АС виллар.indd

Однажды ночью атаманы собрались на совет. Нужно было решать, что делать дальше. Открытая борьба с Красной Армией была партизанам уже не по силам, уходить от погони становилось все труднее. Чекисты в деревнях арестовывали любого, заподозренного в сочувствии к «бандитам», причем вместе со всей семьей. Поддержка местного населения начала иссякать. На совете Чернов предложил уходить в Монголию к барону Унгерну, но многим повстанцам не хотелось оставлять родные места. Мужики боялись чужой стороны и готовы были лучше пойти под расстрел, чем бросать семьи и дома на произвол красных. В конце концов атаман Донской не выдержал и предложил то, что в свое время сказал казакам Тарас Бульба: «Кто хочет остаться, стройся налево, кто за то, чтобы уходить, давай направо!» Всадники разделились. Большая часть решила остаться и биться до конца. Остался и атаман Донской. Он увел свой отряд на Евсеевские заимки, чтобы спустя некоторое время встретить смерть в бою. Чернов с меньшей частью пошел в Монголию.

Разгромив станцию Головинскую, расстреливая коммунистов, отряд Виктора Чернова через Аляты вышел к Троицкому заводу. Здесь черновцы запаслись провиантом и лошадьми, готовясь к долгому походу. Перебравшись через Саяны, повстанцы встретили бурятских охотников, которые сообщили им, что на границе действует другой партизанский отряд под командованием Шубина и что в Монголии красных нет. Через некоторое время в Тункинской долине Чернов узнал, что отряд Шубина

Последний поход поручика Чернова

разбит. Унгерн неизвестно где, в Монголии красные. Вскоре в Белой пади черновцев настигла погоня, и большая часть партизан была перебита. Путь в Монголию был отрезан, и Чернов решил пробираться в родные края. Обстановка в стране к тому времени изменилась. Напуганные народными восстаниями и бунтами в армии и на флоте, большевики сменили продразверстку продналогом, объявили амнистию участникам антибольшевистского движения, добровольно сдавшим оружие. Крестьяне уже не стекались в леса, а уходили, надеясь заняться, наконец, мирным трудом. Настал день, когда с Виктором Черновым остался только один человек — бурят Василий Хулугуров. «Едем в Иркутск, — сказал Чернов. — Там раздобудем документы и уйдем хоть на восток, хоть на запад». «Мне, однако, и в Иркутске ладно будет», — ответил Хулугуров.

На лошадях, впряженных в сани, груженные мукой и мясом, спутники добрались до Черемхово, где у Чернова жила тетка Мария Андреевна. В то время по сибирским дорогам много крестьян везли на продажу в города продукты, оставшиеся у них после выплаты продналога. У тетки Чернова уже ждали. Один из чекистов явился к ней, представившись дальним родственником из деревни. Когда Чернов увидел «двоюродного брата», то не сразу поверил, но выбора у него не было. Чекист предложил вместе ехать в Иркутск, купить на толкучке паспорта и уехать во Владивосток в буферную Дальневосточную республику. Там недалеко были атаман Семенов и японцы, которые являлись единственной реальной силой, способной противостоять большевикам.

В Иркутск два повстанца и чекист прибыли в начале декабря 1921 года, поселились на улице Иерусалимской (ныне Первая Советская) в доме бывшего колчаковца. Губернские чекисты уже знали об этой явке от «двоюродного брата». Чернов купил на старом мучном рынке, называемом Манчжуркой, документы и готов был уйти

за Байкал. Уйти, чтобы вернуться. На квартире он был неожиданно схвачен и после недолгого следствия расстрелян. Та же судьба постигла его соратника бурята Ху-лугурова.

Поход в Монголию закончился для Виктора Чернова в Иркутске, но пуля могла бы настигнуть его в любом другом месте. Большинство партизанских вождей погибло не в боях, а пало жертвами провокации, попадая в засады и ловко расставленные ловушки, получив пулю в затылок от своих соратников, перевербованных чекистами под страхом смерти членов их семей.

Известным человеком на Лене был в начале века Андриан Черепанов. Управляющий пристанью в Верхоленске, богатый купец, крепкий и солидный мужчина, отец семейства. Его дочери выросли и уехали учиться в Петербург, сын Василий стал офицером, прапорщиком. Андриан Черепанов был вдовцом, но в его доме появилась купеческая дочь Анна Чемякина — молодая, статная, отчаянно смелая, в одиночку на медведя ходила. Была она младше Черепанова на 25 лет. Молодая жена быстро показала себя умелой хозяйкой. Успевала бывать и в доме, и на пристани, сама ходила по Лене с грузами на кораблях, ленивых и проныр самолично хлестала сыромятным кнутом и выгоняла без расчета. Жуликоватые приказчики боялись ее как огня.

