах: «вот земство, например, — говорил великий князь, — я откровенно должен сказать, что слышал о нем в Петербурге, но имел самое смутное о нем представление, а понял я его суть только теперь, из разговоров на месте с местными людьми».

Отчасти под впечатлением невообразимой давки толпы, даже в губернских городах, цесаревичу приходилось не раз высказывать удивление, как мала везде полицейская сила. На это ярославский губернатор, умный адмирал Унковской, очень верно ответил великому князю, что полиция в России имеет назначение чисто символическое: она ничего не охраняет, потому что не может ничего охранять, а она существует лишь для свидетельствования о силе русского Бога над Россией и над каждым ее уголком… Как сила, полиция есть только насмешка над силою, это такая же полиция, как та, которая фигурирует в иных пьесах в театрах… но, в то же время, чем же держится благоустройство в России, чем охраняются права жизни, собственности, как не силою русского Бога!..

Но плавание пришлось прервать из-за угрозы холеры, и поэтому оно завершилось в Нижнем Новгороде».

Как признавался сам цесаревич, особенно запомнилось ему посещение Ярославля и Костромы.

По прибытии в Ярославль отправились в Спасо-Преображенский собор одноименного монастыря, где путников встретил архиепископ Нил. Затем цесаревич с братом Владимиром и спутниками побывали в духовном училище, сиротском доме и Демидовском лицее. Но особое впечатление на всех произвела церковь Иоанна Предтечи в Толчкове. Пятнадцатиглавая церковь — вершина ярославской школы церковного зодчества — поразила всех не только своими размерами и совершенством композиции, но и роскошью декоративного убранства и мастерством его исполнения. Художник А. П. Боголюбов пришел в восторг, показывая цесаревичу, как удачно в отделке храма использованы фигурный кирпич и цветные расписные изразцы.

В Костроме путники задержались на два дня.

Особое впечатление на наследника престола произвел Ипатьевский монастырь. Ведь с этой обителью на берегу Волги связана не только Ипатьевская летопись — один из древнейших летописных сводов Руси, но род русских царей — Романовых. С большим интересом великие князья Александр и Владимир осмотрели здание бывших Келарских келий, которые называли в народе палатами бояр Романовых. Здесь в 1613 году и жил молодой боярин Михаил Романов незадолго до избрания его на царство. Отсюда первый Романов отправился в Москву.

А царственные путешественники 1866 года отправились в Москву из Нижнего Новгорода. Город поразил их своей панорамой, множеством пароходов и барок.

За три дня цесаревич со своими спутниками побывал в местном кремле, в Михайло-Архангельском соборе, сооруженном в 1631 году в честь победы Нижегородского ополчения в 1612 году. Посетил наследник престола женский институт, военный госпиталь, земскую больницу, женский приют. Побывал и на знаменитой ярмарке, переведенной в Нижний Новгород в 1817 году из уездного города Макарьева. Посмотрел в ярмарочном театре драму «Ришелье» и там же на ярмарке в меховом магазине купил шубу из бурой лисицы для Минни.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1866 г. 14 сентября

— Высочайше повелено присутствовать в Государственном совете».

Александр вернулся в Петербург. До приезда Дагмары оставалась пара недель.

Не только цесаревич, но и весь двор жил в ожидании появления датской принцессы. От тягостного ожидания отвлекали дела и заботы, которых, слава Богу, хватало.

Цесаревич понимал, что в Дании, в Копенгагене, а точнее, в королевском дворце Фреденсборг, волновались не меньше, чем в Петербурге.

Потом Дагмара расскажет ему: чтобы проводить ее в далекую Россию и выразить ей свою любовь и преданность, в порту собрался, казалось, весь Копенгаген.

Среди провожающих был великий сказочник Ханс Кристиан Андерсен. Он не сдержал слез, когда принцесса, проходя рядом с ним, протянула для прощания руку. На следующий день великий сказочник напишет: «Вчера наша дорогая принцесса Дагмар прощалась с нами. За несколько дней до этого я был приглашен в королевскую семью и получил возможность сказать ей до свидания. Вчера на пристани, проходя мимо меня, она остановилась и протянула мне руку. У меня навернулись слезы. Бедное дитя! Всевышний, будь милостив и милосерден к ней!

Говорят, в Петербурге блестящий двор и прекрасная царская семья, но ведь она едет в чужую страну, где другой народ и религия, и с ней не будет никого, кто окружал ее раньше…»

Датская королевская яхта «Шлезвиг» медленно отплывала от берега в сопровождении торжественного эскорта и российской императорской яхты «Штандарт», а в воду продолжали падать цветы, принесенные горожанами в знак любви, уважения и прощания с маленькой принцессой.

Вскоре берег остался далеко позади и «Шлезвиг» взял курс на Кронштадт. День 14 сентября 1866 года выдался на редкость тихим и солнечным. Такая необыкновенно ясная и теплая погода для осени в Северной столице — большая редкость.

Министр внутренних дел Петр Александрович Валуев в своем дневнике писал: «Утром у обедни слышал гром пушечных салютов в честь приезда Дагмар. У нас три дня итальянское небо, итальянское солнце. Торжественное вступление на русскую почву словно благословляется небом. Светло, тепло, кротко и мирно на небе и на земле. Да будет это предзнаменованием и да исполнится предзнаменование. Много слез на Руси, много скорби и грусти. Да будет Дагмар им утешительницей и миротворительницей…»

Около полудня сопровождаемая «Штандартом» яхта «Шлезвиг» бросила якорь в Кронштадте. На борту «Шлезвига» вместе с принцессой Дагмарой находился и ее брат, наследный принц Фредерик.

На рейде для торжественной встречи гостей из Дании специально была выстроена русская эскадра. Невесту цесаревича встречала вся императорская семья, которая прибыла на яхте «Александрия».

Под орудийный салют Дагмара в сопровождении принца Фредерика взошла на борт «Александрии» и отправилась вместе с будущими родственниками в Петергоф. Здесь яхту и пассажиров ожидала восторженная толпа встречающих. Из Петергофа Дагмара проследовала в Царское Село вместе с императрицей Марией Александровной.

Сергей Дмитриевич Шереметев оставил такие воспоминания:

«Живо помню день приезда принцессы Дагмары. То был ясный сентябрьский день. Я был в строю Кавалергардского полка, расположенного у въезда в Большой Царскосельский дворец, ждали мы долго и нетерпеливо, ожидали видеть ту, чье имя облетело всю Россию. Вот наконец показалась четырехместная коляска прямо из Петергофа, все взоры устремились по одному направлению. Принцесса Дагмар приветливо кланялась во все стороны и на всех произвела чарующее впечатление. Дни стояли ясные, солнечные, несмотря на сентябрь. Тютчев воспел «Дагмарину неделю», то была действительно радостная и светлая неделя. Видел я, как подъехала коляска ко дворцу, воображение дополняло встречу, и слышался церковный привет: «Благословен грядый во имя Господне!»

Вслед за тем начался ряд празднеств: балы, иллюминации, фейерверки. Они, конечно, были тягостью для цесаревича. Я был на одном бале и видел, как цесаревич стоял во время кадрили около своей невесты, но это продолжалось недолго. Он решительно заявил, что танцевать не намерен, и слово это сдержал к немалому смущению придворных и семьи.

Вообще, в роли жениха цесаревич, по-видимому, был невозможен, по крайней мере, до меня доходили отзывы пюристов, находивших его поведение крайне неудобным. Он показывался в публике по обязанности, у него было отвращение ко всяким иллюминациям и фейерверкам, ко всему показному и деланному. Он, не стесняясь, делал по-своему и вызывал нетерпеливое неудовольствие родителей. В публике стали еще более жалеть невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную без любви перейти к другому — человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски и в корне враждебному всем преданиям Готского календаря. Таков был господствовавший в придворных кругах отзыв…

Зато популярность принцессы Дагмары росла. В ней видели залог благополучия, и на нее возлагали всю надежду, а она своими лучистыми глазами зажигала сердца, простота ее и прелесть сулили счастье и покой. Нелегко было ей в новой, еще чуждой ей обстановке. Императрица Мария Александровна относилась к ней сдержанно, словно подчеркивая измену своему любимцу (то есть покойному Николаю. — А. М.)».

Обо всем, что происходило на новой родине, Дагмара поведала своему дневнику:

«Разные мысли пронеслись в моей голове и разные чувства овладели мною при виде приближающегося российского берега. Описание их заняло бы много места. Но когда я увидела императорское судно, приближающееся к «Шлезвигу», я заставила грустные мысли и думы покинуть меня.

Через мгновенье я была заключена в объятья дорогого Императора, который, как и я, не мог сдержать слез. Я была страшно счастлива увидеть вновь моего любимого Сашу и снова ощутить ту неописуемую радость, которую я испытывала, находясь рядом с ним. Владимир и Алексей также были там. Поприветствовав всех, я представила Императору главного гофмаршала, после чего попрощалась с моими дорогими датчанами, офицерами и матросами, которые стояли, выстроившись в ряд.

Когда я прощалась с ними, все они так участливо и печально смотрели на меня, что мне вдвойне было тяжело покидать мой дорогой «Шлезвиг». Я не могу описать, как тяжело было мне и как я пыталась скрыть те чувства, которые я испытывала, находясь на императорском судне и все дальше удаляясь от дорогого «Шлезвига»! Конечно, я была очень рада и счастлива вновь видеть всех! Через несколько минут мы поднимались уже на борт «Александрии», где меня очень трогательно встретила дражайшая Императрица! Я увидела и моего любимого дядю Георга, первый раз со времени встречи с ним в Ницце! Он так хорошо понимал мои мысли и все, что происходило в моем сердце! В такие минуты сразу ощущаешь сильное доверие к тем, кто разделяет твои чувства! После приветствия всех дам и господ, с которыми я была знакома с прошлого года, я села рядом с дорогой Императрицей, и мы начали разговаривать, пока к нам не подошел Император и не предложил мне прогуляться на смотровую площадку, откуда открывался прекрасный вид. Пароход, наполненный людьми, подошел достаточно близко к нам, люди кричали «Ура!» в нашу честь, и я махала им в ответ, приветствуя и благодаря за такие дружеские и сердечные приветствия. Отсюда сверху все казалось таким спокойным.

Проплыв достаточное количество времени по реке, вид которой был совершенно бесподобен, мы, наконец, прибыли в Петергоф.

Здесь на пристани нас встречала огромная толпа людей. Совершенно незабываемо, с какой сердечностью они встретили меня! В тот момент я чувствовала себя так, как будто я вовсе не была им чужая, и казалось, что и они испытали те же чувства по отношению ко мне, потому что они приняли меня, как будто я была им своя!..

Итак, мы покинули корабль и, держась под руку с Императором, прошли сквозь колонны людей, стоявших справа и слева. Люди кланялись, глядя в сторону нашего экипажа, который повез нас к маленькой церкви, где был совершенно поразительный молебен и где в последний раз я была названа Дагмар. Сразу после этого мы направились в дорогой «Терем», где Фреди и я телеграфировали милым родителям о своем счастливом прибытии.

Затем со всей семьей пообедали на балконе, и через некоторое время мы с Императрицей и большим эскортом направились в Царское Село. Мы ехали очень быстро в течение полутора часов — почти карьером через болотистую местность без единого дерева и прибыли наконец на железнодорожную станцию Царского Села почти одновременно с Императором и остальными. Здесь я была представлена всей семье и Евгении (Евгении Максимилиановне Лехтейнбергской. — А. М.), знакомства с которой ждала с нетерпением.

Мне пришлось надеть новую розовую шляпку, потому что дорогая Скариатине сказала мне, что я должна быть одета в дорожный костюм и круглую шляпу. После того как мне пришлось надевать шляпу при большом количестве людей, о чем я внутри себя досадовала, мы с Императрицей поднялись в свой экипаж.

Император и сопровождающие его лица находились неподалеку от нас по дороге во дворец, когда мы двигались между двумя плотными шеренгами полков, стоявших по стойке смирно вдоль всего парка. Сразу по прибытии мы отправились в церковь, где старый священник встретил меня небольшой приветственной речью на немецком языке.

Затем, после молитвы, Императрица провела меня через несколько залов в мои покои, в которых находилось много дам, которым она меня бегло представила, после чего вся семья разошлась, чтобы вновь встретиться за ужином. Следует заметить, что мой костюм не остался незамеченным и привлек всеобщее внимание. В спальне меня встретила госпожа Флотов, с которой я уже была знакома через Мама и которая теперь была назначена моей придворной дамой. С ней я могла говорить по-датски, и поэтому она не казалась мне чужой. Но там была еще одна русская дама, назначенная быть моей второй придворной дамой и хотевшая немедленно начать переодевание к ужину. Я поблагодарила ее, поинтересовавшись, не пришла ли Софи. И когда, наконец, часы пробили 5.30 вечера и я должна была отправляться к ужину, эта дама внезапно появилась. Я ужасно спешила, и меня сильно огорчило, что милая госпожа Флотов в очках, приспущенных на нос, все время стояла и пристально смотрела на меня в то время, пока я делала прическу и одевалась, но несимпатичная незнакомая дама должна была чувствовать, как неприятно мне было иметь рядом с собой совершенно незнакомых людей! Зачем они нужны были мне тогда, Бог знает! Ну, наконец, я собралась! На мне было новое платье, которое мне подарила Императрица.

В моей гостиной уже сидели Император, Саша и все его братья, которые ждали меня в течение некоторого времени. И вот мы отправились к ужину, который был накрыт в китайской гостиной, где уже собралась вся семья. Я сидела между Императором и моим дорогим Сашей. После трапезы мы еще немного поговорили, и затем Саша, Фреди, Владимир и Алексей проводили меня в мои покои. Саша пробыл у меня до восьми часов, после чего вся семья отправилась смотреть фейерверк. Мы с Сашей сидели впереди и поэтому могли, не стесняясь, разговаривать друг с другом. По возвращении домой мы выпили чаю и пожелали друг другу спокойной ночи…

Затем я легла в постель и поблагодарила Господа за столь хорошо осуществившееся путешествие, попросив благословения на дальнейшее, и скоро погрузилась в сон».

В Царском Селе, в Александровском дворце, ей предстояло провести три дня до торжественного въезда в российскую столицу, который был назначен на 17 сентября.

В первый же день великий князь Александр Александрович вместе с Дагмарой сходили к памятнику Николаю Александровичу, их любимому Никсе, установленному в Царскосельском парке.

И Александр, и Дагмара были очень взволнованны — скульптурное изображение точно передавало черты цесаревича, так рано ушедшего из жизни и близкого им обоим.

Во все дни до поездки в Петербург в Большом Царскосельском (Екатерининском) дворце один за одним проходили торжественные приемы.

Конечно же, за принцессой Дагмарой наблюдало множество любопытных глаз. Невеста цесаревича как бы негласно сдавала строгий экзамен на соответствие своему новому положению.

Она мило и непринужденно держалась, элегантно выглядела, прекрасно танцевала. На первом же балу в Царском Селе ее засыпали приглашениями.

Мужская часть императорского семейства приняла молодую принцессу с восторгом. Лучше всех общее восхищение выразил в стихах, посвященных датской принцессе, «К. Р.». Под этим псевдонимом скрывался великий князь Константин Константинович Романов:

Александр Александрович, казалось, никого не видел кроме Дагмары. Он просто пылал счастьем. Но окончательно Дагмара покорила сердце жениха в тот момент, когда на пару минут они остались наедине. Она ловко сделала цирковой кульбит, перевернувшись через голову. Цесаревич знал, что его невеста ежедневно делает гимнастику, занимается спортом и закаливается, обливаясь ледяной водой, но то, что она способна на такие акробатические этюды, показалось ему невероятным. И очень трогательным, и очень веселым.

Короткие минуты перед сном, когда ей, наконец, удавалось остаться одной, Дагмара повторяла русские слова. Она старательно и самозабвенно учила трудный для нее русский язык с пятнадцати лет. Постигала премудрости обычаев Православной церкви, запоминала наизусть молитвы и совершенно непроизносимые для иностранцев, но обязательные русские отчества.

В своем дневнике Дагмара записала: «Никогда я не смогу забыть ту сердечность, с которой все приняли меня. Я не чувствовала себя ни чужой, ни иностранкой, а чувствовала себя равной им, и мне казалось, что то же чувствовали и они ко мне. Как будто я была такой же, как они! Я не могу описать, что происходило во мне, когда я ступила на русскую землю. Я была так взволнована, и более чем когда-либо думала о моем усопшем ангеле и очень отчетливо чувствовала, что в тот момент он был рядом со мной».

По случаю ее приезда князь Петр Андреевич Вяземский написал:

17 сентября 1866 года был днем памяти святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. В Санкт-Петербурге стояла по-летнему теплая погода.

То, что приезд в город принцессы случился именно в этот день, многим показалось особенно символичным. Ведь для русских в соединении этих имен виделась формула женского счастья: верить, надеяться, любить и быть мудрой во всех житейских делах.

Дагмара, впервые увидевшая столицу империи, была поражена ее величавой красотой. Наблюдавший процессию Петр Александрович Валуев отметил: «Торжественный въезд состоялся при великолепной погоде с большим великолепием земного свойства. Да будет это согласие неба и земли счастливым предзнаменованием. Видел принцессу. Впечатление приятное. Есть ум и характер в выражении лица. Прекрасные стихи кн. Вяземского под стать той милой Дагмар, которой и наименование он справедливо называет милым словом».

Весь Невский проспект был заполнен бесконечной вереницей золоченых придворных карет, многочисленной свитой, следовавшей верхом за каретой невесты, в которой рядом с Дагмарой сидела императрица-мать, гвардейскими полками, стоящими шпалерами вдоль проспекта. Дома были украшены цветами, коврами, русскими и датскими флагами.

Возле Казанского собора шествие остановилось. Вся императорская семья поднялась на ступени храма, где их встретили митрополит Исидор и причт в сверкающем парадном облачении.

После молебна поехали в Зимний дворец. По дороге принцесса непрерывно кланялась на обе стороны, прижимая руки к сердцу.

Толпы народа стояли возле Зимнего дворца, приветствуя невесту цесаревича. Дагмаре пришлось много раз выходить на балкон, чтобы поклонами благодарить своих будущих подданных.

А вечером цесаревич, Дагмара и императрица Мария Александровна снова проехали по главным улицам Петербурга. Петербуржцы, заполнившие улицы и проспекты, встречали их радостными, восторженными возгласами приветствия.

Торжественная церемония миропомазания прошла 12 октября 1866 года в Большом соборе Спаса Нерукотворного (Большой церкви) Зимнего дворца. Во время таинства миропомазания Дагмара получила новое имя — Мария Федоровна и новый титул — великая княжна.

Присутствующие при этом таинстве были поражены необычайными успехами принцессы в русском языке. Все ответы, ожидаемые при совершении этого обряда, были произнесены невестой так ясно, четко и правильно по-русски, что император был приятно изумлен и здесь же в соборе похвалил ее.

«Слишком 25 лет тому назад, — заметил Петр Александрович Валуев, — видел в той же церкви совершение того же обряда над нынешнею императрицей. Не только мои тогдашние глаза, но и зрелище было другое. Мария-Дагмара — неразгаданная загадка. Ее осанка и все приемы во время обряда были безукоризненны. Но вместе с тем мне казалось, что она вполне сознавала, что совершается только необходимый обряд. Не чувства, а мысль царила в ее чертах. Какая мысль? В металлических звуках ее голоса слышалась сила. Куда направится и как отзовется эта сила? Во время литургии она стояла неподвижно и напоминала мне другое видение, в другой местности и при совершенно противоположной обстановке. Отчего могла она мне его напомнить? Кругом меня толпились другие зрители. Внимание всех было сосредоточено на том, что и предо мною, как и перед ними, происходило… Восприемницею или свидетельницею по чину обряда на сей раз сама императрица… Императрица стояла возле принцессы. Она же подводила ее к иконам и к святому причастию. Величава, печальна, но мягко любезна и почти нежна».

На следующий день, 13 октября, в Николаевском зале Зимнего дворца прошло торжественное обручение престолонаследника с великой княжной Марией Федоровной. На обряде присутствовали почти весь двор, члены аккредитованных в Петербурге иностранных посольств и прибывшие из-за границы представители датского и английского королевских дворов.

Все было готово к свадебным торжествам.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1866 год

24 октября. — Получил от Австрийского Императора Франца-Иосифа I орден Св. Стефана.

28 октября. — Высочайшим указом, данным Государственному совету, назначен членом Совета.

28 октября. — По Высочайшей Государя Императора воле вступил в действительное управление по званию канцлера Александровским университетом в Финляндии.

28 октября. — Высочайшим приказом назначен вторым шефом всех тех полков и частей гвардии, которых шефом изволит быть Государь Император».

Бракосочетание было назначено на 26 октября, но из-за болезни матери-императрицы торжественную церемонию перенесли на 28 октября.

Предсвадебную неделю цесаревич Александр переносил с трудом. О состоянии нервного переутомления говорит запись в его дневнике, сделанная за пару дней до торжества:

«Я теперь нахожусь в самом дурном расположении духа в предвидении всех несносных празднеств и балов, которые будут на днях. Право, не знаю, как выдержит моя бедная душка Минни все эти мучения. Даже в такие минуты жизни не оставляют в покое и мучат целых две недели. Это просто безбожно! И потом будут удивляться, что я не в духе, что я нарочно не хочу казаться веселым.

Господи, как я буду рад, когда все кончится и, наконец, можно будет вздохнуть спокойно и сказать себе: теперь можно пожить тихо и как хочешь. Но будет это когда-нибудь или нет? Вот это называется веселье брачное. Где же оно и существует ли оно для нашей братии? Пока я еще не отчаиваюсь и уповаю на Бога, хотя и тошно приходится иногда. Что меня больше всего огорчает, так это то, что прихожу иногда к моей бедной душке в таком расположении духа и не могу удержаться, чтобы скрыть это. Каково же ей выдерживать все это и слышать от меня вечное ворчание и неудовольствие. А она, душка, для меня пожертвовала всем и даже оставила своих родителей, мать и отца, родину свою для меня покинула, а теперь я в таком настроении духа прихожу к ней, и постоянно почти такая история. Да укрепит нас Господь Бог в эти важные минуты нашей жизни. Все упование мое на Него!»

И вот в 8 часов утра 28 октября 1866 года со стороны Петропавловской крепости прогремели пять пушечных выстрелов. Залп орудий возвестил о знаменательном событии в истории России — торжественном бракосочетании великого князя Александра Александровича и великой княжны Марии Федоровны.

К 12 часам дня в Зимний дворец съехались члены Святейшего синода и придворное духовенство, члены Государственного совета, сенаторы, статс-дамы, камер-фрейлины, гофмейстерины, фрейлины, придворные чины и кавалеры, весь дипломатический корпус — послы и посланники, генералы и адмиралы. Только одна императорская семья насчитывала двадцать пять человек. Среди приглашенных был имам Шамиль, который четверть века вел непримиримую борьбу против русского царя и был взят в плен в 1859 году. Его поселили в Калуге. Там он стал искренним верноподданным императора, который назначил его сына в свой собственный конвой.

Очередные пушечные залпы с бастиона Петропавловской крепости стали сигналом к началу высочайшего выхода в Зимнем дворце.

Шествие возглавляли император Александр II и императрица Мария Александровна. За ними шли цесаревич Александр Александрович и царственная невеста.

Император и цесаревич были одеты в мундиры казачьего лейб-гвардии полка. И на одном и на другом были цепи орденов Святого Андрея Первозванного и голубые ленты датского ордена Слона.

На голове Марии Федоровны красовалась малая бриллиантовая корона. Великая княжна была одета в сарафан из серебряной парчи, на плечах — подбитая горностаем бархатная малиновая мантия с длинным шлейфом, который несли камергеры и гофмаршал двора.

Свадебные торжества проходили по традиционному ритуалу, заведенному при дворе еще во времена Екатерины И.

Для невесты готовился специальный наряд — платье из серебряной парчи с тяжелым шлейфом и горностаевой мантией, комплект фамильных екатерининских драгоценностей — диадема, колье, серьги; поверх парадной, необыкновенно сложной прически с множеством локонов водружались еще и фата, и диадема, и сверху — корона…

Так выдавали замуж сестер и дочерей императоров, так обряжали и невест великих князей.

Мало кто представлял, что приходилось испытывать царской невесте в наряде, весившем чуть ли не пуд. Ведь одно только платье, вытканное настоящими серебряными нитями, было таким тяжелым и негнущимся, что бедные невесты с трудом передвигались. А шлейфы, мантии, пряжки и броши с драгоценными камнями, массивные ожерелья, браслеты, кольца и прочие аксессуары делали вес праздничного убора чрезмерным для слабых девичьих плеч! Потому вся долгая церемония превращалась в пытку. Невеста не могла самостоятельно сделать и шага. Подняться по лестнице, преклонить колени при благословении ей помогали шаферы — сильные молодые мужчины. Они, случалось, просто вносили обессилевшую невесту в парадные покои, как разряженную недвижимую куклу.

Но даже платье казалось не столь тяжелым, как «свадебные» серьги с огромными бриллиантами грушевидной формы. Они нуждались в дополнительных креплениях, иначе разорвали бы мочку уха. Поэтому их закрепляли специальной золотой проволокой, обмотанной вокруг ушной раковины. Ходить с таким сооружением целый день было совсем нелегко — сначала краснели и отекали уши, потом из-за нарушения кровообращения начинала мучительно болеть голова, сжатая обручем диадемы и увенчанная тяжелой короной. Но все «августейшие» невесты безропотно терпели все испытания, даже доходя до полуобморочного состояния. Эта мука считалась неизбежной на пути к счастью…

Причесывали перед свадьбой царских и великокняжеских невест, согласно традиции, в Малахитовом зале Зимнего дворца перед золотым туалетным прибором императрицы Елизаветы Петровны.

Мария Федоровна вытерпела всю церемонию без единой жалобы.

В самом начале свадебной церемонии, при входе в церковь Зимнего дворца, Их величества и Их высочества встречали митрополит Святейшего синода Исидор, члены Синода и придворный духовник с крестом и святой водой. Певческая придворная капелла запела псалом «Господи, силою Твоею возвеселится Царь».

Александр II взял за руки жениха и невесту и подвел их к алтарю. Началось таинство венчания, которое совершал протопресвитер Василий Борисович Бажанов.

Братья цесаревича Владимир и Алексей держали венец над головой цесаревича, а наследный датский принц Фредерик и принц Николай Лейхтенбергский — над головой Марии Федоровны.

После прочтения Евангелия протодиакон торжественно провозгласил: «О благоверном Государе Наследнике Цесаревиче, великом князе Александре Александровиче и его супруге, благоверной Государыне Цесаревне великой княгине Марии Федоровне…»

После совершения венчания сочетавшиеся принесли благодарение Их Императорским величествам, государю императору и государыне императрице.

Митрополит Исидор с членами Святейшего синода и придворное духовенство совершили благодарственный молебен с коленопреклонением и пением «Тебя Бога хвалим». В это время в Петропавловской крепости был произведен сто один пушечный выстрел.

На бракосочетании присутствовали многочисленные гости: вся императорская семья и четыре наследных принца королевских семей Европы — уэльский, прусский, гессенский и веймарский. Пятый наследный принц бьы с датской стороны: на свадьбу в Петербург прибыли брат Фредерик и младшая сестра Дагмары. Ни матери, ни отца, ни любимой старшей сестры рядом не было. Но Мария Александровна старалась, чтобы юная невеста не чувствовала себя одиноко.

В пять часов вечера в самом большом зале Зимнего дворца — Николаевском — начался парадный обед с музыкой и пением. Зал мог вмещать до пяти тысяч человек. И в этот день размеры зала и его вместимость казались меньше.

Под сводами зала, где находился портрет любимого деда молодожена, Николая I, молодые принимали поздравления многочисленных гостей и представителей дипломатического корпуса.

Во время торжественного обеда с бастиона Петропавловской крепости за здравие Их Императорских величеств был произведен пятьдесят один выстрел, за здравие высоконовобрачных — тридцать один выстрел, за здравие всего императорского дома — тридцать один выстрел, за здравие Их королевских величеств датского короля и королевы — тридцать один выстрел, за здравие духовных и верноподданных — тридцать один выстрел.

Длительная церемония венчания и обед утомили молодых. Но новобрачным пришлось выдержать еще праздничный бал, который начался в восемь часов вечера в Георгиевском зале Зимнего дворца.

Только в десять часов молодожены отправились в Аничков дворец.

Напротив Аничкова дворца была поставлена великолепно освещенная декорация в виде русской избы с надписью:

В Аничковом был накрыт ужин для членов императорской семьи. Здесь молодые получили благословение родителей.

В день бракосочетания цесаревича император Александр II подписал рескрипт о назначении Александра Александровича членом Государственного совета.

Еще были праздничный ужин в узком кругу, задушевные разговоры с отцом и матерью, последние благословения и наставления… Только глубокой ночью молодые остались одни…

Утром, едва проснувшись, Александр и Минни уже принимали поздравления от явившихся спозаранку родственников, потом отправились с визитом к родителям в Зимний дворец.

Князь Владимир Петрович Мещерский записал в дневнике:

«После свадьбы я зашел к цесаревичу, пребывавшему еще тогда в своих комнатах Зимнего дворца, чтобы его поздравить.

— Да, — сказал он, — вы можете меня поздравить, я у пристани.

Он был весел и счастлив и при этом, как всегда, невозмутимо спокоен».

По случаю бракосочетания супруги получали отовсюду большое количество приветственных адресов и посвящений.

Для Марии Федоровны особенно радостны были поздравления из родной Дании. Стихи известных датских поэтов, в том числе Оленшлегера, Эвальда и любимого ею Андерсена, приветствия от самых разных людей из Дании в этот день были направлены в Санкт-Петербург.

Старец митрополит Филарет Московский благословил новобрачных посланием: «Да будет супружеский союз полон чистой и совершенной любви, да будет счастие семейной жизни вашей облегчением подвигов вашей царственной жизни».

Наследник отвечал владыке: «Да будут услышаны Всемогущим эти молитвы старейшего и достойнейшего иерарха Русской Церкви, да будет нам дано споспешествовать благоденствию благочестивейших родителей наших и заботам чадолюбивого нашего отца и монарха о горячо любимой России…»

Из Зимнего дворца молодожены отправились к великому князю Михаилу Николаевичу, к герцогине Ольге Вюртембергской, к Константину Николаевичу. Начался традиционный великосветский водоворот визитов.

Но эти нелюбимые цесаревичем мероприятия, к его удивлению, больше не раздражали. Ведь он уже был не один. Рядом с ним неотлучно находилась любимая жена, великая княгиня Мария Федоровна, которая для него навсегда останется милой и дорогой Минни.

Получив указ императора Александра II о назначении Александра Александровича членом Государственного совета, великий князь Константин Николаевич пригласил наследника на Общее собрание Совета. Оно состоялось 31 октября 1866 года.

Государственный совет как высший законосовещательный орган Российской империи располагался непосредственно в Зимнем дворце. Заседания проходили в здании Большого Эрмитажа в зале на первом этаже. Там же, на первом этаже, проходили заседания Комитета министров. К помещениям вела лестница, получившая название Советская — по наименованию высшего законосовещательного органа империи.

В журнале Общего собрания от 31 октября 1866 года была сделана такая запись:

«Его высочество встречен был в сенях государственным секретарем со старшими чиновниками Государственной канцелярии, а в передней зале — председателем с членами. Затем Его высочество, приветствовав и вступив в сопровождении их в присутственную комнату, занять изволил первое по правую сторону председателя место. Тогда заседание открыто было прочтением собственноручного именного Высочайшего указа Государственному совету от 28 октября о назначении Его высочества членом оного.

После чего, по принесении всем собранием благоговейного Государю Цесаревичу поздравления, государственный секретарь поднес присягу членов Государственного совета, которую Его высочество по прочтении тут же соизволил подписать.

В заключение прочтено было объявленное председателем Высочайшее повеление о том, чтобы Государю Цесаревичу в Общих собраниях совета занимать первое место по правую сторону председателя. Государственный совет, приняв сии высочайшие повеления с чувствами верноподданнического благоговения, положил записать о всем том для точного исполнения в журнал, который повергнуть в подлиннике на Высочайшее Его Императорского величества воззрение».

Затем журнал подписали все присутствовавшие члены Государственного совета. Первыми поставили свои подписи члены императорской фамилии: великие князья Константин, Николай, Михаил Николаевичи и принц Ольденбургский Александр.

На следующий день, 1 ноября 1866 года, из Государственной канцелярии было отправлено отношение за подписью государственного секретаря князя С. Н. Урусова на имя гофмаршала Двора наследника-цесаревича В. Я. Скарятина с просьбой выслать, в соответствии с действовавшим повелением Николая I от 26 января 1842 года, послужной список нового члена Государственного совета. Повеление обязывало всех членов Совета присылать в Государственную канцелярию «полные и подробные формулярные списки, составленные в общеустановленной по гражданскому ведомству форме, и о всякой впредь к службе их перемене с тем, чтобы верность всех сих сведений оставалась на непосредственной ответственности каждого из членов».

В заключительной части отношения государственный секретарь просил «довести о сем» до сведения наследника и «испросить» его «приказание» составить и доставить в Государственную канцелярию его формулярный список «за собственноручным Его величества подписанием».

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1866 год

— С Высочайшего Государя Императора соизволения избран почетным членом Казанского университета — 16 декабря.

1867 год

— Получил от Князя Черногорского Николая орден Даниила I— 4 января.

— Отправился с Государем Императором и Государынею Великою Княгинею Цесаревною в Петровский дворец — 20 апреля.

— Оттуда на другой день имел торжественный въезд в Москву — 21 апреля.

— Возвратился в С.-Петербург — 2 мая».

С осени 1866 года по весну 1867 года цесаревич и цесаревна прожили в Петербурге, в Аничковом дворце. Поэтому в Петербурге все вновь, как и во времена великого князя Александра Николаевича, считали Аничков дворец местом нахождения так называемого «малого» двора.

В Аничковом, самом старом дворце на Невском проспекте, Александр Александрович почувствовал себя счастливым человеком.

Он испытывал ощущение настоящего счастья и тогда, когда выезжал в Царское Село, Петергоф и Гатчину. Эти места он называет «милыми», а о Зимнем дворце с его утомительными придворными обязанностями отзывался: «Котильон без конца!!!»

На лето 1867 года решили переехать в «милое» Царское Село, в знакомый цесаревичу с детства Александровский дворец.

Дворец, чистый образец классицизма, пришедшего на смену барокко и рококо, представлял собой вытянутое в длину двухэтажное здание с двойными флигелями по сторонам. В центре главного северного фасада два ряда колонн составляли великолепную сквозную колоннаду. Со стороны регулярной части Александровского парка фасад здания сделан в виде полуротонды, перекрытой сферическим куполом.

Интерьеры дворца, созданные по проекту Д. Кваренги, также соответствовали всем классическим канонам. Основными чертами в отделке интерьеров стали полная симметричность всех элементов, единство стилевого решения, полная завершенность композиции.

Над оформлением дворцовых интерьеров работали многочисленные выдающиеся русские и иностранные мастера.

В мае 1796 года, в последний год правления Екатерины II, строительство было завершено, и 12 июня 1796 года великий князь Александр Павлович с супругой въехали в новый дворец. Но, став императором, Александр I предпочитал во время пребывания в Царском Селе останавливаться в Большом Царскосельском дворце, а вот его младший брат, будущий император Николай I, очень полюбил Александровский дворец и уделял его благоустройству особое внимание.

Эту любовь к Александровскому дворцу император Николай I передал своим внукам, в том числе и великому князю Александру.

За осень 1866 года, зиму и весну 1867 года архитектору Царскосельского дворцового ведомства Александру Фомичу Видову удалось многое сделать. Отделывая отведенные на первом этаже правого флигеля апартаменты цесаревича и цесаревны, Александр Фомич постарался учесть все новейшие тенденции моды того времени. Все созданные им залы были обставлены модной в то время мягкой мебелью, зеркалами, ширмами, витринами с фарфором. Императорские апартаменты были выдержаны в стиле историзма. В качестве элементов декора архитектор использовал не только украшения стен и потолков, но и камины, осветительные приборы, мебельные гарнитуры. В создании образа наравне с массивными щитами на стенах, трофеями и доспехами участвовали цвет и рисунок драпировок, портьер, обивка мебели. Дополняли обстановку крупные фарфоровые и керамические вазы, а также кашпо с цветами.

В комнатах были расставлены памятные для императорской четы предметы, подарки дорогих и любимых людей.

Наиболее эффектной была отделка Голубой гостиной, для которой Александр Фомич сам подобрал и заказал предметы обстановки.

Спальня для цесаревны ранее принадлежала императрице Александре Федоровне.

В Угловой гостиной на половине цесаревны, за круглым столом, в приемные дни «малого» двора могли собираться до тридцати человек, пить чай, играть в карты и музицировать.

В помещениях использовалась техническая новинка — эдисоновские лампочки, которые прекрасно освещали помещения, не нагревая воздух.

Апартаменты Александра Александровича отличались строгим убранством. Стены в них были оклеены обоями коричневого цвета и отделаны панелями. На полушкафах, этажерках, шифоньерах, каминных досках были расставлены различные стеклянные и фарфоровые предметы, бронзовые фигурки рыцарей. Мебель кабинета была изготовлена из дуба и обтянута кожей темно-синего цвета.

Центральное место в интерьере занимал рабочий стол, покрытый синим сукном, на нем — деревянный письменный прибор с маленьким фарфоровым бюстом Екатерины II, песочные часы, свечи в канделябрах, электрическая лампа под абажуром, сургучница с печатями, пресс-папье. В углу, у окна, был установлен телеграфный аппарат.

Это все обитатели Александровского дворца увидели весной. Но дорога в Царское Село на самом деле растянулась до осени.

В апреле случилась поездка в Москву. Отправились в Первопрестольную почти по-семейному: император, Александр с Марией Федоровной, великий князь Владимир.

Для цесаревны это было настоящее событие, ведь она никогда не путешествовала по России. И Александр Александрович, глядя в радостные глаза жены, был очень рад за свою Минни.

Поначалу остановились за городской заставой, в Петровском дворце. Казалось, что в красных кирпичах старого царского путевого дворца сохранился особый аромат времени.

За ужином Александр Александрович сказал Марии, что со времен императора Павла по дороге из Петербурга здесь останавливались русские государи перед венчанием на царство. Великий князь Владимир пошутил, что, возможно, нынешний приезд — это репетиция. И все рассмеялись. Император Александр II рассказал Марии, что дворец известен и тем, что по преданию, когда императрица Екатерина II останавливалась здесь, то отсылала личную свиту и караул и оставалась во дворце «под охраной своего народа». А еще во время Отечественной войны 1812 года здесь была ставка Наполеона.

Вечером Александр Александрович рассказывал своей жене об одной из предыдущих поездок в Москву вместе с младшим братом Владимиром. Тогда в Петровский дворец не заезжали.

Торжественный въезд в древнюю столицу императора, наследника престола и цесаревны состоялся 21 апреля.

На Тверском тракте и дальше по всем улицам шпалерами стояли войска: конные уланы, драгуны, казаки. Все дома были украшены флагами.

После посещения Иверской часовни направились в Кремль. Все вместе заходили в Успенский, Архангельский и Благовещенский соборы. На Красном крыльце именитое московское купечество поднесло гостям хлеб-соль.

После обеда и короткого отдыха император решил сам показать невестке дворцовые помещения и царскую сокровищницу — Оружейную палату. Восхищению Марии Федоровны, казалось, не было предела.

Со следующего дня началась череда парадов, приемов, визитов, балы у московского генерал-губернатора, в Благородном собрании. Как писали тогда газеты, Москва встречала их так, как следует встречать царственных гостей: любовью и молитвой внесла их в царские чертоги…

Посетили московские театры. В Большом слушали оперу Михаила Ивановича Глинки «Жизнь за царя» и смотрели красочный балет, поставленный на музыку жившего в России итальянца Чезаро Пуньи по сказке Петра Ершова «Конек- Горбунок».

В Малом театре смотрели «Женитьбу» Николая Васильевича Гоголя и некоторые другие одноактные спектакли.

29 апреля по заведенному в царской семье обычаю посетили Троице-Сергиеву лавру.

По дороге из Москвы Александр Александрович записал в дневнике: «Уже два года прошло, и именно в эти дни мы познакомились с женой, и внутренняя связь оставалась постоянно. Здесь, видимо, был Промысел Божий над нами, и Он благословил наш союз. Именно это тяжелое и грустное время сблизило нас с женой. Еще над телом милого брата, сейчас после его кончины, мы горячо поцеловались с Минни. Милый Никса сам как будто благословил нас вместе: умирая, он держал мою руку, а другую держала Минни».

В Петербурге, куда они вернулись 2 мая, их ждал гость — брат Марии Федоровны Вильгельм («Вилли») — греческий король Георг I.

Вилли был ровесником Александра, но уже три года занимал королевский трон. Королем его избрало греческое Национальное собрание через год после свержения предыдущего короля — баварского принца Оттона.

Георг прибыл с деликатной миссией: он хотел посвататься к великой княжне Ольге Константиновне, кузине цесаревича Александра Александровича. Брат Минни был страстно влюблен во внучку императора Николая I, дочь его сына Константина Николаевича и Александры Иосифовны. Александру Иосифовну, урожденную Александру Саксен-Альтенбургскую, в семейном кругу называли «тетя Санни».

Дочь тети Санни Ольга увлекалась поэзией. Особенно стихами Михаила Юрьевича Лермонтова. Все знали, что она составила домашнее издание «Извлечения из сочинений Лермонтова на каждый день года» с автографами членов русской императорской фамилии и даже некоторых иностранных царствующих особ.

Александр Александрович дружил со своей кузиной, с радостью общалась с ней и Мария Федоровна. Поэтому они, конечно же, хотели сделать все возможное, чтобы мечта Вильгельма осуществилась.

Их усилия не пропали даром. Но это станет известно потом, осенью, а сейчас, после Москвы, цесаревича Александра и Минни ждала новая поездка. Нужно было спешить в Данию на серебряную свадьбу к родителям Минни.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1867 год

— Отправился с государынею Великою Княгинею Цесаревною в Ригу — 7 мая.

— Куда прибыл 8 мая.

— В тот же день отправился на корвете «Аскольд» в Копенгаген, куда прибыл 10/22 мая.

— Из Копенгагена отправился на клипере «Изумруд» в Любек —17/29 мая.

— Куда прибыл 18/30 мая.

— В тот же день отправился в Кельн, где присоединился к свите Его Императорского Величества —19/31 мая.

— Из Кельна с Его Императорским Величеством прибыл в Париж — 20 мая/1 июня.

— Из Парижа отправился в Любек — 30 мая/11 июня.

— Куда прибыл 31 мая /12 июня».

Поезд прибыл в Ригу, столицу Лифляндской губернии, утром 8 мая 1867 года. Гостей встречали прямо у вагона, чтобы проводить до экипажей.

Цесаревич с супругой выехали из Петербурга накануне. Под перестук вагонных колес даже удалось хорошо отдохнуть.

С вокзала отправились в рижский порт. Там их ждал корвет «Аскольд».

На сверкающей чистотой шестидесятиметровой палубе трехмачтового морского красавца августейших гостей встречали все восемнадцать офицеров во главе с капитаном и шеренга матросов. После приветствия корвет взял курс на Копенгаген.

Корабль еще не успел покинуть Рижский залив, как Мария Федоровна занемогла. Тошнота накатывала бесконечными волнами, как вода за бортом. За три дня плавания она так ослабла, что не могла без посторонней помощи вставать. Матросы на руках выносили ее на палубу.

Сопровождавший их в поездке доктор высказал предположение, что цесаревна беременна. Обрадованный таким известием цесаревич готов был сам вместо матросов носить Минни на руках.

Ближе к полудню 10 мая впереди показался Копенгаген. Издали были видны шпили замков Кристиансборг и Розенборг, городской Ратуши, церкви Вор-Фрельсерс Кирхе, церкви Девы Марии и огромный купол Мраморной церкви.

Близость дома немного взбодрила Марию Федоровну. Она даже смогла самостоятельно выйти на палубу, а затем, когда «Аскольд» причалил, спуститься на берег. На пристани гостей из России ждали объятия, поцелуи, рукопожатия многочисленной родни.

До дня празднования серебряного юбилея 14 мая состояние здоровья цесаревны постоянно менялось. То казалось, что Минни могла легко перемещаться по дворцу и принимать участие в бесконечных приемах, то часами она лежала в кровати.

Через три дня после свадебного юбилея Александр Александрович оставил гостеприимный дворец и свою дорогую супругу. Его ждал Париж.

Они договорились с Минни, что после поездки в Париж, где он должен был присутствовать вместе с отцом на открытии Всемирной выставки, он сразу возвратится в Данию. На клипере «Изумруд» цесаревич пересек Балтийское море и причалил в порту Любека. С пристани добрался до вокзала и оттуда по железной дороге отправился в Кельн, где его ждал отец, чтобы ехать дальше.

Вместе с многочисленными гостями и свитой российский император и сопровождавшие его лица пересели на границе с Францией в императорский состав Наполеона III. На Северном вокзале Парижа поезд встречал сам император Наполеон III Бонапарт.

Красочный кортеж через весь город проследовал во дворец Тюильри, где ожидала императрица Франции Евгения. Торжественный наряд императрицы лишний раз подтвердил справедливость слов о том, что она по праву носила второй титул — законодательницы мод всей Европы.

Все дома, все окна были украшены трехцветными сине-бело-красными французскими флагами, развевающимися вокруг черно-желто-белых русских флагов с императорским двуглавым орлом.

Французская пресса отмечала, что день приезда российского императора стал великим днем для парижан и для Франции, так как впервые со времен Петра I русский государь посещает страну с официальным и дружественным визитом.

В те дни в Париж, по случаю открытия Всемирной выставки, съехались именитые гости со всей Европы: король и кронпринц Прусские, король и королева Бельгийские, герцог Гамильтон, герцог Герман Веймарский, герцог Гессенский и многие другие. Но все-таки самым важным в те дни был русский император: ему и его свите был отведен Елисейский дворец. Император Александр II и цесаревич Александр Александрович разместились в тех же апартаментах, которые в 1814 и 1815 годах занимал Александр I.

Наполеон III оказывал гостям из России особое внимание. Он почти повсюду сопровождал Александра II.

В честь русского императора устраивали торжества. Каждый день пребывания императора и великих князей в Париже ознаменовывался пышными и блестящими празднествами: то обед в Тюильри, то парадный спектакль в Опере, то посещение выставки, то поездка на бал. Находившийся рядом с отцом цесаревич был вынужден крутиться в этом вихре блестящей суеты.

Но в мыслях Александр был далеко от Парижа — там, где осталась его «дорогая душка», его Минни, «маленькая жена». Его волновали ее самочувствие и возможность беременности. Почти каждый день он получал от нее письма. Каждое непременно заканчивалось словами: «Целую тебя, моя душка. Целую тебя, ангел моего сердца, от души». Он старался ответить на каждое письмо.

На пятый день пребывания российской делегации в Париже происходил грандиозный смотр французских войск. В смотре за Булонским лесом в Лоншане участвовало пятьдесят тысяч солдат.

Императоры возвращались с великолепного зрелища в одной открытой карете: Александр II сидел рядом с Наполеоном III.

Напротив Александра II сидел цесаревич Александр, напротив Наполеона III — великий князь Владимир Александрович. По бокам экипажа ехали верхом дежурные шталмейстеры.

Толпа, возвращавшаяся со смотра, пыталась окружить экипажи, чтобы увидеть живых императоров, и мешала каретам двигаться вперед. У кафе «Каскад» карета императоров оказалась окружена плотным кольцом восторженных людей. Выкрикивали разные здравицы или просто кричали «ура!». С трудом экипажи повернули налево, чтобы съехать с главной аллеи на боковую.

И в это время раздался громкий хлопок.

Это был выстрел!

Пуля угодила в морду лошади шталмейстера. Животное мотнуло головой, и горячие брызги крови полетели в сидевших в карете.

Еще никто не успел среагировать на происходящее, как раздался второй хлопок. Намного более громкий, чем первый.