Грянула революция, пришла власть большевиков. Амбары Черепановых опустели, вчерашние батраки в совдепе управляют, а хозяева в разорении. Когда весной 1918 года белочехи подошли к Иркутску, на Лене появился вооруженный отряд из купцов, кулаков и бежавших из иркутской тюрьмы офицеров. Командиром отряда стал Андриан Черепанов, но фактически управляла всем его молодая жена Анна. Бандиты свергли Верхоленский совдеп, перебили всех активистов-коммунистов и на Ка-чугском тракте захватили отряд большевиков, среди которых оказался председатель Сибирской ЧК Иван По-столовский — местный Дзержинский. Черепановцы отправили пленных в Иркутск и передали их новой власти, состоявшей из социал-демократов и социалистов-револю-ционеров. Управляющий губернией эсер Павел Яковлев приговорил первого чекиста Сибири к смертной казни, и Постоловского повесили в Глазковском предместье.

Когда в 1920 году вернулись красные, Черепанов собрал своих сподвижников и поднял восстание. К нему присоединилось много офицеров-каппелевцев, участников «ледового похода», не успевших уйти в Забайкалье. Отряды ЧОН ловили повстанцев по тайге, но часто сами оказывались в роли пойманных. Так случилось с отрядом под командованием Мишарина. Несколько раз он почти настиг людей Черепанова, но однажды чоновцы устали и решили отдохнуть. Ночью повстанцы окружили своих преследователей и перебили всех до единого.

Всюду: в деревнях и улусах, на хуторах и заимках — были у Черепанова свои люди. Стоило отряду войти в населенный пункт, тут же местные крестьяне и скотоводы-буряты снабжали его лошадьми, продовольствием, теплой одеждой. Местные жители вылавливали и приводили к черепановцам сторонников большевистской власти, и повстанцы чинили над ними жестокую расправу. Гуманизм в то время был не в чести. Окружить банду и вступить с ней в открытый бой было невозможно — сочувствующие тут же предупреждали черепановцев о приближении красных, поэтому было решено было действовать по-другому. В тайгу отправились добровольцы из бывших охотников. В задачу этих одиночек входила охота на партизанских вожаков. Однажды красным снайперам повезло. Они выследили Анну Черепанову и окружили участок тайги, где она пряталась. В тот момент атаманша была одна — тайно ездила в село Кур-тухай проведать свой бывший дом. Красные прочесали лес, но Анну не нашли. Оказывается, 30-летняя атаманша не растерялась, спряталась в болоте и несколько часов дышала через камышину. А еще через несколько дней чоновец-охотник увидел ее стоящей на опушке с биноклем в руках. Снайпер выстрелил из берданки. Подоспевшие партизаны унесли раненую Черепанову в лес.

Пуля чоновца попала Анне в бедро. Поправившись после ранения, она продолжала борьбу с удесятеренной яростью. Чтобы уходить от погони, она придумала новую тактику. Теперь бандиты выдавали себя за красных, входили в села под красным знаменем, созывали всех активистов и тут же казнили их на глазах у остальных жителей. Борьба с регулярными частями Красной Армии была

Жанна д’Арк сибирской контрреволюции

уже невозможна, поэтому повстанцы перешли к террору по отношению к местным коммунистам и сочувствующим. Террор неизменно сопровождается пытками и зверствами. В селе Карам черепановцы совместно с бандой каппелевского штабс-капитана Дуганова убивали местных совдеповцев обухами топоров. В ночь на 7 ноября 1921 года Анна Черепанова ворвалась в село Заплескино и лично зарубила шашкой трех коммунистов, после чего выцарапала ножом на двери совдепа: «Пусть встречают свой праздник на том свете!»

В 1922 году банда Черепанова неожиданно распалась. Многие ее члены погибли или были расстреляны при поимке, но супруги Черепановы пропали. Вскоре их поиски были прекращены. И только через 50 лет была арестована пенсионерка Анна Прокопьевна Корепанова, казначей кассы взаимопомощи Кировского райсобеса города Красноярска. Поняв бессмысленность дальнейшей борьбы, Андриан и Анна Черепановы распустили свой отряд и поселились в селе Манзурка под другой фамилией — благо, переделать пришлось всего две первые буквы. В конце 1920-х годов, опасаясь опознания, они уехали на север и поселились в отдаленной фактории эвенкийского кооператива Нюкша. Черепанов вскоре стал заведующим этой фактории, а Анна — снабженцем. В 1936 году Анна привезла тяжелобольного Андриана в Читу, где он вскоре умер. Было ему уже 70 лет. В факторию Анна не вернулась, работала счетоводом на курорте Дарасун, потом заведующей столовой, а перед самой войной переехала в Красноярск. Здесь она начала с продавца и дошла до директора магазина и даже заведующей торгом.

В начале 1970-х годов Анну Черепанову опознал житель Приленья, приехавший в Красноярск навестить сына. 14-летним пацаном он видел атаманшу, когда она у него на глазах зарубила его родителей, и запомнил ее на всю жизнь. Следствие подтвердило, что пенсионерка Анна Корепанова и атаманша Черепанова — одно и то же лицо.

По фотографии ее опознали другие старожилы. Была и еще улика. Анна Прокопьевна прихрамывала на правую ногу. Знакомым говорила, что в молодости воевала в отряде ЧОН и ее ранила бандитская пуля. Пулю эту, выпущенную из берданки, она постоянно носила на шее на черном шелковом шнурке как память о своем партизанском прошлом. Анну Черепанову не смогли не только казнить, но даже судить — вышли все сроки давности.

Народные восстания в Сибири, казалось бы, окончательно подавленные к середине 1920-х годов, заполыхали с новой силой во время коллективизации. «Год великого перелома» станового хребта крестьянства ознаменовался самой настоящей войной на севере области. В деревнях по Братскому тракту одна за другой возникали повстанческие организации. Появились «блаженные», которые ходили по дворам, собирая подаяние, и предсказывали скорое падение «власти антихристов». Вскоре определились и будущие отцы восстания — кулаки Константин Се-рышев из деревни Антоново, отец и сын Гольские из Николаевского завода, Георгий Терпугов из Малой Кады. Весной 1930 года «блаженные» ездили по деревням уже на телегах. Подавали им щедро, но отнюдь не хлебные корочки — на дно телег клали винтовки, ружья, сабли, дробь, порох. «Блаженные», останавливаясь у бедняцких дворов, дарили крестьянам одежду, муку, сахар, при этом тянули нараспев: «От будущей власти прими, раб божий, малую толику!» Очаги восстания охватили деревни Дубы-нино, Антоново, Малая Када, Николаевский завод и многие другие. В самом Братске готовилась к восстанию подпольная организация под руководством бывшего белого офицера Дмитрия Храмцова.

Дата восстания — 10 июня 1930 года, пароль восставших — «Посев!», лозунг — «Россия без коммунистов». Было намечено ликвидировать за одну ночь всех представителей большевистской власти в деревнях, затем слиться воедино и двинуться на Братск, по пути обрастая новыми отрядами вооруженных крестьян. После захвата Братска повстанцы планировали развить наступление на Тулун. Конечная цель — поднять всю Иркутскую область. В бандах насчитывалось свыше 700 человек, вооруженных винтовками, револьверами, были даже пулеметы. Оружие поступало крестьянам в том числе и из Иркутска, с военных складов, где работали сочувствующие повстанцам люди.

Иркутским отделом ГПУ в ближайшее окружение вожака повстанцев Константина Серышева был внедрен чекист Игнат Колосов, который представился урядником, сподвижником бывшего казачьего есаула Бондаря, чья повстанческая организация была разгромлена за два месяца до описываемых событий. Колосов стал «делопроизводителем» Серышева и был в курсе всех его планов. Он вместе с атаманом тайно ездил в Братск к вожаку городского подполья Храмцову, который заверил, что «почва для посева вспахана». Затем вожак и чекист совершили контрольную поездку по деревням Братского района. За 10 дней до начала восстания иркутские чекисты получили шифровку от Колосова и произвели аресты в нескольких деревнях и в самом Иркутске. Они пытались захватить второго по влиянию партизанского вожака Георгия Тер-пугова, но ему удалось уйти со своим отрядом в деревню Грамотуха, которую он сделал своей ставкой. 7 июня банды Терпугова и Алексея Гольского объединились и приступили к выполнению плана всеобщего восстания. Они обрушились на деревню Малая Када, разнесли магазины и контору «Заготзерно». Награбленное тут же разделили между крестьянами, затем ушли в лес. Ставка Терпуго-ва находилась в зимовье на сопках. Уставшие повстанцы перепились и легли спать, а в это время в Малой Каде продолжалась «экспроприация экспроприаторов» — крестьяне валили заборы у сочувствующих большевикам, камнями выбивали окна, громили склады и магазины.

Чекист Колосов прибыл в деревню с письменным приказом от Серышева к Терпугову. Повстанцы знали его в лицо как приближенного главаря и беспрепятственно пропустили его к зимовью-ставке. Колосов знал, что в зимовье есть подземный лаз в овраг, проник по нему в помещение и бесшумно убил спящего Терпугова ножом. Вышел он из зимовья тем же путем и быстро вернулся к Серышеву в деревню Антоново. В сводной банде после убийства Терпугова начался разлад. Терпуговцы подозревали в его ликвидации Алексея Гольского — другого вожака и, бездействуя, ждали три дня, пока их не окружили сводные отряды ОГПУ Бой продолжался весь день, и к вечеру, потеряв треть своего состава, банда вышла на Братский тракт, где попала под пулеметный огонь засады. Алексей Гольский, не желая сдаваться, застрелился. Из всего повстанческого отряда лишь четверым удалось уйти в лес.