Но свиста пули никто не услышал: двуствольный пистолет взорвался в руках злоумышленника и оторвал у стрелявшего пальцы.

Люди, окружавшие экипаж, пришли в себя и кинулись на стрелка. Преступника от разъяренной толпы спас жандармский полковник. Он схватил стрелка и, ограждая от желавших расправиться с террористом, кричал, что судьбу злоумышленника должно решать правосудие. Тем не менее толпа успела порвать одежду стрелявшего.

Из ближайшей к месту события кареты высадили двух дам и затолкали туда задержанного.

Как выяснилось позднее, преступником оказался двадцатилетний поляк Антон Березовский, который уже два года жил в Париже. На суде покушавшийся сознался, что пытался совершить преступление еще в день приезда российского императора, а потом во время народного спектакля в Опере. Он настаивал на том, что не имел сообщников. Тем не менее следствие выяснило, что, когда экипаж императоров подъезжал к месту, где былр совершено преступление, восемь или десять стоявших там человек кричали: «Да здравствует Польша!» («Vive la Pologne!»). Суд присяжных приговорил Березовского к пожизненной каторге, на которой он провел почти двадцать лет. Лишь в 1906 году Березовского помиловал президент Клемансо, но когда преступнику сообщили об освобождении, он сам отказался оставить место заключения.

Наполеон III, удостоверившись, что ни Александр II, ни кто-либо из великих князей не пострадал, сказал: «Государь, мы с Вами вместе были в огне». Александр II согласился с ним.

Вечером цесаревич Александр Александрович написал в своем дневнике: «Чуяло мое сердце что-то недоброе в Париже, и вот сбылось! Боже милосердный, помоги рабам Твоим. Господи, не оставь нас и помилуй нас! Да будет воля Твоя!»

Он стремился как можно скорее уехать из Парижа и отправиться во Фреденсборг, где его ждала Минни. Но официальные мероприятия продолжались. И все российские гости, по верному замечанию Наполеона III, оставались «в огне».

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1867 год

— Из Парижа отправился в Любек 30 мая/11 июня.

— Куда прибыл 31 мая/12 июня.

— Возвратился в Фреденсборг (близ Копенгагена) 1/13 июня.

— В день празднования 25-летия бракосочетания Их Величеств Короля и Королевы Датских принял звание члена Королевско-Датского общества стрелков — 8/20 июня.

— С Высочайшего Государя Императора соизволения принял звание почетного члена Общества попечения о раненых и больных воинах — 26 июня».

Минни встречала его на пристани. Он заметил ее издали, когда корабль бросил якорь в бухте Копенгагена.

Всю дорогу в экипаже до Фреденсборга говорили и говорили. В первую очередь он, конечно, поинтересовался ее здоровьем. Она сказала, что чувствует себя беременной.

И все остальные темы — его пребывание в Париже, ее — в родной Дании, — отошли на второй план. Радость от возможности появления новой жизни переполняла обоих супругов.

22 июня вместе с королем Александр и Мария отправились в Бернсдорф. Затем присутствовали при освящении моста «Христиан IX». Мост был перекинут с острова Фальстера через Гульборгский пролив на остров Лаланд.

А по возвращении из поездки вдруг стало понятно, что радость супругов, ожидавших ребенка, была преждевременна.

Александр написал матери: «Доктор Плум говорил все время, что это не беременность, но мы все были уверены, что Минни беременна. Теперь Минни в отчаянии… Она была счастлива быть матерью, но видно, мы ошиблись. Дай Бог, через несколько времени Минни правда будет беременна. Мы все в отчаянии, что так ошиблись».

Первоначально, после торжеств по случаю открытия моста, Александр и Мария планировали вернуться в Петербург. Но теперь решили остаться. Правда, для этого Александру нужно было испросить разрешение отца. Император такое разрешение дал.

Александр и Мария проводили вместе целые дни. Цесаревич, который был обязан посещать всевозможные государственные и светские мероприятия дома, в России, здесь был освобожден от этих хлопот и суеты. В силу совершенно объективной причины — нахождения вдали от российской столицы. Никто не надоедал докладами, не торопил с бумагами. Здесь можно было просто отдыхать и радоваться. Они пользовались этой возможностью.

Александр признавался матери, императрице Марии Александровне: «Милая Ма, пишу тебе снова из милейшего Фреденсборга, где я себя чувствую так хорошо и так счастливо, что и написать не могу».

Но там, в «милейшем Фреденсборге», их не оставляла мечта — иметь ребенка.

В конце июля Александр записал: «Моя единственная забота и молитва, чтобы Господь даровал нам детей, как я бы был счастлив… Дай Бог мне тоже быть достойным и полезным сыном нашего милого Отечества, нашей родной России».

Летние дни шли один за одним, выстраивались в недели, а недели — в месяцы.

Тепло и уют Фреденсборга затягивали и расслабляли. Время возвращения как-то автоматически откладывалось.

В середине августа цесаревич вновь обратился к отцу с просьбой задержаться в Дании. Понимая чувства сына и невестки, Александр II дал согласие, но при этом счел уместным напомнить об обязательствах цесаревича.

20 августа Александр II писал сыну: «Да сохранит тебя Бог, любезный Саша, нам на радость и утешение и в будущем для счастья и славы нашей Матушки России. Я знаю, что Бог тебе даровал чистое, любящее и правдивое сердце, и еще больше убедился в этом из твоего письма, за которое благодарю тебя от души. Желаю только, чтобы ты почаще и серьезно думал о твоем призвании и готовил себя меня заступить ежеминутно, не забывая 4-е апреля и 25 мая, где рука Всевышнего отстранила еще на время от тебя ту страшную обузу, которая тебя ожидает и на которую и я иначе не смотрю, как на крест, который, по воле Божией, нам суждено носить на этом свете. Уповай на Его милость, как и я, и Он верно тебя не оставит, как Он доселе меня не оставлял и поддерживал».

Далее отец заметил, что в будущем «подобные долгие пребывания ваши за границею не должны впредь часто повторяться, в России оно крепко не нравится. А вы оба принадлежите ей и должны помнить, что вся жизнь ваша должна быть посвящена вашему долгу, т. е. России».

Александр всецело принимал слова отца, но все же исполнение им царского предназначения виделось в отдаленном будущем.

В те дни цесаревич написал в дневнике:

«Меня постоянно ожидает страшная и трудная обязанность и ответственность, но я не падаю духом, потому что знаю, что Господь со мною, и в трудный момент моей жизни я уповаю на Его милосердие и постоянно молюсь, чтобы Он укрепил мой дух и благословил меня на эту трудную обязанность, что я призван Им Самим на это поприще.

Со мною жена, которая меня любит и которую я обожаю как нельзя больше. И я готов на все и все переносить с терпением, лишь бы она была счастлива и была бы здорова и весела. Это моя главная забота, и для моей душки я готов всем пожертвовать и все сделать, потому что Господь вручил мне ее, и я обязан заботиться о ней».

В конце августа стали планировать возвращение в Россию.

В первых числах сентября цесаревич и цесаревна покинули гостеприимную Данию.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1867 год

— Из Копенгагена отправился с государынею Великою Княгинею Цесаревною на пароходе «Шлезвиг» в Любек 5/17 сентября.

— Из Любека прибыл в Висбаден 7/19 сентября.

— Прибыл в Румпенгейм 11/23 сентября.

— Прибыл в Дармштадт 14/26 сентября.

— Из Висбадена отправился в Берлин 17/29 сентября.

— Куда прибыл 18/30 сентября.

— Из Берлина на другой день отправился в Царское Село».

Старинный немецкий городок Висбаден уютно расположился на правом берегу Рейна при впадении в него Майна. На то, чтобы заехать в него по дороге домой, имелись две причины.

Первая и основная — это здоровье Марии Федоровны. Название города буквально означает «луговые ванны». Висбаден — из старейших курортов Европы, он славился своими горячими и холодными термальными источниками. Врач посоветовал Минни попробовать эти источники, будучи уверен, что воды Висбадена окажут положительное воздействие на ее здоровье.

Вторая причина — просьба повидаться старшей сестры Минни Александры, ставшей после замужества герцогиней Уэльской.

На железнодорожном вокзале Висбадена цесаревича и цесаревну встречал супруг Александры герцог Уэльский Альберт-Эдуард, старший сын английской королевы Виктории. Близкие звали его Берти. Как Берти он представился и Александру Александровичу.

Берти отвез гостей на свою виллу, где жила вся его семья — жена Александра и трое их детей. Здесь произошло знакомство Александра Александровича с сестрой жены — Александрой.

Еще при жизни Никса цесаревич слышал о ней. Дома говорили, что датскую принцессу назвали в память великой княжны Александры Николаевны, дочери императора Николая I, которая вышла замуж за родного брата Луизы — матери Александры и Дагмар. Александра Николаевна умерла в девятнадцать лет в 1844 году, за четыре месяца до рождения датской принцессы Александры.

Ее королевское высочество принцессу Уэльскую Александру, как призналась ее младшая сестра, с детства звали Аликс. Так ее и представили Александру Александровичу.

Аликс сразу же прониклась симпатией к мужу своей младшей сестры и сохранила расположение к нему на всю жизнь. Она называла его братом, а он ее — сестрой. Их объединяла искренняя любовь к музыке.

Минни потом рассказала мужу, что это Аликс привила ей любовь к гимнастике, так как сама с детства занималась физическими упражнениями и была прекрасной наездницей. А еще Аликс любила собак, и поэтому на вилле в Висбадене было несколько этих замечательных четвероногих.

Висбаденские каникулы семейств русского и английского престолонаследников длились десять дней. Они много гуляли по Висбадену и окрестностям. На Дворцовой площади посетили старую ратушу — самое старое здание города. Полюбовались и самым высоким зданием — церковью Маркткирхе. Посмотрели руины величественного замка Зонненберг.

Поднимались на гору Нероберг, с которой открывалась панорама города. Там же зашли в православный храм Святой Елизаветы («Греческую капеллу»), сооруженный в память о безвременно ушедшей из жизни герцогине Нассау, российской великой княгине Елизавете Михайловне.

Елизавета Михайловна была дочерью великого князя Михаила Павловича и великой княгини Елены Павловны и таким образом приходилась внучкой императору Павлу I. Она скончалась в результате тяжелых родов вместе с новорожденной дочерью. Храм построил ее супруг герцог Нассауский Адольф. В северной части храма, облицованного несколькими видами драгоценного мрамора, была часовня, в которой стоял саркофаг из каррарского мрамора. На саркофаге была изображена лежащая фигура великой княгини Елизаветы.

За время пребывания в Висбадене престолонаследники успели съездить в Румпенгейм и в Дармштадт.

Сестры были счастливы, проводя вдвоем много времени. Их мужья быстро нашли общий язык, обсуждали политические вопросы и европейские светские новости.

17 сентября Альберт-Эдуард провожал Александра Александровича и Марию Федоровну в Берлин. Остановка в Берлине планировалась как «визит вежливости Прусскому дому».

Там, в Берлине, у Александра состоялась незапланированная встреча. И встреча эта была особенной.

Об аудиенции с русским наследником попросил бывший прусский посол в Петербурге, а ныне канцлер Отто Бисмарк. У этого немецкого политика были особые отношения с Россией.

Имя Отто Эдуарда Леопольда фон Бисмарк-Шенхаузена не раз звучало под сводами Зимнего дворца в Петербурге. Отец впервые рассказал о нем после того, как Бисмарк приехал в Петербург в качестве посла. Александр II отмечал, что новый посол известен как умный и энергичный дипломат и мудрый политик.

Во время Крымской войны Бисмарк, бывший представителем Пруссии во франкфуртском Союзном сейме, сделал все возможное, чтобы Австрия не смогла провести мобилизацию германских армий для войны с Россией. В годы войны он проявил себя ярым приверженцем Германского союза и противником австрийского доминирования. В результате Бисмарк стал главным сторонником союза с Россией и Францией (еще совсем недавно воевавшими друг с другом) — союза, направленного против Австрии.

Для того чтобы установить контакт с Францией, Бисмарк посетил Париж в 1857 году. А затем отправился послом в Российскую империю.

В России Бисмарк изучил русский язык и мог на нем изъясняться. Он признавался, что русский язык помог ему понять суть свойственного русским образа мысли и это очень помогло ему в дальнейшем в выборе правильной политической линии в отношении России.

Он не раз принимал участие в русской царской забаве — охоте. Во время одной из этих забав он так сильно обморозил ноги, что даже стоял вопрос об ампутации.

Считалось, что огромное влияние на формирование личности Бисмарка как дипломата во время пребывания в России оказало его общение с русским вице-канцлером Александром Михайловичем Горчаковым.

Горчаков отмечал, что у Бисмарка уже тогда были необходимые на этом посту дипломатические качества. Прусский посол обладал природным умом и политической прозорливостью. Горчаков пророчил Бисмарку большое будущее. И оказался прав.

В 1862 году король назначил Бисмарка министром-председателем правительства Пруссии, наделив его широкими полномочиями.

Бисмарк последовательно проводил политику по объединению Германии. Австрия, понимая всю опасность со стороны Пруссии, пыталась противостоять усилиям Бисмарка. Но скоро надежды Австрии на гегемонию в немецком пространстве рухнули навсегда.

В 1866 году Бисмарку удалось добиться, чтобы во вновь организованном Северогерманском союзе главенствующую роль играла Пруссия. Всеми внешними и внутренними делами союза заведовал назначенный королем Пруссии федеральный канцлер, который не нес никакой ответственности перед рейхстагом и председательствовал в союзном совете.

На сентябрьской встрече 1867 года в Берлине цесаревич Александр Александрович и Бисмарк беседовали, не скрывая взаимного интереса и даже любопытства. В свою речь Бисмарк то и дело вставлял русские слова, чем очень умело сбивал неминуемое в таких встречах напряжение. Бисмарк вспомнил, что однажды они вместе с наследником, а тогда великим князем, принимали участие в важном мероприятии. Это было 25 июня 1859 года, в день рождения императора Николая I, когда вся царская фамилия присутствовала на Исаакиевской площади при открытии ему памятника перед Мариинским дворцом. В числе приглашенных находился и посланник от Пруссии. Вместе с великими князьями Бисмарк с интересом рассматривал пьедестал, разработанный архитектором О. Монферраном, по проекту которого строился Исаакиевский собор, и конную статую, изготовленную скульптором П. К. Клодтом. Николай I был изображен в мундире офицера конногвардейского полка гарцующим на рослом скакуне.

Поздним теплым берлинским вечером 1867 года Александр Александрович записал в дневнике:

«С ним я говорил долго и много спрашивал о теперешних делах Пруссии, о последней войне. Бисмарк объяснял по-своему, и заметно было, что он многое скрывает и многого не скажет ни за что.

Говорили тоже о вопросе Северного Шлезвига, но результат очень неудовлетворительный, и, кажется, кроме некоторых городов Пруссия ничего не отдаст Дании».

На следующий день после встречи с Бисмарком цесаревич с супругой отправились в Россию.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1867 год

В Царское Село прибыл 23 сентября.

— Высочайшим приказом по военному ведомству назначен состоять при войсках гвардии — 6 октября.

— С Высочайшего Государя Императора соизволения принял под Свое Высокое покровительство учрежденную в С.-Петербурге бесплатную для детей бедных мастеров школу — 3 ноября».

Золотая осень превращала сады и парки Царского Села в сказочные чертоги. И эти дивные чертоги пленяли, затягивали, завораживали. В этом разноцветье хотелось бесконечно купаться.

Но «бесконечно» не получалось. За длительное отсутствие цесаревича скопилось множество дел. И их нужно было решать.

Потому-то вскоре пришлось покинуть дорогой сердцу Александровский дворец в Царском Селе и переехать в Санкт-Петербург, в Аничков.

В Аничковом дворце цесаревич работал в Дубовом кабинете. Помещение кабинета располагалось в восточном ризалите, выходящем в сад, симметрично Библиотеке.

До переезда во дворец Александра и Марии Федоровны в восточном ризалите, на месте кабинета, располагались личные комнаты великих княгинь Елены Павловны и Александры Федоровны. Затем помещения были реконструированы, а перегородки сломаны. Оформлен кабинет был в стиле Людовика XIII с использованием резной мебели из дуба. Под дуб был стилизован и лепной плафон на потолке.

Работать приходилось много.

Еще в день бракосочетания сына Александр II назначил его членом Государственного совета, затем он стал членом Комитета и Совета министров, атаманом казачьих войск и канцлером Финляндского Александровского университета в Гельсингфорсе. Получил звание почетного члена Императорской академии наук, Императорского Русского географического общества, Императорского Московского университета. Цесаревич взял на себя заботу о Московском археологическом обществе любителей русских древностей.

Одновременно он проходил службу в войсках в Петербурге и был назначен вторым шефом всех тех полков и частей гвардии, которых шефом «изволит быть Государь Император».

Только за последний год он был избран почетным председателем Русского исторического общества, почетным членом Санкт-Петербургского и Казанского университетов, почетным членом Общества попечения о раненых и больных воинах. Назначен состоять при войсках гвардии и присутствовать в Комитете финансов.

Александр Александрович принял под свое покровительство бесплатную школу Комиссарова-Костромского для детей бедных мастеров и учрежденную в Санкт-Петербурге Карамзинскую библиотеку.

Все это требовало внимания и работы с многочисленными бумагами.

В октябре отец назначил его председателем особой комиссии по сбору и распределению пособий голодающим. Неурожай лета 1867 года вызвал голод в более чем двадцати губерниях. Особенно пострадали Смоленская, Орловская и Новгородская.

Причина голода заключалась в том, что отмена крепостного права и аграрная реформа сняли с помещиков ответственность за жизнь крестьян. Теперь забота о крестьянах была переложена на государство. Но опыта такой работы у власти не было, и потому Министерство внутренних дел не сумело принять должных оперативных мер по оказанию помощи населению пострадавших губерний.

О том тревожном времени оставил воспоминания писатель, философ, музыковед и общественный деятель князь Владимир Федорович Одоевский. 3 октября 1867 года он написал в своем дневнике: «Беспокойство от слухов о неурожае. Сетуют на дозволение вывозить хлеб за границу, на пустоту хлебных магазинов и на непринятие мер для продовольствия»… «Голод! Голод даже в Рыбинске, в Орловской губернии, когда в Курской не знают, куда девать хлеб. Общее негодование на отсутствие распоряжений Министерства внутренних дел».

«Московские ведомости» сообщали, что «во многих местностях северной и средней полосы нашего отечества… голод, последствие неурожая, достигает размеров народного бедствия».

Александр II разрешил повсеместно открыть подписки для сбора добровольных денежных пожертвований в пользу пострадавших от неурожая. Для того чтобы правильно распределить поступающие пожертвования, император учредил в Санкт-Петербурге временную комиссию. Председателем комиссии был назначен цесаревич.

В рескрипте императора, опубликованном во всех газетах, подчеркивалась инициативная роль цесаревича в этом предприятии:

«Скудные в последние годы и особенно в истекшем 1867 году урожаи хлебных произведений подвергли жителей некоторых местностей России значительным затруднениям по приобретению необходимых продовольственных припасов. Составленные при благоприятных обстоятельствах в тех местностях общественные хлебные запасы почти уже истощились, а с наступлением весьма холодной зимы прекратилась большая часть, даже обычных в то время, заработков. Правительство постоянно и неусыпно заботится о принятии всех зависящих от него мер к облегчению тягостного положения нуждающихся; но при значительности требований удовлетворение их вообще затруднительно, а в настоящее время предстоят еще и другие заботы относительно обеспечения будущих яровых посевов.

В твердой уверенности во всегдашней готовности на благотворительность всех верноподданных любезного Нам Отечества Мы возымели мысль обратиться к ней, и при настоящих обстоятельствах и вследствие того уже состоялось разрешение открыть повсеместно в Империи подписку для сбора добровольных денежных пожертвований в пользу пострадавших от бывших неурожаев, а для сосредоточения всех таковых пожертвований и правильного распределения их учредить здесь в С.-Петербурге временную комиссию. Поручая Вашему Императорскому Высочеству почетное председательство в оной, Нам отрадно видеть в искренности и теплоте принимаемого Вами сердечного участия залог успешного достижения предполагаемой благотворительной цели.

Поспешая вместе с тем приношением на означенный предмет препровождаемой у сего от Нашего имени суммы, пребываем искренно Вас любящими».

Товарищем председателя назначили генерал-адъютанта Николая Васильевича Зиновьева, бывшего воспитателя великого князя.

На стене Аничкова дворца был повешен ящик, изготовленный в виде кружки для пожертвований.

Александр Александрович отнесся к своей новой обязанности с полной ответственностью. Он понимал, что собрать деньги — это далеко не все. Нужно было разумно воспользоваться ими, оказав помощь нуждающимся. И сделать это до наступления весны. Были нужны знающие, профессиональные люди. Поэтому первым делом была сформирована комиссия.

Помощником себе цесаревич пригласил Николая Александровича Качалова. За два года до того Н. А. Качалов был избран первым председателем первой открытой в России губернской земской управы в Новгороде. На посту председателя Николай Александрович проявил себя чрезвычайно деятельным человеком.

Собравшаяся комиссия на первом же заседании выработала стратегию, отказавшись от идеи даровой раздачи хлеба как деморализующей. Было решено закупать хлеб крупными партиями и продавать по доступной цене, с целью обеспечить стабильность цен на хлеб в неурожайных губерниях.

Александр Александрович понимал, что теперь работы прибавится. Но отныне никакая работа, никакие дела не утомляли, не раздражали и не доводили до отчаяния. Он был готов к любым трудностям и понимал, что преодолеет их, чего бы это ни стоило. Ведь случилось главное. То, о чем так мечтали и он, и его дорогая жена. Врачи окончательно заявили: цесаревна ждет ребенка!

«Теперь с благословения Божьего я имею надежду иметь детей, — написал цесаревич в своем дневнике. — Я счастлив, но одной надежды мало, и я уповаю во всем на Господа. Да будет воля Его».

Александр Александрович не скрывал свой искренний интерес к отечественной истории. Еще в детстве его любимым чтением были исторические романы Михаила Николаевича Загоскина и Ивана Ивановича Лажечникова. Чтение трудов этих писателей, как он позднее признавался, рождало чувство национальной гордости.

Укрепили интерес к истории и занятия с преподавателями. Один из преподавателей истории будущего императора, академик Яков Карлович Грот, вспоминал: «Особенно рассказы из народного русского быта приводили в восторг Александра Александровича». Многое дали и занятия с историком Сергеем Михайловичем Соловьевым. Они открыли ему внутренний смысл русской истории и значение многовековой борьбы, «которую вело собиравшее землю государство с противогосударственными и противоязычными силами».

Историк Сергей Спиридонович Татищев писал: «Любимым занятием его было чтение, преимущественно исторических рассказов и путешествий».

И неудивительно, что Александр Александрович с радостью откликнулся на предложение взять под покровительство только что созданное Русское историческое общество. Цесаревичу была близка и понятна цель общества — «всесторонне содействовать развитию русского национального исторического просвещения».

Русское историческое общество было основано в Санкт-Петербурге в марте 1866 года по инициативе известных отечественных историков, военных и государственных деятелей. Устав общества был утвержден императором Александром II 23 мая 1866 года. Общество было подчинено Министерству иностранных дел. Именно благодаря всемерной поддержке общества со стороны почетного председателя цесаревича Александра Александровича члены общества получили доступ в важнейшие отечественные и зарубежные архивы.

В число основателей общества входил князь Петр Андреевич Вяземский — поэт и член Государственного совета, ставший первым председателем общества. Фактическим же основателем и руководителем общества был член Государственного совета Александр Александрович Половцев.

Говоря о задачах общества, А. А. Половцев подчеркивал: «Жаждавшему узнать свое прошлое русскому народу подносилась только неприглядная картина слабостей и недостатков, влиявших на судьбы его; возвышенные, существенные стороны нашей государственной жизненной деятельности, создавшие великую и всем нам дорогую Россию, в литературе 60-х годов, за редкими исключениями, силою обстоятельств обходились молчанием, разрушавшим народную веру в себя и правившие им силы».

Среди основателей общества были: профессор русской истории Петербургского университета Константин Николаевич Бестужев-Рюмин, военный историограф генерал-лейтенант Модест Иванович Богданович, помощник директора Императорской Публичной библиотеки историк Афанасий Федорович Бычков, дипломат Андрей Федорович Гамбургер, дипломат барон Александр Генрихович Жомини, директор Государственного архива и Санкт-Петербургского Главного архива Министерства иностранных дел Константин Константинович Злобин, председатель департамента законов Государственного совета историк Модест Андреевич Корф, генерал-адъютант граф Борис Алексеевич Перовский, обер-прокурор Синода министр народного просвещения граф Дмитрий Андреевич Толстой, сотрудник Министерства народного просвещения писатель и журналист Евгений Михайлович Феоктистов.

Членами общества стали известные историки Сергей Михайлович Соловьев, Василий Осипович Ключевский, Николай Иванович Костомаров и многие другие выдающиеся ученые.

О событиях, связанных с Русским историческим обществом, цесаревич писал в дневнике:

«7/19 февраля 1867 г. Вторник. Принял депутатов Русского исторического общества. Был между ними князь Вяземский. Они приехали просить меня быть почетным председателем общества. <…> 28 февраля / 12 марта. Вторник. Отправился в Русское историческое общество в Министерство иностранных дел. Князь Вяземский встретил меня с приветствием, очень хорошо написанным. <…> 10/20 марта 1870 г. Вторник. В % 9 вернулся домой, и у меня было собрание нашего Исторического общества в библиотеке. Читали отчет, а потом некоторые из членов читали весьма интересные записки. <…>25 октября / 6 ноября 1871 г. Понедельник. Царское Село и Петербург. ВИЗ вернулся домой и принял у себя А. А. Половцова, который желал меня видеть по нашему Историческому обществу. <…> 28 марта/9 апреля 1873 г. Среда. Вечером у меня было годовое заседание нашего Исторического общества и собралось чинов человек 16. <…> 15/27 марта 1874 г. Пятница. В И 9 у меня было годичное наше заседание Исторического общества в библиотеке, и набралось до 16 человек… Первым председателем общества был князь Вяземский».

Деятельность общества была публична, а результаты работы открыты. Члены общества видели свою задачу в том, чтобы собирать, обрабатывать, а затем распространять в России документы и материалы по истории и тем самым ввести их в научный оборот. Отобранные материалы публиковались в «Сборниках Русского исторического общества»: за пятьдесят лет жизни общества было издано 148 томов. Обычно публиковались редкие или ранее неизвестные документы, свидетельствующие о неких исторических фактах. Скрупулезная работа проводилась по извлечению дипломатических документов, относящихся к русской истории, из лондонских, венских, парижских и других заграничных архивов.

Эмблемой общества стало изображение московского памятника гражданину Минину и князю Пожарскому.

Многие современники оставили яркие воспоминания о вкладе Александра III в развитие исторической науки на посту почетного председателя Императорского Русского исторического общества.

«Никто из членов общества, — писал историк академик Николай Федорович Дубровин, — не забудет, с каким вниманием и интересом относился Государь ко всем чтениям, а как хорошо он сам был знаком с историей России и русского народа в главнейших проявлениях его жизни».

Профессор Московского университета, создатель и первый директор Музея изящных искусств имени императора Александра III в Москве Иван Владимирович Цветаев, называвший Александра III «державным покровителем наук и искусств», позднее писал: «Особые симпатии почившего Государя к науке отечественной истории, русской археологии и истории искусств всем известны, как известно всем образованным людям и то, что Государь при всех своих многосложных трудах находил время быть действительным председателем Императорского Русского исторического общества и лично участвовал в его заседаниях».

24 ноября 1873 года обществу было присвоено наименование «Императорское Русское историческое общество».

В 1876 году на собрании Исторического общества цесаревич предложил издавать «Русский биографический словарь», в который должны быть включены «выдающиеся деятели Русской земли на всех поприщах службы и знания». Вскоре было подготовлено два тома сборника «Перечня 60 тысяч имен отечественных деятелей на самых разнообразных поприщах труда и жизни». Отмечая работоспособность Александра Александровича, многие удивлялись, что он находил время читать подготовительные статьи биографий и высказывал свои замечания. Это касалось не только биографического словаря, но и томов «Сборника Императорского Русского исторического общества», в которых были опубликованы материалы по истории царствования Екатерины И, Петра I, Анны Иоанновны, Александра I и Николая I. Эти тома, по словам академика Николая Федоровича Дубровина, «заключали в себе драгоценные материалы по русской истории, заимствованные из русских и иностранных архивов».

Благодаря Александру Александровичу были рассекречены дела и бумаги о тайных обществах. Высочайшая положительная резолюция на ходатайстве Н. Ф. Дубровина дала возможность современникам впервые ознакомиться с документами, хранившимися за семью печатями в течение шести десятилетий.

Интересно, что позднее, уже став императором, «государь решил, что годичные заседания будут так же проходить у него в Аничковом дворце в библиотеке». Сергей Дмитриевич Шереметев писал, что благодаря последовательности Александра III «общество сделало многое, и заседания его под гостеприимным кровом высокого председателя отличались тем своеобразным оттенком, который ложился на все, в чем участвовал лично государь. Память о заседаниях в аничковской библиотеке останется незабвенною. Присутствие его сразу придавало всему жизнь. Непринужденно допускались рассуждения, в которых он сам принимал участие со свойственной ему величественною скромностью, и впечатление присутствия его было чарующее.

Перед ним читалась русская история, его семейная хроника, по выражению князя Петра Андреевича Вяземского, и сам он — воплощение русского царя — казался среди всех нас таким простым, доступным, приветливым и в то же время внушительным в своей простоте. Величавый образ его не замрет в сердцах присутствующих, как не замрет он в летописях созданного им общества, отныне неразрывно связанного с именем мудрого царя Александра III».

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«18 февраля 1868 г. — Высочайше повелено принять под покровительство Его Императорского Высочества Московский лицей, посвященный памяти Цесаревича Николая Александровича.

9 марта 1868 г. — По Высочайшему Государя Императора повелению назначен присутствовать в Высочайше учрежденной комиссии для рассмотрения проекта общего таможенного тарифа по европейской торговле.

17 апреля 1868 г. — Назначен генерал-адъютантом к Его Императорскому Величеству.

24 сентября 1868 г. — За отличие по службе произведен в генерал-лейтенанты с оставлением в прежних званиях».

Мальчик благополучно родился 6 мая 1868 года. Это случилось в Александровском дворце Царского Села. Цесаревич и Мария переселились туда в конце апреля.

В тот замечательный майский день молодой отец записал в своем дневнике:

«Минни разбудила меня в начале 5-го часа, говоря, что у нее начинаются сильные боли и не дают ей спать, однако по временам она засыпала и потом опять просыпалась до 8 часов утра. Наконец мы встали и отправились одеваться. Одевшись и выпив кофе, пошел скорее к моей душке, которая уже не могла окончить свой туалет, потому что боли делались чаще и чаще, и сильнее. Я скорее написал Мамá записку об этом, и Мамá с Папá приехали около 10 часов, и Мамá осталась, а Папá уехал домой. Минни уже начинала страдать порядочно сильно и даже кричала по времени. Около 12 ½ жена перешла в спальню и легла уже на кушетку, где все было приготовлено. Боли были все сильнее и сильнее, и Минни очень страдала. Папá вернулся и помогал мне держать мою душку все время. Наконец в половине третьего пришла последняя минута, и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы нарекли Николаем. Что за радость была — этого нельзя себе представить. Я бросился обнимать мою душку-жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал как дитя, и так легко было на душе и так приятно».

Мария и Александр были вне себя от счастья.

Цесаревич написал родителям жены: «Дорогие родители, порадуйтесь вместе с нами нашему великому счастью, ниспосланному добрым Господом, подарившим нам дорогого маленького сыночка, составляющего всю нашу радость. <…> Минни ужасно боялась из-за присутствия при родах моего отца, но потом она была рада этому, поскольку он весьма помог ей». И приписал: «Вы наверняка поймете, почему мы дали ему это имя, которое вдвойне дорого нам».

Князь Мещерский оставил о том событии такие воспоминания:

«В третьем часу дня я вошел в его кабинет, ожидая его появления с понятным волнением. Дверь отворилась, и он вошел, буквально сиявший счастьем.

Выразительным в своих чувствах он никогда не был, но на этот раз счастье, так сказать, насильно вырывалось наружу, и не забуду того выражения, того звучного сладостного тона, с которым он сказал мне: если бы вы могли понять мое счастье, вы бы, пожалуй, позавидовали мне. Цесаревич предложил мне поехать с ним прогуляться в Павловск…

По обыкновению, он сел на козлы в свой английский экипаж, чтобы править самому, а я сел рядом, и мы отправились в Павловск… Павловский парк был любимым местом гулянья цесаревича и его покойного брата с самого раннего детства…

С каждым уголком, с каждою аллеею было связано какое-нибудь детское воспоминание.

День был прелестный, майское солнце грело весело и тепло, на душе счастливого отца было так легко, так весело, что мне казалось, слушая его поэтические воспоминания, его привольные излияния молодой наслаждающейся души, что его речи сливались с пением обрадовавшихся весне птичек в один аккорд…

Это поэтично счастливое настроение духа у цесаревича продолжалось все лето и переселилось в Петергоф, куда, после поправления цесаревны, совершился переезд в июле…»

Молодой отец не мог уделять своему сыну столько внимания, сколько хотелось бы. Надо было регулярно присутствовать на заседаниях Комитета финансов и Государственного совета, решать множество вопросов, в том числе связанных с таможенными тарифами в европейской торговле.

Особенно много дел прибавилось с середины лета, с 14 июля 1868 года, после отъезда отца. Официальный документ гласил: «По случаю отбытия Государя Императора в чужие края Его Императорскому Величеству благоугодно было возложить на Его Императорское Высочество решение дел Государственного совета, Комитета министров и всех высших правительственных комитетов, равно как и по всем министерствам и главным управлениям отдельными частями».

Но дела не помешали устроить 16 августа праздник в Петергофе для датских родственников. Они прибыли в Россию по случаю рождения у Марии Федоровны и цесаревича великого князя Николая. По желанию цесаревича в честь высоких гостей у Коттеджа было устроено «исключительное празднество» с живыми картинами, дивертисментом, фейерверком и большим балом.

Общую программу праздника составил художник, мастер морских батальных сцен Алексей Петрович Боголюбов. По его замыслу к парадному крыльцу дворца был пристроен огромный зал, стропила скатной крыши которого были обтянуты старыми парусами, доставленными из Кронштадта. Все внутри было убрано флагами. По стенам поставили массу тропических растений и цветов, настлали паркет, повесили люстру с мириадами свеч. В глубине устроили сцену, а в боковых палатках стояли буфеты и столы для ужина. Для живых картин были написаны специальные декорации, сцену украсили коврами и занавесями и даже привезли из Зоологического музея «отформованного медведя — одного из лучших и больших».

Датская родня была в восторге. Затем почти в каждом письме из Копенгагена был вопрос о Петергофе. Цесаревна намного позднее так описывала ежедневную жизнь в «милом, уютном» Коттедже, «дорогом, милом Петергофе» на берегу Финского залива: «…мы каждый день катались с парусом, раз обедали на «Штандарте», который стоит перед Петергофом и который так напоминает мне наши восхитительные поездки прежних лет. Кроме того, здесь ничто не нарушает наш чудный покой. До обеда я всегда сижу наверху у Саши с чтением и письмом до 1 часу, когда мы завтракаем все вместе… затем ездим кататься или гуляем с детьми, что доставляет им такое удовольствие, что они умоляют всегда гулять с ними и могут делать большие прогулки. Затем в 5 часов пьем чай у Саши, и пока он отдыхает немного перед обедом, я большей частью читаю что-нибудь интересное… После обеда мы ездим верхом, или катаемся, или ездим на лодке, как придется и в половине 10-го пьем все вместе чай и идем спать раньше 12-ти. Теперь ты знаешь, как проходит наше время».

Вспоминал в письмах о Петергофе и цесаревич. Он писал жене о «чудном кабинете с его прелестным видом»: «…пишу этот раз уже из Петергофа, из нашего милейшего Коттеджа, в котором я счастлив быть снова и любоваться из моего кабинета этим чудным видом на море. Несмотря на холод, ясно и светлой ночью просто чудо как красиво, и в особенности восход солнца, около половине 3-го утра».

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«24 сентября 1868 г. — За отличие по службе произведен в генерал-лейтенанты с оставлением в прежних званиях.

1 октября 1868 г. — Высочайше повелено присутствовать в Комитете министров».

Среди основных государственных вопросов оставалась проблема с голодом.

План действий, разработанный комиссией, надлежало соблюдать в строжайшей тайне, чтобы не создавать панику и не стимулировать спекуляцию. Для закупки хлеба, по просьбе цесаревича, из государственного казначейства было выдано в долг миллион рублей.

И работа закипела.

Комиссия сумела осуществить свой план за короткое время. Закупленный хлеб отправлялся в те губернии, которые больше всего нуждались в нем. Помимо этого, значительная помощь была оказана жителям Финляндии, где также случился неурожай.

К 1 сентября 1868 года миллион рублей, который был отпущен комиссии в долг, был сполна возвращен в государственное казначейство. На докладе временной комиссии об успешном выполнении поручения Александр II собственноручно написал: «Спасибо за этот результат».

Через месяц Александр II удостоил всех членов бывшей комиссии и ее председателя благодарственным рескриптом. В нем говорилось:

«Неудовлетворительный урожай хлебов в минувшем 1867 году подверг жителей некоторых местностей России значительной нужде и вызвал непредвиденные затруднения к обеспечению сих местностей продовольствием и хлебными запасами до нового урожая. В видах предотвращения еще большей нужды и бедствий, от того произойти могущих, Я признал нужным обратиться к частной благотворительности, а для правильного распределения пособий между нуждавшимися учредить здесь, в С.-Петербурге, особую временную комиссию. Зная искреннее и теплое участие, которое Ваше Императорское Высочество принимали в сем деле, Я, в надежде на всегдашнюю готовность Вашу споспешествовать всякому благому предприятию, поручил Вам почетное председательство в этой комиссии.

Ожидания Мои оправдались. Одушевляемые высоким примером неусыпной заботливости Вашего Императорского Высочества об успешном достижении предложенной цели, Наши любезные верноподданные поспешили приносить посильные пожертвования на пользу общего, всем нам равно близкого дела. Из представленного Мне ныне Вами отчета о деятельности комиссии Я с особенным удовольствием усмотрел, что благотворная помощь, оказанная для обеспечения наиболее нуждавшихся местностей продовольствием и средствами к своевременному обсеменению полей, была последствием правильно и зрело обдуманных распоряжений. Мерами, непосредственно от комиссии исходившими, доставлены были пособия деньгами и хлебом в 23 губернии, и сверх того оказано значительное воспособление жителям Великого Княжества Финляндского. Миллион рублей, отпущенный по повелению Моему заимообразно в распоряжение Вашего Высочества, был к 1 сентября текущего года сполна возвращен в Государственное казначейство.

Столь благие результаты Я, по справедливости, отношу к участию, которое Ваше Императорское Высочество не переставали принимать в деле, особым доверием Моим на Вас возложенным, и к тому искреннему усердию, которое руководит постоянно всеми Вашими действиями и побуждениями, когда надлежит содействовать к облегчению участи нуждающихся. Мне отрадно ныне выразить Вашему Императорскому Высочеству за столь полезные и достохвальные труды Ваши пред лицом всей России Мою душевную признательность, а с тем вместе и уверенность, что Вы и впредь всегда будете неуклонно трудиться на пользу и благо нашего любезного Отечества.

Во внимание же к засвидетельствованным Вашим Императорским Высочеством отлично усердным трудам и всех членов бывшей комиссии поручаю Вам объявить им Мое благоволение. Пребываю искренне Вас любящий».

Без рескрипта, а на словах, император поблагодарил цесаревича и за активное участие в заседании Комитета министров, на котором обсуждался вопрос о завершении строительства телеграфной линии через территорию Сибири и продолжении ее до Японии и Китая.

Дело в том, что в 1866 году, когда англичане проложили кабель через Атлантику, Российское телеграфное ведомство построило наземную линию телеграфной связи между европейской частью России и городом Сретенском к востоку от Байкала. Эта телеграфная линия от Байкала стала отправной точкой в планах создания транссибирской линии связи между Европой и Восточной Азией. И вот, в начале мая 1869 года, российский Комитет министров принял решение о завершении строительства телеграфной линии через территорию Сибири и продолжении ее до Японии и Китая через Владивосток. И для этого проекта было необходимо проложить еще один подводный кабель.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«20 марта 1869 г. — Во внимание к трудам временной комиссии, на которую Высочайше возложено было рассмотрение вопроса о перевооружении нашей армии, объявлена Его Императорскому Высочеству как члену этой комиссии искренняя признательность Государя Императора в приказе».

К вопросу по оснащению армии новым вооружением Александр Александрович относился с особым вниманием.

Военачальник, генерал от кавалерии и историк Евгений Семенович Каменский в работе «Заботы цесаревича Александра III о перевооружении русской армии» так описывал эпизод о деятельности цесаревича на поприще модернизации вооружений, связанный с необходимостью перехода от бумажных патронов к металлическим:

«Инициатива в деле перехода у нас к металлическим патронам была взята на себя наследником Александром Александровичем, который горячо интересовался делом реорганизации нашей армии и близко принимал к сердцу все неудачи, связанные с перевооружением наших войск по системам Терри-Норман и Карле.

Наследник решился за свой счет и риск переделать на заводе Путилова 10 000 шт. 6-линейных винтовок по вновь предложенной Барановым системе с металлическим патроном. <…>

Еще в январе 1869 года наследник цесаревич Александр Александрович писал своему августейшему дяде, великому князю Михаилу Николаевичу и бывшему в то же время наместником на Кавказе: «…месяц тому назад мне принесли ружье, предложенное одним моряком, лейтенантом Барановым, которое он предлагал два года назад для переделки наших 6-линейных ружей, вчетверо проще и удобнее принятых нами теперь игольчатых ружей, но, несмотря на это, ему было отказано в ученом комитете, и он больше не являлся, а, между прочим, в Бельгии начали производить опыты над этим ружьем и, упростив его, приняли во всю бельгийскую армию. Результаты опытов были блистательны.

Меня это ружье очень заинтересовало, и я просил Баранова прийти ко мне и показать это ружье. Механизм самый простой; нет ни одной пружины и нет иглы; важные недостатки нами принятых ружей, где механизм страшно сложен для работы и для чистки ружья. Я тогда решился сделать что-нибудь, чтобы провести это ружье в наши войска; начал собирать о нем сведения и наконец справился о переделке ружей по этой системе; оказалось, что эта переделка будет гораздо легче, чем игольчатые, и один из лучших наших фабрикантов, г. Путилов, взялся переделать эти ружья. Тогда я решился показать это ружье Папá и просил у него позволения дать в мое распоряжение 10 000 ружей шестилинейных с тем, чтобы сделать первый опыт переделки и вместе с тем практическую стрельбу в войсках. Мне было разрешено. Я забыл сказать, что перед тем, чтобы показать Папá ружье, я просил заехать к себе военного министра и дядю Низи (великого князя Николая Николаевича (Старшего). — А. М.), которым я передал мое желание и мое предложение, и только с одобрения и согласия я решился показать ружье Папá…

На первых же порах после того, что было разрешено Государем это дело, я начал встречать сопротивление <…> я тогда попросил к себе Баранцева, который стал мне объяснять о переделке игольчатых ружей и почему оно так туго идет и почему артиллерийский комитет остановился на этой системе. Я, к несчастию, знаю слишком хорошо все дело, довольно жалкое… потому что вот уже два года, что начата переделка, а мы имеем только 60 000 переделанных ружей, а нам их нужно до 800 000.

Я старался доказать Баранцеву, что в войсках новыми ружьями недовольны и что рано или поздно придется переменить систему и что теперь самое выгодное время, потому что у нас еще много непеределанных ружей, которые прямо можно будет переделывать по новой системе. Баранцев не соглашался, но, наконец, обещал помочь делу, хотя против своего убеждения. Потом вторично просил Баранцева заехать ко мне и, в присутствии г. Путилова, мы толковали более часа, и Баранцев был совершенно разбит, и ему доказали преимущества новой системы над игольной. Наконец он обещал мне вторично помогать средствами артиллерийского ведомства…

Путилов начал переделку, и в начале февраля все 10 000 ружей будут переделаны, а если позволят продолжать, то к весне он берется своими собственными средствами переделать до 150 000 ружей, чего все казенные заводы с их громадными средствами не могли сделать в два года… Морское министерство с радостью дало сейчас же все свои средства, чтобы помочь делу.

Я в особенности горячо взялся за это дело, потому что и Бог знает еще, что будет у нас с весны; пожалуй, и война, а ружей решительно нет. Наши заводы казенные оканчивают свои контракты и свою переделку только в 1870 году, и то сам Баранцев говорит, что этого они не могут сделать, а кроме того, просят прибавки цены до 10 руб. за ружье; тогда как Путилов переделывает по 5 руб. и даже надеется впоследствии уменьшить плату.

Теперь еще продолжение этого дела; нужны медные патроны для новых ружей, и я просил Баранцева позволить делать их в казенной мастерской на Литейной. Этот завод стоит больше года и ничего не работает… Когда я просил одного артиллерийского офицера съездить посмотреть эту мастерскую и узнать, как скоро можно приготовить патроны, то начальник завода преспокойно ответил, что года через три, пожалуй, завод начнет работать вполне… Спасибо дяде Низи, он и гвардейское начальство мне помогают и назначил несколько офицеров, чтобы принять ружья и смотреть за работами.

В Учебном батальоне делаются опыты над ружьями и потом, надеюсь, гвардия начнет делать сама опыты, и я надеюсь все-таки провести это дело до конца и показать, что можно скоро и быстро переделывать, обучить войска и сейчас же на практическую службу.

Посылаю тебе, милейший Дядя, новое ружье с твоим Вульфертом, который взялся довезти его к тебе. Это ружье переделано было в Бельгии, и разница с нашими состоит только в пружине, которая в этом ружье внутри для задержки механизма, а на наших будет снаружи.

Надеюсь, что ты убедишься в превосходстве этого ружья над нашим уже принятым, игольчатым ружьем. Я не теряю надежды, что кончится это дело хорошо и что окончательно решат принять систему Баранова, потому что невозможно оставаться нам в теперешнем положении, почти безвыходном, благодаря кого — я не знаю, но не желал бы быть на месте того, который довел нас до этого…» <…>

Почти одновременно поступило заявление с указанием, что австрийский оружейный мастер Кренке изобрел механизм, которому следует предоставить значительное преимущество перед всеми системами ружей, стрелявших металлическим патроном, благодаря простоте своего устройства, дешевизне и скорости, с какой могли быть переделаны наши 6-линейные винтовки.

Рассматривая обе системы, оружейная комиссия дала заключение в пользу системы Кренке с металлическим патроном. Тогда было испрошено высочайшее повеление на образование новой комиссии, под председательством великого князя Николая Николаевича старшего, в состав которой были назначены: Его высочество наследник цесаревич и 9 генералов. Произведено было новое испытание обеих систем, и комиссия решила, что система Кренке имеет преимущества над системой Баранова. Результатом чего и было введение в нашей армии системы Кренке, с которой войска выступили в Турецкую войну 1877—78 гг.».

В 1870 году Михайловская артиллерийская академия праздновала свой пятидесятилетний юбилей, на котором конференция академии «положила ходатайствовать о дозволении поднести звание почетного члена академии Его высочеству наследнику цесаревичу Александру Александровичу, за постоянное внимание, которое Его высочество обращает на предметы военной техники и близкое участие в преуспеянии отечественной артиллерии, на что и последовало высочайшее соизволение».

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1869 год

— С Высочайшего Государя Императора соизволения принял под Свое Высокое покровительство открывшуюся в г. Вязьме на счет Смоленского земства гимназию — 21 мая.

— Принял звание почетного члена Виленского Святодуховского православного братства —10 июля.

— С Высочайшего Государя Императора разрешения и соизволения Государя Наследника Цесаревича наименовано открытое при г. Череповце техническое училище для бедных детей Имени Его Императорского Высочества «Александровским техническим училищем, учрежденным братьями Милютиными в г. Череповце» — 11 сентября.