А на следующую ночь началось восстание в селе Дубы-нино. Серышев и его сподвижники расстреляли из охотничьих ружей председателя Дубынинского колхоза прямо на его квартире, это стало сигналом к выступлению. Крестьяне хватали по домам активистов колхоза, расстреливали их в банях, убивали обухами топоров. На рассвете, погрузив добро колхозников на телеги, банда двинулась в Антоново — вотчину Серышева. Колосов прибыл в Антоново, когда Серышев, стоя на телеге, произносил речь. Он призывал крестьян постоять за «мужицкую Расею», и многие в толпе плакали от счастья. Добровольцам тут же выдавали вознаграждение — деньги, мануфактуру, золотые портсигары и мундштуки. Банда росла на глазах. Впрочем, сам Серышев называл ее не иначе как армией.

Вспоминает очевидец тех событий Александр Гаврилович Погодаев, уроженец села Седаново Братского района: «Когда Братской подпольной организацией под руководством бывшего белого офицера Д. Храмцова было принято решение о дне восстания, почти во всех деревнях района в одну ночь схватили членов партии, комсомольцев, председателей колхозов, работников учреждений Советской власти. Многие были расстреляны.

Не сойдясь по идейным соображениям со своим отцом, который не хотел вступать в организованный в Седаново колхоз, мне как секретарю комсомольской ячейки пришлось уйти из родительского дома и жить у знакомых. В ту пору в деревне находились в ссылке поселенцы, сосланные за участие в крестьянских мятежах на Тамбовщине и в других западных районах страны. Они вместе с зажиточными мужиками арестовали ночью весь сельский актив и заперли в бывшей деревенской церкви, находящейся на высоком скалистом берегу Ангары. Повстанцы ждали подхода отряда Серышева.

Утром нас вывели в церковную ограду, поставили в шеренгу для расстрела, чтобы по прибытии главаря ликвидировать. По ту сторону ограды стояли наши матери, отцы, братья и сестры. Женщины голосили, мужики хмуро дымили самосадом. Солнце медленно поднималось на восточной стороне Ангарских гор. От церкви видны были близлежащие острова с зеленью посевов ржи на полях, цветущие кусты черемухи по их берегам. А нам было в то время по 18-20 лет.

Над рекой еще висел утренний туман, прижимаясь к голубизне Ангарской воды. Восставшие нетерпеливо вглядывались в излучину Ангары за деревенским погостом, откуда должны были приплыть карбасы с атаманской ватагой.

И лодки скоро действительно показались на реке, спускались вниз по мелководной шивере. Но когда они стали подплывать ближе к месту казни, где уже были приготовлены хлеб да соль для Серышева, кто-то из особенно глазастых разглядел красные банты на шапках. То подошел отряд ОГПУ, или как их тогда называли — ЧОН.

Оказалось, что один из отрядов Серышева, направлявшийся в низовья, был разгромлен чоновцами у деревни Усть-Вихоревка. Так снова в Седаново была восстановлена Советская власть. А сам я, вступив в отряд ЧОН, принимал участие в ликвидации повстанцев в Приангарье».

Чекист Колосов понимал, что малочисленный гарнизон Братска не сможет противостоять крестьянской массе, и уговорил Серышева раздробить «армию» на три колонны, чтобы охватить по пути как можно больше деревень. На самом же деле Колосов проложил маршруты бандитских отрядов по деревням, в которых уже находились заградительные отряды милиции. Три банды Се-рышева двинулись к Братску, грабя колхозные магазины и убивая активистов-совдеповцев, и в полдень 12 июня встретились с войсками ОГПУ. После двухчасового боя повстанцы потеряли половину своих бойцов и отошли к деревне Матерая. Матерая была хорошо подготовлена к обороне. От дерева к дереву была натянута колючая проволока, на чердаках засели повстанцы, двухэтажная деревянная башня превращена в пулеметное гнездо. Даже женщины помогали повстанцам, перегораживая жердями улицы. Деньги, ценности, мануфактура были погружены на баржу, работой по погрузке руководил Колосов.

Когда милиция пошла в наступление, пулеметы на башне почему-то молчали. Серышев бросился на башню и увидел, что оба пулеметчика кем-то зарезаны, а замки с пулеметов сняты. Это опять-таки поработал Колосов. Милиционеры уже ворвались в деревню, и мужики начали сдаваться. Серышев швырнул гранату и выскочил на крыльцо, и тут по нему ударила пулеметная очередь. С баржи видели, что главарь упал и пополз за угол. Колосов спрыгнул на берег и кинулся за угол. Через минуту он выбежал обратно, перерезал ножом дрожащую от напряжения веревку и с трехметровой высоты спрыгнул на палубу. Река понесла баржу с добром и уцелевшими повстанцами по течению. Главарь банды Константин Серышев был найден убитым на крыльце своей ставки, а остатки его банды были ликвидированы в конце июня 1930 года.

Чекист Игнат Колосов продолжал свою работу в антибольшевистском подполье. Летом 1936 года от него поступила последняя информация о создании Новой повстанческой армии в Братском районе, о готовящемся восстании в Забайкалье и замышляемых диверсиях на Ленских приисках.

Где и как он погиб, неизвестно. Приведем свидетельство историка-краеведа Василия Федоровича Шаманского: «Аграрная политика Советского государства, направленная на быстрейшее восстановление сельского хозяйства, получила одобрение широких масс, но после начала организации колхозов, а особенно после действий продотрядов, изымавших хлеб у крестьян, вызвала недовольство жителей деревни.

Во многих районах Иркутской области начались мятежи банд Донского, Кочкина, Чернова, Замащикова, которые во время своих выступлений убивали партийных и советских работников села, всех, кто поддерживал действия власти.

Мне довелось узнать о действиях одной такой банды в Братском районе. Я — уроженец деревни Влади-мировка Подъеланского сельсовета Братского района. Мой отец — красный партизан отряда Бурлова, после установления Советской власти работал секретарем Подъеланского сельсовета. В июле 1930 года по нашей деревне пронесся слух, что от Братска вниз по Ангаре движется банда Константина Серышева и убивает всех коммунистов, активистов-колхозников, комсомольских работников. Отца в это время дома не было, он находился в командировке в одном из сел в низовьях Ангары. Весь день и ночь мы не отходили от окна, смотрели вдоль улицы, не появятся ли какие-то незнакомые люди — ожидали появления бандитов. Наша мать состояла в колхозе под названием «Великий перелом», работала дояркой, мы, ее дети, во всем ей помогали. Командира банды К. Серышева за год до восстания мы видели в своей деревне. Он проезжал по деревням в качестве заготовителя утильсырья. Естественно, все дети старались нести заготовителю это сырье, так как за сырье он давал конфеты и пряники. Поездки Серышева по сбору утильсырья главным образом преследовали своей целью ознакомление с теми, кого надо было уничтожить или привлечь на свою сторону.

Через несколько дней к нам пришло новое сообщение: главарь банды Серышев убит, а банда разогнана.

Через год нашего отца взяли на работу в Братский райисполком инспектором по бюджету и сбору налогов. Мы переехали на постоянное место жительства в село Братск. Вскоре мы узнали о новом, более крупном восстании в селах, расположенных выше по течению Ангары. Братск оказался под угрозой захвата. В 1934 году наша семья переехала в г. Усолье-Сибирское. Отец стал работать на строительстве химического — завода. Еще раз фамилию Серышева мы услышали в конце 1930-х годов, когда один из жителей нашего города, в прошлом уроженец Братского района, женился на вдове Серышева, проживавшей в Иркутске».

В начале 1918 года впервые в сибирской истории казак рубил казака. Трагедию Всевеликого Войска Донского описал в «Тихом Доне» Михаил Шолохов. У Забайкальского казачьего войска есть свои летописцы — автор романов «Забайкальцы» и «Голубая Аргунь» Василий Ба-лябин и создатель эпопеи «Даурия» и «Отчий край» Константин Седых. В 1960-е годы пути и судьбы своих земляков исследовал родовой казак Н.С. Сибиряков, 26 лет проведший в лагерях и ссылке. Его труд «Конец Забайкальского казачьего войска» написан на основе воспоминаний казаков, живших как на советской территории, так и в Маньчжурии. Автор лично беседовал с участниками Гражданской войны, красными и белыми, и пришел к выводу, что казачество само подготовило свою гибель.

Среди казаков нищих не было

Казачество не было однородным. Зажиточные казаки обычно имели по 30-40 голов скота, 20-25 лошадей, 50100 овец. На Аргуни и Ононе у некоторых богачей насчитывались десятки тысяч овец и тысячи лошадей и коров. В обычном же хозяйстве было от 5 до 15 лошадей и коров и 25 овец. В Курской, Орловской и других губерниях такое хозяйство считалось кулацким, по забайкальским же меркам эти казаки были бедняками. Происхождение у казаков тоже было разным. Те, кто расселился в станицах и поселках по Онону и Аргуни, назывались кара-ульцами, поскольку эти селения в прошлом являлись караулами. Это были потомки заводских и кабинетских крестьян, не относившиеся к казачьему сословию. К моменту официальной регистрации Забайкальского войска станичных, городовых и пограничных казаков, не считая бурят и тунгусов, насчитывалось чуть более 10 тысяч, а оказаченных крестьян свыше 40 тысяч. Некараульцы пришли из неволи, помнили о жестоком обращении с их дедами и отцами. Когда в Забайкалье началась «золотая лихорадка», многие выходцы из заводских крестьян пустились в старательство. Быт приисковых районов отличался от быта караульцев. Последние не разрешали открывать в станицах кабаки-монополки, а у некараульцев можно было встретить и два кабака на одно село.