— С Высочайшего Государя Императора соизволения присвоено открытой в г. Вязьме гимназии в честь Высокого ее покровителя Государя Наследника Цесаревича наименование «Александровская гимназия Смоленского земства» — 23 октября.

— С Высочайшего Государя Императора соизволения принял звание почетного члена Николаевской инженерной академии — 11 ноября».

Второй сын цесаревича — Александр — родился 26 мая 1869 года. Как всегда, гремели залпы с бастионов Петропавловской крепости, император издал Манифест о рождении великого князя Александра. Маленький белокурый Саша сразу стал центром внимания семьи.

Летом наследник Александр Александрович с супругой Марией Федоровной отправились в «путешествие по России».

Записи из «Послужного списка» констатировали:

«10 июля. — Отправился с Государыней Великой Княгиней Цесаревной из Колпина с нарочным поездом Николаевской железной дороги в село Ильинское для посещения Государыни Императрицы.

11 июля. — Оттуда отправились в Москву, куда прибыли.

13 июля. — Из Москвы по Нижегородской железной дороге, продолжая путешествие, прибыли в Нижний Новгород.

17 июля. — Здесь Его Высочеством открыта ярмарка и обозрены все достопримечательнейшие места; затем 16 числа отправились на пароходе общества «‘Кавказ и Меркурий» «Счастливый» и прибыли в Казань.

20 июля. — В этом городе Их Высочества вместе с Великим Князем Алексеем Александровичем осматривали, между прочим, лагерь, расположенный в Подлужной, также казанскую школу для детей крещеных татар, и на другой день отправились на пароходе через г. Тетюши в Симбирск, куда прибыли.

22 июля. — Из Симбирска через Сызрань в Самару, куда прибыли.

24 июля. — В Самаре, произведя смотр войскам, отправились на пароходе для дальнейшего следования через гг. Сызрань, Хвалынск, Вольск в Саратов, куда прибыли.

26 июля. — Осмотрев в Саратове разные городские учреждения, Его Высочество произвел на другое утро смотр войскам, а потом отправились на пароходе «Счастливый» в Царицын, куда прибыли.

— На следующее утро Их Императорские Высочества с нарочным поездом Волго-Донской железной дороги отправились в Калач, а оттуда на пароходе в Новочеркасск, побывав в станицах: Калачевской, Нижнечирской, Цымлянской, Константиновской и Старочеркасской.

31 июля. — В Новочеркасск прибыли по железной дороге.

— В тот же день имел торжественный вход в войсковой круг и по этому случаю отдал следующий приказ по Войску Донскому: «По воле Государя Императора, Августейшего родителя Моего, и по влечению своего сердца, издавна привыкшего чтить вашу доблесть, вступил Я в среду вашу вместе с Государыней Цесаревной, встречаемый на берегах тихого Дона любовью и приветом отовсюду. Нынешний день вдвойне для Меня достопамятен и радостен. Я счастлив тем, что, принимая сегодня в кругу вашем знаки атаманского звания, принес вам милостивое Царское слово, с которым Государь Император изволил Меня к вам отправить. Храбрые Донцы! Звание атамана вашего, которым гордится Августейший Мой родитель, Я ношу и буду носить с гордостью. Да сохранится навсегда в будущих поколениях завещанная предками доблесть ваша! Вместе со всеми вами нетерпеливо жду случая вновь оправдать на деле высокое доверие возлюбленного Монарха и надежду целой России».

3 августа. — В Новочеркасске Их Императорские Высочества, осмотрев присутственные места и разные учреждения, отправились по железной дороге на Грушевские угольные копи, а оттуда через Аксай в Ростов (на Дону), куда прибыли.

4 августа. — На Ростовской пристани Их Императорские Высочества, пересев на пароход «Императрица Мария», отправились через станицы Гниловскую и Елисаветинскую на Таганрогский рейд.

5 августа. — Здесь пересели на пароход Русского общества пароходства и торговли «Великая Княгиня Ольга» для следования в Крым и прибыли в Керчь.

6 августа. — Осмотрев здесь крепость и разные городские учреждения, отправились в Ялту, где были встречены Их Величествами и оттуда отправились в Ливадию.

— Во время пребывания в Ливадии Их Императорские Высочества осматривали окрестности и достопримечательности Крымского полуострова:

28 августа. — Из Ялты 27 августа отправились на пароходо-фрегате «Тигр» в Севастополь, куда прибыли утром.

— В тот же день, в 8 часов вечера, отправились обратно в Ялту.

4 сентября. — 2 сентября Их Императорские Высочества, Государь Наследник Цесаревич и Государыня Великая Княгиня Цесаревна отправились с Ялтинской пристани на пароходо-фрегате «Тигр» в Одессу, куда прибыли.

5 сентября. — Осмотрев здесь лагерь и Новороссийский университет, отправились с нарочным поездом в Киев, куда прибыли.

6 сентября. — Посетив Киево-Печерскую лавру и всю русскую древнюю святыню, спускались в сопровождении киевского митрополита Арсения в пещеры на поклонение Св. мощам.

7 сентября. — В следующий день осматривали лагерь и некоторые городские учреждения.

9 сентября. — Из Киева отправились по Киево-Курской железной дороге в Москву, куда прибыли.

10 сентября. — Из Москвы в тот же день отправились по Николаевской железной дороге в Колпино, а оттуда прибыли в г. Царское Село».

По возвращении в Петербург стало понятно, что маленький Саша нездоров.

Младенец прожил недолго. И через одиннадцать месяцев после рождения, 20 апреля 1870 года, умер на руках у матери.

Это был тяжелый удар. «Боже, что за день, — записал в дневнике цесаревич, — Ты нам послал и что за испытание, которое мы никогда не забудем до конца нашей жизни, но «Да будет Воля Твоя, Господи», и мы смирились перед Тобой и Твоею Волею. Господи, успокой душу младенца нашего, ангела Александра».

Они вспоминали своего малыша на протяжении всей жизни. 4 июня 1870 года цесаревич из Красного Села писал своей жене в Копенгаген, куда Мария Федоровна поехала вместе с маленьким Николаем:

«Утром в 11 часов мы поехали с Папá и Мамá в Петербург и были на панихиде в крепости по милым Ап-Papá и An-Матá. Я подходил к могилке нашего ангела маленького Александра, которая совершенно готова и премило была убрана цветами. Я молился и много думал о тебе, моя душка Минни, и мне было так грустно быть одному в эту минуту, одна Мамá это заметила и подошла ко мне обнять меня, и это очень меня тронуло, потому что она одна понимает и не забывает наше ужасное горе. Прочие забывают и постоянно спрашивают, отчего я не хожу в театр, отчего я не хочу бывать на балах, которые будут в Петергофе, и мне очень тяжело и неприятно отвечать всем. Так грустно мне сделалось, когда я молился у милой могилки маленького ангела; отчего его нет с нами и зачем Господь взял у нас его?

Прости мне, что я опять напоминаю тебе нашу горькую потерю, но я так часто думаю о нашем ангеле Александре, о тебе и старшем Беби, о вас всех, близких моему сердцу и радости моей жизни, и в особенности теперь, когда я один и скучаю о вас. Это решительно меня утешает, и я часто мысленно с вами, мои душки».

Александр Александрович не мог поехать в Копенгаген вместе с женой и сыном. С 29 апреля 1870 года на цесаревича было возложено множество обязательств. Указ императора гласил: «По случаю отбытия Государя Императора в чужие края Его Императорскому Величеству благоугодно было возложить на Его Императорское Высочество решение дел Государственного совета, Комитета министров и всех высших правительственных комитетов, равно как и по всем министерствам и главным управлениям отдельными частями».

Только в конце июля он смог отплыть в столицу Датского королевства. И, согласно документам, «21 августа из Копенгагена отправился обратно в Россию вместе с Государыней Великой Княгиней Цесаревной и Великим Князем Николаем Александровичем на колесном пароходо-фрегате «Олаф». 24 августа прибыл в Кронштадт и затем в Царское Село».

Из дневника цесаревича Александра Александровича:

«2/14 января 1869 г. — Четверг. В ¾ 8 отправились с Минни в оперу в Большой театр. Давали в первый раз «Сомнамбула» и в первый раз пела знаменитая Патти. — Голос был удивительный и поет замечательно хорошо…

6/18 января 1869 г. — Понедельник. Давали «Севильского Цирюльника» и в первый раз М-те Patty, которая была удивительно хороша и пела великолепно…»

Решение цесаревича создать маленький оркестр медных духовых инструментов было одновременно и закономерно, и неожиданно.

Закономерно, потому что он любил не только слушать, но и исполнять музыкальные произведения. Его любимым инструментом был корнет. Он любил играть на этом медном духовом музыкальном инструменте, напоминающем трубу. Но в отличие от трубы у корнета была более широкая и короткая трубка, и снабжен он был не вентилями, а пистонами.

Любовь к музыке привил дед, «Ап-Папá», Николай I. Он хорошо играл на различных духовых инструментах: флейте, валторне, корнете и корнет-а-пистоне. Сам Николай I называл свои инструменты, без различия нюансов, попросту «трубой». Все говорили о том, что у него хорошая музыкальная память и слух и что он даже сочинял, отдавая предпочтение военным маршам.

Свои музыкальные навыки император реализовывал на домашних концертах в Зимнем и Аничковом дворцах. Слушателями на этих концертах, как правило, были только «свои».

Папá Александр II и Мамá играли на фортепиано.

Когда великому князю Александру шел третий год, он упросил одного из воспитателей купить ему настоящую трубу, «чтоб играла». Воспитатель «приискал в игрушечной лавке детскую трубу из цинка, которая при легком надувании производит звуки через так называемую гармонику; а чтоб младшему брату было незавидно, то и для него немного поменьше». В результате дети «с утра до вечера не выпускали их из рук и изо рта».

Примитивные музыкальные «экзерсисы» внуков несколько утомили An-Мамá, императрицу Александру Федоровну. Поэтому, когда тем же летом Александр II прислал детям игрушки, купленные в Гамбурге, то бывшие в их числе трубы немедленно изъяли. Мамá была на стороне бабушки, так ей претили «военные» трубы. Любовь же детей к музыке компенсировали занятиями на фортепиано.

Уроки фортепиано для великих князей Александра и Владимира Александровичей давал полковник Михаил Викторович Половцев, ученик знаменитого пианиста и композитора Адольфа Львовича Гензельта. Он же занимался и с принцессой Екатериной Петровной Ольденбургской.

Несмотря на все старания Михаила Викторовича, занятия шли очень плохо. И причиной тому было простое нежелание великих князей играть на фортепиано. У братьев ненависть к фортепиано была наследственной, как и тяга к духовым инструментам. Наверное, свою роль играл и авторитет царственного деда.

Первым решительно отказался продолжать учиться играть на фортепиано наследник-цесаревич Николай Александрович. Тогда-то его молодой воспитатель Отгон Борисович Рихтер начал обучать его играть на корнет-а-пистоне. Позже с цесаревичем Николаем стал заниматься признанный виртуоз Василий Васильевич Вурм. Так, благодаря решительности Никсы, с духовыми инструментами познакомился и младший брат — Александр.

Дипломат, историк и публицист Сергей Спиридонович Татищев, говоря о большом влиянии цесаревича Николая на младшего брата Александра, отмечал: «Великий Князь по собственной охоте, как и старший брат его, упражнялся с полковником Рихтером в игре на comet a pistons, а впоследствии под руководством известного корнетиста-виртуоза Вурма так пристрастился к музыке, что сам стал прекрасным исполнителем на духовых инструментах».

Музыка сопровождала Александра и его братьев круглый год. Ведь летом великих князей Александра и Владимира вывозили на «музыкальный пленэр» в Павловск.

Прогулки в Павловск «на музыку» были почти обязательны для высшего петербургского общества. В Павловске по инициативе Николая I был открыт так называемый Павловский курзал. Так именовался концертный зал при железнодорожном вокзале. Там, под сводами курзала, в летние месяцы сосредоточивалась вся концертная жизнь Петербурга. В Павловске выступали оркестры под управлением самых известных дирижеров: Иозефа и Иоганна Гунглей, Иоганна Штрауса-сына и его братьев, Бениамина Бильзе, Г. Мансфельда.

Музыка оказывалась незаменимой при самых разных жизненных обстоятельствах. Сергей Спиридонович Татищев рассказал об одном таком событии в жизни Александра Александровича и его брата цесаревича Николая: «Великих князей ожидала скорая и продолжительная разлука с Цесаревичем, отправлявшимся в заграничное путешествие, рассчитанное на целый год. Более, чем когда-либо, проводил он с братьями все свободное время, и в этих их развлечениях каждый день принимала участие их девятнадцатилетняя кузина княжна Евгения Максимилиановна, сверстница Александра Александровича, которая по отъезде матери в чужие края одна из всей семьи осталась в Царском Селе. Музыкально развитая герцогиня и юные ее подруги прекрасно пели итальянские и русские романсы, и с ними любил распевать их сам пристрастившийся к музыке и, по выражению его воспитателя, «просто, наивно и невинно» прикомандировавший себя к молодым певицам Великий князь Александр.

Громкое и оживленное пение постоянно оглашало устраиваемые ежедневно прогулки верхом или в экипажах по окрестностям, когда молодежь останавливалась в лесу пить чай на траве «без гофмаршальских приготовлений» Не умолкало оно и во время вечерних катаний на лодках по царскосельскому озеру при свете луны и разноцветных китайских фонарей. Все это завершалось танцами на Детском острове, несмотря на прохладную весеннюю температуру, не превышавшую иногда шести градусов».

Не оставил увлечение музыкой цесаревич и после женитьбы. Мало того, супруги стали заниматься музицированием совместно. Об этом свидетельствуют дневниковые записи:

«1867. 21-го февраля / 5-го марта. Вторник… играли потом на корнете и на фортепианах…»; «22-го февраля. Пробовал новый рояль Беккера, который мы купили. Играл тоже немного на корнете…»

Находясь в Дании, цесаревич и цесаревна в свободное время продолжали совершенствовать свое мастерство.

«1867. 3-го / 15-го июня. Суббота… играли с Минни на корнете и фортепьянах…»; «5-го/17-го июня. Среда. — Фреденсборг… Я поиграл немного на корнете и переписал себе ноты «Riberhuus марша…»; «8-го / 20-го июля. Суббота. — Фреденсборг… Мы с Минни пошли вниз, и она играла на фортепьянах, а я на корнете…»; «19-го / 31-го июля. Среда. — Бернсторф. И 1 я играл на корнете…»; «23-го июля / 4-го августа. Воскресенье. — Бернсторф. — Играл на корнете, а Минни пела…»; «1-го/13-го августа. Вторник. — Бернсторф. В ½ 1 пошли играть на корнете, а Минни аккомпанировала на фортепьянах…»; «5-го/17-го августа. Суббота. — Бернсторф. В ¼ играли с ней на корнете и на фортепьянах…»

Его дневник пестрит записями и о посещении концертов и опер:

«13-го / 25-го марта. Четверг. В 9 мы отправились с женой в Зимний Дворец к Мамá и Папá, где был маленький вечер музыкальный. Пели: Марио, Лавровская, Мельников и на виолончели Давыдов, на фортепьянах аккомпанировал Направник…»; «1869/1870. 19-го/31-го декабря. Пятница. Отправились с Минни к Т. Елене на вечер, где играли Рубинштейн и Венявский…»; «1870. 12-го / 24-го февраля. Четверг. В ¾ 1-го отправились с Минни в концерт у Мамá в золотой гостиной. — Пели: Патти, Требели, Грациани и Кальуолари…»

Но создание оркестра в 1869 году стало отчасти событием неожиданным. Хотя не зря считается, что в любой неожиданности есть толика закономерности.

История знакомства с оркестровым исполнением началась с того, что в один из зимних вечеров цесаревич направился во дворец принца Александра Петровича Ольденбургского. Направился, захватив с собой на всякий случай корнет.

По линии отца Александр Петрович был правнуком императора Павла I и, таким образом, родственником цесаревича. А женат был еще на одной родственнице цесаревича — Евгении Максимилиановне Романовской, герцогине Лейхтенбергской.

Дворец Ольденбургских находился рядом с Зимним дворцом и выходил одним фасадом на Миллионную улицу, а вторым — на Дворцовую набережную. Этот великолепный дом рядом с Летним садом император Николай I пожаловал в 1830 году своему племяннику — принцу Петру Ольденбургскому, отцу Александра.

Когда в тот зимний вечер цесаревич вошел во дворец Ольденбургского, то ему доложили, что принц репетировал с оркестром.

Войдя в зал, Александр Александрович дал знать рукой, чтобы игру не прерывали. Осмотревшись и увидев, что в зале никого нет, он неожиданно для всех поднялся на сцену и подсел к музыкантам. Вынул из футляра корнет и проиграл с музыкантами весь вечер. Игра в оркестре ему очень понравилась.

В следующий раз наследник сыграл с оркестром соло на корнете. Это была маленькая ария из оперы Шарля Гуно «Фауст».

Как правило, после репетиции оркестра все отправлялись ужинать. А после ужина пели и исполняли по нотам известные квартеты. В тот вечер цесаревич, сидя рядом с чиновником по особым поручениям при государственном канцлере бароном Владимиром Александровичем Фридериксом, исполнил вместе с ним партию второго тенора.

Музыкальные вечера во дворце на набережной Невы продолжались до весны.

Наследник не представлял свою жизнь без музыки. И поэтому ко времени переезда в Царское Село решил продолжить традицию выступлений с оркестром духовых инструментов. Но уже в Александровском дворце.

Основу оркестра, собиравшегося в Царском Селе, составили офицеры-гвардейцы, музицировавшие и во дворце у принца Александра Петровича Ольденбургского.

В числе постоянных участников, кроме наследника, были сам принц Александр Петрович Ольденбургский, генерал-майор свиты Его Императорского величества граф Адам Васильевич Олсуфьев, адъютант цесаревича граф Александр Васильевич Олсуфьев, генерал Михаил Викторович Половцев, Александр Александрович Берс. Кроме этих любителей музыки наследник порой приглашал известных артистов.

Нередко репетиции оркестра устраивались на открытом воздухе в царскосельском парке. Один из оркестрантов, Александр Александрович Берс, писал: «Для игры мы устраивались обыкновенно в саду, где-нибудь в тени. Медные инструменты звучали на воздухе мягко; прохожие и проезжие останавливались и прислушивались к звукам. Это тешило великого князя, а нас заставляло лучше играть.

Но иногда во время игры появлялись вовсе не желанные слушатели: нас сильно заедали комары. Живо припоминаю один очень жаркий день, когда нам пришлось от них плохо; нам было жутко и в то же время смешно, когда во время исполнения какой-то композиции не переставали раздаваться удары, один другого звучней, то по лбу, то по затылку, которыми мы убивали несносных музыкантов, освобождая для того каждый раз, не более как на одно мгновение, левую руку.

Цесаревна и принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская смеялись от души при виде наших мук, которые мы добровольно на себя налагали. Это adagio, которое нам казалось бесконечным, имело решающее значение — наши затылки до того вспухли от укусов, что мы были принуждены забрать пюпитры и войти в комнаты».

Цесаревна Мария Федоровна принимала активное участие в музыкальных занятиях мужа. Тот же А. А. Берс приводит эпизод, свидетельствующий о глубокой музыкальности цесаревны. На одном из вечеров в Аничковом дворце, после окончания игры цесаревна подошла к оркестру и заметила, что конец пьесы Баха «Friihling’s Erwachen» («Пробуждение весны») передан не совсем верно. «Действительно, — писал А. А. Берс, — тот, кто аранжировал эту пьесу, не обратил должного внимания на характер конца, он вышел в нашем исполнении грубый, темный, тогда как у Баха в оригинале он был мягкий, изящный. Во всяком случае, Ее высочеством была замечена музыкальная тонкость, доступная далеко не всем».

А в дневниковых записях цесаревича есть такие строки: «В % 8 вернулись домой и зашли проститься с маленькими, а потом я пошел к себе курить, писать и читать, а Минни начала в первый раз уроки пения с графиней Апраксиной у М-me Ниссен».

Кроме Царского также на открытом воздухе выступали и в Красном Селе, во время традиционных летних лагерных сборов.

Однажды во время репетиции в Красном Селе музыкантов посетил император Александр II. Александр Александрович Берс, уже став полковником и автором нескольких книг по истории музыки, вспоминал о том посещении императора репетиции в Красном Селе: «Его величество подошел к нам и с самой добродушной улыбкой, через которую проглядывало не особенно большое доверие к искусству участвующих, просил нас что-нибудь сыграть. Мы все, не исключая и цесаревича, сконфузились и засуетились… Во время нашей игры государь не переставал добродушно улыбаться, а когда мы кончили, то Его величество сказал: «Ну, неважно, могло бы быть лучше» За нашу робость и неумение показать товар лицом мы получили от государя то, что на этот раз заслужили, а между тем, у нас было немало пьес, которые звучали стройно и красиво».

Организовать большой медный оркестр цесаревич решил в 1872 году. Первоначально коллектив назывался «Хором наследника цесаревича Александра Александровича».

Для репетиций был выбран большой зал Морского музея в здании Адмиралтейства. Репертуар для любителей был довольно сложный — Бетховен, Глинка, Шуман, Вагнер, Мейербер.

Оркестр собирался в восемь часов вечера по четвергам. В последний четверг каждого месяца оркестранты приходили в Аничков дворец. Играли для Марии Федоровны, которая приглашала на эти вечера своих близких знакомых. Вообще, в Аничковом дворце, помимо выступления оркестра по четвергам, устраивали домашние спектакли или «живые картины». В организации и оформлении этих «живых картин» и домашних спектаклей принимали участие композитор и главный дирижер Мариинского театра Эдуард Францевич Направник, как организатор музыкального сопровождения, и режиссеры, художники и артисты Императорских театров.

Порой на четверги в Аничков дворец приезжал сам император Александр II. Послушав выступление, он, как правило, просил повторить понравившуюся ему пьесу.

О деятельности оркестра и музыкальных интересах семьи цесаревича говорят его дневниковые записи:

«1872. 5 декабря. Четверг. В 8 ч. отправился в Адмиралтейство в залу музея, где собирается наше музыкальное общество, и играли до 11 ч. Было нас 28 человек…»; «1873. 27 марта. Обедали дома вдвоем, а вечером у Минни играли в 16 рук на фортепьянах, а я отправился в 8 ч. в наше музыкальное собрание в Адмиралтейство…»; «1875. 28 января. Четверг. Обедали дома, а вечером в ½ 10 была у нас музыка, наш хор любителей»; «1876. 30 марта. Четверг (вечером). В ½ 11 приехали ко мне: Алекс, Олсуфьев и Шрадер, и мы играли квартеты на новых инструментах особой конструкции, которые я выписал из Кенигсгреца от тамошнего мастера Червеный, чех. Играли до ½ 1, а потом пошли закусили и легли спать в ½ 2».

«1879. 20 января. Понедельник. В ½ 9 мы отправились в Михайловский дв. на концерт нашего хора любителей и певчих гр. Шереметева в пользу семейств убитых и раненых Л. Гвард. Егерского полка. Концерт удался отлично, и, кажется, сбор будет хороший…»; «1879. 14 марта. Пятница. В ¼ 10 отправились с Минни в Зимний дв. Т[етя] Ольга с Николаем тоже. В ½ 10 собрался в Белой зале весь наш хор любителей; мы нарочно приготовили программу для Мамá и исполнили, кажется, недурно, и все слушатели остались довольны…»; «1880. 5 февраля. Четверг. В И 10 был у нас наш музыкальный вечер, наши хоры, собрались 49 человек»; «1880. 27 февраля. Пятница. В ½ 10 был у нас музыкальный вечер и приглашенных было много. Папá мы встретили с гимном, и потом было «Ура!». Играли особенно удачно и стройно…»

Несколько раз в оркестре музицировал великий князь Николай Николаевич Старший. Он играл на маленьком турецком барабане. Этот барабан привез Александр Берс из Софии.

Александр Александрович исполнял в кружке партию самого низкого баса на очень большом медном инструменте — геликоне. В этом было что-то символичное, ведь геликон был изобретен в России для военных духовых оркестров. Популярность геликона была связана с удобством его использования при игре стоя или на ходу. Если для длительной игры на тубе необходимо использовать ремни для компенсации веса, геликон за счет своей конструкции и расположения при игре (инструмент вешается на левое плечо через голову) лучше распределяет свой вес. В конных духовых оркестрах это удобство приобретало еще большее значение, ведь исполнитель мог играть на геликоне, освободив одну руку (или даже обе руки) для управления лошадью.

Цесаревичу пришлось заказать инструмент особенно больших размеров, потому что геликон обычных размеров ему было трудно разместить на своем плече.

Однажды, во время традиционного ужина в Аничковом дворце, после концерта, цесаревич передал оркестрантам желание его матери, императрицы Марии Александровны, послушать их игру в Зимнем дворце. Концерт проходил в гостиной императрицы. Репертуар подобрали с особой тщательностью. Выступление оркестра императрице понравилось, хотя, по мнению самих исполнителей, в том числе и цесаревича, из-за обилия мягкой мебели в гостиной звучание не было столь эффектным, как в пустом зале Адмиралтейства.

С наступлением весны и переездом семьи наследника в Царское Село репетиции проходили там.

«Дни, проводимые в Царском Селе, — вспоминал Берс, — были всегда полны самых приятных и разнообразных впечатлений. Припоминаю необыкновенно веселую поездку нашего кружка вместе с наследником цесаревичем на казенном пароходе в Петергоф. В продолжение всего пути от Петербурга до Петергофа игрались на палубе знакомые пьесы. В Петергофе нас уже ожидали придворные линейки, которые и доставили нас во дворец.

Мы музицировали там на воздухе, а под конец наш кружок построился в несколько шеренг и продефилировал вместе с цесаревичем в ногу перед цесаревной, играя на ходу марш».

Как правило, оркестранты приезжали в Царское Село к часу дня. В ожидании завтрака они собирались в большом зале дворца, где хранились игрушки детей цесаревича. И, как дети, вместе с цесаревичем забавлялись с игрушками.

После завтрака начиналась репетиция. Она продолжалась до пяти часов вечера. Затем оркестранты прогуливались пешком по парку. После ужина отправлялись в императорских экипажах в Павловск.

К восьми часам приезжали в Павловск на концерт. Александр Берс писал: «Сначала публика недоумевала и никак не могла понять, зачем возят в царских экипажах такой пестрый букет из самых разнообразных форм, между которыми были и прапорщики, и генералы, и цилиндры. Для нас выбегали караулы, офицеры становились во фрунт, штатские снимали шляпы; все предполагали, что между нами непременно должен находиться кто-нибудь из царской фамилии. Мы всегда сажали на самое видное место генерала Половцова; он брал на себя труд откланиваться за всех направо и налево.

Во дворце оркестр собирался в 9 ½ часов вечера, и музыка звучала до самого ужина. Только на рассвете специальный поезд с одним прицепленным вагоном отвозил оркестрантов в Петербург. Сидя в вагоне, они вынимали свои инструменты и играли марши наизусть».

За все время существования духового оркестра только дважды прерывались его репетиции. Первый раз из-за серьезной болезни Александра Александровича тифом и второй на полтора года в период Русско-турецкой войны в 1877 году.

В знак памяти об оркестре цесаревич утвердил для ношения жетон с инициалами и царской короной над ними.

С течением времени кружок разросся, в его составе было уже более полусотни исполнителей. В 1881 году «Хор наследника цесаревича Александра Александровича» превратился в «Общество любителей духовой музыки».

А затем, по личной инициативе Александра Александровича, вскоре после его воцарения, был учрежден единственный в своем роде придворный оркестр. Став императором, Александр Александрович уже не мог принимать участие в музыкальных занятиях и выступлениях оркестра, однако продолжал внимательно следить за деятельностью музыкального кружка и всячески помогал музыкантам в их концертной деятельности.

В 1882 году Александр III утвердил «Положение о придворном музыкальном хоре», который явился продолжателем дела «музыкального кружка», созданного им в 1872 году. «…Никогда еще в истории музыкальных казенных театров не было лучшего момента, как 1882 год, — писал публицист И. В. Липаев в газете «Оркестровые музыканты». — Волею императора Александра III впервые был положен штат исключительно для одних оркестров. Определено было назначить вознаграждение по каждому пюпитру, по каждому отдельному оркестровому инструменту. По сравнению с прежними оклады 1882 года повышены были более чем вдвое, само же количество оркестровых артистов увеличено до 150 человек…»

Александр Александрович, как и Мария Федоровна, очень любил хоровое пение и с большим удовольствием посещал выступления студенческих хоров. Так, 15 мая 1886 года супруги побывали в Московском университете на выступлении студенческого хора под управлением Макса Карловича Эрмансдерфера. По окончании выступления государь подошел к сцене, похвалил и поблагодарил Эрмансдерфера и студентов, а также пожелал им быть такими же успешными в науках, как и в музыке. В актовом зале присутствовало свыше шестисот студентов.

Александра Александровича и Марию Федоровну поразили филологи, которые по собственной инициативе успели собрать деньги и купить корзину ландышей, которые и стали бросать к ногам императрицы.

Император, подойдя к хору, продирижировал. Затем, окруженный студентами, сказал: «Благодарю вас, господа. Это одна из лучших минут моей жизни». Он стал расспрашивать студентов о хоре и музыкальных увлечениях. Когда государь сел в коляску, раздалось «ура!» и толпа бросилась провожать его.

Александр III и Мария Федоровна с удовольствием принимали у себя самые различные музыкальные коллективы — от хоров крестьянских детей, рабочих оркестров разного рода фабрик и заводов до хоровых студенческих коллективов.

Большое впечатление производили на Марию Федоровну и Александра Александровича выступления финских хоровых коллективов, студенческих хоров, мужского финского хора «Мунтра музикантер», основанного в 1878 году. Во время своих поездок в Финляндию они с большим наслаждением слушали выступление этого хора, исполнявшего все пожелания императорской четы. Когда в марте 1888 года во время встречи с исполнителями хора император, одетый для этого случая в форму финской гвардии, прослушал в исполнении хора «Императорский гимн», то поднялся, повернулся к придворным и сказал: «Вот как надо петь!» По личному приглашению Марии Федоровны финский хор «Мунтра музикантер» пел в Петергофе в августе 1889 года на праздновании именин императрицы.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«21 июля 1870 г. — За командование передовым отрядом южного корпуса на маневрах войск гвардии с 16 по 21 июля в присутствии Государя Императора объявлена Высочайшая благодарность в приказе.

30 августа 1870 г. — Пожалован кавалером ордена Св. Владимира 2 ст. при следующей Высочайшей грамоте: «Любезному Моему сыну, Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу.

При осмотрах Мною войск, бывших в течение лета в сборе под Красным Селом, Я с истинным удовольствием находил состоящую под Вашей командой 1-ю Гвардейскую пехотную дивизию в отличном состоянии по всем частям воинского образования.

Относя это к примерной ревности Вашей по исполнению всех возлагаемых Мною на Вас поручений и в знак особого Моего к Вам благоволения, Я жалую Вас кавалером Императорского ордена Святого Равноапостольного Князя Владимира второй степени, знаки коего при сем препровождая, повелеваю Вам возложить на Себя и носить по установлению.

Пребываю к Вам Императорской милостью Нашею благосклонный».

8 сентября 1870 г. — С Высочайшего Государя Императора соизволения принял под Свое Высокое покровительство учрежденную в г. Царском Селе мужскую гимназию, наименованную «Николаевской» в память в Бозе почивших Императора Николая I и Цесаревича Николая Александровича.

25 ноября 1870 г. — С Высочайшего Государя Императора соизволения принял звание почетного члена Михайловской артиллерийской академии.

25 ноября 1870 г. — По Высочайшему Государя Императора повелению зачислен на основании приказа 28 октября 1866года вторым шефом 1-й Его Величества батареи гвардейской Конно-артиллерийской бригады.

14 февраля 1871 г. — С Высочайшего Государя Императора соизволения принял под Свое Высокое покровительство Общество лужских сельских хозяев.

20 марта 1871 г. — С Высочайших Их Императорских Величеств соизволения наименовано открытое 26 февраля 1871 года в г. Москве благотворительное заведение почетного гражданина Патрикеева «Александровским» по Августейшему Имени Его Императорского Высочества».

После смерти второго ребенка, Александра, цесаревич делал все возможное, чтобы Мария Федоровна, его любимая Минни, как можно быстрее сумела пережить горе. Хотя дела не позволяли делать это самое «все возможное» в полной мере. Летом 1870 года проходили многочисленные маневры. Но цесаревич старался почаще приезжать из военного лагеря в любимое Царское Село.

Осенью 1870 года, когда стало ясно, что Мария Федоровна забеременела, в доме вновь поселилась радость. Тихая и светлая.

Мария Федоровна легко переносила беременность, и поэтому они не только регулярно ходили в театры и в гости, но даже посещали каток в Таврическом саду.

Первый раз вдвоем они пришли туда еще в первую зиму их совместной жизни.

Каток в Таврическом саду был особым явлением в жизни всего Петербурга. И модным, популярным местом зимнего отдыха среди петербургской «золотой молодежи». Отчасти потому, что был закрыт для широкой публики.

Появление нового для аристократии увлечения связывали с сыновьями Александра II. Все началось тогда, когда для подрастающих детей императора, особенно для цесаревича Николая Александровича, в качестве зимнего развлечения был устроен каток с горками в охраняемом Таврическом саду. Он стал местом неформального знакомства и общения молодых великих князей с их ровесниками.

Князь В. П. Мещерский вспоминал: «В те годы главною сценою для знакомств и для сношений бывали зимние катанья на коньках в Таврическом саду… Буквально весь бомонд катался на коньках, чтобы ежедневно бывать от 2 до 4 часов на Таврическом катке в обществе великих князей. Другой, более оживленной сцены для знакомств великих князей в то время не было».

Коньки стали тогда так популярны, что в Петербурге даже возникло аристократическое «Английское общество конькобежцев». Это общество устраивало свои праздники, в том числе практиковались и ночные катания на льду Невы у Николаевского моста.

В повседневных разговорах каток называли Тавридой. На этом катке «откатались» все братья Александра Александровича.

Таврический дворец и сад входили в число дворцовых зданий, и поэтому они соответствующим образом охранялись. Публику на каток пускали только по специальным билетам. Билеты выдавались на один сезон Канцелярией Министерства Императорского двора.

На катке собиралась не только молодежь, но и почтенные отцы семейств. Дело в том, что здесь не только отдыхали, но и обсуждали деловые вопросы в неформальной обстановке. Каток стал своеобразным зимним филиалом петербургского яхт-клуба.

Минни сразу же полюбила Тавриду. Она охотно каталась и на горках Таврического сада. Причем каталась так, что периодически «расшибалась» и однажды ходила с «порядочным синяком на лице».

Жизнь неизбежно вносила свои коррективы и в зимние забавы. «Свободная территория» для членов императорской семьи постоянно сужалась. И постепенно поездки на каток Таврического сада прекратились. Однако привычка к этой зимней забаве уже сформировалась. Поэтому после расширения сада Аничкова дворца каток стали заливать там. И каток у Аничкова стал таким же популярным, как Таврида. Именно на льду Аничкова сын Александра Александровича и Марии Федоровны Николай научился кататься на коньках. Затем его примеру последуют братья и сестры. Дети, и в первую очередь Николай, свободно катались на коньках, но предпочтение отдавали хоккею. Играли в хоккей без коньков, в сапогах, гнутыми клюшками, гоняя резиновый мячик.

Новый, 1871 год, как всегда, отмечали сначала у себя в Аничковом, потом ездили в Зимний дворец. Маленький Николай был в восторге.

А 27 апреля 1871 года в Царском Селе Мария Федоровна родила сына Георгия.

Как и положено, на следующий день появился манифест императора Александра II о рождении великого князя Георгия Александровича:

«В день 27 сего апреля любезная наша невестка цесаревна великая княгиня Мария Федоровна, супруга любезного сына нашего цесаревича наследника, разрешилась от бремени рождением нам внука, а Их Императорским величествам сына, нареченного Георгием».

Уже летом 1871 года маленький Георгий вместе с родителями и старшим братом — трехлетним Николаем отправился в первое путешествие. Все семейство решило отдохнуть в Ливадии.

Из Петербурга в Москву выехали 21 августа. Правда, из Москвы до Крыма цесаревич и цесаревна с детьми добирались разными путями. Мария Федоровна отправилась к берегам Черного моря сразу, а Александру Александровичу пришлось задержаться в Первопрестольной. Вместе с отцом, императором Александром II, 22 августа они присутствовали на маневрах и провели смотр воинских частей, расквартированных в Москве. Затем отец и сын совершили поездку на Кавказ. В «Послужном списке» это изложено так:

«С 24-го числа сопутствовал Государю Императору на Кавказе, следуя вместе с Его величеством через нижепоименованные города, осматривая расположенные на пути войска и обозревая учебные, богоугодные заведения и достопримечательные местности:

август 25-го прибытие по железной дороге в г. Нижний Новгород, отсюда 26-го числа следование по Волге на пароходе «Цесаревна Мария», 27-го пребывание в г. Казани, 28-го — в Симбирске, 29-го — на пароходе «Александр II», 30-го — в селе Семеновском и в г. Самаре, 31-го — в г. Саратове; 1 сентября — на пароходе, 2-го в г. Царицыне, 3-го в калмыцком ауле Тюменевке, 4-го в г. Астрахани, 5-го в с. Житном и по Каспийскому морю на пароходе «Цесаревна Мария», 6-го в крепости Петровске-Кавказском, отсюда в экипажах: 7-го и 8-го в Темир-Хан-Шуре, 9-го в Хаджаль-Махи, 10-го и 11-го в Гунибе, 12-го в Хунзах (через Карабах), 13-го в Ботлих, 14-го в Веден, 15-го — в Воздвиженском, 16-го — поездка в Аргунское ущелье, 17-го и 18-го — в Владикавказе, 19-го — следование через Дарьяльское ущелье, Казбек, по Крестовой горе в Млеты, 20-го — следование через Душет, Цилканы, Мцхет, прибытие в лагерь и имел торжественный въезд в Тифлис; 21, 22, 23 и 24-го — пребывание в оном, 25-го — в Боржоме, 26-го— от станции Кварил, по Поти-Тифлисской железной дороге в Кутаис, 27-го — пребывание в оном, а 28-го — в Поти и отсюда отправились по Черному морю на императорской яхте «Тигр» в Ливадию, куда прибыли для присоединения к Августейшему семейству, прибывшему сюда 26 августа прямо из Москвы».

Только 29 сентября Александр Александрович смог увидеть своих детей и жену. Две недели они наслаждались совместным отдыхом и уже 12 октября все вместе отправились обратно в Царское Село.

Георгий легко перенес долгое путешествие. Вообще, Георгий казался более здоровым и сильным, чем его старший брат Николай. Он рос жизнерадостным ребенком, порой любил озорничать. Известно, что однажды его даже выпороли ремнем, хотя рукоприкладство в семье не практиковалось, и сам Александр Александрович не поднимал руку ни на кого из домашних ни при каких обстоятельствах.

Несмотря на то что Георгий был любимчиком матери, его с раннего детства приучали к спартанским условиям.

Рос и воспитывался Георгий вместе со старшим братом Николаем. Оба спали на армейских кроватях. Их заставляли вставать в шесть часов утра и принимать холодную ванну. На завтрак им, как правило, подавали кашу и черный хлеб.

В распоряжении детей были гостиная, столовая, игровая комната и спальня, обставленные самой простой мебелью.

У братьев были одни преподаватели, хотя учились они в разных комнатах. Оба брата в совершенстве владели английским языком, свободно говорили на французском и немецком, сносно изъяснялись на датском. Увлекались мальчики стрельбой и рыбалкой. Георгию прочили карьеру на флоте, но после того как он заболел туберкулезом, в его жизни многое изменилось.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«9 февраля 1872 г. — Высочайше разрешено учредителям состоящего под высоким покровительством Государя Наследника Цесаревича Севастопольского отдела Московской политехнической выставки основать в Москве музей Имени Его Императорского Высочества.

28 мая. — В память 200-летнего юбилея от основания Российского флота присутствовал вместе с Государынею Великою Княгинею Цесаревною при торжественном отправлении из Петропавловской крепости ботика Императора Пет-pale Москву.

30 мая. — По случаю празднования двухсотлетия со дня рождения в Бозе почившего Императора Петра I присутствовал при Высочайшем возложении в Петропавловском соборе на гробницу Императора Петра Великого изготовленной в память сего торжественного празднования золотой медали и затем на общем параде войскам, бывшем в Высочайшем присутствии, командовал на Петровской площади пехотою, состоявшею из полков: л. — гв. Семеновского, Измайловского и Егерского, гвардейской Стрелковой бригады, л. — гв. Саперного и 3-х батальонов: сводной Саперной бригады, Учебного пехотного и сводного из пехотного Юнкерского училища, Гальванической роты и Морской учебной стрелковой роты.

6 июня. — Отправился с Государем Императором и Государынею Великою Княгинею Цесаревною в Москву.

11 июня. — Прибыв в Москву в тот же день и обозрев 7—11 июня предметы открывшейся там Политехнической выставки, отправился обратно вместе с Его Величеством и Ее Высочеством».

По свидетельству графа Сергея Дмитриевича Шереметева, идея создать в России настоящий исторический музей родилась у цесаревича Александра Александровича в Копенгагене. Там, в столице Датского королевства, он посетил главный музей скандинавских древностей и королевский музей древностей в замке Розенборг.

Что такое музейные коллекции и как они могут быть представлены, Александр Александрович знал с детства, когда гулял по коридорам Зимнего дворца, по залам Эрмитажа.

Затем, в 1861 году, во время поездки в Москву, шестнадцатилетний великий князь познакомился с хранилищами русских исторических сокровищ. Он посетил Кремль, Оружейную палату, побывал в Новоиерусалимском монастыре под Москвой. Великий князь записал в дневнике: «Мы пошли все в Архангельский собор в ризницу, где очень много старинных вещей и утварей, потом мы осматривали гробницы старинных русских царей и князей, мы довольно долго оставались в соборе». Помощник воспитателя великих князей Н. П. Литвинов вспоминал о том дне: «…При знакомстве с Архангельским собором Александр Александрович с видом истинного знатока восхищался старинной и наивной живописью на внутренних стенах храма, то есть, значит, тем, что именно составляет характеристическую особенность византийского стиля».

Но королевский музей древностей в замке Розенборг, построенный в XVII веке при Кристиане IV, поразил его образцовой системой хранения. Каждый зал был посвящен конкретной эпохе, и в нем были представлены различные экспонаты этой эпохи. Все наглядно демонстрировало величественную картину исторического прошлого страны.

Душой музея был датский историк и археолог профессор Иене Якоб Асмуссен Ворсо. Цесаревич познакомился с ним еще во время первых приездов в Данию. Они вместе не раз вели продолжительные беседы. Именно Ворсо ввел в оборот понятие «эпоха викингов», разделил каменный век на палеолит и неолит.

«Я помню, — писал граф Сергей Дмитриевич Шереметев, — с какою любовью показывал Ворсо Rosenborg и объяснял его значение. Перед вами в каждом зале проходят века и наглядно представляются величественные картины исторического прошлого страны…

Плодом посещения Розенборга явилось желание учредить нечто подобное у нас… понятно, что центром этим избрана была Москва и что вопрос этот цесаревич принял горячо к сердцу. Но время, когда возник этот вопрос, было крайне неблагоприятное… На мысль цесаревича посмотрели как на затею. С одной стороны, равнодушие и непонимание истинного значения дела, с другой — желание воспользоваться случаем для личных целей и отсутствие всякого руководства передало это дело в руки случайные. Отсутствие средств явилось главным препятствием».

Цесаревичу пришлось приложить немало усилий, чтобы организовать подобный музей у себя на родине. Помогли настойчивость и случай.

В 1872 году в Москве открылась Политехническая выставка, приуроченная к празднованию двухсотлетия со дня рождения Петра I. На выставке был организован Севастопольский отдел с историческими памятниками обороны Севастополя в Крымскую войну 1853–1856 годов. Этот отдел экспозиции вызвал огромный интерес у посетителей.

Инициатором организации отдела был цесаревич Александр Александрович. В обращении, опубликованном во всех газетах «От имени Его Императорского высочества наследника цесаревича Александра Александровича ко знающим что-либо о севастопольской защите», содержалась просьба ко всем, кто владел «достоверными знаниями о севастопольской защите, прислать на его имя все то, что он знает, помнит и может написать о защите Севастополя».

Обращение цесаревича заканчивалось словами: «Веденные во время осады дневники, записки, воспоминания и письма о севастопольской обороне, простой рассказ мельчайшего эпизода ее, или подвига, или того, что кто-либо помнит как очевидец, без стеснения формами и формальностями, вот что нужно. Одно лишь условие должно быть свято соблюдено — это истина. Написанное каждый пусть отправит по следующему адресу: Его Императорскому Высочеству, Наследнику Цесаревичу, в собственные руки. В С.-Петербург. От Севастопольца…»

Во время Политехнической выставки ее устроители обратились к Александру II с предложением создать на основе материалов выставки Музей отечественной истории. Император согласился и предложил Александру Александровичу, который уже не раз высказывался о необходимости такого музея, стать его покровителем — почетным председателем Музея отечественной истории. Этот музей и стал прообразом Исторического музея.

В документе об учреждении Исторического музея говорилось: «Этот храм, воздвигнутый во славу вековой жизни русского народа, должен собрать воедино со всех концов земли Русской заветные святыни народа, памятники и документы всего Русского государства, изобразить в образах и картинах имена великих подвижников и деятелей и знаменательнейшие события; живым словом раскрыть перед народом славные страницы его истории. И события великого прошлого, деяние предков наших предстанут как бы воочию перед тысячами людей, разнесутся молвою по всему обширному Отечеству нашему, перейдут к детям и внукам нашим».

Несмотря на все усилия, дело создания Исторического музея продвигалось очень медленно. По свидетельству С. Д. Шереметева, многие «относились к делу пренебрежительно. С самого начала дело переходило из одних случайных рук в другие, пока не примкнул к нему граф А. С. Уваров».

Музей создавался в условиях противоборства разных точек зрения на историю России.

Организационный комитет после получения в феврале 1872 года высочайшего разрешения на учреждение в Москве Музея имени Его Императорского Высочества государя наследника цесаревича Александра Александровича, был преобразован в управление музея. В январе 1873 года были приняты «Общие основания музея». Определилась цель — «служить наглядной историей», для чего «будут собираться все памятники знаменательных событий истории Русского государства».

В 1874 году была сформирована ученая комиссия во главе с графом Алексеем Семеновичем Уваровым для разработки организационных и научных вопросов, выявления памятников и отбора экспонатов. В комиссию вошли: один из основателей отечественной школы источниковедения Константин Николаевич Бестужев-Рюмин, археолог и специалист по истории города Москвы Иван Егорович Забелин, известный критик норманнской теории Дмитрий Иванович Иловайский, историки Василий Осипович Ключевский, Сергей Михайлович Соловьев и др. Тогда же был создан строительный комитет и объявлен конкурс на лучший проект музейного здания.

В августе 1874 года был утвержден первый музейный устав, составленный А. С. Уваровым. Музей был определен как общественное учреждение с широкими научными и просветительными целями.

Цесаревич Александр Александрович писал своему брату великому князю Сергею Александровичу: «Жду теперь твоего письма о Московском историческом музее. Очень досадно, что дела так запутались, и надо непременно помочь этому делу и привести все в порядок, в чем я надеюсь очень на тебя, что ты мне поможешь в этом». Но только личное участие самого цесаревича, его настойчивость, посещения и вклады позволили избежать застоя.

Вскоре появился проект здания музея. Архитектор Владимир Осипович Шервуд и инженер Анатолий Александрович Семенов предложили построить высокое краснокирпичное здание в русском стиле. Упорство Александра Александровича давало свои плоды. Работы по возведению здания на Красной площади начались в 1875 году.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«9 декабря 1872 г. — С Высочайшего соизволения посвящен Имени Его Императорского Высочества вновь устроенный комитетом Волковской Александровской богадельни третий отдел оной на 70 человек для призрения престарелых и неимущих женщин.