Когда золотые запасы забайкальского Клондайка иссякли, прокутившиеся казаки-старатели стали сельскими пролетариями и нанялись либо на сереброплавильные заводы, либо в работники к зажиточным казакам и крестьянам. В Забайкалье и это не грозило нищетой. Зарплата батрака была не ниже жалования учителя и даже фельдшера — 25 рублей в месяц плюс хозяйская кормежка три раза в день и одежда. Мясо батраки ели вволю, хлеб без ограничений, и в этом не было ничего удивительного, ведь хозяин и работники питались за одним столом. Даже каторжники на строительстве железной дороги получали не только мясо, сало и печеный хлеб, но и винную порцию. При известной экономии наемный работник мог через несколько лет обзавестись собственным хозяйством, то есть 15 коровами и лошадьми и 20-30 овцами.

Казаки учились в военных школах, появилось и свое офицерство. Действительная служба длилась у них четыре года, и явиться в армию казак должен был на своем коне под седлом и в полном военном обмундировании. С офицерами дворянского происхождения у казаков часто бывали нелады.

Серебряков вспоминает об инциденте между военным врачом, присланным в каракульскую больницу, и 70-летним казаком Петуховым. Офицер из дворян встретил обладателя длиннющей бороды и возмутился тем, что старик не снял перед ним шапку. Казаки шапку даже перед царем не ломали. «Однако, чудак ты, паря! — сказал Петухов есаулу. — Это тебе, молокосос, надо при встрече со мной шапку скидать». Когда же доктор обозвал старика мерзавцем, тот послал его по матери и спокойно пошел своей дорогой. Конфликт с другим казаком закончился уже не так мирно. Когда разъяренный доктор

выхватил из ножен саблю, казак выдернул из плетня кол, выбил им клинок из неумелой руки противника и приложил свое оружие к спине убегавшего дворянина. Когда офицер, появившись на сходе, начал обзывать казаков «хамами» и «неучами», старики распорядились: «Вывести его!» По приказу атамана здоровенный батареец взял «его благородие» под локотки и вынес его из помещения. В тот же день офицер покинул станицу.

И восстал брат на брата

К революции 1905 года казаки отнеслись по-разному. Не-караульцы ждали от нее увеличения земельных владений, караульцы наблюдали за событиями со спокойным любопытством. Станичная интеллигенция интересовалась социалистической литературой, дети богатых казаков, окончившие гимназии, почитывали «Искру» и распевали «Марсельезу».

Когда в станице Дуроевской арестовали группу смутьянов и отвезли в Читу, атаман Забайкальского войска генерал И.В. Холщевников ознакомился с материалами дела, расхохотался и приказал всех освободить. Он был либерально настроенным человеком, создал при своей администрации что-то вроде совета из представителей всех политических партий, при помощи которого старался сохранить порядок и не разжигать страсти. Когда в Забайкалье прибыла карательная экспедиция генерала Ран-ненкампфа, Холщевникова арестовали, судили, изгнали из армии с сохранением звания и заключили в крепость на год и четыре месяца. Срок атаман не отбывал, а был отозван в Петербург.

Во время Великой войны (так тогда называли Первую мировую) забайкальские казачьи части находились в основном на турецком (Кавказском) фронте, где жертвы были гораздо меньше, чем на германском. Когда в 1918 году начался развал армии, перестали выдавать продовольствие, казаки тоже снялись с фронта, но не стихийно, а целыми полками и с оружием, включая артиллерию. Они ведь были не просто земляки, а одностаничники. Казаки захватывали поезда, грузили коней и пушки и тысячи километров ехали до родного дома. Во главе полков стояли не «отцы-командиры», а полковые комитеты, председателями которых были молодые офицеры, колеблющиеся между эсерами и большевиками.

Возвращались через Украину, зигзагами. Красная гвардия пыталась разоружить казаков в Самаре, Миассе, Златоусте, Челябинске... Уже перед Иркутском, на станции Забитуй их пытались запереть в теплушках, а в Черемхо-во казакам пришлось применить пулеметы.

В начале 1918 года из Маньчжурии выступил Семенов с двумя кавалерийскими полками и двинулся к Чите. Против него вышел отряд, сформированный из рабочих читинского депо, прибывших с турецкого фронта казаков Первого Аргунского полка под началом Фрола Баля-бина и выпущенных из тюрьмы уголовников. Командовал объединенным отрядом Сергей Лазо, а начальником штаба стала эсерка-максималистка Нина Лебедева-Кияшко. Она была племянницей и приемной дочерью военного губернатора Забайкальской области, училась в читинской гимназии, входила в Амурскую группу эсеров-максима-листов. Эта 20-летняя девушка пользовалась большой популярностью у блатарей, выражалась нецензурной бранью, поощряла погромы и грабежи. Черноволосая, глазастая, с огромным маузером на боку, она шла впереди уголовников, постукивая каблучками офицерских сапог и поигрывая бедрами. Своя в доску!..