3 января 1873 г. — С Высочайшего разрешения принял звание почетного президента Имени Своего музея в Москве».

11 февраля 1873 года к Александру Александровичу пришел Константин Петрович Победоносцев. Он передал цесаревичу письмо, отправленное ему накануне писателем Федором Михайловичем Достоевским, и новый роман «Бесы».

Достоевский писал:

«Дозвольте мне иметь честь и счастие представить вниманию Вашему труд мой (роман «Бесы». — А. М.). Это — почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, а потому и в романе моем нет ни списанных событий, ни списанных лиц. Эти явления — прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности.

Всего ужаснее то, что они совершенно правы, ибо раз с гордостию назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли, в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении, как нации, никогда мы не можем быть великою нациею и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так «высокомерны» в своем самомнении, тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесли в него, каждая, хоть один луч света, что оставались сами, гордо и неуклонно, всегда и высокомерно самостоятельными.

Так думать у нас теперь и высказывать такие мысли значит обречь себя на роль пария. А между тем главнейшие проповедники нашей национальной самобытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева. Вот эту родственность и преемственность мысли, развившейся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моем. Далеко не успел, но работал совестливо.

Мне льстит и меня возвышает духом надежда, что Вы, государь, наследник одного из высочайших и тягчайших жребиев в мире, будущий вожатый и властелин земли Русской, может быть, обратите внимание на мою попытку, слабую — я знаю это, — но добросовестную, изобразить в художественном образе одну из самых опасных язв нашей настоящей цивилизации, цивилизации странной, неестественной и несамобытной, но до сих пор еще остающейся во главе русской жизни.

Позвольте мне, всемилостивейший государь, пребыть с чувствами беспредельного уважения и благодарности Вашим вернейшим и преданнейшим слугою».

История Нечаева — террориста, нигилиста, убийцы по идейным соображениям, была в то время у всех на слуху. Учитель по образованию, Сергей Нечаев с осени 1868 года вел революционную пропаганду среди студентов Санкт-Петербургского университета и медицинской академии.

После студенческих волнений в феврале 1869 года он уехал за границу. Там сошелся с Бакуниным и Огаревым. Получил через Огарева от Герцена деньги (из так называемого «Бахметьевского фонда») на дело революции.

В сентябре 1869 года вернулся в Россию и основал революционное «Общество народной расправы», имевшее отделения в Петербурге, Москве и других городах. Для того чтобы продемонстрировать власть и волю, убил студента Ивана Иванова. Сам Нечаев успел бежать за границу, но его товарищи были найдены и преданы суду.

Нечаев — автор «Катехизиса революционера», один из параграфов которого гласит, что революционер «презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ея побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ей».

В 1872 году швейцарское правительство выдало Нечаева России как уголовного преступника. После суда он был отправлен в Петропавловскую крепость, где и провел остаток дней.

Нечаев стал прототипом Петра Верховенского в романе Федора Михайловича Достоевского «Бесы».

Свое первое письмо великому князю Александру Александровичу Достоевский написал в конце 1871-го — начале 1872 года. Мысль написать цесаревичу была подсказана ему князем В. П. Мещерским, с которым Достоевский сошелся осенью 1871 года и «среды» которого стал посещать в начале 1872 года.

Великий князь Александр Александрович познакомился с творчеством Ф. М. Достоевского в конце 1860 года. Он с большим интересом прочитал роман «Преступление и наказание» и даже посоветовал прочитать его цесаревне Марии Федоровне.

Конечно же, новое произведение Федора Михайловича заинтересовало цесаревича. В романе «Бесы» Александр Александрович отметил точное предвидение писателем судьбы России в том случае, если к власти придут те, кто готовил ее гибель, — Петр Верховенский и его сообщники из «Тайного общества» с «центральным комитетом» в Женеве, с их заветными планами в отношении русского населения: «Все рабы в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство <…> мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат <…> народ пьян, матери пьяны, церкви пусты, <…> разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, самолюбивую мразь — вот чего надо!..»

Цесаревич знал, что между обер-прокурором Синода Константином Петровичем Победоносцевым и бывшим каторжником Федором Михайловичем Достоевским существует привязанность, которая казалась удивительной для многих современников. Но не для цесаревича. Дружба и идейная близость этих людей, их влияние друг на друга были для Александра Александровича очевидны. Ведь философа, правоведа, ученого и знаменитого писателя связывали общие взгляды на судьбу России. Эти два человека в столь сложный момент российской истории оказались в одном политическом лагере.

Летом 1873 года Победоносцев становится помощником Достоевского в редакции журнала «Гражданин», и они совместно работают над поступающими в редакцию материалами.

В журнале «Гражданин» Достоевский получает настоящую политическую трибуну. Его публицистические произведения принимают резкую идеологическую заостренность. Его философские идеи, исходившие из принципов всеславянского единения, призвания русских в Азии и на Босфоре, цивилизаторской роли России на Ближнем Востоке, приобретают большую популярность в широких общественных кругах и среди представителей верховной государственной власти. К числу последних принадлежал и Победоносцев. Обер-прокурор Синода постоянно снабжал Достоевского материалами для его «Дневника писателя». Постепенно он становится его консультантом по вопросам текущей государственной политики.

Сами творческие встречи происходили по субботам на квартире К. П. Победоносцева на Литейном проспекте. Задушевные беседы, во время которых они обсуждали философские и религиозные проблемы бытия и мироздания, пути развития дорогой им России, а также сюжеты произведений Ф. М. Достоевского, длились далеко за полночь.

Великий писатель открыто признавался, что приезжает к Победоносцеву, чтобы «дух лечить» и «ловить слова напутствия», и особо подчеркивал их «полную идейную солидарность». Как для Достоевского, так и для Победоносцева было характерно необычайно ясное и углубленное видение тогдашних процессов всемирно-исторического развития.

Оба с поразительной остротой и глубиной осознали всю грандиозность и далекоидущие последствия той исторической ломки, которая началась в России в 1860-х годах. И тех процессов, которые окажут на Россию и весь мир большое влияние.

Но главный вопрос, волновавший обоих философов, был связан с поиском путей дальнейшего развития страны.

Александр Александрович знал, что Достоевского высоко ценил и император Александр II, который признавал его «как выразителя своих основополагающих воззрений и предначертаний». Александру II были близки мысли писателя о необходимости воспитания молодежи в православии и высоконравственном духе.

Цесаревич глубоко уважал и почитал Достоевского, «горячего проповедника, — по словам Победоносцева, — основных начал веры, народности, любви к Отечеству». Его глубокая религиозность была очень близка наследнику престола, равно как и его супруге. И Достоевский знал о том, что цесаревич и цесаревна были его «почитателями», и ценил это признание своего таланта.

О том, что Александр Александрович действительно хорошо знал произведения Достоевского, вспоминал историк И. Е. Забелин. Позднее, во время открытия Исторического музея в Москве и осмотра экспозиции музея Александром III, они с Марией Федоровной посетили комнату, где был размещен музей Достоевского. И. Е. Забелин писал: «…Затем пошли в комнату Достоевского. Здесь Государь и великий князь много говорили о сочинениях Достоевского… Видно, знаком с Достоевским отлично».

16 ноября 1876 года К. П. Победоносцев по просьбе Достоевского передал цесаревичу вышедшие издания «Дневника писателя» с сопроводительным письмом, в котором говорилось: «Ф. М. Достоевский просит меня представить Вам при письме его к Вашему высочеству вышедшие до сих пор номера издания «Дневника писателя»; исполняю это с охотой и притом позволяю себе обратить внимание Ваше на это издание Достоевского. В нем немало статей, написанных с талантом и с чувством. Вашего высочества верноподданный, К. Победоносцев. 16 ноября 1876 г.».

В своем сопроводительном письме наследнику престола Федор Михайлович обращал его внимание на значение для России и ее культуры «русской идеи»: «Нынешние великие силы в истории русской подняли дух и сердце русских людей с непостижимою силой на высоту понимания многого, чего не понимали прежде, и осветили в сознании нашем святыни «русской идеи» ярче, чем когда бы то ни было до сих пор. <…> Не мог и я не отозваться всем сердцем моим на все, что началось и явилось в земле нашей, в справедливом и прекрасном народе нашем. В «Дневнике» моем есть несколько слов, горячо и искренне вырвавшихся из души моей, я помню это…»

Первой встретилась с писателем Мария Федоровна. Это произошло 29 апреля 1880 года в Санкт-Петербурге в доме графини Менгден на Дворцовой набережной, 34. Там проходил вечер в пользу Общины сестер милосердия святого Георгия. Цесаревна являлась покровительницей Общества.

Следующая встреча Марии Федоровны и Ф. М. Достоевского произошла 8 мая 1880 года в Мраморном дворце великого князя Константина Константиновича. Там был организован вечер Федора Михайловича Достоевского. «Ф. М. читал из «Карамазовых», — писал на следующий день Константин Константинович в своем дневнике. — Цесаревна всем разливала чай, слушала крайне внимательно и осталась в восхищении. Я упросил Ф. М. прочесть исповедь старца Зосимы, одно из величайших произведений (по-моему). Потом он прочел «Мальчик у Христа на елке». Елена (Шереметева, внучка императора Николая I. — А. М.) плакала, крупные слезы катились по ее щекам. У цесаревны глаза тоже подернулись влагой». На следующий день великий князь записал в своем дневнике: «Был у цесаревны — благодарит за вчерашний вечер».

Мария Федоровна подробно рассказала мужу о встрече с Достоевским, который произвел на нее глубокое впечатление.

Наследник давно хотел лично познакомиться с Федором Михайловичем. Обер-прокурор К. П. Победоносцев со своей стороны неоднократно говорил цесаревичу, что и Достоевский стремился быть принятым в Аничковом дворце.

9 декабря 1880 года К. П. Победоносцев писал Достоевскому: «Почтеннейший Федор Михайлович! Я предупредил письменно Великого князя, что вы завтра в исходе 12-го часа явитесь в Аничков дворец, чтобы представиться ему и цесаревне. Извольте идти наверх и сказать адъютанту, чтоб об вас доложили и что цесаревич предупрежден мною».

Встреча Достоевского с наследником престола и цесаревной в Аничковом дворце состоялась. Дочь писателя Л. Ф. Достоевская вспоминает: «Достоевский также хотел с ним познакомиться, чтобы поделиться своими идеями по русскому и славянскому вопросам, и отправился в Аничков дворец, который был обычно резиденцией наших наследных Великих князей. Их высочества приняли его вместе и были восхитительно любезны по отношению к моему отцу. Очень характерно, что Достоевский, пылкий монархист в тот период жизни, не хотел подчиняться этикету двора и вел себя во дворце, как привык вести себя в салонах своих друзей».

Через месяц после встречи с наследником престола, в январе 1881 года, Федор Михайлович Достоевский умер.

Александр Александрович и Мария Федоровна отправили письмо семье покойного с выражением глубокого соболезнования: «Очень и очень сожалею о смерти бедного Достоевского. Это большая потеря, и положительно никто его не заменит. Граф Лорис-Меликов уже докладывал сегодня Государю об этом и просил разрешения материально помочь семейству Достоевского».

На погребение писателя была выделена большая сумма. Вдове и детям Федора Михайловича назначили пенсию в две тысячи рублей, а у церковных властей было получено разрешение похоронить писателя в Александро-Невской лавре.

На похоронах русского писателя впервые присутствовал член императорской фамилии — великий князь Дмитрий Константинович. Об этом вспоминала вдова покойного: «На одной из панихид присутствовал юный тогда великий князь Дмитрий Константинович со своим воспитателем, что приятно поразило присутствовавших». Все это свидетельствовало о чрезвычайно уважительном отношении царской власти к великому русскому писателю.

После похорон Федора Михайловича Достоевского Константин Петрович Победоносцев написал Александру Александровичу 20 января 1881 года: «Вы знали и ценили покойного Достоевского по его сочинениям, которые останутся навсегда памятником великого русского таланта. Смерть его — большая потеря и для России. В среде литераторов он — едва ли не один был горячим проповедником основных начал веры, народности, любви к отечеству. Несчастное наше юношество, блуждающее, как овцы без пастыря, к нему питало доверие, и действие его было весьма велико и благодетельно. Многие несчастные молодые люди обращались к нему как к духовнику, словесно и письменно. Теперь некому заменить его».

Идеи Достоевского оказали большое влияние на формирование мировоззрения будущего императора. «Живи так, как если бы от тебя зависела судьба мира» — этой хорошо известной формуле Достоевского Александр Александрович старался следовать всю свою жизнь. Не случайно он позднее получил в истории имя Царя-миротворца.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1873 год

18 мая. — Отправился вместе с Государем Императором и Государынею Великою Княгинею Цесаревною из г. Царское Село по Варшавской железной дороге в Вену.

20 мая/1 июня. — Куда прибыл.

— Присутствовал 23 мая/4 июня на параде австро-венгерским войскам, посетил всемирную выставку и участвовал на всех празднествах, данных по случаю пребывания Государя Императора в Вене.

26 мая / 7 июня. — Выехал из Вены вместе с Его Величеством и Государыней Цесаревной».

О возможной поездке в Вену императора и наследника летом 1873 года начали говорить с Рождества. Александр Александрович был рад, что в поездку можно будет отправиться вместе с женой.

Всемирная выставка в Вене, безусловно, была грандиознейшим событием. Ведь такого рода выставка впервые проводилась за пределами Англии и Франции — в столице Австро-Венгрии.

Российский император с наследником и цесаревной посетил выставку 25 мая 1873 года.

Основное здание выставочного комплекса — Дворец промышленности — представляло собой, как и на предыдущих всемирных выставках, весьма оригинальное архитектурное сооружение. Оно поражало размерами — длиной почти километр и шириной свыше двухсот метров. В нем располагались экспозиции, в том числе и российская.

Кроме Дворца промышленности на территории выставочного комплекса имелись зал для показа машин, павильон для демонстрации произведений изящных искусств, павильон садоводства и еще около двухсот павильонов и мелких построек. В выставке приняли участие Германия, Франция, Россия, Италия, Турция, Бельгии, США, Швейцария, Греция, Швеция и Норвегия, Румыния, Испания, Португалия, Китай, Сиам, Египет, Персия и Центральная Азия, Тунис, Марокко и ряд других стран.

Российский раздел, построенный по проекту архитектора Ипполита Антоновича Монигетти, был больше, чем на предыдущих выставках в Лондоне и Париже.

Демонстрировались ювелирные изделия, продукция Императорских гранильного, фарфорового и стекольного заводов, резиновая мануфактура. В отдельных помещениях были представлены сельскохозяйственные продукты и земледельческие машины. Более двухсот пятидесяти российских производителей демонстрировали шерстяные ткани (солдатское сукно и гладкие шерстяные материи из Москвы), полотна из Вологды, хлопчатобумажные ткани московских и владимирских фабрик, шелковые ткани и готовую одежду.

В основной части российской экспозиции были представлены также туркестанский и кавказский отделы с характерными для этих регионов экспонатами — коврами, предметами быта, оружием.

В военном павильоне демонстрировалось холодное и огнестрельное оружие последних, принятых в России систем. «Медалью заслуг» были отмечены Пермские пушечные заводы за действующую модель парового пятидесятитонного молота и Златоустовская оружейная фабрика за высококачественное холодное украшенное оружие. Высшие награды получили те же Пермские пушечные заводы и Обуховский завод за стальные пушки больших калибров.

Нашлось на выставке место и для произведений искусств, которые осмотрели император с наследником и цесаревной. Среди художественных произведений были представлены работы, написанные за последнее десятилетие, — полотна Генриха Ипполитовича Семирадского «Грешница», Николая Николаевича Ге «Петр и Алексей», Василия Григорьевича Перова «Охотники на привале» и «Рыболов», Ильи Ефимовича Репина «Бурлаки», Алексея Кондратьевича Саврасова «Грачи прилетели».

Кроме живописных работ, пресса отмечала «Большой разрез Храма Христа Спасителя» архитектора Константина Андреевича Тона, мозаики Исаакиевского собора, чертежи и фотографии дома Пороховщикова работы архитектора Андрея Леонтьевича Гуна, макет памятника «Тысячелетие России» скульптора Михаила Осиповича Микешина, а также скульптуру Марка Матвеевича Антокольского «Иван Грозный».

В парке выставки была выстроена большая изба, копия тех, в которых живут крестьяне Костромской губернии. Кроме того, был построен так называемый Императорский павильон в стиле боярских хором. Специально для визита на выставку Александра II была изготовлена в древнерусском стиле мебель на двадцать четыре персоны. Владимир Васильевич Стасов писал об Императорском павильоне, который получил медаль выставки: «Роскошные покои устроены и меблированы с необыкновенным изяществом и вкусом, начиная от императорской великолепной кровати и до изразцовой цветной печи, материй и элегантнейшей посуды».

Но главные события в Вене во время работы выставки оставались в тени. В австрийскую столицу съехались дипломаты, которым было поручено оформить важнейший документ — союз трех императоров. Именно на выставке в Вене во время визита русского императора Александра II и цесаревича было положено начало этому союзу.

25 мая 1873 года благодаря активности министра иностранных дел Александра Михайловича Горчакова в Вене, в Шенбруннском дворце, состоялось подписание соглашения о конвенции с Австро-Венгрией. Как отмечалось в документе, целью этого союза было «упрочить мир, господствующий ныне в Европе», и «отдалить возможность войны, которая могла бы его нарушить». Ради этого императоры Александр II и Франц Иосиф обещали друг другу, что какие бы разногласия между ними в будущем ни произошли, это не станет причиной нарушения европейского мира. Если же мир будет нарушен какой-либо третьей державой, то монархи обязались, «не ища и не заключая новых союзов, сначала сговориться между собой, чтобы условиться относительно образа действий, какого следует держаться сообща». Денонсировать этот документ можно было, лишь предупредив об этом за два года, «чтобы дать другой стороне время принять меры, какие она сочтет уместными».

После выставки в Вене, 11 октября 1873 года, к этому соглашению присоединилась Германия.

Так был создан «Союз трех императоров» — Александра II, Вильгельма I и Франца Иосифа I, ставший высшим этапом в политическом сближении России с Германией и Австро- Венгрией.

В России заключение союза считали триумфом главы российского Министерства иностранных дел А. М. Горчакова, в Германии же данный договор расценивали как крупный успех канцлера Бисмарка. И в Петербурге, и в Берлине вспоминали слова прусского короля Фридриха Вильгельма III: «Пусть, прежде всего, Пруссия, Россия и Австрия никогда не разъединяются, ибо их согласие составляет краеугольный камень великого европейского союза».

Не последнюю роль при создании «Союза трех императоров» играла необходимость последних европейских оплотов монархии противостоять набиравшему в Европе силу революционному движению.

Одной из причин заключения союза было и обострение русско-английских отношений в Средней Азии, а также стремление России выйти из политической изоляции, в которой она оказалась после поражения в Крымской войне. Это-то и толкало Петербург к сближению с Германией. Поэтому император Александр II чрезвычайно положительно отнесся к тому, что после Вены цесаревич с женой отправились в Англию. Здесь жила старшая сестра Марии Федоровны Александра, или, как ее еще называли в семье, Аликс. Упрочение контактов — главное в дипломатии. Ведь воевать не хотел никто.

Позднее цесаревич не раз вспоминал, что слово «диплом» в переводе с греческого — это сложенный вдвое лист, a diplomate, в переводе с французского, значит буквально: «человек, снабженный грамотой, дипломом». Все двойственно, то есть все дипломатично. И никому верить нельзя.

И на самом деле все в этом союзе трех империй оказалось не столь радужным, как это выглядело в 1873 году. Уже в 1875 году, спустя всего лишь два года после заверений в нерушимой дружбе, прозвучала «военная тревога», вызванная намерением Германии напасть на Францию.

Категорический протест России, фактически спасший Францию от очередного разгрома (ибо Франция рассматривалась Петербургом как важный элемент европейского баланса сил), поколебал «Союз трех императоров». Война была предотвращена, но в русско-германских отношениях наметилась трещина. Бисмарк был в бешенстве и не смог простить русским выступления в защиту Франции. Вскоре, в период восточного кризиса 1875–1878 годов, Германия поддержала Австро-Венгрию и ввела пошлины на русский хлеб. Эти меры вызвали недовольство в России. А в 1878 году на Берлинском конгрессе при рассмотрении итогов Русско-турецкой войны (1877–1878) Германия поддержала претензии Австро-Венгрии к России. После этого напряженность между странами-союзницами стала еще более очевидной.

Русско-германские отношения стремительно продолжали портиться. С конца 1878 года между двумя странами началась сначала информационная — газетная, а затем и таможенная война. Русская пресса обвиняла Бисмарка и немцев в черной неблагодарности и предательстве интересов России; немецкие же газеты негодовали на то, что русские не ценят того «добра», которое было сделано для них Бисмарком и Германией.

В 1879 году в Вене был заключен так называемый Двойственный союз — договор о союзе между Австро-Венгрией и Германией. Этот союз имел явную антироссийскую направленность. Так, в договоре отмечалось, что если одна из подписавших его стран подвергнется нападению со стороны России, то оба участника обязаны выступить на помощь друг другу. Направленный против России и Франции, договор этот положил начало разделению Европы на два военно-политических блока, приведшему впоследствии к Первой мировой войне.

Российский министр иностранных дел Александр Михайлович Горчаков уже с 1879 года считал, что «Союз трех императоров» «существует лишь по имени. Он нам сослужил службу, помогая во время войны, — признавал русский канцлер, — но он ее (войну) не пережил». Со всей очевидностью стало ясно, что Германии было выгодно сохранять в лице Австро-Венгрии противовес России на Балканах, дабы не допустить чрезмерного, по ее мнению, российского влияния на славянские народы.

Австро-Венгрия же, чувствуя поддержку Германии, перестала скрывать свое враждебное отношение к России. Едва Александр Александрович стал императором, как произошел следующий показательный инцидент. Весной 1881 года во время обеда в Зимнем дворце австрийский посол, желая оказать давление на Россию, дал понять, что Австро-Венгрия может прибегнуть к мобилизации «двух или трех корпусов» для защиты своих балканских интересов. Великий князь Александр Михайлович вспоминал: «Не изменяя своего полунасмешливого выражения, Император Александр III взял вилку, согнул ее петлей и бросил по направлению к прибору австрийского дипломата: «Вот что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами», — спокойно сказал Царь».

Но дипломатия есть дипломатия. Поэтому возникшая напряженность между державами не помешала им продлить союз в 1881 году, подписав в Берлине соответствующий договор о взаимных гарантиях сроком на три года. В отличие от первого варианта, договор был существенно расширен за счет ряда статей, которые предусматривали следующее — первое: в случае войны одной из сторон «с четвертой великой державой» две другие сохранят по отношению к ней благожелательный нейтралитет; второе: Россия обязуется уважать интересы Австро-Венгрии на Балканском полуострове; третье: все участники союза отказываются от каких-либо изменений «европейской Турции» иначе как по взаимному соглашению; и четвертое: «Три двора признают европейское значение и взаимную обязательность принципа закрытия проливов Босфора и Дарданелл».

Последний раз договор был продлен 15 марта 1884 года на три года. Это сослужило России хорошую службу в конфликте с Англией, едва не приведшем к войне из-за недовольства Лондона русской экспансией в Средней Азии (с помощью союзниц Россия добилась от Турции закрытия Черноморских проливов для английского флота, что заставило Британию отказаться от войны и пойти на уступки).

Однако в результате обострения в 1885–1886 годах отношений Австро-Венгрии и России из-за вопроса внешнеполитической ориентации Болгарии и сербско-болгарской войны значение договора было подорвано. Поэтому, когда в 1887 году срок договора истек, «Союз трех императоров» окончательно распался. На смену «добрососедскому союзу» пришел русско-германский «договор перестраховки», который предполагал лишь взаимный нейтралитет Германии и России при войне одной из них с любой третьей великой державой, кроме случаев нападения Германии на Францию или России на Австро-Венгрию. А 1890 году, когда истек и срок «перестраховки», пролонгации этого договора по инициативе Германии не последовало.

Таким образом, «Союз трех императоров» оказался крайне хрупким и недолговечным. По большому счету правильнее было бы назвать его династическим соглашением трех монархов, а не союзом трех держав. Уже к моменту его создания «Союз трех императоров» содержал в себе глубокие противоречия. Эти противоречия, в конце концов, и погубили союз, разведя Россию и Германию по разные стороны накануне мирового военного конфликта, который столкнул последние монархии Европы в смертельной схватке, закончившейся для каждой из них крахом. А между тем, как справедливо отмечали сторонники русско-германского сближения как в России, так и в Германии, между двумя странами было гораздо больше того, что должно было объединять их, — династическое родство, отсутствие территориальных претензий друг к другу, выгодное экономическое сотрудничество, схожесть политических режимов, многолетнее мирное сосуществование. Но обстоятельства сложились иначе — в результате агрессивной и амбициозной политики Германии и Австрии самодержавная Россия была втянута в союз сначала с республиканской Францией, а затем — с конституционной Англией.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«13 января 1875 г. — С Высочайшего соизволения принял звание почетного члена Можайского благотворительного общества, состоящего под Августейшим покровительством Государыни Великой Княгини Цесаревны.

23 января 1875 г. — С Высочайшего соизволения принял звание почетного члена Общества для содействия русскому торговому мореходству.

26 февраля 1875 г. — За полезные и неусыпные заботы по званию покровителя Дома призрения малолетних бедных и Дома призрения душевнобольных в С.-Петербурге объявлена искренняя и душевная признательность Государя Императора при следующем Высочайшем рескрипте Его Императорского Величества:

«Ваше Императорское Высочество. Встречая день Вашего рождения с тем радостным чувством, которое вполне понятно одному только родительскому сердцу, Я не могу не вспомнить о тех неусыпных Ваших заботах, которые посвящены делам человеколюбия и общественной пользы. Лучшим доказательством успехов, достигнутых Вами на сем поприще, служит примерное состояние двух заведений, находящихся под Вашим покровительством: Дома призрения малолетних бедных» и Дома призрения душевнобольных» в С.-Петербурге. Отдавая полную справедливость тем служащим в сих заведениях лицам, которые осуществляют благие Ваши намерения и указания и из коих некоторые удостоены Мною ныне наград, согласно Вашему желанию, Я считаю отрадным для Себя долгом засвидетельствовать, что Вашему Императорскому Высочеству принадлежит честь быть главным виновником как самого устройства сказанных заведений, так и настоящего их преуспеяния. Еще недавно приведена в совершенное исполнение занимавшая Вас несколько лет мысль устройства ремесленного училища Цесаревича Николая. Осуществлению сей отменно полезной мысли Вы предались с особенной любовью, стремясь с тем вместе к предуказанной Вами совету Дома призрения бедных детей «цели образования честных и искусных ремесленников для России». Непрестанным попечениям Вашего Императорского Высочества должно быть, несомненно, приписано то обстоятельство, что здание, в коем ныне помещается это заведение, будучи заложено 9 июля 1872 года, отстроено окончательно и открыто 28 декабря 1874 года. Упоминая о сем событии, Я признаю совершенно справедливым выразить Вашему Императорскому Высочеству в нынешний радостный день искреннюю и душевную Мою признательность как за приведение к успешному окончанию сего общеполезного дела, так равно и за прочие плодотворные труды Вами понесенные. Пребываю искренно Вас любящий Александр».

16 марта 1875 г. — С Высочайшего соизволения принял звание почетного члена Общества любителей кавказской археологии».

Весну 1875 года ждали с особым нетерпением. Мария Федоровна должна была родить в первые весенние месяцы.

Что и случилось 25 марта в Аничковом дворце. Ко всеобщей радости, на свет появилась девочка, первая дочь наследника престола. Малышку назвали Ксенией.

Ксения Александровна была любимицей матери, да и внешне походила на свою «дорогую Мамá». Князь Феликс Феликсович Юсупов позднее писал о великой княжне Ксении Александровне: «Самое большое достоинство — личный шарм — она унаследовала от матери, императрицы Марии Федоровны. Взгляд ее дивных глаз так и проникал в душу, ее изящество, доброта и скромность покоряли всякого».

С 26 апреля по 25 июля 1875 года «по случаю отбытия Государя Императора в чужие края Его Императорскому Величеству благоугодно было возложить на Его Императорское Высочество решение дел Государственного совета, Комитета министров и всех высших правительственных комитетов, равно как и по всем министерствам и главным управлениям отдельными частями».

2 июня цесаревичу пришлось оставить Марию Федоровну с детьми, а самому отправиться к отцу в Варшаву. Там проходили очередные военные сборы и маневры.

Согласно данным «Полного послужного списка», 18 июня цесаревич «присутствовал на Высочайшем смотру всем войскам, находившимся в лагере под Варшавой, собранным на Мокатовском поле».

И далее:

«Присутствовал на происходившем на Мокатовском поле в присутствии Государя Императора ученье всей кавалерии и конной артиллерии.

19 июня. — Присутствовал на произведенной на Повонзковском поле в присутствии Государя Императора практической стрельбе в цель линейных рот всей пехоты и сапер.

20 июня. — Присутствовал на произведенном Государем Императором на Повонзковском и Белянском полях двухстороннем ученье всем войскам, расположенным лагерем в окрестностях Варшавы.

21 июня. — Присутствовал на стрельбе в цель всех стрелковых рот пехотных полков, собранных под Варшавою и 3-го Стрелкового баталиона, а также л. — гв. Уланского Его Величества Гродненского гусарского, 3-й кавалерийской дивизии и казачьих 21-го и 25-го полков.

22 июня. — Отправился по Венской железной дороге в Вену для присутствования при погребении тела дяди Австрийского Императора Эрцгерцога Фердинанда.

27 июня. — Возвратился обратно по Варшавской железной дороге в С.-Петербург».

Из Петербурга Александр Александрович тут же отправился в Царское Село к семье. Но долго побыть с трехмесячной дочуркой, сыновьями и любимой женой не удалось, так как нужно было ехать в Красное Село на традиционные летние военные сборы.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1876 год. 27 апреля — 28 июня. По случаю отбытия Государя Императора за границу Его Императорскому Величеству благоугодно возложить на Его Императорское Высочество решение дел Государственного совета, Комитета министров и всех высших правительственных комитетов, равно как по всем министерствам и главным управлениям отдельными частями.

17 августа. — Отправился с Государем Императором и Государынею Великою Княгинею Цесаревною в Варшаву по железной дороге.

18 августа. — Куда прибыл.

19 августа. — Присутствовал на произведенном Государем Императором на Мокатовском поле смотру собранным при городе Варшаве войскам.

— В тот же день вечером присутствовал в Бельведерском дворце на прибивке штандарта, пожалованного лейб-гвардии Уланскому Его Величества полку.

20 августа. — Присутствовал на Уяздовском плацу при освящении штандарта, пожалованного лейб-гвардии Уланскому Его Величества полку, и затем на Мокатовском поле на ученье собранной при городе Варшаве кавалерии с конной артиллерией.

21 августа. — Присутствовал на произведенном Государем Императором по тревоге ученье гвардейским войскам, собравшимся на Мокатовском поле.

23 августа. — Присутствовал на произведенной Государем Императором на Мокатовском поле стрельбе в цель всей артиллерии, собранной при г. Варшаве, и вслед за тем при осмотре саперных работ 1-го и 2-го Саперных баталионов и пионерными командами, собранными при 1-й Саперной бригаде.

24 августа. — Присутствовал на произведенной Государем Императором стрельбе в цель стрелковых рот 3-й гвардейской Пехотной, 2-й и 3-й Гренадерских и 6-й Пехотной дивизии, и 2-й Стрелковой бригады.

25 августа. — Присутствовал на произведенном Государем Императором двухстороннем маневре всех войск, собранных при г. Варшаве

26 августа. — Отправился вместе с Государынею Великою Княгинею Цесаревною по Варшавско-Венской дороге в Скерневицы.

7 сентября. — Возвратился в Варшаву.

8 сентября. — Откуда в тот же день с экстренным поездом по Варшавской железной дороге возвратился в Царское Село.

22 сентября. — Из Царского Села изволил отправиться в Колпино и оттуда с экстренным поездом Николаевской железной дороги в Ливадию.

25 сентября. — Куда и прибыл».

В Ливадийском дворце шли непрерывные совещания Александра II с министрами, причастными к внешней политике. С первого дня приезда в Ливадию непременным участником совещаний стал и наследник.

Отец рассказал цесаревичу о секретной встрече с Францем Иосифом, состоявшейся после личного послания австро-венгерскому императору с предложением взаимных переговоров. Франц Иосиф немедленно пригласил императора Александра II на секретную конференцию в замок Рейхштадт в Чехии. 26 июня оба государя со своими канцлерами — князем А. М. Горчаковым и графом Дьюла Андраши — пришли к тайному соглашению, сделав друг другу взаимные уступки. Речь шла о сербско-турецкой войне, в которой Герцеговина, княжество Черногория и княжество Сербия боролись с Османской империей за освобождение от многовекового турецкого ига. Франц Иосиф и Александр II договорились в случае военного поражения сербов предъявить туркам ультиматум о восстановлении «status quo». В случае же турецкого поражения Австро-Венгрия получала большую часть Боснии и Герцеговины, а Россия — юго-западную Бессарабию, потерянную после Парижского мира 1856 года, и Батум.

Однако самую большую уступку сделал император Александр II в отношении Болгарии: Франц Иосиф и Андраши ни в коем случае не соглашались на создание единого Болгарского государства на Балканском полуострове, считая, что оно неминуемо окажется под эгидой России. Вместо этого они предлагали создание двух отдельных болгарских государств: Болгарии с центром в Софии под австрийским влиянием и Восточной Румелии под эгидой России. Скрепя сердце русский император принял это предложение — во имя всего соглашения в целом, то есть во имя мира.

Россия готовилась к войне с Турцией и пыталась прозондировать отношение к этому ведущих европейских государств.

У королевы Виктории намерения России вызвали вспышки гнева и ярости; она называла Романовых выскочками, но не спешила с официальным ответом. В свою очередь император Александр II называл королеву Викторию «интриганкой» и «старой дурой», а цесаревич Александр Александрович считал поведение англичан предательством.

Наконец Англия официально ответила России, что если русские начнут войну с турками, то Великобритания поддержит Оттоманскую Порту, введет свой флот в Черное море, а также высадит значительные силы в районе Босфора. Именно тогда цесаревич написал своему дяде великому князю Михаилу Николаевичу:

«Как видно, Англия не имеет срама и не признает себя христианской страной, а хуже самих мусульман! Это делает ей честь, и только история со временем оценит всю заслугу христианству, принесенную этой милой нацией!»

Споры в Ливадии о возможной войне, об отношениях с так называемыми союзниками были нешуточными.

Все началось в 1875 году, когда, не выдержав нечеловеческого отношения и гнета турок, сербское население Боснии и Герцеговины восстало. Затем восстание поддержали в Болгарии.

Балканы заполыхали. Неслыханные зверства башибузуков при подавлении болгарского восстания в апреле 1876 года вызвали в России возмущение и горячее сочувствие братьям-славянам. «Башибузуками» называли фанатиков мусульман, главным образом бежавших в Турцию черкесов, которые жестоко истребляли мирное население восставших болгарских сел, включая стариков, женщин и детей. Были сожжены и ограблены цветущие болгарские села — Панагюрище, Копривщица, Перущица, Батак и многие другие. В Панагюрище против крупповских орудий турок восставшие жители выставили сделанные ими деревянные пушки, которые стреляли лишь гирями от весов и разрывались после нескольких выстрелов. В сражениях с турками участвовали не только мужчины, но также женщины и подростки. По данным самих турок, во время Апрельского восстания было убито более тридцати тысяч человек.

Стремясь защитить единоплеменников, в июне 1876 года против Оттоманской империи выступили Сербия и Черногория.

Естественно, что Апрельское восстание нашло самый живой отклик в братской России.

О событиях на Балканах заговорила вся русская пресса. Русские газеты и журналы подробно освещали ход восстания и сообщали о турецких зверствах. Появились десятки статей в газетах Санкт-Петербурга и Москвы. «Неужели же Болгария восстала для того, — писали в своей вступительной статье «Отечественные записки», — чтобы снова уложили ее в этот страшный гроб и навсегда?» Комитеты, организованные в защиту братьев-славян, печатали воззвание за воззванием, призывы за призывами по всей России, собирая помощь в поддержку болгарских жертв.

Великий русский писатель Федор Михайлович Достоевский в своей статье писал: «Не может Россия изменить великой славянской идее…» Всеволод Гаршин, тогда еще студент, признавался: «Объединение химического и физического общества интересует меня гораздо меньше, чем то, что в Болгарии турки перерезали 30 тысяч безоружных стариков, женщин и ребят…» Иван Сергеевич Тургенев написал свое знаменитое стихотворение «Крокет в Винздоре», обращенное к королеве Виктории и ее премьеру лорду Дизраэли-Биконсфильду, в котором жестоко высмеял протурецкую политику Англии. Под именем Инсарова он вывел в романе «Накануне» болгарского патриота, отказавшегося от домашнего счастья и отправившегося сражаться за свою родину против турецких угнетателей.

Статьи в пользу вмешательства России писали многие известные деятели культуры. Русские ученые также публиковали воззвания, в их числе был и великий химик Дмитрий Иванович Менделеев.

Не только братская Россия, но и Чехия, Сербия и Румыния вступились за тяжело пострадавшую Болгарию. Во Франции писатель Виктор Гюго произнес во французском парламенте пламенную речь в защиту болгар, клеймя турецких палачей.

Под давлением общественности Александр II разрешил офицерам выходить во временную отставку и в качестве волонтеров вступать в сербскую армию. Сбором средств и отправкой добровольцев в пользу южных славян занимались Славянские комитеты.

Но отношение к войне в России было двоякое. Очень многие, не отвергая мысль о помощи, были против военного вмешательства России в эту борьбу, считая, что война ляжет огромным бременем на экономику и финансы, не говоря уже о людских потерях.

Против войны были министр внутренних дел Александр Егорович Тимашев, военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин, министр финансов Михаил Христофорович Рейтерн. М. X. Рейтерн даже просил отставки, не соглашаясь своими руками разрушить нестойкое бюджетное равновесие, которого он добивался более десяти лет.

Александр II тоже поначалу не хотел ввергать Россию в серьезную войну. На одном из совещаний, сетуя на затруднительность положения, император, нарушив приличия, прямо упрекнул присутствовавшего цесаревича в том, что он и Мария Александровна идут против его воли. Наследник и императрица полагали, что Россия не должна бросать плохо вооруженных единоверцев на расправу турецкой армии.

Наследник писал из Ливадии Константину Петровичу Победоносцеву:

«Да, бывали здесь тяжелые минуты нерешительности и неизвестности, и просто отчаяние брало. Более ненормального положения быть не может, как теперь: все министры в Петербурге и ничего не знают, а здесь все вертится на двух министрах: Горчакове и Милютине.

Канцлер состарился и решительно действовать не умеет, а Милютин, конечно, желал бы избегнуть войны, потому что чувствует, что многое прорвется наружу. К счастью, когда я приехал сюда, то застал Игнатьева, который раскрыл глаза всем и так их пичкал, что, наконец, пришли к какому-нибудь плану действий».

В итоге перевесили аргументы в пользу военного вмешательства, и Россия стала готовиться к вступлению в войну.

Из Ливадии возвращались все вместе. Сухие строчки «Полного послужного списка» не передают всей атмосферы этой поездки, но позволяют многое почувствовать:

«26 октября. — Из Ливадии с Государем Императором, Государынею Императрицею, Государынею Великою Княгинею Цесаревною и Августейшими детьми: Николаем и Георгием Александровичами и Великою Княжною Ксениею Александровною изволил отправиться на императорской яхте «Ливадия» в Севастополь и оттуда по железной дороге в Москву.

28 октября. — Куда и прибыл.

31 октября. — Из Москвы с Государем Императором, Государынею Императрицею и Августейшим семейством Своим изволил отправиться с экстренным поездом Николаевской железной дороги обратно в Царское Село.

1 ноября. — Куда через Тосно и Гатчино прибыл».

Внимание Александра Александровича к событиям на Балканах не ослабевало и по прибытии в Петербург. 17 декабря 1875 года в письме великому князю Михаилу Николаевичу он задавался вопросом: «Что-то будет весною с Востоком?! До сих пор ни к какому результату с Портою не пришли, а восстание идет своим порядком, и по достоверным слухам Сербия и Черногория уже сильно начинают поддаваться восстанию и положительно решились, если к весне не будет все улажено, то принять полное участие в восстании, а тогда Бог знает, чем все это кончится!»

Через два месяца он оставляет в дневнике такую запись: «Восточный вопрос начинает все более и более запутываться…»

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1877 год

8 апреля. — Отправился вместе с Государем Императором из С. -Петербурга по Варшавской железной дороге в г. Кишинев.

10 апреля. — Во время следования к означенному месту присутствовал на произведенных Государем Императором смотрах: на станции Жмеринка (Киево-Брестской железной дороги) — 5-й пехотной дивизии с ее артиллериею и обозами и, — Бирзуле (Одесской железной дороги) — 31-й Пехотной и 11-й Кавалерийской дивизий с их артиллериею и обозом.

11 апреля. — В г. Тирасполе — частями 8-го корпуса, а именно: 9-й пехотной дивизии и 1-й бригады 32-й пехотной дивизии с ее артиллериею, и на станции Унгени — 6-го саперного и 3-го железнодорожного баталионов 12-го пехотного <полка > и 8-й кавалерийской дивизии с их артиллериею.

11 апреля. — Прибыл в Кишинев.

12 апреля. — На другой день присутствовал при молебствии и напутствовании Государем Императором 14-й Пехотной дивизии и двух болгарских баталионов, сформированных в г. Кишиневе из добровольцев, прибывших из-за Дуная, в поход против Оттоманской Порты».

Вся зима 1876/77 года прошла в невероятной дипломатической активности.

12 декабря по инициативе императора России Александра II в Константинополе началась международная конференция по выработке реформ в Турции.

23 декабря султан Абдул-Гамид II объявляет о принятии турецкой конституции. Одновременно представители турецкой стороны на конференции заявляют, что после принятия конституции нужды в реформах больше нет, однако представители держав отказываются остановить работу. В знак протеста турецкая делегация покидает конференцию.

20 января из-за отказа турецкой стороны обсуждать проект реформ конференция в Константинополе провалена.

4 апреля Россия подписывает с Румынией секретную конвенцию о пропуске русских войск через ее территорию. Объявление войны стало вопросом дней.

Вооруженные силы Российской империи насчитывали сорок восемь пехотных дивизий, девятнадцать дивизий кавалерии, пятьдесят две артиллерийские бригады и пять бригад инженерных войск. Таким образом, общая численность армии России на Дунае составляла сто девяносто три тысячи человек.

Кроме того, для предотвращения турецкой диверсии на азиатской границе на Кавказе была сосредоточена внушительная армия в сто двадцать две тысячи человек.

Были еще армия в количестве семидесяти двух тысяч человек, которая охраняла берега Черного моря, и резервная армия, в которой было семьдесят три тысячи человек. Резервисты были расквартированы в Киевской губернии и готовы в любой момент начать боевые действия.

Охранять побережье Черного моря было необходимо потому, что в результате Крымской войны и по условиям Парижского мира 1856 года Россия потеряла весь свой флот, который еще со времен Екатерины II не раз громил турок. В силу того же Парижского договора, Россия не имела права восстановить свой флот. Хотя прусский канцлер Бисмарк писал Горчакову: «…Поменьше говорите и стройте потихоньку броненосцы на Черном море».

К началу войны 1877 года у русских было лишь несколько десятков паровых катеров, моторных и гребных лодок.

Турецкий же флот, созданный лучшими европейскими морскими специалистами, насчитывал двадцать два броненосца, восемьдесят два других крупных военных корабля. Эти корабли несли семьсот шестьдесят три артиллерийских орудия, а судовые команды насчитывали пятнадцать тысяч офицеров и матросов. Именно это обстоятельство и заставило Россию планировать все основные боевые действия не на море, а на суше. Был разработан план похода через Румынию и Болгарию с преодолением высоких Балканских гор, почти непроходимых зимой и весьма трудных для переброски тяжелых артиллерийских орудий и боеприпасов летом.

Турция выставила против России едва ли не полумиллионную армию, вооруженную по прусской системе немецким, английским и даже американским оружием. Турецкое оружие, купленное на полученные в Англии и других странах Запада щедрые займы, было лучше и новее русского. Причина нашего отставания была простой — ограниченность средств, которые в значительной степени поглощались внутренними реформами.

Еще 10 апреля император вместе с цесаревичем приехал в Жмеринку. Александр II произвел смотр 5-й пехотной дивизии с ее артиллерией и смотр войск у Бирзулы, после чего обратился к офицерам с такими словами: «Пред вашим отправлением в поход я хочу вас напутствовать. Если придется сразиться вам с врагом, покажите себя в деле молодцами и поддержите старую славу ваших полков. Есть между вами молодые части, еще не бывшие в огне, но я надеюсь, что они не отстанут от старых и постараются сравняться с ними в боевых отличиях. Желаю вам возвратиться скорее и со славой. Прощайте, господа!»

С такими же воодушевляющими словами государь обращался к офицерам на смотрах у Тирасполя и Унгени. Здесь Александр II простился с русской армией в последний раз, сказав в конце своей речи: «Храни вас Бог. Поддержите честь русского оружия!»

12 апреля 1877 года канцлер князь Александр Михайлович Горчаков вызвал к себе турецкого поверенного в делах и вручил ему ноту, которой Россия объявляла войну Турции. В тот же день император Александр II подписал манифест об объявлении войны Османской империи, который гласил:

В Кишиневе, где находилась ставка русского командования, император принял торжественный парад войск.

Объявление войны было встречено с небывалым энтузиазмом и радостью всеми славянскими народами — прежде всего, конечно, болгарами.

В тот же день военные действия начались на обоих фронтах — Балканском и Кавказском.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«29 апреля. — По случаю принесения присяги Его Императорским Высочеством Великим Князем Сергеем Александровичем на бывшем параде командовал в Николаевском зале Зимнего дворца взводами в составе: 1-й и 2-й Гвардейских пехотных дивизий, гвардейской Стрелковой бригады и л. — гв. Саперного баталиона и музыкантами л. — гв. Преображенского и Московского полков.

21 мая. — По случаю войны с Турциею отправился вместе с Государем Императором в действующую Дунайскую армию.

26 июня. — На основании приказа Его Императорского Высочества Главнокомандующего действующей армией от 22 июня вступил в командование Рушукским отрядом».

25 мая император вместе с цесаревичем прибыли в действующую армию.

Поезд доставил их в небольшой румынский городок Плоешти, где располагался в то время штаб главнокомандующего Дунайской армией великого князя Николая Николаевича Старшего.

Вместе с императором и цесаревичем в район военных действий отправились многие члены императорской фамилии.

Великий князь и главнокомандующий Николай Николаевич Старший был недоволен тем, что приехали и сам император, и великие князья. Дело в том, что по российским законам император являлся Верховным главнокомандующим армией и флотом в мирное время. И, конечно, имел полное право командовать войсками и в военное время.

Поэтому всякий раз перед войной возникал вопрос: вступать ли монарху в управление армией лично или доверять ее особому главнокомандующему, облеченному полным доверием и самостоятельностью в решении задач войны?

Осознавая все это, Николай Николаевич еще перед началом боевых действий откровенно высказал свое мнение в письме Александру II, своему державному брату.

Отвечая Николаю Николаевичу, Александр II успокоил брата, что понимает — присутствие монарха в армии стесняет главнокомандующего. Император заверил, что постоянно в армии находиться не будет. Но так как нынешняя война имеет религиозно-народный характер, он не может оставаться в Петербурге, а будет находиться в тылу армии, в Румынии, и только время от времени будет приезжать в Болгарию, чтобы поблагодарить войска за боевые подвиги, посетить раненых и больных. «И каждый раз, — писал государь, — я буду приезжать не иначе как с твоего согласия. Одним словом, я буду братом милосердия».

Относительно же великих князей и цесаревича император пояснил: ввиду особого характера похода отсутствие в армии всех великих князей может быть понято общественным мнением как уклонение их от исполнения патриотического и военного долга. «Во всяком случае, — писал Александр II, — Саша, как будущий император, не может не участвовать в походе».