Когда красногвардейцы взяли Даурию, молодчики Лебедевой устроили погром, грабили, измывались над населением. Казаки-аргунцы подступили к Балябину и Лазо: «Это что?»

Балябин, опустив голову, помалкивал, а Лазо говорил о стихийности революции, об основной задаче — разгроме Семенова, о необходимости терпеть эксцессы. Не убедил. Как только Семенов убрался в Маньчжурию, казаки, забрав винтовки и шашки, отправились в родные места. Лазо и Балябин уговаривали их остаться, вдруг атаман снова выскочит. «Выскочит — позовете», — сказали казаки.

Первая кровь уже пролилась. Впервые казак стрелял в казака, рубил казака. В начале апреля 1918 года с Кавказа вернулся Второй Аргунский полк под командой сотника Александра Пинигина. Большевики уговаривали его отправиться в Даурию, но казаки тоже разъехались по домам, пообещав в случае нужды явиться в строй. Пинигин говорил: «С большевиками я не согласен, а семеновцев ненавижу». Когда Семенов вновь пришел в Забайкалье, Пинигин дрался на стороне красных, потом вернулся домой. Советская власть пала, атаман укрепился в Чите и объявил призыв офицеров. Пинигин прибыл по призыву, был арестован и сразу же расстрелян. Он был сыном богатого казака, окончил гимназию и был в числе тех станичных мальчиков, которые в 1905 году мечтали о создании новой России.

Нина Лебедева со своими блатарями бесчинствовала на Амуре еще два года. После падения первой советской власти летом 1918 года она ушла в подполье, была избрана большевиками в Военно-революционный штаб партизанских отрядов и стала начальником штаба в банде некоего Тряпицына. Этот грабитель и погромщик называл себя анархистом, но на самом деле им не являлся. Такие как он дискредитировали анархизм в глазах многих трудящихся. Двигаясь вниз по Амуру, банда поголовно истребляла сельскую интеллигенцию, расстреливала целые воинские подразделения белых, перешедшие на сторону партизан или сдавшиеся в плен. Захватив Николаевск-на-Амуре, Тряпицын объявил себя диктатором. Многие русские бежали под защиту японцев. Когда японцы высадили десант для защиты своих граждан (на 15 тысяч жителей города приходилось 2,5 тысячи иностранных граждан), красные бандиты устроили резню.

Почти все мирное население Николаевска и пленные японцы были истреблены, а сам город предан огню. Николаевские события стали поводом для оккупации Японией Сахалина. Наконец, Тряпицын настолько распоясался, что приказал расстрелять несколько видных коммунистов. Тут уж и у большевиков терпение лопнуло. В июле 1920 года Тряпицын, Лебедева и еще несколько уголовников были отданы под суд и расстреляны.

Забайкалье в крови

В 1919 году в станицах по рекам Унде, Газимуру, Онону и Борзе произошло несколько восстаний. Казаки начали уходить в партизаны. Потери в боях с обеих сторон были невелики, страдало местное население. Если станицу захватывали семеновцы, то расправлялись с семьями партизан, если входили партизаны, уничтожали семьи ушедших к атаману.

У Семенова армия снабжалась японцами, партизаны добывали все сами — накладывали контрибуции на богатых казаков, отбирали деньги, драгоценности, скот и лошадей. Очень часто конфискация была обыкновенный грабежом.

Самыми крупными партизанскими отрядами были Онон-Борзинский из трех кавалерийских полков и Бог-датский из четырех. Командиром Богдатского полка был Павел Журавлев. Он окончил Иркутское военное училище и в чине прапорщика попал на Румынский фронт. После ранения в полк не вернулся и приехал домой, в Александровский Завод. Весной 1918 года участвовал в боях против Семенова, после падения Советов скрывался, а в 1919 году стал командующим Восточно-Забайкальским фронтом. Его партизаны контролировали территорию между Шилкой, Аргунью и Манчжурией.

Жестокость была свойственна и красным, и белым. В станице Дуроевской пятеро партизан, войдя в дом богатого казака, изнасиловали хозяйку и ее 17-летнюю дочь. В другом месте озверевшая толпа партизан растерзала 12 пленных бурят-семеновцев. С другой стороны, семеновцы устроили мясорубку в застенке на станции Маккавеево. Партизаны и семеновцы нередко перебегали друг к другу целыми полками. Так, в мае 1919 года из двух партизанских полков произошло массовое бегство, а в июле того же года на сторону партизан перешел Первый семеновский полк.

На территории Забайкалья сражались представители многих народов. Под началом Лазо воевали китайцы и почти тысячный отряд из бывших военнопленных венгров, австрийцев и немцев. У Журавлева была китайская пехотная рота. На стороне Семенова были китайцы, сербы, монголы-харачины и буряты. Агинская аймачная дума от имени бурят обратилась к японскому императору: «Молим признать маленький бурятский народ как отдельную самобытную нацию, сохранить его жизнь и защитить от большевиков, отбирающих землю, поругивающих дацаны. Просим остаться в пределах Забайкалья до очищения его от последних».