15 июня 1877 года русские войска успешно переправились через наведенный ими понтонный мост на Дунае и 25 июня заняли первый болгарский город — Свиштов.

В операции участвовали также пятидесятитысячная румынская армия и свыше пяти тысяч болгарских добровольцев, число которых в ходе кампании увеличивалось.

Передовой отряд генерала Иосифа Владимировича Гурко, разбив турецкую армию Реуф-паши, взял город Тырново и овладел тремя горными перевалами Старой Платины.

Интересно, что боевые действия на Черном море и на Дунае начались намного раньше — 30 апреля. Начались, несмотря на отсутствие боевых кораблей. По инициативе лейтенанта Степана Осиповича Макарова паровые катера переоборудовались в минные. Катера снабжались шестовыми минами различных типов. Вес заряда мины колебался от 3,2 до 57 килограммов. Мины снаряжались пироксилином или черным порохом. Подрыв мины производился либо «автоматически» с помощью ударного взрывателя, либо дистанционно при замыкании цепи электрической батареи на катере. Катера, конечно, не могли существенно изменить расстановку сил, но наносили порой серьезный ущерб. Благодаря инициативе Макарова турецкий флот не мог себя чувствовать в безопасности ни в одном из портов Черного моря.

Александр Александрович возглавил так называемый Рущукский отряд (один из трех, составлявших Дунайскую армию). Под его началом было два корпуса.

Член Государственного совета Николай Павлович Игнатьев отметил в «Походных письмах»: «22 июня. Зимница (бивак). <…> Наследник будет командовать двумя корпусами (Ванновского и князя Шаховского), предназначенными для осады Рущука и обеспечения нашего тыла, тогда как сам Николай Николаевич с 4-м корпусом пойдет на Адрианополь к Константинополю. Ванновский будет начальником штаба у наследника, а Дохтуров (лучший офицер Генерального штаба) — помощником. Корпусом Ванновского будет командовать великий князь Владимир Александрович. Не сомневаюсь, что Рущук будет взят и что их высочества приобретут полезную военную опытность, славу и георгиевские знаки. Но жалко, что цесаревича подвергают опасностям, и молю Бога, чтобы глупая турецкая бомба его не задела».

Назначенный начальником штаба у цесаревича Петр Семенович Ванновский имел большой боевой опыт. Он участвовал в Венгерском походе 1849 года и в Крымской войне. После отъезда цесаревича в феврале 1878 года Ванновский принял командование Рушукским отрядом.

Кавалерией командовал Илларион Иванович Воронцов-Дашков, который отличился еще во время Туркестанских походов.

Отряд наследника находился на левом участке фронта, где был весь набор боевых действий: атаки и отступления, рекогносцировки и контратаки.

Изначально главнокомандующий поставил цесаревичу задачу прикрыть дорогу от переправы через Дунай у Систово к Тырнову, взять Рущук, овладеть Никополем и, продвинувшись вперед, занять важнейший горный проход через Балканы у Шипки. Но поскольку первоначальные планы полевого штаба армии менялись, до осады Рущука дело так и не дошло.

10 июля отряд, сосредоточив главные силы на реке Янтре и выдвинув авангард к Обретенику, предпринял было наступательное движение на крепость Рущук, но уже 12 июля события под Плевной вызвали приостановку наступления. Отряду пришлось занять оборонительную позицию на левом берегу реки Кара-Лома и ограничиться прикрытием от армии Мехмета-Али стодвадцативерстного пространства от Дуная до Елены.

На полях сражений цесаревич, как и в мирной жизни, полагался на Промысел Божий. В одном из писем с фронта он писал Марии Федоровне: «Во всем, что делается на земле, есть воля Божия, а Господь, вне сомнения, ведет судьбы народов к лучшему, если они, конечно, не заслуживают полного Его гнева. Поэтому да будет воля Господня над Россией, и что ей следует исполнять и что делать, будет указано Самим Господом. Аминь».

Будучи глубоко религиозным человеком, цесаревич уделял большое внимание религиозному воспитанию и необходимости постоянного общения с Богом. В письмах жене он часто затрагивал эту тему. Вскоре после начала Русско-турецкой войны он писал Марии Федоровне: «Скажи от меня Ники и Георгию, чтобы они молились за меня; молитва детей всегда приносит счастье родителям, и Господь услышит и примет ее…»

Рущук — это турецкое название болгарского города Русе. Он входил в так называемый четырехугольник турецких крепостей. На эти крепости и опирались турецкие армии Мехмета-Али.

Против этого четырехугольника были выставлены три русских отряда: Рущукский — наследника цесаревича, Журжево-Ольтеницкий — генерал-лейтенанта Александра Самойловича Адлера и Добруджинский — генерал-лейтенанта Аполлона Эрнестовича Циммермана.

Эти три отряда занимали линию протяженностью почти триста километров: Кюстенджи — Черноводы — Дунай до Парапана — долины рек Лома и Кара-Лома, до селения Аясар. На этой линии было сосредоточено семьдесят восемь батальонов, девяносто эскадронов и сотен, сорок семь батарей и триста шестьдесят орудий. В боевом строю находилось девяносто три с половиной тысячи человек.

В турецких крепостях и под их прикрытием в поле было сосредоточено сто сорок семь батальонов, семьдесят три эскадрона, тридцать шесть батарей и триста шестьдесят орудий. В боевом строю находилось без малого сто тысяч человек.

Главная масса полевых турецких войск стояла фронтом на запад, на линии Разград — Эски-Джума, протяженностью свыше тридцати километров. В их составе было пятьдесят семь батальонов, сорок девять эскадронов, восемьдесят четыре орудия. В строю было сорок с половиной тысяч человек.

На правом фланге, в шестидесяти километрах, находилась крепость Рущук. В ней располагалось двадцать три батальона, шесть эскадронов и тридцать орудий; на левом — у Осман-Базара — отряд Мехмет-Салим-паши в составе двенадцати батальонов, четырех эскадронов и двенадцати орудий.

Против этих турецких сил и занимал позицию Рущук-ский отряд. В его составе было сорок восемь батальонов, сорок один эскадрон и двести двадцать четыре орудия. В строю было пятьдесят пять тысяч восемьсот человек.

Обе стороны первоначально вели оборонительную политику.

В десятых числах июля Мехмет-Али закончил комплектацию и пополнение своих полевых войск. Теперь против Рущукского отряда он мог выставить до шестидесяти тысяч человек при ста сорока четырех орудиях. И все это на фронте протяженностью не более тридцати километров. Эти внушительные турецкие силы опирались на упомянутый четырехугольник крепостей и вновь сооруженный укрепленный лагерь у Разград.

Военный историк Андрей Медардович Зайончковский писал: «Нечего и говорить, что положение Рущукского отряда, уступавшего в силах полевой армии Мехмета-Али, разбросанного на 55 верст и имевшего задачей, кроме обороны путей к Беле, еще содействовать обороне путей на Тырново, было в высшей степени трудным, и если она была блистательно выполнена, то это следует объяснить замечательным хладнокровием и благоразумием начальника отряда наследника цесаревича, весьма искусно использовавшего нерешительность своего противника».

На реальной войне, а не на маневрах цесаревичу многое открылось. Здесь, на Балканах, он увидел обратную сторону войны, ее настоящее лицо, то, чего не мог увидеть в столицах. Свои впечатления, свое мироощущение он старался передать в письмах жене.

4 августа из бивака у Широко он сообщает супруге: «Только что получил твое маленькое-премаленькое письмо № 27, за которое все-таки благодарю, хоть грустно получать такие крошечные записки вместо длинных писем. Получил я тоже отчаянное письмо от К. П. Победоносцева, который пишет о печальном настроении умов в Петербурге после неудач под Плевной и тоже говорит, как все желают возвращения Папа обратно в Россию и как это необходимо в настоящую минуту. Я совершенно с этим согласен, и как бы мы все радовались бы, если наконец Папá решился бы вернуться в Россию, но об этом, к крайнему нашему сожалению, и думать нельзя. Папа так недоволен, когда ему об этом говорят, что мы более и не смеем пикнуть об этом. Просто досадно видеть жизнь в Главной квартире Папá переходит с места на место, как цыганский табор, пользы от нее никакой, никому она не нужна, путает и вмешивается во все, а Милютин уже начинает играть роль главнокомандующего или, по крайней мере, роль Мольтке в войну 1870—71 гг.

Для бедного дяди Низи, я думаю, это очень неприятно, и, вместо того чтобы распоряжаться спокойно ходом всего дела, его суетят, требуют туда, сюда и предлагают свои планы или даже насильно навязывают их. Положительно не следует государю быть при армии, если он не главнокомандующий: он только служит помехой, и роль, которую играет при армии, странная, если не сказать больше».

С начала августа происходит ряд боестолкновений отряда цесаревича с турками.

«Наследник и Владимир Александрович выступили с 3½ дивизиями пехоты и 7 полками кавалерии (дивизия Дризена, бригада из дивизии Манвелова да казаки), подчиненными графу Воронцову, к Рущуку, куда они должны подойти 8-го, — писал член Государственного совета Николай Павлович Игнатьев. — Они все надеются, что турки выйдут из укреплений в чистое поле, чтобы дать себя разбить. Сомневаюсь. Турки первоначально укрепили только восточный фронт, ожидая оттуда нашего подхода. Но со времени движения к Никополю, а в особенности высадки в Систове употребили все старания, чтобы усилить западный фронт. Нам достанется Рущук не даром, разве что пособят батареи, устроенные у Журжево и Слободзеи и могущие действовать в тыл турецких укреплений, из которых самый важный форт Levant Tabia. <…> Вечером 5-го государь решил отправить с наследником Сергея Александровича, а при нем ментора — твоего крымского почитателя Арсеньева. Велика решимость царя-отца отправить трех своих сыновей в одно место против турецкой крепости, вооруженной сильною артиллериею. Самоотвержение излишнее. Но наследнику и Сергею Александровичу высказал я откровенно, что Русь больше огорчится, если они из-за турки подстрелены будут, нежели если Георгия не получат».

Не просто вдали от дома, а именно на войне Александр Александрович понял важность писем. Ведь эти весточки несли ни с чем не сравнимое тепло дома. И поэтому он ждал писем с особым нетерпением. Как, например, августовское послание Минни: «Я только что пришла из церкви, где я горячо молилась Господу Богу за твое спасение, мой Ангел, и за всю нашу дорогую доблестную армию. Да соблаговолит Господь Бог тебя охранять и повсюду тебя вести! Да благословит Он наше оружие! В Нем наша вера, в Нем вся моя надежда, я повторяю вместе с тобой, что Его Святая воля претворилась в жизнь! Очень тяжело и трудно переносить переживаемое нами время, и мне необходима помощь доброго Господа Бога, чтобы временами не впадать в отчаяние. Все более и более непереносимым становится для меня жить вдали от тебя, в разлуке».

И он, в свою очередь, старался поддерживать любимую жену письмами, в которых, по возможности, избегал фронтовых проблем.

К 16 августа части Рущукского отряда располагались следующим образом. Против Рущука по-прежнему стоял отряд великого князя Владимира Александровича — двенадцать батальонов, пятнадцать эскадронов при пятидесяти четырех орудиях; правее его, в центре — у Абланова, — отряд барона Дризена — пять батальонов, двенадцать эскадронов и сорок шесть орудий; еще правее, в районе Попкиой — Ковачица, — отряд генерала Гана — двадцать четыре батальона, десять эскадронов и сто восемь орудий; в Уджикиой стояли общий резерв — шесть батальонов и шестнадцать орудий и штаб Рущукского отряда.

Удачный бой у Аяслара побудил Мехмета-Али перейти к более энергичным наступательным действиям. На собранном им в Эски-Джуме 14 августа военном совете был выработан план атаки Карахасанкиоя.

Обстановка для Рущукского отряда продолжала оставаться крайне тяжелой. Больше всего опасались наступления Мехмета-Али на Тырново, и поэтому относительно слабый отряд все также был разбросан на фронте в пятьдесят пять километров. Почти две трети сил были сосредоточены на правом фланге.

Между тем турки готовились нанести удар на центр расположения русских, задавшись целью оттеснить их со всего правого берега Кара-Лома, частью долины которого они уже овладели против Аяслара.

18 августа произошли столкновения в трех местах: у Карахасанкиоя, Гайдаркиоя и Аяслара. Бои у этих населенных пунктов закончились отступлением русских отрядов, а начальник 1-й пехотной дивизии нашел необходимым освободить без боя позицию у Попкиоя и отойти к Ковачице. В результате турки овладели всем правым берегом Кара-Лома, до деревни Сваленик, и получили свободу маневрирования перед фронтом Рущукского отряда.

Мехмет-Али решил воспользоваться этим. Тем более что замеченное турками отступление частей 13-го корпуса было истолковано ими как последствие испытанного русскими поражения. Однако собранный вновь военный совет ограничился постановкой более скромных задач: овладеть русскими позициями у Кацелова и Кадыкиоя, причем для первой задачи назначались войска Разградской группы, а для второй — часть гарнизона Рущука.

18 августа турки произвели из Рущука наступление несколькими батальонами на Кадыкиой, но были отбиты вследствие прибытия резервов 12-го корпуса.

Вечером 20-го и утром 21 августа цесаревич осмотрел расположение 13-го корпуса и приказал сократить его фронт. Он пришел к выводу, что турки после захвата позиций на правом берегу Лома приобрели возможность малыми силами парализовать действия 13-го корпуса и вообще свободно и скрытно маневрировать против всего Рущукского отряда.

Предположенная Мехметом-Али атака на центр расположения Рущукского отряда несколько задержалась исполнением и произошла только 24 августа.

22 августа Александр Александрович получил письмо от жены. Она рассказывала о детях, сообщала, что очень скучает. Александр Александрович тоже скучал, но в те августовские дни все время отнимали дела фронтовые.

«В общем обстановка для борьбы на нашем восточном фронте сложилась в высшей степени неблагоприятно, — писал А. М. Зайончковский, — но она осложнялась еще тем обстоятельством, что силы нашего центра были расположены на двух отдельных позициях — Аблановской и Кацеловской, отстоявших одна от другой на 5 верст, причем сообщение между ними было крайне затруднительно и совершенно невозможно для артиллерии; Кацеловская позиция являлась передовой, и на ней было расположено значительно меньше сил».

Бой у Кацелова начался в семь часов утра. Было отбито несколько турецких атак, но к двум часам дня против пяти русских батальонов турки выставили в семь раз больше — тридцать пять батальонов. Генерал Арнольди приказал отступать.

Бой у Абланова начался также с утра. В три часа дня освободившиеся от боя под Кацеловом турецкие войска перешли в стремительное наступление.

Тогда генерал-майор Тимофеев спешился с лошади и, миновав цепь, сам пошел вперед. Ближайшие части бросились за ним с криком «ура», и вся боевая линия, перейдя в контратаку, с поддержкой Копорского полка, опрокинула турок обратно за реку. На этом бой кончился. Аблановская позиция осталась за русскими.

Этот бой для войск 12-го корпуса составляет блестящую победу, так как они отбили атаку тройного превосходства сил противника и тем заставили его опять перейти к большей пассивности действий.

Цесаревич в два часа тридцать минут дня получил донесение о том, что позиция у Кацелова очищена, а около четырех часов дня — известие об атаке на Абланово; не получая затем никаких известий, он приказал в час ночи командиру 12-го корпуса ввиду прорыва оборонительной линии отодвинуть 12-ю дивизию на линию Мечка — Трестеник — Две Могилы.

Когда утром и в течение 25 августа выяснилась вся обстановка, то было решено отвести Рущукский отряд на линию реки Янтры и занять там оборону.

«Наследник… сосредоточил свои войска и приготовился встретить ожидаемое наступление Мегмеда Али.

Главная квартира Его высочества в Дольнем Монастыре, впереди на 15 верст от Белы; впереди сего последнего селения на высотах устроены укрепления. Недостаток этой укрепленной позиции, что она растянута и потребует много войск для обороны, — писал член Государственного совета Николай Павлович Игнатьев. — В Раденице пробыли мы часа два в ожидании известий с позиции, так как огонь с наших батарей был открыт с 6 час. утра, а также от наследника, о котором весьма справедливо сильно беспокоился государь ввиду настойчивого наступления на р. Лом турецкой армии… Судя по телеграммам, полученным в это время и потом в 8 час. вечера по возвращении в Раденицу, положение было незавидное не только для наследника российского престола, но и для всякого простого генерала. Передовые войска наши должны были уступить напору турок, понеся потери значительные…

Дризен, оборонявший позицию на р. Ломе у с. Облава с 17-ю батальонами и 3-мя кавалерийскими полками, после 12 часов упорного боя против самого Мегмеда Али, руководившего войсками, высланными из Разграда, должен был оставить позицию, ибо войска были изнурены, понесли огромные потери, а дождь, шедший два дня сряду, до такой степени испортил дороги, что нельзя было подвозить заряды, патроны и продовольствие. Наследник выразил опасение, что дальнейшее наступление Мегмеда Али отрежет его от Владимира Александровича, стоящего у Пиргоса, под Рущуком, и намерение отступить за р. Янтру, перенеся Главную квартиру свою в с. Бела…

Приехавший 29-го из Главной квартиры наследника флигель-адъютант князь Долгорукий… говорит, что если бы наследник не был поражен громадностью потерь наших войск и лежащею на нем ответственностью при ропоте свиты (ворчащей на то, что наследника оставили с двумя корпусами против 100 тыс. турецкой армии), то он не отправил бы обеспокоивших государя телеграмм. Через час после их отправки, получив более успокоительные сведения с аванпостов и из частей войск, Его высочество нашел, что положение не так худо, как оно ему представлено было, и жалел, что отправил телеграмму, которая должна была встревожить отца-государя. Все отдают справедливость хладнокровию и твердости наследника».

Упорство боя отрядов у Кацелова и Абланова заставило турок остановиться. Вместо активных действий они в полдень 25 августа запросили перемирия для уборки раненых. Отпор, данный войсками Рущукского отряда, заставил нерешительного турецкого главнокомандующего потерять много времени.

«Начиная наступление, — писал А. М. Зайончков-ский, — турецкая армия к 8 сентября воздвигла колоссальную укрепленную линию, протяженностью почти 30 верст, от Острицы, через Синанкиой, Хеджикиой, Осиково, Церковну, до Юриклера, с двумя линиями фортификационных построек.

Турки окончательно остановились на следующем плане: произвести удар Южной армией (45 батальонов) на нашу позицию Бег-Вербовка — Чаиркиой, причем главная масса должна была вести атаку с фронта, а дивизия Измаила-паши — охватить наш правый фланг, сделав кружный обход по весьма лесистой и бездорожной местности. Всего было назначено 43 батальона, 84 орудия и 28 эскадронов силой до 30 тысяч человек.

Все это привело к чрезвычайно упорному бою 9 сентября при Чаиркиое, в котором русские войска проявили обычную храбрость и разбили наголову турок.

Успех нашего отряда должен быть приписан замечательной согласованности действий всех родов оружия, а также хладнокровию и распорядительности старших начальников. Со стороны турок, кроме несогласованности действий, поражает отсутствие охранения своих флангов, почему Вятский полк подошел к левому их флангу совершенно неожиданно, двигаясь, можно сказать, по самому полю сражения.

Начальник Рущукского отряда вполне оценил опасность наступления турок и принял быстрейшие меры для сосредоточения соответствующих сил на угрожаемом пункте; на следующий день после боя у Чаиркиоя могли дать отпор 27 батальонов, 28 эскадронов и 106 орудий. Однако противник не только не повторил свою атаку, но и в дальнейшем перед всем фронтом Рущукского отряда наступило непонятное спокойствие.

Победа стойких войск цесаревича выручала русскую армию, ибо Плевненский отряд мог без опасений выжидать прибытия подкреплений, а отряд Радецкого, обреченный на невыносимо тягостное положение перед Шипкой, все-таки мог быть спокоен за свой тыл… история должна справедливо и беспристрастно оценить великую заслугу, оказанную России частью Рущукского отряда, а следовательно, и его главой — цесаревичем».

Считается, что Рущукский отряд выполнил свою боевую задачу успешно, не дав турецким войскам прорвать фронт и выйти к переправам. Именно группа войск наследника, оказав отпор турецким отрядам, заставила их перейти к обороне.

5 сентября 1877 года Александр Александрович замечает: «…Невыносимо грустно и тяжело то, что мы опять потеряли такую массу людей, дорогой русской крови пролилось снова на этой ужасной турецкой земле!..»

В письме от 6 сентября: «…До сих пор брали все прямо на штурм; от этого и была у нас эта страшная потеря, дошедшая за последнее время до ужасной цифры 16 000 человек убитыми и ранеными, а одних офицеров выбыло под Плевной до 300 человек».

«Не думали мы, что так затянется война, а начало так нам удалось и так хорошо все шло и обещало скорый и блестящий конец, и вдруг эта несчастная Плевна! Этот кошмар войны!» — горько восклицает он в письме от 8 сентября 1877 года. Так происходило постижение сурового военного опыта.

На войне цесаревич осознал ту колоссальную ответственность, которая лежала на плечах отца как главы государства. «Боже, — писал он, — как должен страдать бедный Папá, когда мы все, неответственные люди перед Россиею и Господом, мы все морально страдаем за эти последние дни страшного испытания. Бог знает, последние ли это испытания? Что будет потом, что еще предстоит нам испытать, не будут ли еще сильнейшие испытания нам всем и дорогой Родине? Боже, не оставь нас, грешных и недостойных рабов Твоих! Уж мы ли не усердно молимся Ему и уповаем на Него, да будет, Боже, святая воля Твоя. Аминь!»

Настроение подъема сменилось трезвыми рассуждениями, когда он столкнулся не с показной, а с реальной картиной войны, хотя, разумеется, и не самой ужасной, осознал ее неразбериху, убедился в недальновидности командования (а главнокомандующим был его дядя, великий князь Николай Николаевич), корысти интендантов, увидел смерть близких.

Александр Александрович писал жене: «…Это несчастье и большое несчастье, что Папá сам был под Плевной, потому что он, не видевши никогда в жизни ни одного сраженья, попал прямо на эту ужасную бойню, и это произвело на него такое страшное впечатление, что он только об этом и рассказывает и плачет, как ребенок. Не знаю, отдает ли он себе отчет, что эта громадная жертва была принесена напрасно и совершенно бесполезно, что собственно не было никакой нужды штурмовать турецкую позицию и что можно было, наверно, предвидеть этот исход.

Мы все уверены, что эта кровавая драма 30 августа была результатом того, что хотели непременно покончить с Плевной эффектом и поднести государю подарок в день его именин, ну и поднесли! Нечего сказать?

Непростительно и преступно со стороны главнокомандующего подобные необдуманные действия, и нет сомнения, что он должен будет ответить перед всей Россией и отдать отчет Господу Богу за эту отвратительнейшую драму».

В трех неудачных штурмах Плевны (8 июля, 18 июля и 30 августа 1877 года) русские войска потеряли тридцать две тысячи, румыны — три тысячи человек. Главнокомандующий растерялся и предлагал отвести русскую армию за Дунай.

11 сентября цесаревич просил жену: «Если ты хочешь мне сделать огромное удовольствие и если тебе это не слишком тяжело, не езди в театры, пока эта тяжкая кампания благополучно не кончится. Я уверен, что и Мамá разделит мой взгляд и все найдут это приличным и более достойным для моей жены.

Прости меня, что это пишу тебе, потому что уверен, что ты и без того этого не делала бы и что тебе и самой казалось это неприличным. Так ли это, или я ошибаюсь?..»

Мария Федоровна сообщала мужу, что ей совсем не до театров, так как она активно занимается делами Красного Креста. Она, как и императрица Мария Александровна, на протяжении всей дальнейшей жизни уделяла этому вопросу огромное внимание.

В тот же день, 11 сентября, Александр Александрович, остро переживая случившуюся трагедию у Плевны, направил письмо императору. Со всей откровенностью он рассказал о существовавшем в армии недовольстве главным начальством, потерявшим всякое доверие войск. Наследник убеждал государя принять личное командование армией, назначив Милютина своим начальником штаба. Чтобы убедить отца принять такое решение, в тот же день наследник направил к нему своего брата великого князя Владимира Александровича и снова написал длинное письмо, доказывая необходимость решительных действий.

Император не ответил на это письмо, но вызвал наследника к себе в Горний Студень. Цесаревич с великим князем Владимиром Александровичем и начальником штаба Петром Семеновичем Ванновским прибыл к царю 15 сентября.

На следующий день, 16 сентября, у государя состоялось совещание, на котором обсудили и приняли план предстоящих боевых действий. Только благодаря военному министру Дмитрию Алексеевичу Милютину было принято решение — держаться на прежних позициях и ждать прибытия подкреплений.

Вскоре Александр Александрович был награжден орденом Святого Владимира первой степени с мечами. В рескрипте говорилось:

«Благоразумные распоряжения Вашего Императорского Высочества во время командования отдельным значительным отрядом в действующей армии, вполне соответствующие видам главнокомандующего и общему плану кампании, дают Вам право на особенную Нашу признательность; предводительствуемые Вами храбрые Наши войска неоднократно отражали все нападения превосходившего их численностью неприятеля и выказали при том свои превосходные качества».

По воспоминаниям сослуживцев, Александр Александрович был прост и демократичен в кругу офицеров. Ведь среди военных он чувствовал себя свободно.

Именно на войне цесаревич обзавелся окладистой бородой, ставшей позже легендарно-распознаваемой приметой облика русского монарха. Начиная с первого императора Петра I, никто из царей бороды не носил. Александр Александрович возродил старую традицию, которой потом будет следовать и его сын Николай II.

Вообще-то, на время ведения боевых действий Александр II официально разрешил офицерам носить бороды. Как известно, «запретный плод» сладок, и в армии почти все офицеры начали отращивать бороды. Даже двадцатилетний великий князь Сергей Александрович решил носить бороду.

На фронте складывалось настоящее боевое товарищество. По рассказам участников событий, шатер Александра Александровича был центром полевой жизни офицеров. В шатер собиралось к завтраку и обеду до сорока человек. Порой бурно обсуждали фронтовые события, порой коротали время в непринужденной беседе.

Оставшись один на один с собой в те трудные месяцы «болгарского похода», Александр много размышлял о долге, чести, жизни и смерти. Но не забывал он и о детях. 2 октября 1877 года написав Минни, он сделал приписку для сыновей и ласково добавил:

«Благодарю Вас, мои душки, Жоржи и Ники, за Ваши письма. Мне очень скучно и грустно без Вас, и я часто думаю о Вас и о душке Ксении…

Как давно мы не виделись, и я думаю, что Вы меня совершенно забыли… Как мне хочется скорее к Вам, назад, домой, но нечего делать. Когда служишь, так думать о своих не приходится, а надо исполнять свой долг! Целуйте за меня крепко Мамá и душку Ксению. Молитесь за меня и за всех наших молодцов солдат. Обнимаю Вас крепко, мои душки. Постоянно думаю и молюсь за Вас».

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1877 год. 12 октября.

Участвовал:

— в усиленной рекогносцировке неприятельского расположения войсками Рущукского отряда под личным своим начальством».

В начале октября появилась информация о возможном отходе значительной части неприятельских сил из-под Ру-щука и Кадыкиоя.

Цесаревич решил прояснить обстановку и приказал 12 октября произвести рекогносцировки перед фронтом обоих корпусов его отряда. В этих скоротечных боевых разведывательных акциях были задействованы два отряда. Один действовал в направлении на Рущук, а второй — на Кадыкиой.

За действиями отрядов, осуществлявших рекогносцировку, наблюдал сам цесаревич.

Благодаря успешному проведению боевых разведывательных акций выяснилось, что Кадыкиой не только занят весьма прочно, но и представляет собой укрепленный лагерь. Не менее укрепленной была позиция турок и у Соленика.

Во время рекогносцировки у Иован-Чифтлика в восемь часов утра был сражен наповал пулей в голову князь Сергей Максимилианович Романовский, герцог Лейхтенбергский. Все случилось, когда он выехал на боевую линию и приостановил коня на кургане у спуска в деревню. Пуля угодила в околышек фуражки левее кокарды. Смерть наступила мгновенно.

Смерть двоюродного брата произошла на глазах у цесаревича.

Александр Александрович приказал руководить ходом боя своему родному младшему брату великому князю Владимиру, а сам поскакал в сторону убитого Сергея.

Князь Романовский, герцог Лейхтенбергский, носивший титул «Императорское высочество», стал первым членом Российского императорского дома, погибшим на войне.

Двадцативосьмилетний молодой принц был общим любимцем. «До того нас всех поразила смерть бедного Сережи Лейхтенбергского, — писал Александр Александрович жене, — ты можешь себе представить, когда видишь человека веселого, здорового еще за несколько часов и вдруг узнать, что он убит, это до того поражает, что не отдаешь себе ясного отчета в том, что случилось…

…В 8 ч. вечера после обеда мы перенесли тело бедного Сережи из его домика в здешнюю болгарскую церковь. Эта церемония по простоте обстановки и при чудной лунной ночи была удивительная.

Несли его на носилках для раненых, и эти носилки уже были, как видно, много раз в употреблении, потому что они покрыты были кровью.

Несли я, Сергей и все наши; впереди шли офицеры Невского и Софийского полков вместо певчих и отлично пели и мои конюшенные люди с факелами, а солдаты кругом с фонарями, а сзади священник и все остальные. Никогда я не забуду это печальное шествие.

В церкви поставили тело на тех же носилках на пол, а тело прикрыли его пальто, и сейчас же отслужили первую панихиду, и, могу сказать, положительно все молились усердно и искренно о бедном товарище. При церкви постоянно находится офицерский караул попеременно, один день мои атаманцы, а другой день от батальона Бендерского пех[отного] полка. Кроме того, 2 часовых у тела и постоянно дежурят день и ночь у тела, сменяясь попарно: Сергей, Эжен, Стюрлер, Воронцов, Литвинов, Ники Долгорукий, все мои адъютанты и все офицеры моего отрядного штаба».

Александр Александрович тяжело переживал гибель двоюродного брата, которого искренне любил и уважал. Но война не давала возможности расслабиться и предаться личным переживаниям. Даже в письмах любимой жене появлялось все больше деловых тем.

В письме от 4 ноября 1877 года из болгарского села Брестовец цесаревич сообщал Минни: «Вчера в 11 часов утра получил посланные тобой вещи для офицеров и солдат. Первый транспорт уже роздан во все части, где в каждом полку устроена была лотерея и доставила большое удовольствие людям; и этим путем никто не был обижен, а иначе не знаешь, как раздавать вещи. Тюк с 20 пудами табаку, который по ошибке остался в Систове, я на днях получил и послал в части…

Если будешь еще присылать, то, пожалуйста, побольше табаку и именно махорки; это главное удовольствие бедных солдат, и даже более удовольствие им делает махорка, чем чай, который они получают иногда от казны, а табак никогда… Одеяла, чулки, колпаки и проч. — все это хорошие вещи и нужны. Папиросы для офицеров тоже нужны, здесь трудно достать и дороги…»

Цесаревич был серьезно обеспокоен состоянием военно-медицинского обеспечения. Он писал о переполненных госпиталях, о больных и раненых, одетых в грязное белье, в котором их перевезли. «…Некоторые в сапогах и мундирах; рубашки у многих были все в крови, совершенно запекшейся, как они были вынесены из дела, хотя некоторые лежали в госпитале по 5 и 6 дней…

Многие ужасно страдают и стонут, другие, напротив, такие молодцы; но, когда видишь постоянно все новых да новых раненых и новые мучения, тяжело становится на сердце и поневоле думаешь: да когда же, Боже, конец этим мученьям, этим жертвам, этой ужасной войне! Тяжело и далеко не привлекательно вид этих несчастных здесь, на месте, в скверной относительно обстановке, в этот холод, без постелей, большей частью просто на соломе.

В Петербурге и, вообще, по всем городам России раненые блаженствуют и как бы в раю, а здесь, Боже, что они страдают, что претерпевают, через что проходят. Себе представить нельзя, какое впечатление и какой вид представляют наши госпитали теперь, осенью… Все, что только можно сделать для улучшения больных и раненых, сделано у нас, да кроме того, сколько пожертвовано вещей, и Красный Крест снабжает всем, чем только может, а все еще мало на такую массу госпиталей и лазаретов».

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1877 год. 30 ноября.

Участвовал:

— в сражении у Трестеника и Мечки (с участием Пара-панской осадной бригады) и отражении атаки армии Сулеймана-Паши».

То, что противник замышляет новое наступление, Александр Александрович понял в связи со странным затишьем в первые недели ноября. О возможных новых действиях турок докладывала и разведка.

Так и оказалось. С 14 ноября турецкий генерал, командующий Восточно-Дунайской армией Сулейман-паша начал предпринимать активные действия на участке Рущукского отряда. Атаки следовали одна за другой. 29 ноября стало ясно, что Сулейман-паша попытается прорвать крайний левый фланг Рущукского отряда в районе Кадыкиой — Пиргос.

Александр Александрович своевременно разгадал планы турецкого военачальника. Цесаревич приказал к рассвету 30 ноября провести передислокацию войск — направить часть пехотной дивизии к Дамогиле и притянуть к Мечке отряд, оборонявший Батинскую переправу. Со своей стороны великий князь Владимир перевел из Дамогилы в Трестеник Бессарабский полк. Бой между Мечкой и Трестеником 30 ноября стал неминуем.

К рассвету 30 ноября на позиции у Трестеника находились двенадцать батальонов и сорок орудий под командованием генерал-лейтенанта барона Александра Александровича Фиркса. На позиции у Мечки — шесть батальонов и тридцать два орудия под командованием генерал-майора Георгия Павловича Цитлядзева. Кроме того, к месту боя подошла вся 12-я кавалерийская дивизия — восемнадцать эскадронов и казачьих сотен и двенадцать конных орудий. В течение дня ожидалось прибытие еще десяти батальонов, шести казачьих сотен и сорока двух орудий. Таким образом, русские части могли противопоставить неприятелю в общей сложности двадцать восемь батальонов, двадцать один эскадрон и сотни и сто тридцать орудий.

Бой разгорелся по всей линии, но острие основного удара турок было направлено собственно на Мечку и на лощину между ней и Трестеником.

После полудня турки сосредоточили против Мечкинского участка до тридцати таборов, равных по численности тридцати батальонам. И затем начали решительную атаку на правый фланг русских частей.

Неприятель упорно, с отчаянным фанатизмом рвался вперед, несмотря на страшные потери от русских оружейных и артиллерийских залпов.

Пока шла атака на правый фланг, в центре линии фронта турки значительно усилили свою артиллерию. Было ясно, что Сулейман-паша хочет во что бы то ни стало прорвать центр русской обороны.

Великий князь Владимир воспользовался этим и решил дать туркам возможность втянуться в лощину между Меч-кой и Трестеником. Удерживая оборону на своем левом фланге и в центре, великий князь принял решение перейти в решительное наступление правым флангом после подхода 2-й бригады 35-й пехотной дивизии полковника Николая Николаевича Назарова.

В это время цесаревич с высоты у Яли-Абланово координировал действия на всем поле боя. Он первым заметил, что голова колонны 2-й бригады 35-й дивизии подошла к Трестенику. Тогда по его указу великий князь приказал ей и Малороссийскому полку идти вдоль шоссе на Рущук и, зайдя правым флангом, ударить на левый фланг турок. Барону Александру Федоровичу Дризену с кавалерией цесаревич приказал содействовать этому наступлению.

Когда стало ясно, что войска полковника Назарова успешно громят турок, атаковавших Мечку, частям Георгия Павловича Цитлядзева было приказано перейти в наступление со всеми остальными войсками Мечкинского участка. Таким образом, в пятнадцать часов тридцать минут все русские войска по всему фронту перешли от обороны в решительное наступление.

Победа была окончательной и бесповоротной. Стремительное наступление великого князя Владимира вскоре превратилось в преследование, закончившееся лишь с темнотой.

Так сражение под Мечкой — Трестеником завершилось блестящей победой Рущукского отряда под командованием цесаревича Александра Александровича. Это сражение стало последней попыткой наступления армии Сулейман-паши против Восточного фронта русской армии.

В продолжение пяти месяцев войска Рущукского отряда выдерживали почти непрестанные бои и сражения с противником, постоянно превосходившим их числом, иногда и в несколько раз, имевшим стратегические преимущества и опиравшимся на сильные крепости. Так Рущукский отряд дал возможность всей русской армии одержать победу на других, не менее важных участках театра военных действий.

30 ноября 1877 года император наградил великого князя Владимира бриллиантовой шпагой с надписью: «14 и 30 ноября 1877 года», а цесаревича Александра — орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия второй степени. В высочайшем рескрипте говорилось:

«Рядом доблестных подвигов, совершенных храбрыми войсками вверенного Вам отряда, блистательно выполнена трудная задача, возложенная на Вас в общем плане военных действий. Все усилия значительно превосходящего численностью неприятеля прорвать избранные Вами позиции в течение пяти месяцев оставались безуспешными, и, наконец, 30 ноября сего года отчаянные атаки на Мечку мужественно отбиты под личным Вашим предводительством. Желая выразить чувства сердечной Нашей признательности за Вашу отличную храбрость и благоразумную распорядительность, доставившие войскам Нашим новую славу, Всемилостивейше жалуем Вас кавалером Императорского ордена Нашего Святого Великомученика и Победоносца Георгия второй степени, знаки коего при сем препровождая, повелеваем Вам возложить на себя и носить по установлению».

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1877 год

— Назначен шефом 2-го пехотного Софийского полка — 3 декабря.

Получил ордена:

3 декабря — От Императора Германского «Pourlemerrite»;

3 декабря— <От> Великого Герцога Мекленбург-Шверинского за отличие в военное время.

1878 год

— Принимал участие в общем наступлении войск Северного отряда под личным своим начальством и преследовании турецкой армии от Кара-Лаш к крепости Шумле — с 10 января по 13 января».

Война и походная жизнь казались реальностью, а события в Петербурге и Москве — чем-то сказочным, теплым, уютным и очень далеким.

«Когда подумаешь, что через 8 дней будет уже полгода (!), что мы не виделись с тобой, просто не верится, чтобы это было возможно! Полгода! Да это полжизни!!!» — писал цесаревич жене темной декабрьской ночью 1877 года в своем походном шатре.

Прошло восемь дней, и Александр Александрович вновь взялся за перо: «Моя милая душка Минни, в первый раз, что приходится писать тебе письмо в самый Новый год, я хочу обнять тебя только мысленно и пожелать от всей души нам обоим наше старое, милое, дорогое счастье, нового не нужно, а сохрани, Господи, нам то счастье, которым уже, благодаря Твоей великой милости, пользуемся более 11-ти лет. Вот что я желаю тебе и себе от души и уверен, что и ты большего счастья не желаешь, потому что его нет и не нужно».

События на фронте требовали постоянного внимания.

Потерпев поражение под Мечкой 30 ноября и узнав о капитуляции армии Осман-паши, турки прекратили всякие наступательные попытки на всем Восточном фронте и у Шипки и переключили все свое внимание на защиту подступов через Балканы к Софии. С 25 декабря 1877 года начался завершающий, третий этап войны.

Было решено распределить всю Дунайскую армию на три группы или отряда: восточный отряд под командованием наследника Александра Александровича, центральный — генерала Федора Федоровича Радецкого и западный — генерала Иосифа Владимировича Гурко. Позднее Иосифа Владимировича сменил генерал Эдуард Иванович Тотлебен.

В связи с таким перераспределением цесаревич телеграфировал отцу, что просит дать ему в начальники штаба генерала Николая Николаевича Обручева. Николай Николаевич считался одним из самых талантливых российских военных стратегов. Именно он еще в 1876 году разработал стратегический план войны с Турцией, осуществленный во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. На Кавказском театре военных действий благодаря его плану операции по разгрому Аладжинской группировки неприятеля пала турецкая крепость Карс, ключевая на Кавказском фронте.

Александр II одобрил выбор сына. Однако вскоре выяснилось, что с Н. Н. Обручевым не ладит главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич. Сложные отношения между ними начались еще в 1863 году.

Сущность этих разногласий цесаревич изложил в письме жене, написанном в селе Брестовец 28 декабря.

«Папá тебе наверное говорил, что я просил его по телеграфу назначить ко мне начальником штаба генер. Обручева, — писал цесаревич, — в случае, если мне придется принять войска Западного отряда под мое начальство.

Я остановился на Обручеве как на человеке весьма умном, энергичном и занимавшемся много вопросом о Турции. Главное, почему я в особенности настаиваю на его назначении, это потому, что я не имею ни малейшего доверия к Д. Низи (дяде Николаю Николаевичу Старшему. —А. М.), его штабу и их распоряжениям, а принять начальство над Западным отрядом, имея генер. Гурко начальником штаба, как хочет, чтоб я сделал, Д. Низи, я решительно не хочу, потому что Гурко будет фантазировать и делать то, что желает Д. Низи, а не то, что я хочу.

Генер. Обручев — весьма самостоятельная личность, и поэтому главнокомандующий и слышать не хочет об его назначении; кроме того, Д. Низи хорошо знает мое мнение о всей компании и его распоряжениях и боится, что я с Обручевым вдвоем будем ему помехой. Он уже мне несколько раз телеграфировал шифром, что ни за что не хочет, чтобы я брал Обручева и что никогда не согласится иметь Обручева здесь, в армии. Я ему телеграфировал, что без этого условия я принять начальство Западным отрядом не могу. Папá я телеграфировал то же самое, хотя от него я получил сейчас же разрешение на назначение Обручева.

Теперь я жду ответа от Папá, чтобы знать, согласился ли он окончательно, несмотря на то, что Д. Низи этого не желает, и ему телеграфировал с своей стороны. Итак, теперь у нас с Д. Низи своего рода баталья, посмотрим, чья возьмет! Все зависит от решения Папá.

Я твердо решился, если Папá согласится с просьбой Д. Низи, проситься прочь из армии, потому что мое положение в отношении Д. Низи становится невозможным и я здесь не нужен. Я говорил об этом с Владимиром, и он совершенно со мною согласен. Принять начальство Западной армией в тех условиях, как того желает Д. Низи, я не могу; стало быть, что ж мне здесь делать? В Рущукский отряд уже назначен Тотлебен, так что я свободен. Если же, несмотря на все это, Папá прикажет мне оставаться и принять начальство над Западным отрядом, имея Гурко начальником моего штаба, конечно, я подчинюсь и исполню долг свято, но не могу скрыть, что этим Папá принесет в жертву своего сына!..»

Назначение Обручева так и не состоялось — вследствие энергичного протеста главнокомандующего — великого князя Николая Николаевича…

После взятия Шипки открывался свободный путь на Адрианополь. Главнокомандующий армией, великий князь Николай Николаевич приказал Радецкому и Гурко продолжать движение вперед. Прибыв 1 января в Казанлык, главнокомандующий сделал окончательные распоряжения относительно общего наступления всей действующей армии и преследования турок.

1 января 1878 года последовал приказ о наступлении Рущукского (Восточного) отряда по линии Разград — Рущук — Осман-Базар.

3 января Александр Александрович написал жене:

«Папá тебе, вероятно, передал его решение насчет меня и Владимира. Я получил вчера вечером телеграмму Папá с приказанием мне и Владимиру оставаться на наших местах впредь до приказаний. Решительно непонятно, зачем один день нас требуют в Петербург, потом приказывают ехать догонять гвардию, потом опять оставаться, опять ехать — и так в продолжение месяца мы получили четыре разных приказания, и ничего из этого не вышло. Замечательно, что ничего не могут решить окончательно и все так идет здесь.

Папá пишет одно, Дядя Низи другое. Папá хочет так, Дядя хочет иначе, и опять ничего решенного нет. Ах, дай Бог, чтобы все это кончилось наконец, пришло бы в нормальное положение…

Общество сделалось еще приятнее с приездом Тотлебена и кн. Имеретинского и вообще живется всем хорошо, потому что все в ладу [друг] с другом и все порядочные люди и ведут себя отлично.

С Тотлебеном я больше познакомился и сблизился, и замечательно здраво он судит о событиях; совершенно самостоятельно и прямой и честный человек, как я теперь вполне убедился. Кн. Имеретинский — умный способный офицер и весьма приятный собеседник; всегда в духе, интересуется всем и порядочный во всех отношениях человек. Я боюсь только одно, что Тотлебену и Имеретинскому все-таки неприятно и неловко, потому что они оба приехали сюда заменить меня и Ванновского и, между тем, уже целый месяц прошел, а я все тут же».

Через день, 5 января, цесаревич сообщает:

«Сегодня получили известие, что сербы взяли Ниш с большим количеством орудий, ружей, патронов и всякого запаса. Наши войска тоже подвигаются все вперед и идут безостановочно. У нас здесь тихо, ничего нового и скука страшная; да, невесело оставаться таким образом на месте и знать, что мой гвардейский корпус там, за Балканами. Странная, правда, судьба моя и Владимира: участвовать в войне и все время не при своих частях, а, казалось бы, чего же проще, как принять мне мой корпус, а Владимиру — свою дивизию. Здесь, слава Богу, мы исполнили свою задачу, свой долг, до конца довели возложенное на нас дело, ну так и нечего больше делать. А теперь вот уже больше месяца, что все обещают вернуть нас обоих к гвардии, а вместо того только и есть, что обещания да нерешительность и неопределенность нашего положения, как это было все время.

Если будет на днях заключено перемирие, то, конечно, нам не стоит ехать туда, но если будут продолжаться военные действия, то будет весьма трудно догнать и доехать до гвардии и легко можно опоздать».

К началу наступления, 1 января, отряд цесаревича состоял из восьмидесяти четырех батальонов, пятидесяти восьми эскадронов и трехсот семидесяти орудий. Александру Александровичу было приказано «при первой возможности перейти в наступление к стороне Рущука, Разграда, Эски-Джумы и Осман-Базара, стараясь овладеть последними тремя пунктами и прервать железнодорожное сообщение Рущука с Шумлой».

6 января Александр Александрович информирует жену: «Погода сегодня ужасная, холодно, страшный ветер с вьюгой, отвратительно.

Дунай окончательно замерз, и уже пешком можно ходить, надеемся, что скоро можно будет перевозить и тяжести, а то очень трудно с продовольствием, потому что сколько уж дней почти подвоза не было и перевозили только маленькую часть на катерах и понтонах весьма медленно.

Кажется, что скоро придется нам снова начать военные действия и идти на Рущук и Разград; по крайней мере, Д. Низи очень настаивает на этом. Завтра собираются у меня корпусные командиры для обсуждения этого вопроса, и тогда решим, что можно будет предпринять для приведения сего плана в исполнение. Дай Бог, чтобы это не нужно было, потому что, может быть, перемирие будет закончено к этому времени, но на всякий случай надо быть готовыми, если прикажут идти.

Посылаю тебе сегодня еще целую коллекцию видов села Брестовец, сделанных одним саперным офицером-любителем. Пожалуйста, собери все фотографии, которые я тебе прислал, в два альбома; один — для видов Румынии, а другой — для Болгарии. Жаль будет, если они растеряются, у меня нет вторых экземпляров, я все послал тебе, что мог достать, а для меня это останется приятным воспоминанием нашей боевой жизни. Пожалуйста, не забудь заказать и сделай это».

Об условиях жизни на фронте цесаревича в то время красноречиво рассказывают письма:

«Сегодня опять сильный мороз, и в комнате моей было всего 1 градус тепла, когда я встал; печка топится трудно, потому что дрова сырые и нескоро нагревается, но зато потом тепло и хорошо, но дует от пола и от стен страшно. Приходится постоянно сидеть в теплых сапогах, а когда и это не помогает, то я влезаю ногами в меховой мешок, купленный в Бухаресте, но такой маленький, что обе ноги за раз не влезают, а приходится согревать сначала одну ногу, а потом другую».

В письме 9 января цесаревич писал:

«Вчера целый день прождал понапрасну известий из Главной квартиры о ходе мирных переговоров, так-таки ничего и не получили, а все ждут со страшным нетерпением. Нам весьма важно знать, чем кончатся переговоры, потому что в случае, если турки не согласятся на наши требования, мне приказано с моим отрядом идти на Разград и, если возможно, овладеть им и потом с сильным отрядом подойти к Рущуку и постараться заставить турок сдать нам эту крепость и город. Ведь наши, конечно, рвутся вперед, если сегодня еще я ничего не получу, то завтра с утра войска начинают наступление. Авось Господь не оставит нас и здесь, и благословит наше оружие, и поможет, как до сих пор помогал во всем! Но, конечно, дай Бог, чтобы это не нужно было; еще лучше было бы без боя покончить с этими городами, и опять дорогая русская кровь не была бы понапрасну пролита. Довольно мы ее проливали и часто совершенно напрасно!

Ты уже, конечно, знаешь от Папá, что он приказал мне и Владимиру оставаться на своих местах и не ехать к гвардии. Теперь милый наш Рущукский отряд переименован в Восточный отряд и присоединены к нему еще войска Тырновского отряда; так что все пространство от Дуная до Балкан в моем распоряжении. Конечно, тут особенно лестного нет, и я уверен, что это сделано главнокомандующим только для того, чтобы меня не пускать за Балканы, где он не желает меня иметь, да и не особенно мне самому хочется ехать туда, потому что в этой обстановке, в которой находится теперь отряд генер. Гурко, невесело принимать отряд, уже сильно расстроенный и ослабленный!.. Что за беспорядок в тылу армии, это себе представить нельзя. Интендантство продолжает бездействовать… продолжает грабить казну самым бесцеремонным образом, и несмотря на это мы все-таки ничего не получаем и ничего к нам не подвозят.

Теперь Д. Низи и вся эта компания увлеклась забалканским походом, никаких распоряжений о продовольствии армии не делают, о сообщениях не заботятся, добиться толку до сих пор нельзя никакого от Полевого штаба; просто отвращение, что за администрация. С каждым днем все больше и больше приходишь к заключению, что Д. Низи — отвратительный главнокомандующий… и весь штаб и Главная квартира — подлейшая сволочь. Ропот на главнокомандующего и его штаб увеличивается с каждым днем, и никакие забалканские победы и успехи не изгладят в армии того впечатления, которые она вынесла из этой 8-месячной кампании; не главнокомандующему Россия обязана последними успехами, а молодецким, геройским и чудным нравственным духом русским войскам и честным начальникам.

Сам Д. Низи ничего не видит, ничего не понимает, ничего не знает, воображает, что все идет великолепно, что все его обожают и что он всему голова! Сильно же будет его разочарование, если когда-нибудь он увидит и узнает все, что было, и все, что происходит; но не думаю, что он когда-нибудь сознается наконец, что он совершенно не способен быть главнокомандующим, недостаточно у него такта на это и недостаточно он умен, чтобы сознать это! Бог ему судья и Бог ему простит, не ведает, что творит! Но армия не простит, она не может, она не смеет ему простить! Слишком эта неспособная личность стоила России, армии и нам, всем русским! Грешно было бы забыть все это и непростительно для потомства! Что за приказания получаем мы от главнокомандующего, просто смешно, до чего глупо! Все решительно смеются! Например, 4 дня назад получаю я вдруг телеграмму от Д. Низи следующего содержания: «Немедленно пошли парламентера в Рущук, потребовать сдачи его. Необходимо поддержать это требование наступлением войск, не ввязываясь в настоящий бой» Конечно, получивши эту телеграмму, все хохочут и становятся в тупик, что это — шутка или серьезно? Вот до чего глупость главнокоманд. может дойти!»

11 января цесаревич писал Минни:

«На днях получил приказание Главнок. отменить всякие движения вперед и войскам оставаться на прежних местах. Просто ничего не разберешь: один день немедленно сделать то, на другой день — не сметь предпринимать ничего, да что же это наконец? Да если бы я исполнял все приказания главнок., то черт знает что было бы с нами и моим отрядом. Слава Богу, я проучен и знаю цену этим приказаниям и поэтому не тороплюсь или вовсе не исполняю, если они слишком глупы, как высылка парламентера к Рущуку; конечно, я никого не посылал и через день получил приказание отнюдь не трогаться вперед. Хорош бы я был, если исполнил приказание. Посмешище перед всей армией, перед Россией, да никто бы верить не хотел, что это приказание главнокомандующего, и, конечно, все бы пало на мою шею. Почему отменили наступление нашего отряда на Разград и Рущук, не знаю, но полагал, что оно в связи с мирными переговорами; но каково же было наше удивление: мы думаем, что ввиду переговоров, которые идут хорошо, приказано было приостановить всякие движения вперед, но ничуть не бывало, все отряды идут вперед не останавливаясь, одному нашему приказано ничего не предпринимать! Непонятно и досадно для войска. Мое терпение совершенно лопнуло, я твердо решился просить у Папá разрешения выехать из армии и чтобы он окончательно вызвал нас обратно домой.

Жду теперь только, чтобы узнать, чем кончатся переговоры о мире. Если хорошо кончатся, то, само собой разумеется, нам больше нечего здесь делать, если же затянутся и мы все-таки с Владимиром останемся в том же положении, как теперь, то мы решились проситься прочь отсюда. Невыносимо оставаться здесь и ничего не делать, ничего не знать, без известий, кроме дурацких и безграмотных телеграмм главнокомандующего. Он ни разу не потрудился мне сообщить, как идут переговоры и какие главные условия для заключения перемирия, я решительно ничего не знаю и совершенно, как будто меня здесь нет. Для чего я здесь, я сам не знаю! Что мне тут оставаться, к чему, кому я приношу пользу, решительно не понимаю. Остался я здесь, потому что Папá желал, чтобы я принял мой гвардейский корпус, но Дядя Низи, видно, не желает, и мне приказано оставаться здесь.

Боже, что я претерпел морально здесь за это время, не желаю никому пройти через это испытание, и все время мое положение было ненормальное, самое незавидное, каким-то чернорабочим, а прочим предоставили уже пожинать лавры за Балканами и именно тем, которые всего менее заслуживали это, как, например, Скобелев, Стругов и Гурко! А например, молодец генер. Радецкий, герой Шипки, оставлен в резерве. Кн. Мирский тоже. Все выдвигают самых низких и непорядочных людей. Правда, досадно и отвратительно. Я не о себе хлопочу, мне ничего не надо, я ничего не желаю, слава Богу, Господь помог мне исполнить мой долг до конца с честью, чего же мне больше, но за прочих досадно. Гвардия, например, какими молодцами себя показала, а об ней почти ничего не говорится, всегда глухо выражаются: отряд генер. Гурко, и больше ничего».

Приказ перейти в наступление к стороне Рущука, Разграда, Эски-Джумы и Осман-Базара поступил 13 января. И Восточный отряд под командованием цесаревича его с успехом выполнил: занял Разград, Эски-Джуму, Осман-Базар, Котел, а затем и Рущук. Русские войска стремительно двигались вперед, преследуя отступающих турок, и вскоре без единого выстрела взяли Адрианополь.

По словам А. М. Зайончковского, «войска были сильно утомлены и совершенно обносились; на людях были изношенные шинели и полушубки; не было сапог, а вместо фуражек — болгарские шапки и чалмы. Войсковые обозы остались далеко позади; сообщение с левым берегом Дуная было прервано ледоходом. Число отсталых вследствие обморожения ног было так велико, что в батальонах оставалось до 500 человек; кавалерия пострадала меньше, но в эскадронах было не более 80 коней; артиллерия всех колонн наполовину осталась позади; парки были в нескольких переходах, и снаряды везли лишь в передках и передних ходах зарядных ящиков; также мало было и патронов. Но надежда на скорый и славный конец великого дела поддерживала физические силы людей и не давала развиваться болезням, неизменно сопутствующим утомлению и лишениям».

Все ждали окончания войны. Ждали с волнением. Это волнение сквозило и в письмах цесаревича. В письме от 14 января он высказывает опасения насчет удачного исхода мирных переговоров с турками:

«Что делается в Главной квартире Д. Низи, решительно ничего не знаем: вот уже 3-й день без телеграмм. Ужасно боюсь, чтобы там не заварили кашу, которую потом придется расхлебывать несчастной России, из-за неспособности главнокомандующего.

Ты не можешь себе представить, до чего доходит недоверие к Д. Низи; несмотря на все эти блестящие дела за Балканами, которые, правда, шли великолепно по результатам, достигнутым нами, все еще боятся, чтобы он чего-нибудь не напутал, а теперь в особенности боимся, чтобы при мирных переговорах он не наделал бы глупостей с детским и наивным до глупости воззрением на настоящие события, от которых зависит все будущее для России.

Получил я сегодня в 3 ч. твое милейшее письмо № 79 от 1 января: ты не можешь себе представить, до чего эти 2 последних письма сделали мне удовольствие, просто не знаю, как тебя благодарить за них. Я с таким вниманием, с такой жадностью читал их. Теперь мне немного стало ясно, почему Папá решился нас оставить здесь, но не понимаю, как он мог не настоять на том, чтобы Обручев был бы наконец назначен; тогда еще было время, теперь уж поздно!..

Посылаю тебе еще целую коллекцию фотографий, и ты можешь видеть меня на ней с бородой, в моем полушубке. Одну группу отдай Сергею, с надписью для него… До свиданья, моя милая душка Минни, обнимаю тебя от всей души и целую мою собственную маленькую жену. Крепко целую душек детей. Христос с вами, мои душки. Твой верный друг Саша».

19 января в 17 часов состоялось подписание протокола об основаниях мира и условиях перемирия. Великий князь заставил турецких уполномоченных строго придерживаться присланного из Петербурга текста. Кроме того, потребовал полностью вывести турецкие войска из Болгарии и сдать крепости Видин, Рущук и Силистрию в Европе и Эрзурум в Азии. По условиям перемирия русские войска получили право на временное занятие, в продолжение переговоров, важных стратегических пунктов на обоих театрах войны.

Великий князь Николай Николаевич телеграфировал императору: «Имею счастье поздравить Ваше Величество. Предпринятое Вами святое дело благополучно приведено к концу. Основания мира, предложенные Вашим Величеством, приняты Портой, и протокол сию минуту подписан мною и уполномоченными султана. Перемирие заключено и подписано, и приказания о приостановлении военных действий немедленно отправляются во все отряды и на Кавказ. Все Дунайские крепости, Разград и Эрзурум очищаются турецкими войсками».

В тот же день Николай Николаевич отправил письмо своему племяннику. «Милый Саша! — писал он. — Нет у меня достаточно слов, чтобы тебе выразить всю мою глубокую и душевную благодарность за все время кампании, в которую тебе выпало на долю столь трудное дело сохранения моего левого фланга. Ты, поистине, выполнил эту нелегкую задачу вполне молодецки».

После того как воюющие стороны заключили перемирие, окончилась и боевая служба наследника. Цесаревич стал готовиться к отъезду в Петербург.

22 января в Петербург последовало очередное донесение от Николая Николаевича: «Вся совокупность фактов достаточно свидетельствует о полном поражении, нанесенном Турции славными войсками Вашего Императорского Величества, и о необходимости, в которую султан был поставлен предоставить себя вполне на великодушие русского государя».

27 января начались переговоры о мире с турецкими уполномоченными.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1878 год

— По заключении перемирия с Турцией отправился по железной дороге обратно в С.-Петербург — 1 февраля.

— Куда прибыл — 6 февраля.

— Пожалована золотая бриллиантами украшенная сабля с надписью: «За отличное командование Рущукским отрядом» при следующем Высочайшем рескрипте:

«В награду отличной храбрости и примерной распорядительности, выказанных Вами во все время командования Рущукским отрядом, с 25 июня 1877 по 1 февраля 1878 г., и в особенности при отражении неоднократных попыток неприятеля прорвать вверенную Вашему охранению оборонительную линию Всемилостивейше пожаловали Мы Вам золотую бриллиантами украшенную саблю с надписью: «за отличное командование Рушукским отрядом», которую при сем препровождая, пребываем к Вам Императорской милостью Нашею благосклонны» — 26 февраля».

Прощание с армейским братством прошло строго и трогательно одновременно.

За ужином накануне отъезда цесаревича много говорили и много молчали. И поговорить, и помолчать было о чем. Дни и ночи, из которых складывались недели и месяцы жизни на фронте, потери близких и сослуживцев не прошли бесследно.

1 февраля Александр Александрович вместе с братом Владимиром Александровичем отбыл в Петербург.

Подводя итоги Русско-турецкой войны, военный историк, генерал-лейтенант Андрей Медардович Зайончковский в третьем томе «Истории русской армии» написал в том числе и о роли Александра Александровича:

«Наследник цесаревич Александр Александрович был на этой войне в роли начальника маловидного, но чрезвычайно ответственного Рущукского отряда. Этому отряду приходилось прикрывать единственную переправу через Дунай, обеспечивать Плевненский отряд и тыл отряда Радецкого, действуя все время против значительно превосходящих сил противника, и притом наиболее соорганизованных и опирающихся на сильные крепости.

Сначала, действуя оборонительно, Рущукский отряд остановил все наступательные порывы турок. Начальник отряда, всегда спокойный и сосредоточенный, являлся обыкновенно в наиболее важные места; его появление, его вид уже внушали войскам уверенность в успехе дела; они дрались как львы. Он поставил в своем отряде на должную высоту разведку кавалерии; выяснив какое-нибудь серьезное изменение в положении противника, наследник цесаревич немедленно принимал быстрейшие меры для противодействия противнику, с особым искусством производя сосредоточение войск к угрожаемым пунктам; весь отряд всегда верил в силу и целесообразность предпринимаемых им мер. Редкий начальник пользовался таким авторитетом, как цесаревич в своем отряде, и редкому начальнику верили так слепо его войска, как наследнику. Всегда спокойный, уравновешенный, упорный, он эти качества перелил и своим подчиненным, и тяжелая работа делалась в Рущукском отряде без горячки, суетливости, но спокойно и уверенно.

Когда обстановка для отряда сложилась более благоприятно, он перешел в решительное наступление и в сентябрьских боях нанес врагу сильное поражение. Победа цесаревича выручила русскую армию, поставленную в тяжелое положение под Плевной и на Шипке. Новое поражение турок в ноябре навсегда отбило у них желание предпринимать какие-либо серьезные активные действия. На Ломе стало спокойно.

Мощный русский витязь крепко стоял на страже и надежно обеспечил с этой стороны свободу русских действий — своими мощными ударами он безжалостно разрушил все розовые мечты турок о победе».

О том, что 19 февраля в городке Сан-Стефано, недалеко от Константинополя, между Россией и потерпевшей поражение Османской империей подписан договор, цесаревич узнал уже в Петербурге. Согласно договору Турция признавала независимость Черногории, Сербии, Румынии, а Болгария, Босния и Герцеговина получили широкую автономию. В Азиатской Турции к русским переходили Карс, Ардаган, Батум, Баязет. Также предусматривались проведение реформ в Западной Армении и выплата Турцией контрибуции.

А. М. Зайончковский писал: «В 16 часов 15 минут 19 февраля, в знаменательный день восшествия на престол Александра II и дарованного им освобождения крестьян, был подписан мир, освобождавший миллионы наших братьев православных славян от турецко-магометанского ига. В тот же день состоялся парад войск, и великий князь телеграфировал государю: «Счастие имею поздравить Ваше величество с заключением мира. Господь сподобил Вас окончить великое, Вами предпринятое святое дело: в день освобождения крестьян Вы освободили христиан из-под ига мусульманского». Государь ответил: «Благодарю Бога за заключение мира. Спасибо от души тебе и всем нашим молодцам за достигнутый славный результат. Лишь бы европейская конференция не испортила то, чего мы достигли нашей кровью». О, как был прав государь в отношении того, что сделал с нашими блестящими результатами кровавой войны Берлинский конгресс!»

Берлинский трактат, подписанный Россией и европейскими державами летом 1878 года, стал фактически полным провалом российской дипломатии. Усилиями европейской дипломатии почти все военные победы России были сведены на нет.

Под давлением Англии Россия приняла обязательства вывести свои войска с территории Западной Армении, тем самым уничтожив единственную реальную гарантию выполнения султаном обещаний. Взамен Англия получила от Турции остров Кипр.

События Берлинского конгресса, где Россия оказалась в полной изоляции, а шесть великих держав и Турция набрасывались на нее как хищники на жертву, Александр Александрович воспринимал близко к сердцу. По мнению некоторых историков, уже тогда он выработал для себя формулу, которая затем станет самой расхожей истиной, связанной с его именем: «У России только два союзника — ее армия и флот. Все остальные предадут ее при первой же возможности».

Именно на войне у цесаревича возникла убежденность в необходимости для России мирного государственного развития. «Я рад, что был на войне, — говорил позже Александр III, — и видел сам все ужасы, неизбежно связанные с войной, и после этого я думаю, что всякий человек с сердцем не может желать войны, а всякий правитель, которому Богом вверен народ, должен принимать все меры для того, чтобы избегать ужасы войны, конечно, если его (правителя) не вынудят к войне его противники, тогда грех, проклятие и все последствия этой войны пусть падут на головы тех, кто эту войну вызвал».

Санкт-Петербург встретил цесаревича февральской метелью и, как всегда, заполненным многолюдьем Невским проспектом. Карета подъехала по Невскому проспекту к Аничкову мосту, и на противоположном берегу Фонтанки словно вырос Аничков дворец. В нем светились домашним теплом и уютом окна.

Возвращение Александра Александровича стало в семье настоящим праздником. Он вновь мог обнять любимую Минни и родных сынишек — Николая и Георгия; взять на руки малышку Ксению, которая за эти долгие месяцы, казалось, забыла отца и с удивлением смотрела на улыбавшегося большого бородатого дядьку.

Жизнь в милом Аничковом дворце быстро вошла в привычный ритм. Возобновились домашние концерты, любимые цесаревичем вечера в кругу домашних, вновь случались выезды в театры. Но была одна сторона жизни, которая огорчала и Александра Александровича, и Марию Федоровну. Это была ставшая широко известной история взаимоотношений императора, отца цесаревича, и Екатерины Михайловны Долгоруковой.

Из-за этой истории в Зимнем дворце были нововведения. И они коробили душу.

Император отвел княжне Екатерине Долгоруковой на третьем этаже дворца три большие комнаты, точно соответствовавшие его личным покоям во втором этаже. Помещения на втором и третьем этажах были соединены винтовой лестницей. По сути, Александр II завел вторую семью. Всем было известно, что княжна не раз сопровождала императора в Крым, в Ливадию, останавливаясь на частной даче. Отношения царя с княжной перестали быть секретом, весь двор лишь соблюдал нормы приличия.

Императрица занимала покои на втором этаже, смежные с комнатами мужа. Конечно же, она вскоре узнала о странном и оскорбительном соседстве на третьем этаже.

Цесаревич нежно любил мать, порой сильно негодовал из-за всего происходящего в Зимнем дворце, но говорить с отцом на тему появления Долгоруковой не мог. И сын, и невестка как могли поддерживали императрицу, которая уже не принимала участие в жизни двора.

Минни особенно близко сошлась с императрицей во время войны, когда по примеру Марии Александровны стала уделять много внимания благотворительности и Красному Кресту. Являясь высочайшей покровительницей Красного Креста, императрица тратила огромные суммы на благотворительность. Во время войны она отказалась даже шить себе новые платья и все сбережения отдавала в пользу вдов, сирот, раненых и больных. Вместе с невесткой она от имени Красного Креста отправляла на фронт врачей и госпитальные вещи, подарки воинам.

Последние годы туберкулез, которым Мария Александровна заболела в 1872 году, обострился. К этому добавилось и сильное нервное истощение. Врачи говорили, что состояние здоровья Марии Александровны ухудшилось, в том числе и из-за покушений на императора, которые заставляли императрицу постоянно жить в страхе за жизнь мужа. Она много лечилась в Германии и Франции, вела достаточно уединенный образ жизни.

В высшем свете слухи по поводу связи государя с Долгоруковой росли как грибы после дождя. Одни осуждали императора за «старческую слабость», другие пытались использовать ситуацию, действуя через Долгорукову, имевшую огромное влияние на монарха.

Марию Александровну терзали горе и тяжкий недуг. Но она находила в себе силы сохранять самообладание.

В это время Александр II все больше и все чаще поручает цесаревичу текущие государственные дела. Наследник принимает активное участие в совещаниях правительства и оказывает существенное влияние на ход внутренней политики.

А проблем хватало: экономические, социальные, политические. Последствие гигантских расходов на войну, дипломатическое поражение на Берлинском конгрессе, активизация радикального народнического движения.

Призывы радикалов к «черному переделу», создание «Народной воли», студенческие выступления, серия покушений на представителей высшей администрации накалили внутриполитическую обстановку в стране. Все это вынудило правительство принять закон «О временном подчинении дел о государственных преступлениях против должностных лиц в ведение военного суда, установленного для военного времени», упразднить Особое присутствие Правительствующего сената, а затем обратиться к обществу с призывом о помощи в борьбе с крамолой. Но волна терроризма не стихала.

Как Александр Александрович ни старался после возвращения домой забыть о минувшей войне — она постоянно напоминала о себе.

Прошло совсем немного времени, и цесаревич возглавил общероссийское движение по созданию так называемого народного Добровольного флота. О том, что государство не может существовать без флота, он убедился во время Русско-турецкой войны. Тогда и речи не могло идти о том, чтобы дать туркам отпор на море. И это Россия, ставшая еще во времена Петра I морской державой и прославившаяся именами великих флотоводцев!

Причиной возникновения движения стала очередная военная угроза — враждебные действия Англии. Англичане не хотели признавать положения Сан-Стефанского договора между Россией и Османской империей и ввели в Мраморное море большую эскадру. Это был настоящий шаг устрашения. Британский флот стал реальной угрозой фактически беззащитному русскому Причерноморью.

Парижский мирный договор 18 марта 1856 года, навязанный России после Крымской войны Англией и Францией, практически запрещал иметь флот на Черном море. Даже после того, как Пруссия разгромила Францию и 1 октября 1871 года Россия отказалась выполнять статьи Парижского мира, на Черном море не появилось ни боевых кораблей, ни верфей, где бы их могли построить, ни железнодорожной сети.

Чтобы не раздражать Англию и Францию, в 1869 году контр-адмирал Андрей Александрович Попов предложил под видом плавучих батарей построить два круглых броненосца, которые в народе сразу же окрестили «поповками». Морское ведомство восприняло этот проект всерьез. Кое-кто шутил, что к таким курьезам, как Царь-пушка, никогда не стрелявшая, и Царь-колокол, никогда не звонивший, прибавились два абсолютно бесполезных круглых судна. Других же боевых судов на Черном море Россия не имела. В одном из писем Константину Петровичу Победоносцеву наследник заметил: «Морское министерство не желает обращать внимания на хорошие суда, а исключительно занялось погаными поповками и сорит на них русские миллионы десятками».

Ввиду реальной военной угрозы правление Императорского общества для содействия русскому торговому мореходству высказалось о необходимости приобретения быстроходных судов, которые после вооружения могли бы в военное время использоваться для борьбы с кораблями противника. И решило ходатайствовать об открытии повсеместной подписки по сбору народных средств.

В марте 1878 года в Москве был учрежден Главный комитет для организации Добровольного флота. Затем начали создаваться местные комитеты в губерниях. После этого приступили к сбору денег.

28 апреля 1878 года многие газеты опубликовали обращение Главного комитета для организации Добровольного флота:

«Враг наш силен на море. И числом, и громадностью средств морские силы его далеко превосходят наши. Но есть возможность нанести ему и на морских путях чувствительный удар. Кто не знает, что все интересы врага нашего сводятся к барышу и наживе? Он обладает громадным купеческим флотом. Тридцать тысяч судов его покрывают океаны вселенной. Вот куда следует направить удар.

В то время, когда враг запрет наши моря и, как в Крымскую войну, будет жечь и грабить беззащитные селения на берегах наших, торговый флот его на просторе океанов да подвергнется в свою очередь бедствиям войны. Для этого нам нужны быстрые и крепкие суда, которые являлись бы нежданною грозою на морских торговых путях нашего врага.

Последняя война покрыла славой русских моряков, сражавшихся на утлых судах с грозными броненосцами и выходивших победителями из борьбы столь неравной. Дайте им настоящие морские суда, пошлите их в океаны на ловлю вражеского купеческого флота, и враг наш раскается в своей самонадеянности.

Дети земли русской, вы, вставшие как один человек, каждый раз, когда опасность угрожала святой матери нашей России, вы и на этот раз единодушно откликнетесь на ее призыв и всем миром создадите Добровольный флот, который вновь покажет свету, на что способен русский народ, когда он станет на стражу чести своего Отечества.

Но время не терпит. Надо действовать быстро. Хочешь мира — готовься к войне».

Российский народ живо откликнулся на призыв. Пожертвования шли из всех уголков огромной империи.

Уже к началу мая было собрано более двух миллионов рублей, а к концу года — три миллиона семьсот тысяч рублей.

11 апреля по решению императора Александра II был учрежден Комитет по устройству Добровольного флота. Председателем Комитета стал цесаревич Александр Александрович, а вице-председателем — статс-секретарь Константин Петрович Победоносцев.

Комитет включал в себя три отделения: учредительное, хозяйственное и военно-морское. Военно-морское отделение возглавлял адмирал Константинович Николаевич Посьет. На основании представления К. П. Посьета Комитет определил главные требования для закупки судов за границей. Было решено закупать быстроходные океанские суда крейсерского типа.

Первый контракт с известной немецкой судоходной компанией Гамбургско-американского акционерного общества на приобретение у нее трех океанских грузо-пассажирских пароходов был подписан 6 июня 1878 года. А у фирмы Круппа для этих пароходов была куплена артиллерия — три 210-миллиметровых, шесть 170-миллиметровых и десять 150-миллиметровых орудий, а также боекомплект — по 280 выстрелов на орудие.

После прибытия в Кронштадт товаро-пассажирские пароходы были вооружены и зачислены в списки военного флота как крейсеры «Россия», «Москва» и «Петербург».

Таким образом, спустя три месяца после учреждения Главного комитета для организации Добровольного флота Добровольный флот уже реально существовал.

Через двадцать дней после первой покупки у той же немецкой судоходной компании был приобретен очередной пароход, переименованный в «Нижний Новгород». Так уже с первых шагов сложилась традиция: судам Добровольного флота присваивать названия губернских городов в зависимости от величины пожертвований.

В связи с завершением в июле 1878 года Берлинского конгресса, пересмотревшего условия Сан-Стефанского договора, международная обстановка стабилизировалась и угроза войны с Англией исчезла. Купленные суда с 1 августа передали в распоряжение Комитета Добровольного флота для коммерческой деятельности.

Поскольку Комитет не был приспособлен для руководства хозяйственной деятельностью компании, его преобразовали в Общество Добровольного флота и передали в ведение Министерства финансов.

Свои возможности суда Общества впервые показали в операции 1878–1879 годов по возвращении русских войск из Варны и Бургаса в Одессу и Севастополь. Эту работу выполняли «Россия», «Москва» и «Петербург».

Первая морская операция пароходов Добровольного флота была выполнена успешно. Этот факт император Александр II засвидетельствовал собственноручной резолюцией: «Спасибо за хорошее начало».

По уставу, утвержденному императором в мае уже следующего, 1879 года, основная задача Общества заключалась в эксплуатации судов Добровольного флота в мирное время и их использовании в военных целях по требованию правительства.

«Нижнему Новгороду», переоборудованному в Марселе под тюремное судно, пришлось свой первый рейс совершить на Сахалин с ссыльными и каторжниками. 7 июня 1879 года он вышел с этими семьюстами необычными «пассажирами» из Одессы, положив начало регулярным рейсам судов Добровольного флота на Дальний Восток.

Александр Александрович с самого начала добросовестно относился к возложенным на него функциям председателя Комитета по устройству Добровольного флота. Он не только следил за прессой, за перемещениями судов, но и встречался с моряками, плававшими на этих пароходах, интересовался их проблемами.

8 мая 1879 года Константин Петрович Победоносцев признавался: «Год тому назад, когда внезапно упало на мои плечи дело Добровольного флота, я не мог предвидеть, что выйдет. А теперь вижу, что это дело повернуло меня совсем в другую сферу привычек, дел и отношений. Я перестал уже читать книги — и читаю людей: совсем иного рода литература».

В 1880 году из-за обострения отношений с Китаем Морское министерство использовало пароходы Добровольного флота — «Москву», «Петербург» и «Владивосток» — для усиления Тихоокеанской эскадры под командованием адмирала Степана Степановича Лесовского.

Позднее, приняв императорский венец, Александр Александрович передал управление Добровольным флотом Морскому министерству. В бюджет министерства была внесена графа о субсидировании флота. Благодаря государственной поддержке численность судов Добровольного флота непрерывно возрастала и он стал играть все более заметную роль в расширении российских военно-морских сил.

Разноцветье сентябрьской осени в Петербурге 1878 года уже к октябрю поблекло, а к ноябрю в городской палитре стал доминировать серый и черный цвет. Но город жил, словно не обращая внимания на унылость петербургской погоды.

В помещении Александровской гимназии были открыты Высшие женские курсы. Они получили название Бестужевских, так как во главе педагогического совета стоял профессор Константин Николаевич Бестужев-Рюмин — председатель Славянского благотворительного общества, стараниями которого были организованы курсы.

По окончании Всероссийской теннисной ярмарки в Петербурге был принят манифест о всемерном развитии лаун-тенниса в России.

На Новом Адмиралтействе спущен на воду композитный клипер «Наездник».

В мастерских Кронштадтского порта изготовлена первая отечественная торпеда.

На Васильевском острове, поблизости от Главной физической обсерватории — метеорологического центра России, начались регулярные измерения уровня воды.

На берегу реки Фонтанки построено здание Малого театра и сдано в аренду Дирекции Императорских театров как вспомогательная сцена для выступлений Александрийского театра.

Открыто движение по Невской пригородной конно-железной дороге — от Знаменской площади, вдоль Шлиссельбургского тракта, до села Мурзинки.

Во вторник, 21 ноября, в сумерки, после четырех часов пополудни, были проведены первые в Петербурге опыты по освещению электрическими «свечами П. Н. Яблочкова». Местом их проведения стал Михайловский манеж. Опыты признаны удачными. Было решено использовать электроэнергию при помощи «свечей Яблочкова» для освещения Мариинского театра.

«Петербургское общество любителей бега на коньках» решило провести первые состязания русских фигуристов на своей главной «спортивной базе» — катке в Юсуповском саду.

Театралы двух столиц обсуждали новую пьесу Александра Николаевича Островского «Бесприданница». Не оставили ее без внимания и в Аничковом дворце. Вслед за Москвой, 22 ноября, в среду, была назначена премьера на сцене Александрийского театра, здание которого было видно из окон гостиной Аничкова дворца.

Но в ту среду цесаревич не смотрел в сторону театра, сада и памятника Екатерине II. Тема его дневниковой записи была слишком волнительной:

«22 ноября (4 декабря). Среда, Петербург; рождение нашего маленького Михаила.

Утром в 10 ч. поехали встретить Папá на станцию Ник. ж. д. Там были собраны все семейство, свита и офицеры гарнизона Петербурга.

Все кавалер, офицеры верхом и вся дорога от станции до Зимнего Дв. была полна войск всей Гвардии.

Я поехал с Папá в коляске и заезжали в Казанский собор, а потом поехали в Зимний Дв.

Погода была сырая и темная, но не холодно.

Вернувшись гулял с детьми, Минни несмотря на то, что чувствовала небольшие боли, поехала еще кататься.

К обеду приехали к нам Папá, Владимир с женой, Алексей, Сергей и Павел. — Минни уже не была в состоянии прийти к обеду и оставалась у себя в уборной под предлогом головной боли.

В ½ 8 все разошлись и разъехались.

В ½ 9 я должен был ехать на станцию встретить Д. Мишу и Т. Ольгу, которые приехали из Тифлиса, но конечно не поехал. Около ½9 вечера боли еще больше усилились и участились так, что я уговорил Минни лечь в постель.

Через час все было кончено и в ½ 10 родился Михаил Александрович.

Минни и я были страшно счастливы и благодарили Господа за Его милость к нам и что Он благословил мою милую душку жену. Эта минута всегда торжественная и оставляет глубокое и сильное впечатление и подобные минуты в жизни не забываются. Слава Богу, все шло отлично и Красовский был очень доволен.

Я сейчас же написал Папá и телеграфировал Мамá в Ливадию.

Папá приехал к нам около ¼ 11 ч. и был тоже очень счастлив.

К 12½ ч. ночи все было кончено и Минни заснула спокойно и спала ночь очень хорошо. — Я счастлив! очень счастлив!» Младший сын цесаревича родился в день Архангела Михаила, в честь которого и получил свое имя. Ни при каких обстоятельствах он не мог рассчитывать на скипетр и корону, поэтому вел довольно счастливую беззаботную жизнь: по мнению многих, Михаил был баловнем судьбы, он увлекался автомобилями, спортом, скачками…

На следующий день появился манифест императора Александра II о рождении великого князя Михаила Александровича:

«В день 22 сего ноября любезная Наша Невестка Цесаревна Великая Княгиня Мария Федоровна, супруга любезного Сына Нашего Цесаревича Наследника разрешилась от бремени рождением Нам Внука, а Их Императорским Величествам Сына, нареченного Михаилом».

С рождения Михаил именовался государем великим князем с титулом Императорского высочества. При утверждении в 1886 году новой редакции «Учреждения об Императорской фамилии» было решено, что древний титул «государь» отныне будет применяться лишь к императорам и императрицам. Все великие князья, великие княгини и великие княжны утратили эту прибавку к своим титулам.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1879 год

— Отправился по Московской железной дороге в село Ивановское, Льговского уезда, Курской губернии на погребение тела умершего фельдмаршала кн. Барятинского — 12 марта.

— Возвратился обратно в С.-Петербург — 18 марта».

Русско-турецкая война, как и все войны, разделила жизнь многих семей на «до» и «после». Семья цесаревича Александра Александровича не стала исключением. Хотя, возможно, это только казалось, что жизнь «после» кардинально изменилась: просто прибавилось много новых дел.

Цесаревич старался по возможности, чтобы жизнь вернулась в прежний размеренный и понятный ритм. Старался успевать не только с делами, но и с любимой музыкой и театром. Его дневник наглядно демонстрирует это:

«1879. 20 января. Понедельник. В ½ 9 мы отправились в Михайловский дв[орец] на концерт нашего хора любителей и певчих гр[афа] Шереметева в пользу семейств убитых и раненых Л[ейб] Гвард[ии] Егерского полка. Концерт удался отлично, и, кажется, сбор будет хороший…»

«1879. 14 марта. Пятница. В ¼ 10 отправились с Минни в Зимний дв[орец]. Т[етя] Ольга с Николаем тоже. В ½ 10 собрался в Белой зале весь наш хор любителей; мы нарочно приготовили программу для Мамá и исполнили, кажется, недурно, и все слушатели остались довольны…»

«1880. 5 февраля. Четверг. В ½ 10 был у нас наш музыкальный вечер, наши хоры, собрались 49 человек».

«1880. 27 февраля. Пятница. В ½ 10 был у нас музыкальный вечер и приглашенных было много. Папá мы встретили с гимном, и потом было «Ура!». Играли особенно удачно и стройно…»

После возвращения цесаревича в Санкт-Петербург семья стала чаще ездить в Петергоф, на южный берег Финского залива.

Прекрасный живописный садово-парковый ансамбль в английском стиле славился своими фонтанами, которые по приказу Екатерины II спроектировал архитектор Камерон. Дети очень любили бывать в Петергофе, так как огромный парк был открыт и доступен публике, здесь всегда было много народу.

Семья цесаревича располагалась в дворцово-парковом ансамбле Александрия, созданном в Петергофе во второй четверти XIX века. Ансамбль размещался восточнее Нижнего парка и занимал площадь сто пятнадцать гектаров. В 1825 году император Александр I передал этот участок младшему брату — великому князю Николаю Павловичу. Николай I распорядился построить здесь на территории бывшего Охотничьего парка маленький дворец и подарил его своей супруге — императрице Александре Федоровне. В ее честь парк и назвали Александрией. Он создавался при участии многих известных архитекторов.

Достопримечательностью Александрии была прекрасная церковь Александра Невского, которую именовали Готической капеллой. Она была построена в 1834 году по проекту немецкого зодчего Карла Фридриха Шинкеля, по праву считавшегося лидером европейского романтического реализма. Восемь башен капеллы были увенчаны вызолоченными православными крестами.

Недалеко от Готической капеллы в 1828–1830 годах архитектор Адам Адамович Менелае построил так называемую Ферму — одноэтажное здание, которое в 1838–1859 годах было перестроено в двухэтажный Фермерский дворец императора Александра II.

Как вспоминала дочь Александра Александровича великая княгиня Ольга Александровна, жизнь в Александрии была простой, тихой и спокойной: «Папá вставал рано и шел в лес по грибы, к обеду он приносил большую корзину грибов. Иногда вместе с ним отправлялся кто-нибудь из нас, детей. Но царский труд не позволял Папá отдохнуть в настоящем смысле этого слова. Каждое утро из Петербурга приезжали министры и другие чиновники, и отец был занят как всегда». Ольга Александровна вспоминала о более позднем времени, когда цесаревич уже принял императорскую корону, но и до 1881 года жизнь семьи в Петергофе, на берегах Финского залива, была такой же размеренной.

В восточной части Александрии находилась главная постройка — дворец Коттедж. Он был возведен в 1826–1829 годах Адамом Адамовичем Менеласом в стиле английской готики. Дворец представлял собой двухэтажное здание с мансардой. Полукруглое гранитное крыльцо, крытые балконы, террасы, окна-эркеры, ажурные чугунные аркады создавали неповторимый чарующий облик.

Александр Александрович еще в детстве часто бывал в Александрии. Его всегда привлекали и восхищали произведения искусства, которые хранились во дворце.

В прекрасных залах Коттеджа — Гостиной, Библиотеке, Большой приемной, Столовой и Малой приемной, Морском кабинете Николая I, а также в Синем кабинете Александра II в Фермерском дворце были собраны коллекции картин, фарфора, хрусталя, мебели. Среди них истинный шедевр — канделябры и часы в виде фасада Руанского собора, сделанные русскими мастерами Императорской фарфоровой мануфактуры в 1800 году, украшенные росписью на сюжеты поэмы Вергилия «Георгики». Часы были подарены в 1807 году Александру I во время заключения Тильзитского мира. Другой камин был украшен часами — моделью Реймсского собора.

В Коттедже находилось собрание картин как русских мастеров — И. К. Айвазовского, О. А. Кипренского, С. Д. Щедрина, К. П. Брюллова, так и западноевропейских — Т. Гюдена, Ф. Таннера. Нашлось в Коттедже место и для коллекции фарфоровых статуэток, созданных в XIX веке по моделям знаменитых мастеров XVIII века И. И. Кендлера и М. В. Асье на Мейсенской фарфоровой мануфактуре.

Ценнейшая библиотека насчитывала тысячу томов, в том числе сочинения Дж. Г. Байрона, Т. Мора, Ф. Купера, В. Гюго, Ф. Шиллера, И. В. Гете, В. Скотта, а также А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, И. И. Лажечникова, В. Ф. Одоевского и др. В книжную коллекцию Коттеджа входили также труды по истории, географии, религии, генеалогии, военные и морские уставы, «Свод законов Российской империи», составленный Николаем I.

В июне 1879 года Мария Федоровна отправилась с детьми к родителям в Копенгаген. Александр Александрович очень скучал.

«…Ты не можешь себе представить, — писал цесаревич 30 июня 1879 года Марии Федоровне, — что я чувствовал, видя эти милые комнаты, где еще так недавно мы жили так счастливо все вместе. Мне вдруг сделалось так грустно, так было все пусто кругом меня, я взошел в спальню и там на коленях горячо молился перед образами за тебя, моя душка, и за милых детей и просил моих дорогих Ан-Папá и Ан-Мамá, чтобы они не забывали нас в своих молитвах, как до сих пор нас не забывали и благословляли!..»

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1879 год

— Отправился на собственной яхте «Цесаревна» в Стокгольм — 8 августа.

— Куда прибыл — 12 августа.

— Из Стокгольма в Бернсдорф — 16 августа.

— Куда прибыл — 19 августа.

— Из Копенгагена с Августейшею супругою Государынею Великою Княгинею Мариею Федоровною отправился в Париж — 3 октября.

— Куда прибыл — 6 октября».

В Париже цесаревич и цесаревна встретились со старым знакомым — художником Алексеем Петровичем Боголюбовым. После памятной поездки по Волге, где они познакомились, Александр Александрович не раз виделся с живописцем, приобрел несколько его картин. Именно Алексей Петрович занимался с цесаревной живописью.

В своих воспоминаниях А. П. Боголюбов отмечал, что Мария Федоровна была очень способна к рисованию.

В дневниках цесаревича содержатся записи о регулярных занятиях цесаревны с А. П. Боголюбовым: «15 (27) мая. — Пятница. Переодевшись, читал, а потом пошел к Минни, которая рисовала с Боголюбовым и Жуковской… В ½ 2 Минни пошла снова рисовать, а я читал до 4-х ч. Потом играли с женой на корнете и фортепианах…»; «15 (27) января 1871 г. — Пятница. Пошел к Минни, которая рисовала в новой гостиной с Боголюбовым, гр. Апраксиной и Олсуфьевым. В ½ 2 завтракали все у меня в кабинете… ВИЗ снова Минни пошла рисовать, а я читал».

Мария Федоровна рисовала сепией, акварелью, масляными красками. Она сделала две копии с работ французского художника Ж. Л. Э. Мэйсонье. Первая — с его картины «Мушкетер», написанная маслом, носила название «Воин XVII в.». Вторая — с картины «Курильщик» под названием «Мужчина с трубкой» — была также исполнена маслом. Долгое время полотна украшали стены музея Аничкова дворца. По оценке Боголюбова, обе работы были выполнены с удивительным терпением и их «почти нельзя отличить от подлинников».

А. П. Боголюбов вспоминал: «Цесаревич часто заходил в рабочую нашу комнату в Аничковом дворце… Наследник цесаревич следил за успехами Ее высочества. Работы цесаревны были весьма разнообразны: один раз она рисовала сепией, в другой раз акварелью, а также писала и масляными красками. Достойны удивления две капитальные копии Ее высочества с Мэйсонье… Над первой цесаревна провела с удивительным терпением год и два месяца, а над второю — семь месяцев, причем я должен сказать, что надо быть очень тонким знатоком, чтобы, бросив на них взгляд, не признать за оригиналы — так они близки, по краскам и по тонкости исполнения, к настоящему Мэйсонье. Вскоре альбом Ее высочества стал наполняться всевозможными рисунками и чертежами».

Цесаревна также написала пейзаж под названием «Вид Коттеджа в Петергофе», который в течение долгого времени висел в Аличковом дворце в кабинете Александра Александровича.

Большой интерес у современников вызвал исполненный цесаревной в 1870 году портрет Ивана Любушкина. Называлась картина «Этюд мужской головы». Много лет спустя эта картина была включена в состав экспозиции Русского музея.

С 1874 года профессор Санкт-Петербургской академии художеств Боголюбов из-за серьезной болезни был вынужден большую часть времени проводить в Париже, приезжая на родину только летом.

В парижской мастерской А. П. Боголюбова по вторникам проходили творческие встречи русских художников и писателей. Посещали «боголюбовские вторники» и молодые художники, которых как пенсионеров Санкт-Петербургской академии художеств курировал Алексей Петрович. Он знакомил молодых художников с французским искусством, доставал выгодные заказы, помогал устраивать выставки. Боголюбов оказал влияние на многих молодых русских живописцев, находившихся в те годы во Франции. Харламов, Репин и другие русские художники с успехом демонстрировали свои работы на выставках Парижского салона. В 1875 году на «боголюбовских вторниках» возникла идея устроить керамическую мастерскую в Париже, где смогли бы работать русские художники. Вскоре мастерская стала работать в доме художника и владельца фабрики по росписи керамики Франсуа Жилло.

В 1877 году русская колония в Париже решили отметить взятие Плевны русскими войсками основанием «Общества взаимного вспоможения и благотворительности русских художников в Париже». Общество выдавало ссуды и пособия нуждающимся художникам, проводило рисовальные вечера, на которых позировали модели, предоставляло бесплатно мастерскую, организовывало работу художников в музеях и оказывало помощь учащимся.

Среди учредителей общества, помимо А. П. Боголюбова, были скульптор Марк Матвеевич Антокольский, один из крупнейших мастеров морского пейзажа Александр Карлович Беггров, живописец Алексей Алексеевич Харламов, писатель Иван Сергеевич Тургенев, посол России в Париже, князь, военный писатель и общественный деятель Николай Алексеевич Орлов. Николай Алексеевич был избран первым президентом общества. Председателем общества стал Алексей Петрович Боголюбов, секретарем — Иван Сергеевич Тургенев.

На вечерах общества, как и на «боголюбовских вторниках», И. С. Тургенев нередко читал свои произведения. Среди постоянных гостей были литературный критик Павел Васильевич Анненков и писатель Алексей Константинович Толстой.

С некоторыми членами общества цесаревич и цесаревна познакомились во время визита в парижскую мастерскую Алексея Петровича Боголюбова в октябре 1879 года. Тогда Александр Александрович и принял звание почетного попечителя «Общества взаимного вспоможения и благотворительности русских художников в Париже», а великая княгиня Мария Федоровна была выбрана его почетным членом.

До этого приезда в Париж цесаревич и цесаревна в основном посещали мастерские датских художников. Это случалось всякий раз во время их визитов в Данию. Встречи с художниками в их мастерских всегда заканчивались покупками наиболее понравившихся картин. Цесаревич писал в дневнике:

«22 августа 1870 г. Из музея отправились в мастерскую художника Йоргенсена, который живет на берегу моря в собственной даче. Осмотрели у него пропасть эскизов и начатых картин, но законченных было очень мало. Я купил большую картину, бурный вид у берегов Скагена, прелесть как хорошо сделанная. Минни тоже купила маленькую, и, кроме того, мы заказали еще две картины».

«27 августа 1870 г. поехали в мастерские двух художников: Блоха и Неймана, где я заказал две картины; в особенности мне понравились картины Неймана, молодого художника с большим талантом. Минни также заказала себе картину у него. Он рисует только морские виды».

В Париже цесаревич и цесаревна дважды посетили мастерскую скульптора Марка Матвеевича Антокольского. Именно Антокольский точно и четко сформулировал задачи созданного «Общества взаимного вспоможения и благотворительности русских художников в Париже»: «Интересы этого кружка не парижские, а русские вообще».

У Марка Матвеевича царственная чета приобрела работу «Христос перед судом народа».

Марк Матвеевич Антокольский при встрече с коллегами-художниками очень тепло отзывался о визите Александра Александровича и Марии Федоровны. Позднее он сделал прекрасную скульптуру императрицы Марии Федоровны, которая украшала собрание Ясского музея, а копия ее была установлена в Копенгагене во дворе русской церкви Благоверного князя Александра Невского.

Августейшая пара посетила мастерские Василия Дмитриевича Поленова и Ильи Ефимовича Репина, которые были членами Парижской академии художеств. И. Е. Репин так писал об этой встрече с цесаревичем: «Наследник очень любил живопись, был человеком далеко не суровым. Простой в обращении, с удивительно мягким, располагающим тембром голоса. Наследник сам занимался живописью. В Париже, в сопровождении Боголюбова, наследник запросто на простом извозчике приехал ко мне в мастерскую. Расспрашивая о работах, наследник остановил мое внимание на эскизах Садко и заказал мне написать картину».

В письме Ивану Николаевичу Крамскому из Парижа Репин писал: «…А наследник, вчера посетивший, в числе других, и мою мастерскую, показался мне чудесным, добрым, простым без аффектации, семейным человеком. Настоящий позитивист, подумалось мне, не выражает энергии понапрасну…»

Конечно, в Париже цесаревич и цесаревна посетили и даже изучили многие музеи: Лувр, Люксембургский музей, Клюни, Академию художеств, Севр. С интересом осмотрели фабрику гобеленов.

А. П. Боголюбов оставался главным экспертом императора и императрицы в области создания коллекции. Вкусу Боголюбова цесаревич доверял, и с его помощью были сделаны заказы на полотна известных немецких и французских мастеров, куплены картины и на европейских аукционах, в том числе А. Ахенбаха «Вечерний вид моря», О. Ахенбаха «Вид Неаполя», Л. Клауса «Семейное гнездышко», Ш. Жака «Овчарня», А. Невиля «Эпизод Франко-прусской войны 1870 г.», Ф. Зима «Гавань в Константинополе».

В середине 70-х годов цесаревич и цесаревна приобрели коллекцию разорившегося предпринимателя и мецената Василия Александровича Кокорева, в которой были полотна Карла Павловича Брюллова, Василия Лукича Боровиковского, Федора Антоновича Бруни, Михаила Константиновича Клодта, Петра Васильевича Басина, Николая Егоровича Сверчкова и других художников.

Картины самого А. П. Боголюбова, главным образом его морские пейзажи, украшали столовую Александровского дворца, которая позже даже получила название «Бо-голюбовский зал».

Кроме того, желая поддержать русских художников морально и материально, цесаревич выступил в роли мецената и вместе с супругой заказал ряд картин: Константину Аполлоновичу Савицкому — «Путешественники в Оверни»; Василию Дмитриевичу Поленову — «Арест гугенотки Жакобин де Монтебель, графини д’Этремон»; Виктору Михайловичу Васнецову — «Балаганы в окрестностях Парижа»; Николаю Дмитриевичу Дмитриеву-Оренбургскому — «Водосвятие в деревне», Александру Карловичу Беггрову — виды яхт.

Цесаревич позировал Ивану Николаевичу Крамскому. Большой портрет Александра Александровича кисти знаменитого мастера экспонировался на Выставке Товарищества художников-передвижников. Затем Крамскому был заказан портрет цесаревны Марии Федоровны, который он и исполнил с большим мастерством.

После создания Товарищества передвижных художественных выставок царская чета регулярно посещала выставки передвижников и покупала наиболее понравившиеся картины. Члены товарищества А. М. Васнецов, В. Е. Маковский, В. И. Суриков, В. Д. Поленов, В. В. Верещагин, В. А. Серов получали регулярные заказы царской семьи, и их картины также вошли в коллекцию Аничкова дворца, а позже стали достойным вкладом в коллекцию Русского музея.

Так постепенно Александр Александрович и Мария Федоровна формировали музей Аничкова дворца.

Очень часто цесаревич и цесаревна вместе проводили и различные реставрационные работы — сами вновь покрывали картины лаком. Супруги также решали совместно вопросы о необходимости приобретения новых рам и определяли, какими будут эти рамы.

В двух залах дворца были размещены различные предметы искусства. Картины висели на всех стенах, стояли на мольбертах и даже на стульях. Столы были завалены драгоценными мелочами, альбомами, бюстами из бисквита и кости. В коллекции было много прекрасных изделий из стекла и фарфора. С приездом Марии Федоровны в России укрепилась уже получившая признание в Европе мода на изделия из фарфора Датского Королевского фарфорового завода. Во время визитов в Данию супруги посещали Королевский фарфоровый завод, интересовались его изделиями и многое приобретали.

Позже, уже после восшествия Александра III на престол, для Эрмитажа было куплено парижское собрание древних раритетов — русское и западноевропейское оружие, изделия из серебра и слоновой кости — известного коллекционера, мецената и дипломата Александра Петровича Базилевского.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1879 год

— Из Парижа отправился с Ее Высочеством в место пребывания Государыни Императрицы в г. Канн — 11 октября.

— Куда прибыл — 12 октября».

На Лазурном Берегу Средиземного моря, в Каннах, на вилле Villa des Dunes, жила больная мать цесаревича, Мария Александровна.

Она приехала в небольшой городок на юге Франции после лечения в Киссингене вместе с сыновьями — великими князьями Сергеем и Павлом.

Слабое здоровье государыни окончательно пошатнулось после покушения на императора 2 апреля 1879 года. Это было третье покушение. Она узнала об этом злодеянии здесь, в Каннах. В тот день террорист Александр Соловьев стрелял в Александра II. В 9 часов утра, когда император после прогулки возвращался в Зимний дворец, тридцатилетний студент юридического факультета выпустил в него пять пуль из револьвера, но, к счастью, неудачно. Лишь шинель императора оказалась прострелена в нескольких местах.

«Бог спас Папá удивительным образом, и он вернулся домой невредимым… — записал цесаревич Александр Александрович в дневнике. — Папá взошел, раздалось такое «ура», что просто страшно было… Папá вышел на балкон, и вся масса народа приветствовала его единодушным «ура»! Вся площадь была наполнена народом целый день. Вечером была иллюминация… Благодарю Господа за чудесное спасение дорогого Папá от всего нашего сердца. Слава Тебе Господи, слава Тебе».

Вскоре после покушения цесаревич отметил в дневнике, что «время положительно скверное, и если не взяться теперь серьезно и строго, то трудно будет поправить потом годами!». Месяц спустя Александр Александрович писал отцу в Ливадию, что «последнее время в Петербурге тихо и никаких новых выходок и безобразий со стороны пропагандистов не было. Только бы теперь не засыпали, а продолжали бы деятельно раскрывать зло. Надо надеяться, что изыщут средства, чтобы искоренить зло и не допускать впредь этих безобразий последнего печального и тяжелого времени! Не знаю, почему закопались так с Верховным уголовным судом над Соловьевым и до сих пор не приступили к нему?»

Государь, в свою очередь, отвечал сыну: «Дай Бог, чтобы строгие меры, принятые в главных центрах революционной пропаганды, раскрыли наконец настоящих деятелей».

Вся семья переживала покушение на императора 2 апреля 1879 года. Но для Марии Александровны это событие стало поворотным. После этого происшествия она уже не поправилась. Самоотверженная и преданная фрейлина А. А. Толстая позже вспоминала:

«Я, как сейчас, вижу ее в тот день — с лихорадочно блестящими глазами, разбитую, отчаявшуюся.

— Больше незачем жить, — сказала мне она, — я чувствую, что это меня убивает.

Она произнесла эти слова с некоторой горячностью, не свойственной ее натуре. Затем она добавила:

— Знаете, сегодня убийца травил его, как зайца. Это чудо, что он спасся».

Сыновья знали, что покушение на отца сильно подействовало на мать. Как знали, что наверняка не менее сильно могло подействовать на больную и известие о том, что император уехал в Ливадию с Екатериной Долгоруковой. Но об этом при встрече в Каннах никто не говорил.

Конечно, Мария Александровна все знала, ибо была слишком умна и впечатлительна для того, чтобы заниматься самообманом. Она страдала все четырнадцать лет этой скандальной связи. Страдала молча и терпеливо, внешне никак не реагируя на происходившее. Не все ее понимали. Особенно повзрослевшие августейшие сыновья, буквально боготворившие мать.

Всю неделю цесаревич с женой и братьями старались уделять больной максимум внимания. Они замечали, что это приносит ей пусть и небольшое, но чувство тихой радости.

А когда несколько дней пребывания Александра Александровича и Марии Федоровны на Лазурном Берегу подошли к концу и нужно было уезжать, им показалось, что впервые за все эти дни больная улыбнулась и выразила надежду, что все они скоро увидятся на родине, в Петербурге.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1879 год

— Из Канн отправился с Ее Высочеством обратно в Париж — 21 октября.

— Куда прибыл — 22 октября.

— Из Парижа в Гмунден — 25 октября.

— Куда прибыл — 26 октября.

— Из Гмундена в Вену — 1 ноября.

— Куда прибыл — 1 ноября.

— Из Вены в Берлин — 3 ноября.

— Куда прибыл — 4 ноября.

— Из Берлина отправился с Ее Высочеством обратно в г. Царское Село — 5 ноября.

— Куда прибыл — 7 ноября».

Из Царского Села на следующий день после прибытия из Берлина пришлось отправиться в Петербург, в Зимний дворец. Отец все еще находился в Ливадии, и, конечно же, за это время накопилось множество дел и невероятное количество бумаг.

Планировалось, что император 19 ноября вернется в Москву, а на следующий день отправится в Петербург. До его приезда все дела, по возможности, будет решать наследник.

И все шло по плану. К вечеру 19 ноября Александр Александрович сумел «одолеть» изрядное количество бумаг и решить немало дел. Остальные требовали согласования с отцом.

19 ноября около десяти часов вечера Александр II благополучно прибыл со свитой в Москву.

Въезд правителя государства в Первопрестольную сопровождался обычными восторженными криками толпы, ожидавшей его проезда по иллюминированным улицам.

Александр II приехал в Кремль. Но не успел еще расселиться в своих апартаментах, как пришло экстренное сообщение о том, что второй поезд, отправившийся в путь на полчаса позже первого с багажом царя и личным составом его канцелярии, на третьей версте Московско-Курской железной дороги потерпел крушение.

В ходе расследования было установлено, что причиной катастрофы стал взрыв мины, заложенной под полотно железной дороги. Взрывное устройство было приведено в действие по проводу, протянутому из дома, расположенного в двадцати метрах от железнодорожного пути. Дом был куплен незадолго до теракта человеком, выдававшим себя за саратовского мещанина Сухорукова. Позже выяснилось, что по подложному паспорту на имя Сухорукова проживал архангельский мещанин Лев Николаевич Гартман, а за его жену выдавала себя дворянка Софья Львовна Перовская.

Еще летом в Санкт-Петербурге была создана подпольная революционная организация «Народная воля», которую возглавили А. И. Желябов, А. Д. Михайлов, С. Л. Перовская и др. Исполнительный комитет «Народной воли» вынес смертельный приговор Александру II 26 августа 1879 года — в тот самый день, когда император приехал в Ливадию. Взрыв под Москвой стал одним из первых жестоких шагов, предпринятых революционерами во исполнение августовского постановления.

Неудача взрыва не охладила заговорщиков. Как стало известно потом, вскоре к террористам примкнул Степан Халтурин, устроившийся на работу краснодеревщиком в «оплот» царизма. Он-то и предложил взорвать ни больше ни меньше как резиденцию императора — Зимний дворец.

Несмотря на взрыв поезда на Московско-Курской железной дороге, Александр II благополучно прибыл из Москвы в Петербург. И успел к традиционному празднику георгиевских кавалеров. Но еще до праздника император и цесаревич не раз и подолгу обсуждали текущие и будущие проблемы.

Высочайший прием георгиевских кавалеров проводился в Зимнем дворце ежегодно 26 ноября, в день учреждения ордена Екатериной II. В этот день в Зимний дворец собирались все кавалеры ордена Святого Георгия, находившиеся в тот момент в Петербурге, — как офицеры, так и нижние чины, кавалеры солдатского «Егория».

Церемониальная часть Министерства двора издала к этому событию «Высочайше утвержденный порядок Торжественного выхода в Зимнем дворце, 26 ноября 1879 года, в день Орденского праздника св. Великомученика и Победоносца Георгия», в котором детально прописывалась процедура всего действа. В торжественном шествии принимала участие вся мужская половина императорской фамилии. Вслед за императором шествовал цесаревич Александр Александрович.

К одиннадцати часам тридцати минутам во дворце собрался весь придворный и военный бомонд, а также «все находящиеся на действительной службе и в отставке Военные и Гражданские чины, имеющие орден… или знаки отличия Военного ордена, а также военные, имеющие украшенное бриллиантами золотое оружие».

Кавалеры ордена собирались в парадных комнатах Первой половины Зимнего дворца. Нижние чины, имевшие знак военного ордена, размещались в строю, под ружьем, в Гербовом и Георгиевском залах, в Портретной галерее и Пикетной комнате.

Потом начиналось шествие по парадным залам членов императорской фамилии и кавалеров ордена. Торжественное шествие заканчивалось в Георгиевском зале. Там проходил молебен с возглашением многолетия всему Императорскому дому и всероссийскому воинству. По окончании молебна митрополит кропил святой водой августейших особ, знамена и штандарты.

После окончания торжественной церемонии в Николаевском зале Зимнего дворца прошел торжественный обед для кавалеров ордена. На первом этаже Зимнего дворца, в вестибюле перед парадной Иорданской лестницей, был организован обед и для нижних чинов, имеющих знак отличия военного ордена. Как было заведено, император и цесаревич посетили обед нижних чинов и выпили по традиционной чарке водки.

Через четыре дня цесаревич провел у себя в Аничковом дворце менее торжественный, но более теплый сбор своих боевых соратников «по делу под Мечкой». Именно 30 ноября 1877 года близ деревни Мечка под Рущуком произошел последний бой Рущукского отряда с турецкой армией Сулейман-паши, пытавшегося прорваться через русские позиции и деблокировать Рущук.

Однополчане цесаревича второй раз собрались в манеже Аничкова дворца в «походной обстановке». Меню к этим встречам рисовал однополчанин, художник Василий Дмитриевич Поленов. Во время Русско-турецкой войны В. Д. Поленов, уже побывавший добровольцем на сербо-черногорско-турецкой войне, состоял художником-корреспондентом при штабе наследника-цесаревича. Нарисованные Василием Дмитриевичем меню стали одной из составляющих ритуала встречи однополчан.

Александр Александрович ежегодно записывал на своем меню имена участников ужина, и эти меню с его росписями под стеклом и в рамках развешивались по стенам. Сначала в Аничковом, а затем в Гатчинском дворце в особой комнате Запасной половины, где висели портреты некоторых генералов 1812 года.

Приближение Нового года для всего многочисленного императорского двора начиналось с обустройства рождественских елок.

Порядок проведения рождественских мероприятий в Зимнем дворце установил еще император Николай I. Как правило, накануне Рождества в сочельник после всенощной у императрицы Александры Федоровны, «гранд Мама», устраивалась елка для детей, и вся свита приглашалась на этот семейный праздник. При этом для каждого из членов семьи устанавливалась своя елка, рядом с которой был свой стол для приготовленных подарков. А поскольку детей и племянников было много, то в парадных залах Зимнего дворца ставилось около десятка небольших елочек, а иногда и больше.

В детские рождественские подарки входили обычно различные игрушки и сладости с обязательными «конфектами». Николай I сам посещал магазины, выбирая рождественские подарки каждому из своих близких.

Ёлки ставились обычно в покоях императрицы и ближайших залах — Концертном и Ротонде.

Не забывали одарить и свиту. После раздачи взаимных «семейных» подарков все переходили в другой зал Зимнего дворца, где был приготовлен большой длинный стол, украшенный фарфоровыми вещами, изготовленными на императорской Александровской мануфактуре. Здесь разыгрывалась лотерея. Николай I выкрикивал карту, выигравший подходил к императрице и получал выигрыш — подарок из ее рук.

Мария Александровна рассказывала своим детям, в том числе и Александру Александровичу, что, пожалуй, самый запомнившийся рождественский подарок их дед, Николай I, сделал своей дочери, их тетушке, великой княжне Александре Николаевне в декабре 1843 года. Дело в том, что накануне в Петербург прибыл ее жених. Родители скрыли это от дочери, и когда двери Концертного зала Зимнего дворца растворились, дочь Николая I нашла своего жениха привязанным к своей елке в качестве подарка с фонариками и «конфектами». Наверное, для нее это стало действительно рождественским чудом.

При отце, Александре II, на Рождество и Новый год стали устанавливать, как правило, пять елок. Из них три большие для императора, императрицы и цесаревича — «на обыкновенных столах».

Рождественское настроение овладевало и детьми, и взрослыми. По несколько часов готовили сами елки, а затем наклеивали билетики на книги для проведения лотереи. Все с удовольствием готовились к празднику, обдумывали, какие подарки выбрать для родных и близких, и радовались тем подаркам, которые оказывались под «их» елкой.

На елку стали приглашать и тех, кто фактически становился со временем почти членом императорской семьи, — фрейлин, гувернеров, воспитателей и нянь.

Сам праздник Рождества Христова начинался со всенощной службы в малой дворцовой церкви. Как правило, на богослужении присутствовала лишь императорская семья. После службы все направлялись в Золотую гостиную Зимнего дворца, где стояли елки и находились заветные подарки.

Если Николай I и члены его семьи сами посещали магазины, выбирая рождественские подарки каждому из своих близких, то с началом террористических нападений на Александра II возможность личного посещения магазинов членами императорской семьи была исключена. Образцы подарков присылались в Зимний дворец поставщиками Императорского двора, однако из года в год они повторялись, и домочадцы императора, живя почти безвыездно во дворце, не имели ни малейшего представления о том, какие появились новинки.

После того как Александр Александрович женился и стал постоянно жить в Аничковом дворце, появился еще один ритуал: на следующий день после семейной елки в Белом зале Зимнего дворца отправляться всем семейством в Аничков дворец, где были обед и елка «у Саши для детей».

Поставкой елочных наборов и «обустройством» рождественских елок с сюрпризами, сладостями и фруктами, картонажем, бронзовыми и другими украшениями занимались кондитеры. Сохранился счет кондитеров на изготовление рождественских наборов и елок за 1880 год. В нем числились две елки «с бронзовыми украшениями», которые обошлись по сорок пять рублей, три другие елки «с обыкновенными украшениями» стоили по двадцать пять рублей. Ёлочные подарки включали в себя: девяносто пять «сюрпризов французских» по два рубля за штуку, семьдесят пять кульков «конфектов» по рублю сорока трем копейкам за фунт, сто пятьдесят мандаринов по одному рублю сорока пяти копеек за десяток, сто пятьдесят яблок по рублю за десяток, девять ящиков чернослива французского по два рубля пятьдесят копеек. Чернослив был только в подарках великих князей.

Кроме этого, за границу в Канны отправили сюрпризы и конфеты императрице Марии Александровне и великим князьям Сергею и Павлу Александровичам.

От стандартного «подарочного рождественского набора» отличался только подарок Александру II. В «комплект» императора включили ящичек абрикосов «пат де абрикос» за три рубля.

То есть к Рождеству придворные кондитеры укомплектовали семьдесят пять «базовых» стандартных рождественских подарков. Но «базовый комплект», конечно, дополнялся и личными подарками членов императорской семьи.

Рождество 1880 года вся императорская семья отмечала как всегда в Белом зале Зимнего дворца. За рождественскую неделю были сделаны все необходимые визиты, и сам Новый год встречали в кругу семьи.

Утром 1 января 1880 года Александр Александрович вместе с Минни и детьми отправился в Зимний дворец, чтобы поздравить императора с Новым годом. После завтрака, по словам цесаревича, «все разъехались по домам, и остальной день прошел спокойно и приятно».

Вечером Александр Александрович записал на новой странице дневника, поддатой 1 января 1880 года:

«Да благословит Господь наступивший год, и да утешит Он нас счастьем и спокойствием нашей дорогой родины! Аминь!»

И казалось, что «счастье и спокойствие», конечно же дополненное житейскими и прочими делами, в наступившем году стало реальностью. По крайней мере об этом говорят дневниковые записи цесаревича:

«2/14 Января. Среда. Петербург. Рождение Алексея. Утро провел дома, а в 11 ч. отправились с Минни в Зимний Дв[орец] к обедне и поздравить Папá. Потом был большой завтрак для всех. В 2 вернулся с Минни домой, и читал и занимался до 3 ч., а потом катались с детьми на коньках.

Обедали в 6 ч. у Алексея наверху, были Папá, Владимир с женой, Д. Коко, Костя и Митя. В 8 вернулись домой, а в 9 поехали провести остальной вечер у Тези и Юрия; играли в рулетку, а потом ужинали и в 2 разъехались и легли спать. Погода постоянно стоит отличная от 2° до 5° морозу.

3/15 Января. Четверг. Петербург. Село Лебяжье. Утром был у Папá за докладами, а потом был у меня Воен[ный] Министр, с которым нужно было переговорить о Записке Баранова, по поводу защиты Балтийского моря. Остальной день провел дома. Катались в 3 ч. на коньках с детьми. Обедали дома вдвоем с Минни, а потом читал, курил и занимался. В 10, простившись с Минни и детьми, отправился на Балтийскую ж[елезную] д[орогу] и в 10 ч. отправились с Владимиром и Алексеем в Ораниенбаум на охоту. С нами поехали: Кн. Трубецкой, Кн. Б. Ф. Голицын, Гр. Клейнмихель, Васмунд и Генер.

Вилланов — командир Учебного батальона. Приехавши в Ораниенбаум, отправились прямо в почтовых санях в Село Лебяжье и остановились в лоцманской слободке, в доме начальника лоцманов Кап[итана] 2 р[анга]. Гада. После ужина легли спать.

4/16 Января. Пятница. С. Лебяжье. Шишкино. Ораниенбаум. Петербург. Отправились в 9 ч. утра на охоту на лосей в Шишкино. Первый круг оказался пустым, потом завтракали в домике Ностица. Второй круг не удался…

[В] 5 вернулись в Лебяжье и, поспавши немного, сели обедать, а в 8 отправились обратно в Ораниенбаум, дорога отличная и ехали скоро. В 10 отправились по ж[елезной] д[ороге] в Петербург, и в 11 часов я был уже дома, и провели остальной вечер с Минни вдвоем, а в 12 легли спать.

5/17 Января. Суббота. Петербург. Крещенский Сочельник. Утром был у Папá за докладами, вернувшись домой, были с Минни и детьми у обедни и освящен[ия] воды. Потом окропили весь дворец и наши комнаты, а потом мы сели завтракать. Обедали у Папá с братьями и гостями. Вечер провели дома, читал и писал. Морозы стоят настоящие крещенские от 12° до 15°.

6/18 Января. Воскресение. Петербург. Крещение. Утро провел дома, а в 11 ч. отправился в Зимний Дв[орец] к обедне.

Папá был у службы в малой церкви с дамами, а мы все были в большой у Архиер[ейской] обедни. Выхода не было, а после обедни был обычный крестный ход на Иордан и были собраны все знамена и штандарты; на Неве не было особенно холодно, всего 11° и тихо. Потом завтракали у Папá в малахитовой. Вернулись домой в 2 часа. Обедали опять у Папá с братьями и были Митя и Михен. Обед был в честь Кабардинцев, по случаю их полкового праздника. После обеда зашли к Алексею, покурить и переодеться, а в 8 ч. отправились в балет «Млада», музыка которого нам всем очень нравится, и давно не было такого милого балета. В 11 вернулись домой, а в 1 легли спать.

7/19 Января. Понедельник. Петербург. Утро провел как всегда, а потом завтракал у Алексея и в 11 час. отправился с ним в Государственный] Совет, куда он назначен 2 числа, но не членом, а пока только присутствовать. Обедали и вечер провели дома.

8/20 Января. Вторник. Петербург. Сегодня 18° морозу, собирались вечером ехать в Лисино на охоту, но, конечно, охота была отказана. Ничего особенного сегодня не было. От Мамá известия все то же самое: один день лучше, другой хуже, а лихорадка все еще продолжается постоянно. Вчера вечером Павел вернулся из Канн. В 12 ч. я принимал массу молодых офицеров Корпуса, всей пехоты и пешей артиллерии.

9/21 Января. Среда. Петербург. Утром был у Папá, а в 12 ч. принимал у себя дома всех офицеров Кавалерии и Конной Артил[лерии] Корпуса. Потом завтракали, а в 1 час поехали на панихиду в крепость по Т. Елене. Мороз очень силен от 16° до 18° Обедали дома и вечер я тоже провел у себя, читал и писал.

10/22 Января. Четверг. Петербург. Утро провел у Папá. Ничего особенного не было. Завтракали у Т. Саши по случаю дня рождения (далее неразборчиво. — А. М.), а потом вернулись домой. Вечером я был в Адмиралтействе на нашей музыке и ужинал там. В 1 час легли спать.

11/23Января. Пятница. Петербург. Утро был у Папá, потом завтракал у Алексея. В 1 час был в манеже смотр Л[ейб] Гвардейскому] Уланскому полку; очень хороший. Сегодня сносная погода и только 10° морозу, и поэтому снова катались на коньках с Ники. Обедали дома и вечер провели тоже.

12/24 Января. Суббота. Петербург. Утро провел у Папá, потом завтракали у Алексея, а в 1 час был в манеже смотр Кирасирскому Ея В[еличества] полку, очень хороший. Обедали сегодня у Т. Кати с гостями по случаю 50-лет[него] юбилея ее Дяди Августа Вюртембергского, командира Прусского Гвард[ейского] Корпуса, и по этому случаю Папá и мы все были в Прусских мундирах. Вечером были в Французском театре, а вернувшись, зашли еще к Гр. Апраксиной, где застали ее сестру Софу, Гр. С. Толстую и Оболенского. В 1 час легли спать.

13/25 Января. Воскресение. Петербург. У обедни были дома, потом завтрак, вечный развод! Развод был от Семеновского полка и, в виде перемены, ординарцы были от 2-ой бригады Кирасир, так как они пришли сюда для смотров, а 1-ая бригада пошла на их места в Царское Село и Гатчину. Внутренний] Караул в Зимний Дв[орец] был от Кирасир Ея Величества, по крайней мере хоть это было что-нибудь новенькое! Обедали у Папá за фамильным столом. Потом поехали в балет, а в 11 вернулись домой. Легли спать в 1 час.

14/26 Января. Понедельник. Петербург. Утром был у Папá, а потом завтракали у Алексея. В 1 отправился на смотр в манеж Гв[ардейской] Стр[оевой] бригады и 3-го бат[альона] Новочеркасского полка; все было очень хорошо. Остальной день провел дома и вечер тоже.

15/27 Января. Вторник. Петербург. Гатчина. Утро провел у Папá и завтракал у Алексея. В 1 отправился в манеж на смотр Кирасирского Его Величества полка; тоже отлично. Остальной день был дома. В 7 был у нас обед для Бар. Лангенау, Австрийского посла, и его жены по случаю их отъезда. Были приглашены еще Кн. Суворов, Кн. и Княгиня Воронцовы, Н. К. Гирс, Бар. Бежтоньсгейм, Капит. Клент, Кн. Оболенский и Гр. Апраксина.

В 9 ч., простившись с Минни и детьми, отправился на охоту в Гатчину с Папá, братьями и проч [ими] приглашенными. Я целый год не был в милой Гатчине и рад был снова попасть туда в наши симпатичные комнатки.

16/28 Января. Среда. Гатчина. Петербург. Встали в 8, а в 10 собрались в арсенале к кофе. В 11 отправились с Владимиром, Алексеем, Гр. Хрептовичем и Воронцовым в олений парк…

Вернулись домой в 4 часа. Немного поспали, а в 7 обедали в арсенале. В 9 отправились обратно в Петербург. В 10 ч. был дома, и остальной вечер провели с Минни вдвоем. В 1 час легли спать.

17/29 Января. Четверг. Петербург. Утро провел у Папá и потом завтракал у Алексея, и в 1 отправился в манеж на смотр Артиллерийской] бригады и пешей учебн[ой] Батареи. Все сошло благополучно. Остальной день провел дома и принимал. Обедали дома с Минни, а в 8 ч. она отправилась в оперу, а я в Адмиралтейство на музыку и ужинал там. В 1 час легли спать.

18/30 Января. Пятница. Петербург. Утро провел у Папá. Завтракал у Алексея, а в 1 отправился на смотр 2-ой и 5-ой Конной Бата[реи] и учебной Конной с Казачьим артиллерийским] взводом. Тоже Папá остался очень доволен. Вернувшись, принимал до 3, а потом катался с детьми на коньках. Обедали дома, потом Минни поехала в Русский театр на бенефис Савиной, а я еще остался читать и заниматься. Около 10 ч. отправился тоже в театр. В 12 вернулись и легли спать около 1 часу.

19/31 Января. Суббота. Петербург. Утром был у Папá, а потом завтракали у Алексея с А. Б. Перовским. В 1 час был смотр Учебному батальону, 4-му бат[альону] Новочеркасского полка и Учебн[ому] Эскадрону, и все эти части представились в отличном виде. Остальной день провел дома; гуляли с детьми в саду, опять тает и 3’ тепла. В 6 ч. обедали у нас Папá, Владимир, Михен, Алексей, Павел, Костя и Митя. Вечером были в Французском театре. Легли в 1 спать.

Сегодня в 2 ч. дня Мамá, Слава Богу, благополучно выехала из Канна в обратный путь в Россию вместе с Мари и Сергеем. Дай Бог, ей благополучно доехать!

20 Января /1 Февраля. Воскресение. Петербург. Утро провел дома, и у обедни были с Минни и детьми в нашей церкви. После общего завтрака отправился на развод от Финляндского полка. Остальной день провел дома. Погода теплая, 3° тепла и каток испортился совершенно. Обедали в 6 ч. у Д. Петра Ольденбургского, и все были очень в духе. Потом отправились целой компанией в балет «Младу», а в 11 вернулись домой и в 1 час легли спать.

От Мамá, Слава Богу, известия очень хороши, и она благополучно продолжает путешествие.

21 Января/2 Февраля. Понедельник. Петербург. Утро провел как всегда, а потом завтракал у Алексея. В 1 отправился на смотр Л[ейб] Гвардейского] Конногренадерского полка; полк представился в блестящем виде, как в конном, так и в пешем, просто прелесть.

Остальной день провел дома, принимал и читал. Гуляли и возились с детьми в садике; кататься на коньках невозможно. На улицах снег так стаял, что уже все мы и извозчики на колесах. Обедали дома и вечер провел тоже, а Минни была еще в Немецком театре с Папá. Легли в 1 час.

22 Января/3 Февраля. Вторник. Петербург. Утро провел у Папá и завтракал в последний раз у Алексея, так как сегодня кончаются все смотры Папá. В 1 ч. отправился в манеж на смотр Л [ейб] Гусар, тоже отлично. Погода теплая, но туманно и темно. Обедали в 6 ч. у Папá и были приглашены все начальники частей, которые еще не обедали у Папá, и все высшие начальники. Мини тоже обедала с нами. Вечер провели до 9 дома, а потом были у Тези и Юрия и играли в рулетку, и потом ужинали, а в 2 ч. вернулись домой и легли спать. Сегодня Мамá благополучно достигла границы, и завтра мы ждем ее сюда в 4 часа.

23 Января/4 Февраля. Среда. Петербург. Гатчина. В 11 утра отправились с Минни на Балтийскую дорогу и отправились через Лигово, Красное Село в Гатчину. Поехали еще с нами Алексей, Победоносцев и Н. М. Баранов, уже в статском платье.

Погода сегодня совершенно весенняя, светло, тепло и чудное солнце с самого утра. В Гатчине мы осмотрели на пруду подводную лодку инженера Джевецкого, который при нас сделал несколько удачных опытов со своей лодкой и кончил тем, что подвел мину под плот и отойдя взорвал ее отлично. Эта лодка, я уверен, будет иметь большое значение в будущем и сделает порядочный переполох в морских сражениях. После опытов мы зашли во дворец, а затем отправились на Варшавскую станцию, где застали уже Папá, Владимира, Михен и Павла.

В 3 ч. пришел поезд Мамá, и мы вошли в вагоны. Нашли Мамá очень изменившейся и очень слабой, но, Славу Богу, все-таки путешествие она выдержала замечательно хорошо. Мари и Сергей приехали тоже. В 4 ч. благополучно прибыли в Петербург.

Вернувшись домой, я читал, а потом немного поспал, а в 6 обедали у Папá с братьями и Мари и Михен. Мамá обедала одна, и после мы у нее были, но не долго. В 8 ч. вернулись домой и вечер провели дома. Легли в 1 час спать.

24 Января/5 Февраля. Четверг. Петербург. Именины нашей Ксении. Утром был у Папá за докладами, а потом, вернувшись домой, пошел к обедне. В 12 ч. был у нас фамильный завтрак, более 20 человек. Папá не мог быть, так как у него опять лихорадка от простуды. Сегодня все еще тает и тепло, как в Ноябре. Обедали дома, а в 9 ездили с Минни к Мамá, которую нашли очень изменившейся с тех пор, что видели ее в последний раз в Канне.

В10 был у нас наш музыкальный вечер нашего хора; собралось 49 человек. У Минни был тоже вечер и были: Владимир с женой, Кн. А. С. Долгорукий с женой, Гр. Шувалова (Бетси), Гр. Апраксина, В. В. Зиновьев, А. Н. Стюрлер, Гр. Воронцова, Кн. Барятинский (нрзб.), Кн. Оболенский, Гр. Перовский и И. П. Новосильцев. После ужина разошлись и легли спать в 2 часа.

25 Января / 6 Февраля. Пятница. Петербург. Утром был у Папá и оставался там до 12 ч., потом завтракали с братьями и Мари у Папá, а в 1 был благодарственный молебен в библиотеке, Папá и Мамá служили молебен в уборной Мамá. В 1 я отправился к Д. Косте на совещание, на котором были: Валуев, Кн. Урусов, Маков, Дрентельн и Государственный] Секретарь Перетц. Рассматривали по приказанию Папá записки Д. Кости и Валуева о преобразовании Госуд(арственного) Совета, учредив при нем собрание депутатов от представителей: Дворянства, Земства и Городов. Оба проекта были единогласно отвергнуты по многим причинам, о которых здесь я не стану распространяться, так как пришлось бы исписать несколько страниц, а главная причина, что эта мера никого бы не удовлетворила, еще больше бы запутала наши внутренние дела и все-таки в некотором роде была бы одним из первых шагов к Конституции!

Вернулся домой только в 4 и пошел погулять в садик с детьми. Обедали с Минни дома. Вечером я писал и читал до 12 ч., а потом еще посидел немного у Минни и болтали с Гр. Воронцовой. В 1 легли спать.

26 Января / 7 Февраля. Суббота. Петербург. Утро провел у Папá, а в 12 ч., вернувшись домой, принимал представляющих; было 11 человек. После завтрака был еще В. В. Зиновьев с докладом. Обедали у Папá за субботним обедом и потом были у Мамá, которая все в том же печальном положении и долго не выдерживает разговора, так это ее утомляет.

В 8 ч. я вернулся домой, а все прочие отправились в театр к французам. Я читал и занимался до 10 ч., а потом тоже поехал в Французский] театр. После театра поехали ужинать к Гр. Воронцову и провели время очень приятно, а в 2 вернулись домой и легли спать.

27 Января/8 Февраля. Воскресение. Петербург. Утро провел дома, потом были с Минни и детьми у обедни в нашей церкви, а после завтракали с нашими. Развода не было, так как Папá немного простудился и не выходит. В 6 ч. обедали у Папá за фамильным обедом, а потом были в балете, как всегда все вместе. Легли спать в 12.

28 Января / 9 Февраля. Понедельник. Петербург. Утром был у Папá за докладами и остался там завтракать, а потом отправился в Государственный] Совет. В 2 ч. вернулся домой и читал, а в 3 пошел в сад гулять. Катались тоже на коньках после 8 дней перерыва. Обедали дома с Минни вдвоем, а потом поехали в Русскую оперу. «Майская ночь» Римского-Корсакова мне не понравилась, мало мелодии и все речитатив. Вернувшись, я читал, а потом пошел к Минни, где были: Гр. Воронцова, Апраксина и Кн. Оболенский. В 2 легли спать.

29 Января/10 Февраля. Вторник. Петербург. Утро провел у Папá и Горчакова. В 2 только вернулся домой и еще принимал до 4, а потом катались на коньках с детьми. Обедали дома и была Гр. Воронцова. Вечер провели тоже дома и легли спать в 1 час.

Слава Богу, Мамá чувствует себя довольно хорошо и ухудшения никакого нет.

Бедная Елена Шереметева очень опасно больна после родов, и температура почти постоянно 40° и 41°. Доктора полагают, что у нее венозная лихорадка. Дай Бог ей бедной поправиться. Сегодня минуло ей 19 лет! Только!

30 Января/11 Февраля. Среда. Петербург. Утро провел до 11 ч. дома, а потом был у Папá за докладами.

Вернувшись домой, принимал, а потом завтракали. День провел обыкновенным образом и обедали дома. Вечером заезжали к Мамá, а потом поехали с Минни к Тези и Юрию. После ужина разъехались и легли в 2 часа.

31 Января/12 Февраля. Четверг. Петербург. Утро и день прошли обыкновенным образом. Обедали дома. Погода не холодная, 2° и 3° морозу, но снегу нет, так что продолжаем ездить в колясках. Вечером заезжали с Минни к Мамá, а потом я поехал в Адмиралтейство на нашу музыку, а Минни в оперу. После ужина вернулся домой и легли в 2 спать.

1/13 Февраля. Пятница. Петербург. Утром был у Папá и завтракал там. Видел Мамá, которая сегодня не так хорошо спала и слабее. В 2 был смотр в манеже 8-го Флотского Экипажа, и моряки представились отлично. Вернувшись домой, читал и занимался, а потом катался на коньках с детьми. Обедали дома, и вечер провел у себя до 11; а потом пошел к Гр. Апраксиной, где ужинали и были: Гр. Воронцов с женой, Софа Апр., А. Н. Стюрлер, А. Б. Перовский и Кн. Оболенский. В 2 разошлись и легли спать. Это был последний ужин у Апраксиной перед ее свадьбой и прощание с ее милыми комнатами.

2/14 Февраля. Суббота. Петербург. Утром был у Папá за докладами, а потом остались к обедне по случаю храмового праздника малой церкви. После завтрака разъехались по домам. Обедали в 6 ч. у Папá с братьями и Мари и были тоже у Мамá. Потом я вернулся домой, читал и занимался, а в 10 ч. отправился в Французский] театр, где была Минни и прочие. Вернулись в 12 ч. домой и закусили у Минни в уборной, была тоже Гр. Апраксина, с которой мы провели последний вечер, а завтра уже ее свадьба, и вечером они отправляются в Варшаву и оттуда в Вену. Погода стоит хорошая 2° морозу, но все без снегу.

3/15 Февраля. Воскресение. Петербург. День свадьбы Гр. Апраксиной и Кн. Оболенского. Утро провел дома и в 11 ч. отправился с Минни и детьми к обедне в нашу церковь. Потом завтракали, а в 1 я отправился на развод от Гвард[ейского] Экипажа. Потом вернулся домой и переоделся на свадьбу. В 3 ч. была свадьба Оболенского и Апраксиной в нашей церкви. Папá и Минни были пос[ажеными] от[цом] и мат[ерью] у Апраксиной, а я вместе с матерью Оболенского у него. Приглашенных было очень много, церковь была переполнена, и все обошлось благополучно и хорошо. Потом все собрались внизу в приемных и поздравляли молодых. В 4 разъехались, и я пошел кататься с детьми на катке. В 5 пили чай у Минни с Апраксиной и Оболенским, и простились с ними, так как сегодня же вечером они отправляются за границу.

В 6 ч. обедали у Папá за фамильным столом, а потом были у Мамá и зашли к Алексею, а в 8 ч. отправились в балет «Млада», кажется, уже в 8-й раз. В 11 ч. вернулись домой, и была у нас Гр. Воронцова, а в 1 час легли спать.

Несмотря на то, что мы с Минни очень рады и счастливы свадьбой Апраксиной, но теперь, когда она окончательно оставила наш дом и уехала, нам обоим ужасно грустно. Совершенно как будто кто умер из близких в нашем доме, разом как-то опустело!

Не легко было жене расставаться с милейшей Графиней, это был такой друг, каких мало на свете, и такой славный и честный человек! Для жены это действительно огромная потеря, потому что второго такого друга не может быть. Не легко расставаться с такой женщиной, которая провела у нас в доме 10 лет, разделяла постоянно с нами и горесть и радость и привязала к себе решительно всех наших. Одно остается утешение, что все-таки она остается близко к нам, и надеюсь, мы часто будем ее видеть и по-прежнему оста-немея друзьями. Дай Бог ей счастья и радость, которую она вполне заслуживает!

4/16 Февраля. Понедельник. Петербург. Утро провел у Папá за докладами, а потом был у Сергея. В 11 приехал Князь Болгарский с Сергеем, который ездил его встречать. В 1 завтракали вместе у Папá, а потом я был у Мамá, которая сегодня чувствует себя слабее и кашель увеличился. В 2 отправились с Сергеем на панихиду по бедному старику генер. — адъютанту Барону Ливену, который скончался вчера вечером. Наконец, в 3 вернулся домой, и остальной день и вечер провели вдвоем с Минни, а в 1 легли спать. Сегодня мороз до 14°»…

И все должно было бы так и продолжаться: утренние посещения Зимнего дворца, заседания Государственного совета, обеды и ужины с женой и детьми, походы в оперу и на балет, репетиции оркестра и хора в здании Адмиралтейства, катание с детьми на катке у Аничкова дворца, свадьбы близких друзей, порой — поездки на охоту, смотры флотских и армейских частей и многое другое, из чего складывались дни, недели, месяцы. Очень хотелось, чтобы так продолжалось.

Но, наверное, не зря считается, что миром правят случай и предательство. Именно они ломают привычный ритм жизни. Порой неожиданно, жестоко и бессмысленно.

Вторник 5 февраля 1880 года не предвещал ничего неожиданного. Все шло своим чередом.

После утреннего доклада в Зимнем дворце Александр Александрович отправился домой в Аничков. Покататься на катке не удалось, так как на улице было очень ветрено и холодно — минус 18 °C.

Уже далеко за полночь цесаревич описывал все случившееся тем вечером:

«5/17 Февраля. Вторник. Петербург.

В ½ 6 отправился на Варшавскую дорогу встречать вместе с братьями Д[ядю] Александра и Людвига. Со станции все отправились в Зимний Дв[орец] к обеду, и только что мы успели дойти до начала большого коридора Папá, и он вышел навстречу Д. Александра, как раздался страшный гул и под ногами все заходило и в один миг зал потух.

Мы все побежали в желтую столовую, откуда был слышен шум, и нашли все окна перелопнувшими, стены дали трещины в нескольких местах, люстры почти все затушены, и все покрыто густым слоем пыли и известки. На большом дворе совершенная темнота, и оттуда раздавались страшные крики и суматоха. Немедленно мы с Владимиром побежали на главный караул, что было не легко, так как все потухло и везде дым был так густ, что трудно было дышать.

Прибежав на главный караул, мы нашли страшную сцену; вся большая караульня, где помещались люди, была взорвана и все провалилось более, чем на сажень глубины, и в этой груде кирпичей, известки, плит и громадных глыб сводов и стен лежало вповалку более 50 солдат, большей частью израненных, покрытых слоем пыли и кровью. Картина раздирающая, и в жизнь мою не забуду я этого ужаса!

В карауле стояли несчастные Финляндцы, и когда успели привести все в известность, оказалось 10 человек убитых и 47 раненых. Сейчас же вытребованы были роты первого батал[ьона] Преображенских, которые вступили в караул и сменили остатки несчастного Финляндского караула, которых осталось невредимыми 19 человек из 72 нижних чинов. Описать нельзя и слов не найдешь выразить весь ужас этого вечера и этого гнуснейшего и неслыханного преступления.

Взрыв был устроен в комнатах под караульной в подвальном этаже, где жили столяры. Что происходило в Зимнем Дв[орце], это себе представить нельзя, что съехалось народу со всех сторон.

Провели вечер у Папá, в комнатах Мари. Мамá, Слава Богу, ничего не слышала и ничего не знала, так она крепко спала во время взрыва.

В 12 вернулись с Минни домой и долго не могли заснуть, так нагружены были все нервы и такое страшное чувство овладело всеми нами. Господи, благодарим Тебя за новую Твою милость и чудо, но дай нам средства и вразуми нас, как действовать! Что нам делать!»

По поводу этого преступления газеты писали: «Ненависть к России, к росту и развитию ее народных сил чувствуется в преступлениях, свидетелями которых мы столько раз уже были. Можно спросить: где же ждать конца испытаниям терпению русских людей и русского народа?»

На следующий день рано утром цесаревич отправился в госпиталь навестить раненых, а затем поехал в Зимний дворец «на доклады».

В дневниковой записи он признавался: «Мы еще все находимся под этим страшным впечатлением и решительно покоя не находим, все более и более думаем об этой небывалой адской проделке!»

7 февраля император и наследник вновь вернулись к вопросу о взрыве. «Утро все провел у Папá, много толковали о мерах, — оставил запись в дневнике цесаревич, — которые нужно же, наконец, принять самые решительные и необыкновенные, но сегодня не пришли еще к разумному. Следствие идет своим порядком, и кое-что открывается интересного и полезного.

Завтракали у Папá, а потом ездили с ним в Казанский собор и оттуда в Конюшенный госпиталь осмотреть раненых, которых осталось 14 человек, а остальные отправлены в полковой госпиталь. Потом поехали в госпиталь Финляндского полка, в котором застали конец панихиды в церкви по 10 убитым взрывом. Было все начальство, все офицеры и почти половина полка. Грустно и тяжело было видеть эти 10 гробов несчастных солдат, таким страшным образом покончивших жизнь! Потом обошли всех раненых, большею частью все хорошо идут, и надо надеяться, что они поправятся».

8 февраля состоялись похороны солдат Финляндского полка, погибших при охране Зимнего дворца. Александр II и цесаревич сочли своим долгом присутствовать на этих похоронах. Император, подойдя к длинному ряду гробов, обнажил голову и тихо произнес: «Кажется, что мы еще на войне, под Плевной…»

По указу императора во дворце великого князя Константина Николаевича состоялось совещание министров. Главный вопрос — что делать в связи с нарастающей террористической угрозой.

Князь Владимир Петрович Мещерский, издатель журнала «Гражданин», так описывал события февраля 1880 года: «Разумеется, взрыв динамита в Зимнем дворце сопровождался взрывом негодования и ужаса не только в Петербурге, но во всей России. Все поняли, что даже жилище царя, подобно улице, подобно полотну железной дороги, подвержено неумению охранять от горсти преступников правительственными слугами…

Увы, вправе был это понять, прежде всего, государь…

Только несколько месяцев назад вступили в свои диктаторские права новые генерал-губернаторы, и, между прочим, генерал-губернатор в Петербурге, и в результате три покушения на железной дороге и одно в Зимнем дворце, в течение 4 месяцев. Вопрос: что делать? — был у всех на уме и на устах. Он явился и у государя…

В ответ на этот вопрос учредились во дворце великого князя Константина Николаевича, по повелению государя, совещания из министров, для обсуждения темы: какими мерами остановить несомненно возраставший успех крамолы… Совещание это получило громадное значение исторического события, но значение это было роковое… Кроме министров в нем принял участие и цесаревич Александр Александрович.

После открытия этого совещания несколькими вступительными словами председателя начался обмен мыслей. Мысли эти не выражали ничего нового, вращаясь в сфере разных полумер, перебывавших уже в головах министров на всех прежних совещаниях. К тому же совещание стояло перед тем действительным фактом, что, по-видимому, все возможное было сделано для противодействия крамоле: учреждены были с неограниченною почти властью генерал-губернаторы; губернаторам даны были тоже усиленные полномочия: все политические преступления отданы были под военный суд; все пружины и струны строжайшего полицейского надзора доведены до maximum's напряжения… Что же еще оставалось делать?..

Поднят был снова вопрос об отношениях школы к крамоле, но, во-первых, граф Толстой, тогдашний министр народного просвещения, уверял, что им приняты были все нужные меры к прекращению зла, а во-вторых, время ли было в такую острую минуту, когда действовать надо было немедленно — приступать к сложному вопросу пересмотра нашей системы и наших учреждений народного образования.

Тем не менее, прижатое к стене возложенным на него государем поручением, совещание посвятило себя обсуждению разных мероприятий, предлагавшихся министрами и имевших характер усиления надзора, охраны и проявлений власти, но, к сожалению, как тогда говорили скептики, и весьма основательно, ничего не предвещавших, кроме усиления переписки и пререканий между разными ведомствами…

Вот в эту-то минуту, когда, казалось, исчерпаны были в головах государевых советников все меры, по их мнению, способные улучшить беспомощное положение правительства, раздался голос наследника цесаревича.

Тогда-то и наступила та важная историческая минута, про которую я сейчас сказал…

Голос наследника раздался потому, что он один был внутренне не согласен с тем, что говорилось около него, и он один признавал жизненную правду во всей ее печальной наготе.

Когда председатель совещания обратился к наследнику цесаревичу, молчаливо слушавшему все происходившие обмены мыслей, с вопросом об его мнении насчет всего, в совещании проектированного, цесаревич сказал, что он не ожидает особенного успеха от предложенных мероприятий, так как видит, что главное зло, мешающее правительству быть действительно сильным в борьбе с крамолою и, вообще, с беспорядками, заключается, по его мнению, не в отсутствии мероприятий, которых очень много, а в разрозненности ведомств между собою, в отсутствии солидарности между ними, во внутреннем разладе между ними и что вследствие этого он полагает, что единственная мера, которая могла бы положить конец такому печальному порядку вещей, есть подчинение всех ведомств одному руководителю, ответственному перед государем в данную минуту за восстановление порядка, с тем, чтобы по всем вопросам государственной внутренней безопасности министры обязаны были действовать сообща, подчиняясь воле одного лица. Таков был приблизительно ответ цесаревича.

Нужно ли говорить, что этот голос наследника престола, столь прямо и столь мудро указавший на главное больное место всего нашего тогдашнего строя, всех поразил своею неожиданностью. Нужно ли прибавлять, что в то же время главная мысль этого мнения пришлась не по вкусу всем поразившимся им министрам и создала общую министерскую гримасу.

Но искренним, как всегда, оказался только председатель, великий князь Константин Николаевич. Разделял ли он мнение своего племянника или не разделял, никто знать того не мог, но, восприимчивый и умный, он сразу стал на подобавшую этой минуте патриотическую высоту.

Выслушав мнение наследника престола, великий князь сказал, что, так как мысль его царственного племянника выходит по своей сущности из предоставленных ему государем полномочий, то он не считает себя вправе ее подвергать обсуждению, но в то же время считает своим долгом ее повергнуть на благоусмотрение государя и надеется, что цесаревич не откажется со своей стороны эти мысли высказать своему державному родителю. На это цесаревич ответил, что он принимает на себя эту обязанность.

И действительно, как цесаревич, так и великий князь Константин Николаевич при докладе его величеству о протоколах совещания довели до сведения государя и о мысли, высказанной наследником в совещании… Государь ее признал не только достойною внимания, но требующею немедленного осуществления. <…> В известных кружках тогда говорили, и не без основания, что в минуту, когда явилась мысль цесаревича, требовавшая для ее осуществления особенно достойного лица, — выбор такого лица между тогдашними государственными людьми был более чем затруднителен, вследствие отсутствия такой выдающейся личности; прибавляли также, что само выделение из среды государственных лиц одного, для возложения на него диктаторских полномочий, было в принципе неудобно и практически неосуществимо в смысле полезности, ибо должно было вызвать в призванных подчиниться ему министрах завистливые и неискренние отношения, и что вследствие этого самым естественным и правильным казалось тогда эту диктатуру возложить на то единственное лицо в России, которое по своему положению могло стать выше всех, не возбуждая ни в ком зависти, то есть на самого цесаревича. Но мысль эта государю не пришла».

На том совещании из министров Александр II отклонил предложение об учреждении следственной комиссии.

Однако на следующий день государь изменил свое мнение и на созванном вновь совещании объявил о создании «Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия» и о назначении председателем ее генерал-адъютанта графа Михаила Тариеловича Лорис-Меликова.

11 февраля цесаревич Александр Александрович записал в своем дневнике: «В 9 был у меня гр. Лорис-Меликов, который получает новое назначение, а именно председателя Верховной комиссии, в которой должны соединиться все политические дела, и ему предполагается дать большие права и полномочия. Толковали с ним с лишком два часа и о многом успели переговорить».

12 февраля создание Верховной следственной комиссии с обширными полномочиями, которые распространялись бы на всю Россию, было узаконено указом императора. Возглавивший комиссию Михаил Тариелович Лорис-Меликов получил полномочия, близкие к диктаторским.

Наряду с чисто полицейскими задачами устрашения и подавления на комиссию Лорис-Меликова была возложена задача привлечения на сторону власти умеренной, «благомыслящей» части общества. Михаил Тариелович начал с обращения к населению столицы. Оно было опубликовано 15 февраля в «Правительственном вестнике». В нем он подчеркивал, что смотрит на поддержку общества как на «главную силу, могущую содействовать власти».

Общественность встретила назначение Лорис-Меликова с глубоким удовлетворением. «Слава Богу! На душе стало легче», — писал «Голос» А. А. Краевского. В этом назначении «Голос» видел «новую программу, новую систему» и обещал тогда же поддержать графа нравственно.

Либералы называли диктатуру Лорис-Меликова «диктатурой ума и сердца», одобряя его девиз: «Сила не в силе, сила в любви».

Журналист М. Н. Катков назвал Лорис-Меликова «диктатором сердца». Генерал посчитал это прозвище не оскорблением, а похвалой за его труды и даже высказал пожелание, чтобы эти слова стали бы для него эпитафией.

Активная деятельность Лорис-Меликова, несмотря на то, что народовольцы продолжали отслеживать каждый шаг императора, позволила отметить в столице четвертьвековой юбилей восшествия на престол Александра И. Хотя почти все газеты писали: «Ожидается что-то невероятное — взрывы, пожары, беспорядки»…

С 5 по 19 февраля император покидал Зимний дворец только раз, чтобы отдать дань погибшим солдатам финляндцам.

И во дворце, и за его стенами говорили о том, что торжества по всей империи будут отменены. Но все же никакой отмены не последовало.

19 февраля 1880 года Россия праздновала двадцатипятилетие восшествия на престол Его Императорского величества государя Александра II Николаевича. К этой дате были приурочены многие события.

В этот день в городе Орле был открыт мост через реку Орлик, названный в честь двадцатипятилетия царствования Александра II по решению Орловской городской думы Александровским.

В Ростове в честь императора городской парк получил наименование Александровский, а городская дума приняла решение установить в парке колонну — уменьшенную копию петербургского Александрийского столпа.

В Самаре имя императора стали носить публичная библиотека и музей.

В Ростове-на-Дону, в районе Нахичевани, на территории Балки Полуденки в честь двадцатипятилетия царствования Александра II был заложен Александровский сад.

Пермская городская дума постановила в память исполнившегося в этот день двадцатипятилетия царствования императора Александра II основать в Перми четырехклассную женскую прогимназию и назвать ее Александровской.

В Баку городская дума постановила устроить фонтан имени Императора Александра II на Александровской набережной и основать в городе ремесленную школу, назвав ее Александровской.

В Красноуфимске в честь знаменательной даты было решено возвести храм Александра Невского, в котором «во веки будут изливаться молитвы за царя к Царю Царей».

В Сызрани к празднованию двадцатипятилетия царствования императора Александра II Сызранский мост назвали Александровским.

Широко и с особенной торжественностью отмечали юбилей восшествия на престол императора Александра II в Санкт-Петербурге.

В этот день наследник престола записал в своем дневнике:

«19 Февраля/2 Марта. Вторник. Петербург. Юбилей 25 лет царствования Папá.

Утром я поехал в Зимний Дв[орец] к Папá и Мамá и застал их за кофеем. В 10 собралась вся фамилия поздравлять Папá, и все, имеющие Преображенский мундир, были целый день в нем.

В 10 ч. была военная серенада перед Папá комнатами на разводной площади; были собраны музыки от всех полков и представители частей Петерб[ургского] гарнизона и его окрестностей, по 100 человек с полка.

Папá вышел на балкон, и музыка началась при оглушительных криках «Ура!» всех офицеров, солдат и массы народа. Гимн повторяли несколько раз, и был салют от 2-х Гвард[ейских] батарей. Серенада удалась отлично, и это было великолепное начало торжественного дня.

В 11 ч. Папá принял в своей приемной и арсенале всю свиту.

В 12 был прием в белой зале всех начальников частей Гвардии и всех офицеров юбилейных полков Государя.

После этого был прием в приемной всего Государственного] Совета.

В 12 ч. начался выход в большую церковь. Никогда я не видал такой массы народу на выходе, и в особенности дам. Отслуживши молебен, пошли обратно, и в Петровской зале Папá принимал Дипломатический корпус.

Потом был фамильный завтрак в малахитовой зале. Только в 2 ч. я вернулся домой.

Фамильный обед был в 6 ч. у Папá в малахитовой, а потом мы поехали все в оперу, где Итальянцы давали «Жизнь за Царя» и очень не дурно. Энтузиазм был огромный. Гимн повторяли раз 6 и «Ура!» единодушный.

Оттуда поехали в Русскую оперу, давали ту же оперу, и то же настроение публики было самое восторженное, и Гимн повторяли более 10 раз! Вообще этот день произвел на нас самое отрадное и приятное впечатление, и Бог благословил этот торжественный и Славный праздник! Вернулись домой в 12 ч. порядочно уставшие и скоро после легли спать».

Однако следующий день принес совсем не радостное известие. В столице империи было совершено новое злодеяние.

В самом центре Петербурга, на оживленной Большой Морской, в ту минуту, когда М. Т. Лорис-Меликов выходил из кареты у своего подъезда, к нему бросился находившийся под надзором полиции молодой революционер-народник из Слуцка, еврей по происхождению Ипполит Млодецкий и выстрелил в него в упор.

К счастью, пуля не задела графа, пробила шубу и вырвала кусок мундира на спине. Одним прыжком Лорис-Меликов оказался возле покушавшегося, сбил его с ног и с величайшим спокойствием передал городовым. Такое проявление хладнокровия и мужества значительно прибавило симпатии общественности к новому «спасителю» Отечества.

Цесаревич записал в дневнике:

«20 Февраля / 3 Марта. Среда. Петербург. Утро провел у Папá и завтракал там. Только что успели мы очнуться от страшного кошмара 5 февраля в Зимнем Дв[орце], как сегодня около 3 часа узнали о нападении на жизнь Гр. Лориса-Меликова у его квартиры, но, к счастью, несмотря на то, что убийца стрелял в упор, Граф не ранен, но разорвана шинель и мундир и легкая контузия.

Я поехал к нему и застал целый раут, ужас, что народу наехало и приезжало поздравить Графа, и народ на улице толпился массой. Слава Богу, что уцелел этот человек, который так нужен теперь бедной России!..

21 Февраля / 4 Марта. Четверг. Петербург. Утро провел у Папá и завтракал там. Сегодня начался уже суд над убийцей Гр. Лориса и к 3 ч. все было кончено, а завтра утром назначена уже казнь. Вот это дело и энергично!..

22 Февраля / 5 Марта. Пятница. Петербург. Утро провел обыкновенным образом у Папá. Сегодня в 11 ч. утра совершилась казнь на Семеновском плацу при огромном стечении народа и совершенно спокойно».

Казалось, что после всех страшных террористических актов и покушений и казни, к которой народ отнесся как к заслуженной и справедливой, жизнь налаживается. И дневниковые записи цесаревича это подтверждают:

«День провел относительно спокойно. Обедали дома, потом читал и занимался, а в 10 поехал за Минни в оперу и оттуда отправились к Гр. Воронцову на вечер. Играли в quinze с Воронцовым, Албером, Boby Шуваловым и Балашевым. Потом ужинали, а в 3 вернулись домой и легли спать…

23 Февраля… Ничего особенного не было весь день. Обедали с братьями у Папá и были у Мамá. Потом все поехали в Французский] театр, а я домой заниматься. В 10 поехал тоже в театр, а оттуда ужинать к Эжену и Зине и в 2 ч. вернулись и легли спать.

24 Февраля… У обедни были дома и завтракали со всеми нашими, а потом я читал, писал и занимался.

В 3 ч. катались дети с Минни в Таврическом, а я гулял в нашем садике, и идет целый день густой снег, так что опять отличный санный путь. Обедали в 6 ч. у Папá за фамильным столом, а потом были у Мамá.

В 8 ч. отправились большой компанией в балет; давали в первый раз старинный балет «Дева Дуная» В 10 вернулись домой и легли спать раньше.

25 Февраля… Масляница. Утром был у Папá за докладами, а потом завтракал там и был у Мамá, которая, Слава Богу, чувствует себя не хуже. Остальной день провел дома, а обедали у Папá в Зимнем Дв[орце]. Потом поехали в Русскую оперу, где давали «Купец Калашников», новая опера Рубинштейна; всего второй раз давали ее и запретили, так как сюжет весьма грустный и не своевременно давать теперь подобные представления. Музыка очень хороша и в особенности финал.

В 11 ч. вернулись домой и скоро после ужинали в моем кабинете и были: Воронцов с женой, Шереметев и А. Б. Перовский. В 2 разошлись и легли спать.

26 Февраля / 9 Марта. Вторник. Петербург. День моего рождения.

Утро провел дома. Минни и дети принесли свои подарки ко мне в кабинет, и Минни пила кофе. В 11 пошли принимать поздравления, и набралось более 200 человек. Потом собралась вся фамилия, и мы отправились к обедне в нашу церковь. Потом был большой завтрак, фамильный и для всех прочих в бальной зале.

В 2 мы поехали с Минни к Мамá и Папá, который не мог приехать к нам, так как он кашляет и сегодня холодно и скверная погода.

Вернувшись домой, катался с детьми на коньках, а потом пили чай с Минни в ее уборной.

В 6 ч. обедали у Папá с братьями, Д. Александром, Людвигом, Сандро и Алфредом. Вернувшись домой, читал, писал и занимался. Минни поехала в 10 к Владимиру, чтобы ехать в тройках, а потом я поехал тоже к 12 ч., и там ужинали и провели время весьма приятно и весело; нас было человек 20 за столом. В 2 легли спать.

27 Февраля /10 Марта. Среда. Петербург. Утро провел у Папá и завтракал там, а потом зашел к Мамá. В 1 час поехали с Минни и детьми в балет; давали «Дон Кихот», и Ники и Жоржи были очень довольны и веселились. В 3 вернулись домой и катались с Минни и детьми на коньках. Обедали наконец дома вдвоем с Минни, а потом читал и занимался.

В 9 ч. Минни поехала к Тези и Юрию, а ко мне приехал Гр. Лорис-Меликов, и мы с ним просидели до 10 ч. Вчера Папá окончательно решил подчинить Гр. Лорису 3-е Отделение. А. Р. Дрентельн оставляет совершенно это место и назначается членом Государственного] Совета, а заведывать делами 3 Отделения] будет Черевин. Это первый шаг

к объединению полиций, и дело может только выиграть от этого. Около 11 ч. я тоже поехал к Тези. Играли в карты, а потом ужинали, а в 2 ч. легли спать.

28 Февраля /11 Марта. Четверг. Петербург. Утро провел у Папá и завтракал там, а потом был у Мамá. В 2 отправились с Алексеем в балет, и приехали туда Минни, Михен и Владимир. В 3 вернулись домой и катались с детьми на коньках. Обедали дома вдвоем. До 10 ч. я занимался и читал, а потом у нас был вечер и приглашенных было более 20 человек. Пели тирольцы, и очень не дурно, 4 женщины и 2 мужчин, а третий играет на цитре. Играли тоже в карты, а потом сели ужинать, и в 2 разошлись и легли спать.

29 Февраля / 12 Марта. Пятница. Петербург. Утро провел у Папá, был у Мамá. Во 2 поехали с Минни в балет, и были еще Алексей, Д. Миша, Т. Ольга, Эжени и Алек.

Вернувшись домой, катался на коньках с детьми. В 6 ч. обедали у Д. Петра Ольденбургского. В 8 ч. вернулся домой, а Минни была с проч[ими] в Немецком театре. Я читал и занимался до 11 ч., а потом вернулась Минни, и мы читали у нее в уборной и потом закусили, а в 12 легли спать.

Страшно подумать, что в эти 5 лет было прожито. Сначала беспокойные годы до Турецкой войны, потом сама война 1877 и 1878 гг. и, наконец, самые ужасные и отвратительные годы, которые когда-либо проходила Россия: 1879 и начало 1880 г. Хуже этих времен едва ли может что-либо быть! Да Благословит Господь нас и теперь и да даст утешение, и чтобы конец этого года даровал бы нам мир и тишину! Аминь!»

Но худшие времена, как оказалось, все-таки случаются.

Вопрос о переезде императрицы Марии Александровны в Царское Село обсуждался с начала весны 1880 года. К началу мая большинство домашних, включая императора, были за то, чтобы императрица переехала.

Зубовский флигель Большого, или, как его еще называли, Екатерининского, дворца был любимым местом императрицы. Впервые они с Александром Николаевичем, тогда еще цесаревичем, поселились там через две недели после бракосочетания в 1841 году. Они проводили во флигеле Большого дворца не только лето, но порой весну и осень. И даже вступив на императорский престол, Александр И решил, что они продолжат занимать те же покои, какие занимали, будучи цесаревичем и цесаревной.

Мария Александровна хотела переехать в свои любимые апартаменты в Царском Селе и в этом году. Но доктора выступали категорически против.

Александр II отправился в Царское Село без супруги, а взял с собой Екатерину Долгорукову.

К больной Марии Александровне в Зимний дворец Александр II приезжал несколько раз. Визиты были короткими. Мария Александровна и Александр II обменивались малозначащими фразами. После этих визитов самочувствие больной не улучшалось.

Конечно, радость приносили посещения детей. Цесаревич всегда приезжал с Марией Федоровной, которая с дочерней любовью пыталась, как могла, под держать свекровь.

Но силы императрицы стремительно таяли. Кашель и удушье не давали покоя ни днем ни ночью. Жизнь тихо угасала.

22 мая, в девятом часу утра, неотлучная от императрицы камер-фрау Елизавета Петровна Макушкина, войдя в Синюю спальню, нашла уже бездыханное тело Ее Императорского величества, государыни императрицы Российской Марии Александровны. Больная ушла из жизни спокойно, без агонии. Смерть пришла к ней во сне.

Первым в Зимний дворец из дворца на Елагином острове приехал цесаревич. Затем последовали его братья. Из Царского Села прибыл император Александр II.

Спустя четыре года Александр Александрович, вспоминая о том дне, напишет Марии Федоровне:

«Вот уже 4 года, что не стало дорогой милой Мамá. Как время летит, но все-таки никогда не забуду это ужасное утро, когда мы на Елагине получили эту страшную новость и так неожиданно.

С ее смертью началось все это страшное смутное время, этот живой кошмар, через который мы прошли и который навсегда испортил все хорошее, дорогое воспоминание о семейной жизни; все иллюзии пропали, все пошло кругом, разобраться нельзя было в этом омуте, и друг друга не понимали! Вся грязь, все дрянное вылезло наружу и поглотило все хорошее, все святое! Ах, зачем привелось увидеть все это, слышать и самому принимать участие во всем этом хаосе. Ангел-хранитель улетел, и все пошло кругом, чем дальше, тем хуже, и, наконец, увенчалось этим страшным, кошмарным, непостижимым 1 марта!»

В бумагах императрицы было найдено письмо мужу. Мария Александровна трогательно благодарила супруга за счастливо прожитую рядом с ним жизнь.

В ее столе были также найдены разрозненные листки, в которых была выражена последняя воля императрицы:

«1) Я желаю быть похоронена в простом белом платье, прошу не возлагать мне на голову царскую корону. Желаю также, если это возможно, не производить вскрытия.

2) Прошу моих милых детей поминать меня сорок дней после смерти и по возможности присутствовать на обедне, молиться за меня, особенно в момент освящения Святых Даров. Это самое большое мое желание».

27 мая состоялись торжественные похороны императрицы в усыпальнице Петропавловского собора на Заячьем острове.

Как отмечал в своих воспоминаниях граф С. Д. Шереметев, «царь Александр II в последний раз был перед нами в венце своем новом, в венце мученичества, ниспосланного ему как искупление. Императрица Мария Александровна своей жизнью словно служила ему щитом».

Православное мировоззрение императрицы Марии Александровны, безусловно, повлияло на формирование искренней религиозности ее детей и их отношение к жизни и к близким. Александр III вспоминал: «Мамá постоянно нами занималась, приготовляла к исповеди и говению; своим примером и глубоко христианскою верою приучила нас любить и понимать христианскую веру, как она сама понимала. Благодаря Мамá мы, все братья и Мари, сделались и остались истинными христианами и полюбили и веру, и Церковь». После смерти матери цесаревич Александр Александрович писал младшему брату: «Если бы речь шла о канонизации моей матери, я был бы счастлив, потому что я знаю, что она была святая».

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1880 год

— Отправился с Государынею Великою Княгинею Цесаревною и Августейшими детьми: Николаем, Георгием и Михаилом Александровичами и Великою Княжною Ксениею Александровною из Царского Села через Петергоф на большой Кронштадтский рейд и оттуда на Императорской яхте «Держава» в Гапсаль —10 июня.

— По случаю 40-го дня кончины Государыни императрицы Марии Александровны прибыл с Государынею Великою Княгинею Цесаревною на яхте «Царевна» из Гапсаля на Кронштадтский рейд и оттуда через Петергоф в Царское Село — 29 июня.

— Отправился с Ее Высочеством из Царского Села через Петергоф на Кронштадтский рейд и затем на яхте «Царевна» в Гапсаль — 2 июля.

— Возвратился с Ее Высочеством и Августейшими детьми: Николаем, Георгием и Михаилом Александровичами и Великою Княжною Ксениею Александровною на Императорской яхте «Держава» на Кронштадтский рейд и оттуда через Петергоф в Царское Село — 13 августа».

На яхте по дороге к Кронштадту Александр Александрович и Мария Федоровна вспоминали предыдущие посещения Гапсаля, небольшого городка в Эстляндии на берегу Балтийского моря. Цесаревич впервые отдыхал здесь вместе с супругой в июне 1871 года. Тогда им была уготовлена торжественная встреча с участием высшего начальства края: генерал-губернатора, эстляндского губернатора и предводителя дворянства. В июле того же 1871 года цесаревич с супругой вновь посетили Гапсаль. Во время второго приезда они вели тихий и спокойный образ жизни в маленькой вилле на берегу Балтийского моря.

Пребывание в Гапсале летом 1880 года оказалось самым длительным. Вместе с семьей они отдыхали в городке на берегу Балтики с 11 июня до 12 августа. Была только одна короткая отлучка в конце июня — начале июля, вызванная поездкой в Петербург, по случаю сорокового дня со дня кончины императрицы Марии Александровны.

Ездили вдвоем — дети остались в Гапсале. Как всегда при разлуках с родными почти каждый день обменивались письмами. 1 июля цесаревич писал сыну Николаю:

«Пришли в Петергоф 29-го Июня в 1 час дня; заехали с Мамá в наш милый Коттедж, а потом отправились по жел[езной] дороге в Царское Село.

Вчера вечером мы поехали в Красное Село и там ужинали у Дяди Владимира и ночевали в нашем домике. Сегодня утром был парад Кавалергардскому полку и завтрак всем офицерам у Ан-Папá. К обеду мы вернулись снова сюда и обедали у Ан-Папá.

Бедный Д[ядя] Гег заболел тоже корью, а Д[ядя] Пиц поправляется.

Жду с нетерпением нашего возвращения в милый и тихий Гапсаль и радуюсь Вас всех увидеть. Целую крепко милых Георгия, Ксению и Мишу. Всем нашим мой поклон. Крепко целую тебя, душка Ники».

После возвращения из Петербурга в Гапсаль Минни вместе с детьми много купалась и почти каждый день рисовала свои любимые морские пейзажи. А цесаревич с удовольствием рыбачил.

Из «милого и тихого Гапсаля» не хотелось уезжать, но он обещал отцу вернуться к середине августа. Вернуться и помочь, ведь события последнего времени — покушения и смерть жены, безусловно, не могли пройти бесследно для императора. Цесаревич замечал, как отец осунулся и стал сильнее сутулиться. Астма его значительно усилилась и причиняла ему большие страдания.

Там же на яхте обсуждали планы на конец лета и сентябрь. Решили, что все-таки будет лучше, если они останутся с детьми в Царском Селе.

Но реальность заставила изменить планы. Причем в первый же день возвращения в Петербург.

О случившемся цесаревич написал в дневнике:

«13/25 августа. Обедали мы у Папá с братьями. После обеда Папá сказал Минни и мне зайти к нему в его кабинет и тут, когда мы сели, он объявил нам о его свадьбе и что он не мог дольше откладывать и по его летам и по теперешним грустным обстоятельствам и поэтому 6 июля женился на княжне Долгорукой.

При этом Папá нам сказал, что он никому об этом не говорил из братьев и нам первым объясняет это, так как он не желает ничего скрывать от нас, и потом прибавил, что эта свадьба известна одному графу Лорис-Меликову и тем, которые присутствовали на ней…

Папá при этом спросил нас, желаем ли мы видеть его жену и чтобы мы сказали откровенно.

Тогда Папá позвал кн[ягиню] Долгорукову в кабинет и, представивши ее нам, был так взволнован, что почти говорить не мог.

После этого он позвал своих детей: мальчика 8 лет и девочку Ольгу 7 лет, — и мы с ними поцеловались и познакомились. Мальчик милый и славный и разговорчивый, а девочка очень мила, но гораздо серьезнее брата. Оставшись у Папа более % часа, мы простились и вернулись домой.

Только дома немного пришли в себя после всего нами услышанного и виденного, и хотя я был почти уверен, что так и должно было кончиться, но все-таки весть была неожиданная и как-то странна!»

После этой «неожиданной и странной» вести о свадьбе отца и появления в их большой семье княгини Долгоруковой, которая, по сути, стала мачехой для всех детей покойной императрицы, Александр Александрович и Мария Федоровна единодушно решили покинуть любимый Александровский дворец в Царском Селе и переехать в Петергоф.

Из «Полного послужного списка наследника цесаревича Александра Александровича»:

«1880 год

— Отправился с Государынею Великою Княгинею Цесаревною и Августейшими детьми Михаилом Александровичем и Великою Княжною Ксениею Александровною из Нового Петергофа с экстренным поездом по железной дороге в Ливадию — 4 октября.

— Возвратился с Августейшим своим семейством из Ливадии в С.-Петербург по Николаевской железной дороге — 10 ноября».

После женитьбы на Долгоруковой Александр II признал официально детей, дал всей семье титул «светлейших» и номинацию князей Юрьевских. Сразу после венчания, 6 июля 1880 года, император подписал указ:

«Вторично вступив в законный брак с княжной Екатериной Михайловной Долгорукой, мы приказываем присвоить ей имя княгини Юрьевской с титулом светлейшей. Мы приказываем присвоить то же имя с тем же титулом нашим детям: сыну нашему Георгию, дочерям Ольге и Екатерине, а также тем, которые могут родиться впоследствии, мы жалуем их всеми правами, принадлежащими законным детям сообразно ст. 14 Основных законов империи и ст. 147 Учреждения императорской фамилии».

Несмотря на стремление сохранить брак в тайне и регулярное акцентирование монархом, что это женитьба частного человека, о событии стало известно всем. В том числе и потому, что Александр II стал публично появляться с княгиней Юрьевской и знакомить с нею наиболее близкий к нему круг людей.

О том, как обычно происходили эти знакомства и чем заканчивались, можно судить по воспоминаниям двоюродного брата цесаревича Александра Александровича, сына его дяди Михаила великого князя Александра Михайловича. Александр Михайлович был крестным сыном императора. «Когда государь, — вспоминал Александр Михайлович, — вошел в столовую, где уже собралась вся семья, ведя под руку свою молодую супругу, все встали, а великие княжны присели в традиционном реверансе, но отведя глаза в сторону…

Княгиня Юрьевская элегантно ответила реверансом и села на место императрицы Марии Александровны!

По любопытству я внимательно наблюдал за ней и ни на минуту не отвел глаз. Мне нравилось грустное выражение ее прекрасного лица, и я любовался великолепным блеском ее роскошных светло-золотистых волос. Она была явно очень взволнована. Часто она поворачивалась к императору и слегка пожимала его руку. Она, возможно, привлекла бы мужчин, если бы за ними пристально не наблюдали их жены.

Ее усилия присоединиться к общему разговору встретили лишь вежливое молчание. Мне было жалко ее, и я просто не мог понять, почему ее подвергали остракизму за то, что любила она красивого, доброго и приветливого человека, который случайно был императором России…

К концу ужина трое его детей были приведены их гувернанткой в столовую. Старшему мальчику Георгию было восемь лет. Он вскарабкался на колени к императору и начал играть с его бакенбардами. «Скажи мне, Того, как твои имя и фамилия?» — спросил Александр. «Я князь Георгий Александрович Юрьевский», — ответил мальчик. «Хорошо, мы все очень рады с вами познакомиться, князь Юрьевский. Скажите, князь, хотели ли бы вы стать великим князем?» — «Пожалуйста, Саша, не надо…» — нервно перебила княгиня…

Когда мы возвращались домой, — заканчивает Александр Михайлович свой рассказ, — моя мать сказала отцу: «Что бы ты ни говорил, я никогда не признаю эту авантюристку. Я ее ненавижу! Она достойна презрения. Как смеет она в присутствии всей императорской семьи называть Сашей твоего брата?».

Так именно среди близких стало появляться все больше непримиримых противников княгини Юрьевской.

Даже родная дочь Александра II Мария, герцогиня Эдинбургская, в своем письме осудила его. «Я молю Бога, — писала она, — чтобы я и мои младшие братья, бывшие ближе всех к Мамá, сумели бы однажды простить вас».

Александр II не знал, но мог догадываться о том, что говорили и о чем судачили остальные ближайшие родственники о его новой супруге. Жена младшего сына Владимира великая княгиня Мария Павловна писала Гессенскому принцу Александру, брату покойной императрицы: «…Эта женщина, которая уже четырнадцать лет занимает столь завидное положение, была представлена нам как член семьи с ее тремя детьми, и это так грустно, что я просто не могу найти слова, чтобы выразить мое огорчение. Она является на все семейные ужины, официальные или частные, а также присутствует на церковных службах в придворной церкви со всем двором. Мы должны принимать ее, а также делать ей визиты… И так как ее влияние растет с каждым днем, просто невозможно предсказать, куда это все приведет. И так как княгиня весьма невоспитанна и нет у нее ни такта, ни ума, вы можете легко себе представить, как всякое наше чувство, всякая священная для нас память просто топчется ногами, не щадится ничего».

И император решил уехать в Крым, в Ливадийский дворец.

За день до отъезда в Зимнем дворце состоялась встреча императора, цесаревича Александра Александровича и Лорис-Меликова. Михаил Тариелович Лорис-Меликов к этому времени, после ликвидации Верховной распорядительной комиссии, возглавлял Министерство внутренних дел и жандармерию.

Во время той встречи император и М. Т. Лорис-Меликов вместе попытались доказать цесаревичу, что необходимы радикальные преобразования в обществе.

Император видел в Лорисе-Меликове прежде всего «твердую руку», способную навести «порядок». Но очевидно было, что одними жесткими мерами этой цели уже не достигнуть.

Из разговора стали понятны замыслы Лориса-Меликова — учреждение очень представительного органа при императоре и ряд новых реформ.

Когда Михаил Тариелович ушел, император предложил цесаревичу навестить его в Ливадии. Александр Александрович ответил отцу, что обсудит это предложение с женой.

Александр II выехал из Санкт-Петербурга в Ливадию 17 августа.

Через несколько дней Александр Александрович получил от отца письмо, в котором было приглашение приехать в Ливадию со всей семьей. Цесаревич понимал, что отец очень хотел хоть как-то наладить отношения со старшим сыном.

Александр Александрович откликнулся на предложение отца согласием, хотя Мария Федоровна была совсем не рада предложению провести осень в Крыму в компании с Екатериной Михайловной. Даже несмотря на то, что она очень любила крымское побережье. Но поехать в Ливадию все-таки решили.

По приезде выяснилось, что княгиня Юрьевская с детьми живет уже не в «тайном домике», как в былые годы, а в Ливадийском дворце. Мало того, новая жена отца заняла во дворце комнаты покойной матери.

Интересные воспоминания о том периоде жизни в Ливадии оставил замещавший в то время министра государственных имуществ Анатолий Николаевич Куломзин. Побывав в Крыму и во дворце по делам службы, он писал:

«В это время я застал следующие обстоятельства. Император Александр II водворил княгиню Юрьевскую, жившую прежде на особой даче около Ялты, в свой Дворец, т. е. в комнаты, ранее занимаемые императрицей Марией Александровною, ибо других комнат не было; наследник, которого государь вызвал в Ливадию, не хотел ехать, и граф Лорис-Меликов, исполняя желание государя примирить их, завлек Александра Александровича, лживо удостоверив Его высочество, что княгиня во дворце не живет.

Однако, раз прибыв — обратно ехать невозможно. Водворился следующий порядок.

Государь имел обыкновение каждое воскресенье приглашать к столу приезжавших в Ялту министров и другого звания высших чинов, причем в одно воскресенье по правую руку государя место занимала цесаревна Мария Федоровна и по левую руку государь наследник, а в следующее воскресенье цесаревич с супругою уезжали на охоту или вообще в горы, а за столом обедала княгиня Юрьевская и прибывшие были ей представляемы».

Император делал все возможное, чтобы подружить свою жену и жену наследника, а заодно и их детей. Но в итоге чуть ли не ежедневно возникали осложнения и ссоры, случались и выяснения отношений.

Мария Федоровна описывает этот своеобразный отдых в письме к матери:

«Я плакала непрерывно, даже ночью. Великий князь меня бранил, но я не могла ничего с собой поделать…

Мне удалось добиться свободы хотя бы по вечерам. Как только заканчивалось вечернее чаепитие и государь усаживался за игорный столик, я тотчас же уходила к себе, где могла вольно вздохнуть. Так или иначе, я переносила ежедневные унижения, пока они касались лично меня, но как только речь зашла о моих детях, я поняла, что это выше моих сил. У меня их крали, как бы между прочим, пытаясь сблизить их с ужасными маленькими незаконнорожденными отпрысками. И тогда я поднялась, как настоящая львица, защищающая своих детенышей. Между мной и государем разыгрывались тяжелые сцены, вызванные моим отказом отдавать ему детей. Помимо тех часов, когда они, по обыкновению, приходили к дедушке поздороваться.

Однажды в воскресенье перед обедней в присутствии всего общества он жестко упрекнул меня, но все же победа оказалась на моей стороне. Совместные прогулки с новой семьей прекратились, и княгиня крайне раздраженно заметила, что не понимает, почему я отношусь к ее детям, как к зачумленным».

А вот Александр Александрович относился к детям Юрьевской, то есть к своим сводным братьям, гораздо лучше. Эти «незаконнорожденные отпрыски» вовсе не казались ему «ужасными».

Внешне суровый и властный, Александр Александрович был нежен и сердечен с детьми — не важно, своими или чужими. И все-таки его впечатления от крымского отдыха были ничем не лучше, чем у жены.

Вернувшись в ноябре в Санкт-Петербург, в «милый» Аничков дворец, Александр Александрович писал своему брату великому князю Сергею Александровичу в Италию: «Про наше житье в Крыму лучше и не вспоминать, так оно было грустно и тяжело! Столько дорогих незабвенных воспоминаний для нас всех в этой милой и дорогой, по воспоминаниям о милой Мамá, Ливадии! Сколько было нового, шокирующего! Слава Богу для вас, что вы не проводите зиму в Петербурге; тяжело было бы вам здесь и нехорошо! Ты можешь себе представить, как мне тяжело все это писать, и больших подробностей решительно не могу дать ранее нашего свидания, а теперь кончаю с этой грустной обстановкой и больше никогда не буду возвращаться в моих письмах к этому предмету. Прибавлю только одно: против свершившегося факта идти нельзя и ничего не поможет. Нам остается одно: покориться и исполнять желания и волю Папá, и Бог поможет нам всем справиться с новыми тяжелыми и грустными обстоятельствами, и не оставит нас Господь, как и прежде!»

Тон письма брату был отчасти продиктован тем, что сразу после приезда в Петербург цесаревич получил неожиданное послание от отца.

Еще в Ливадии император рассказал цесаревичу о том, что в сентябре перевел в Государственный банк три миллиона рублей на имя Екатерины Михайловны Юрьевской, написав: «Ей одной я даю право распоряжаться этим капиталом при моей жизни и после моей смерти».

И вот теперь, подкрепляя свое распоряжение, он написал сыну: «Дорогой Саша! В случае моей смерти поручаю тебе мою жену и детей. Твое дружественное расположение к ним, проявившееся с первого же дня знакомства и бывшее для нас подлинной радостью, заставляет меня верить, что ты не покинешь их и будешь им покровителем и добрым советчиком.

При жизни моей жены наши дети должны оставаться лишь под ее опекой. Но если Всемогущий Бог призовет ее к себе до совершеннолетия детей, то я желаю, чтобы их опекуном был назначен генерал Рылеев или другое лицо по его выбору и с твоего согласия.

Моя жена ничего не унаследовала от своей семьи. Таким образом, все имущество, принадлежащее ей теперь, движимое и недвижимое, приобретено ею лично, и ее родные не имеют на это имущество никаких прав. Из осторожности она завещала мне все свое состояние, и между нами было условлено, что если на мою долю выпадет несчастье ее пережить, все ее состояние будет поровну разделено между нашими детьми и передано им мною после их совершеннолетия или при выходе замуж наших дочерей. Пока наш брак не будет объявлен, капитал, внесенный мною в Государственный банк, принадлежит моей жене в силу документа, выданного ей мною. Это моя последняя воля, и я уверен, что ты тщательно ее выполнишь.

Да благословит тебя Бог! Не забывай меня и молись за так нежно любящего тебя. Па».

Все эти распоряжения были весьма своевременными. Ведь незадолго до отъезда императора из Ливадии полиция обнаружила в районе станции Лозовая готовый заряд, заложенный под полотном железной дороги.

В полдень 21 ноября Александр II с новой семьей прибыл в Петербург.

И казалось, что все пошло по заведенному распорядку.

1 марта 1881 года, в воскресенье, заканчивалась первая седмица Великого поста.

В пятницу, 27 февраля, цесаревич Александр Александрович и Мария Федоровна приехали в Зимний дворец на службу в Большой церкви, которую чаще называли Большим собором.

С этим храмом были связаны многие события в жизни императорской семьи: венчания, крестины и панихиды. И для каждого члена семьи императора это было место, где можно было обрести душевный покой. Со времен Павла I настоятели собора, из которых обычно выбирались императорские духовники, именовались протопресвитерами и возглавляли придворное духовенство.

В соборе было собрано немало святынь и ценных художественных произведений. Там были подаренные Павлу I Мальтийским орденом десница святого Иоанна Предтечи, древняя икона Филермской Божией Матери (написанная, по преданию, евангелистом Лукой) и золотой ковчег с частью ризы Господней, которые осенью на месяц переносили в Гатчинский собор. Сюда же императрица Александра Федоровна передала поднесенную ей в 1850 году греческим монастырем Влатес часть чаши Господней с Тайной вечери, заключенную в серебряную оправу. Здесь же хранились левая рука великомученицы Марины, ковчежцы с мощами святителя Спиридона и великомученика Георгия, апостола Иоанна Богослова, киево-печерских угодников, а также ряд замечательных икон начала XVII века из родового имущества Романовых, редкая плащаница 1602 года. Александр I подарил храму Острожское Евангелие 1580 года издания.

В этот день 27 февраля 1881 года вся императорская семья исповедовалась. По традиции перед исповедью все просили друг у друга прощения.

Мария Федоровна с собой не совладала и при встрече с княгиней Юрьевской ограничилась пожатием руки, но не обняла ее и не попросила прощения. Император потребовал от цесаревны соблюдать приличия и «не забываться». Во время поучительной тирады Мария Федоровна не проронила ни слова. Затем попросила у императора прощения «за то, что обидела его».

Александр II был тронут до слез и сам попросил прощения у невестки. Обстановка разрядилась.

Чуть погодя монарх сказал своему духовнику Василию Борисовичу Бажанову: «Я так счастлив сегодня — мои дети простили меня!»

В субботу первой седмицы Великого поста, 28 февраля, в Малой церкви Зимнего дворца все члены императорской семьи приобщились Святых Христовых Таин, то есть совершили обряд евхаристии. Этот обряд, или таинство, заключается в освящении хлеба и вина особым образом и последующем их вкушении. Евхаристия дает возможность верующему соединиться с Богом.

Вместе с Александром II этот обряд прошли все его родные — цесаревич Александр с семьей и дети от первой жены со своими близкими, а также княгиня Юрьевская со своими детьми. Император как помазанник Божий причастился в алтаре, остальные получили хлеб и вино из рук священника.

На следующий день, в воскресенье 1 марта, Александр Александрович прибыл на развод караулов в Михайловском манеже.

Традиция воскресного развода караулов была заведена еще со времен Павла I. Ее, по сути, узаконили императоры Александр I и Николай I. И император Александр II старался придерживаться этой традиции.

На разводе, как правило, присутствовали не только великие князья, придворный генералитет, но и иностранные послы. Церемония 1 марта 1881 года, которая началась после прибытия императора, прошла по заведенному ритуалу. Все отметили, что император был в приподнятом настроении. Он дружески побеседовал с послами, приветливо улыбнулся офицерам, похвалил организаторов развода.

После развода император сказал сыновьям, что поедет к кузине, великой княгине Екатерине Михайловне, герцогине Мекленбург-Стрелицкой, которую клятвенно обещал навестить, и что потом они встретятся в Зимнем дворце и отправятся на «фамильный обед».

Традицию фамильных обедов ввел еще император Николай I. Александр II продолжил практически все семейные традиции своего отца. На протяжении всего его царствования по воскресным дням по возможности проходили фамильные обеды, «на которые приглашалась вся наличная Императорская фамилия». В этот день, 1 марта 1881 года, фамильный обед должен был состояться в Аничковом дворце у цесаревича.

В Зимнем дворце все ждали возвращения императора, чтобы отправиться на обед к Александру Александровичу в Аничков дворец. Но все планы рухнули в одночасье. Произошло то, что даже представить себе никто не мог. По дороге, на набережной Екатерининского канала, террористы совершили нападение на императора и он получил смертельные ранения.

Императора Александра II, окровавленного, с раздробленными взрывом ногами довезли до дворца. Когда его несли по лестнице, кровь ручейком стекала на пол.

Умирающего внесли в его личную комнату и положили на солдатскую кровать, покрытую старой шинелью, которая служила ему пледом. Сбежавшиеся врачи пытались остановить кровотечение. Екатерина Михайловна, не потерявшая самообладания, была возле раненого до самого конца.

Никто не мог сдержать слезы, глядя на умирающего императора. Он едва дышал, лицо его вспрыскивали водой. Для поддержания дыхания государю вдували кислород.

Несмотря на все усилия лейб-медика Сергея Петровича Боткина, Александр II, не приходя в сознание, скончался в три часа тридцать пять минут дня вследствие большой потери крови.

Духовник Александра II Василий Борисович Бажанов причастил умирающего и прочел отходную.

Все присутствующие стали на колени вокруг смертного одра. Затем тело перенесли в другую комнату — в парадный кабинет. В это время с флагштока Зимнего дворца пополз вниз черно-золотой императорский штандарт.

Все это время рядом с умирающим отцом находился наследник цесаревич Александр Александрович. По законам Российской империи он стал императором — Александром III.

Племянник Александра III великий князь Александр Михайлович так описывал этот момент:

«Мы все опустились на колени. Влево от меня стоял новый Император. Странная перемена произошла в нем в этот миг. Это не был тот самый цесаревич Александр Александрович, который любил забавлять маленьких друзей своего сына Никки тем, что разрывал руками колоду карт или же завязывал узлом железный прут. В пять минут он совершенно преобразился. Что-то несоизмеримо большее, чем простое сознание обязанностей Монарха, осветило его тяжелую фигуру. Какой-то огонь святого мужества загорелся в его спокойных глазах. Он встал.

— Ваше величество, имеете какие-нибудь приказания? — спросил смущенно градоначальник.

— Приказания? — переспросил Александр III. — Конечно! Но, по-видимому, полиция совсем потеряла голову! В таком случае армия возьмет в свои руки охрану порядка в столице! Совет министров будет собран сейчас же в Аничковом дворце.

Он дал рукой знак цесаревне Марии Федоровне, и они вышли вместе. Ее миниатюрная фигура подчеркивала могучее телосложение нового Императора.

Толпа, собравшаяся пред дворцом, громко крикнула «ура». Ни один из Романовых не подходил так близко к народным представлениям о Царе, как этот богатырь с русой бородой.

Стоя у окна, мы видели, как он большими шагами шел к коляске, а его маленькая жена еле поспевала за ним. Он некоторое время отвечал на приветствия толпы, затем коляска двинулась, окруженная сотнею Донских казаков, которые скакали в боевой готовности, и их пики ярко блестели красным отблеском в последних лучах багрового мартовского заката».

Потрясенный горем, стоял возле мертвого деда и старший, двенадцатилетний внук Николай, сын Александра Александровича. Будущий царь Николай II так рассказал о последних минутах жизни своего деда:

«Когда мы поднимались по лестнице, я видел, что у всех встречных были бледные лица. На коврах были большие пятна крови. Мой дед истекал кровью от страшных ран, полученных от взрыва, когда его несли по лестнице. В кабинете уже были мои родители. Около окна стояли мои дяди и тети. Никто не говорил.

Мой дед лежал на узкой походной постели, на которой он всегда спал. Он был покрыт военной шинелью, служившей ему халатом. Его лицо было смертельно бледным. Оно было покрыто маленькими ранками. Его глаза были закрыты.

Мой отец подвел меня к постели. «Папá, — сказал он, повышая голос, — Ваш ‘луч солнца’ здесь». Я увидел дрожание ресниц, голубые глаза моего деда открылись, он старался улыбнуться. Он двинул пальцем, но он не мог поднять рук, ни сказать то, что он хотел, но он несомненно узнал меня…»

Всю жизнь Николай Александрович считал день 1 марта 1881 года самым страшным и трагичным днем своей жизни, до мельчайших деталей запомнив все связанное со смертью своего деда.

Мария Федоровна написала своей матери, датской королеве Луизе:

«Какое горе и несчастье, что наш император ушел от нас, да еще при таких ужасных обстоятельствах. Нет, кто видел эту страшную картину, никогда не сможет забыть ее! Я вижу перед собой это постоянно — день и ночь! Бедный безвинный император, видеть его в этом жутком состоянии было душераздирающе! Лицо, голова и верхняя часть тела были невредимы, но ноги абсолютно размозжены и вплоть до колен разорваны в клочья, так что я сначала не могла понять, что собственно я вижу окровавленную массу и половину сапога на правой ноге и половину ступни — на левой. Никогда в жизни я не видела ничего подобного. Нет, это было ужасно!»

Племянник Александра III великий князь Александр Михайлович, как и многие в ту ночь, не мог уснуть. Позднее он написал:

«Ночью, сидя на наших кроватях, мы продолжали обсуждать катастрофу минувшего воскресенья и спрашивали друг друга, что же будет дальше? Образ покойного Государя, склонившегося над телом раненого казака и не думающего о возможности вторичного покушения, не покидал нас. Мы понимали, что что-то несоизмеримо большее, чем наш любящий дядя и мужественный монарх, ушло вместе с ним невозвратимо в прошлое. Идиллическая Россия с Царем-Батюшкой и его верноподданным народом перестала существовать 1 марта 1881 года. Мы понимали, что Русский Царь никогда более не сможет относиться к своим подданным с безграничным доверием. Не сможет, забыв цареубийство, всецело отдаться государственным делам. Романтические традиции прошлого и идеалистическое понимание русского самодержавия — все это будет погребено, вместе с убитым императором, в склепе Петропавловской крепости. Взрывом прошлого воскресенья был нанесен смертельный удар прежним принципам, и никто не мог отрицать, что будущее не только Российской Империи, но и всего мира зависело теперь от исхода неминуемой борьбы между новым русским Царем и стихиями отрицания и разрушения».

Вечером Александр Александрович получил послание от обер-прокурора Синода Константина Петровича Победоносцева:

«Бог велел нам переживать нынешний страшный день. Точно кара Божия обрушилась на несчастную Россию. Хотелось бы скрыть лицо свое, уйти под землю, чтобы не видеть, не чувствовать, не испытывать. Боже, помилуй нас.

Но для Вас этот день еще страшнее, и, думая о Вас в эти минуты, что кровав порог, через который Богу угодно было провести Вас в новую судьбу Вашу, вся душа моя трепещет за Вас страхом неизвестного грядущего на Вас и на Россию, страхом великого несказанного бремени, которое на Вас положено. Любя Вас как человека, хотелось бы как человека спасти Вас от тяготы в привольную жизнь, но нет на то силы человеческой, ибо так благоволил Бог. Его была святая воля, чтобы Вы для этой цели родились на свет и чтоб брат Ваш возлюбленный, отходя к Нему, указал Вам на земле свое место.

…Вам достается Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы ее повели твердою рукою, чего она хочет и чего не хочет и не допустит никак…»