В 1920 году создается «буферная» Дальневосточная республика, премьером которой стал большевик Петр Никифоров. Коммунисты захватили в правительстве ДВР все силовые структуры: МВД, Главную политическую охрану, Верховный суд, Военное министерство, а также Министерства иностранных дел и земледелия. Меньшевикам, эсерам и народным социалистам они оставили только юстицию, промышленность, просвещение и финансы.

После гибели Журавлева Богдатскую партизанскую дивизию возглавил казак Второго Аргунского полка Яков Коротаев, а Амурскую — бывший сельский учитель, большевик с 1905 года Степан Шилов. Оба главаря отказались подчиняться командованию Народно-Революционной армии — официальной вооруженной силы ДВР. Большевики пока поглаживали партизан по головке, рассчитывая использовать их в боях против японцев, а затем расформировать.

От безделья партизаны развязали террор по отношению ко всем неугодным. Они арестовывали зажиточных казаков и под конвоем сопровождали их в тюрьму, а по дороге убивали «при попытке к бегству». Так партизаны Ко-ротаева убили казака Дуроевской станицы Якова Гантимурова. В 1905 году Гантимуров принимал активное участие в революции, вступил в партию эсеров, отбывал Нерчин-скую каторгу. Освобожденный февральской революцией, вел активную политическую работу и был выдвинут в Учредительное собрание ДВР партией эсеров от приаргунских станиц. Когда Гантимуров приехал в станицу Зор-гол, чтобы выступить на митинге, в горницу вошли двое в масках и застрелили его прямо за столом. Убийцами были Абрам Федоров и Трофим Пинигин. На выборах победил оставшийся единственным большевистский кандидат, а преступление осталось нераскрытым, хотя убийц опознали. После подобных расправ аргунские и ононские казаки начали массами уходить в Китай и селиться по рекам Хаулу, Дербулу и Гану. Эти места получили название Трехречье. Так тысячи казаков лишились своей родины. За кордон ушло 15% казачьих семей, и это продлило им жизнь.

Карательные набеги на Трехречье

После массового переселения казаков в Маньчжурию большевистские власти закрыли русско-китайскую границу. Но казаки знали все лазейки лучше пограничников, поэтому продолжали уходить за кордон, увозя имущество и угоняя скот. Тогда с советской стороны были предприняты грабительские набеги на поселения эмигрантов.

Первый набег был произведен уже весной 1921 года. Бывший командир Второго партизанского полка Абрам Федоров, сам в свое время живший в Китае, прошел с двумя отрядами по рекам Ган, Хаул и Дербул и напал на селения Красный Яр, Цаплинное, Стрелка, Городок, Курьер и Сератуй. Это было абсолютно безопасно, так как китайская администрация отобрала у эмигрантов винтовки и шашки. Грабители захватили скот, лошадей, золотые украшения и расстреляли около 20 наиболее богатых казаков. В Новом Цурухайтуе федоровские подручные казнили девять человек, причем после расстрела один отрядник с наганом в руке обходил трупы, проверяя, нет ли кого в живых. Один казак, Илья Баженов, все же уцелел благодаря высокой шапке. Пуля пробила ее, не задев голову. Казакам Василию Перебоеву и Сергею Куницыну удалось бежать из-под расстрела.

Абрам Федоров позже был отправлен учиться в Академию Генерального штаба, и в 1937 году его арестовали в Москве. Он отсидел 10 лет и после заключения встретился с семеновским полковником Иваном Пинигиным, тоже отсидевшим.

На вопрос последнего: «Меня понятно, а тебя-то за что?» — Федоров ответил: «Шили подготовку убийства Кирова».

Еще один грабитель, казак Эпов, тоже дождался возмездия. В 1922 году его по заданию советской разведки отправили в китайский город Хайлар, где он был опознан спасшимся от его пули Василием Перебоевым. Эпова осудили на три с половиной года за убийство с целью грабежа. Срок он отбывал в харбинской тюрьме и вернулся в Забайкалье. После китайской каталажки долго не живут, и Эпов вскоре после возвращения умер.

Второй набег на Трехречье произошел в 1929 году и был частью советско-китайского конфликта на КВЖД. Эмигрантская разведка узнала о съезде маньчжурских сотрудников Коминтерна в Харбине, и извещенная ею китайская полиция произвела обыски и аресты в советских консульствах в нескольких городах. В руки полиции попали документы, свидетельствовавшие о деятельности коммунистов, направленной на установление в стране советского строя. Власти произвели массовые аресты среди советских служащих на КВЖД. Тогда СССР выдвинул к границе Особую Дальневосточную армию (ОДВА) и предъявил Китаю трехдневный ультиматум.

В этой обстановке белоэмигранты совершили нападение на советскую территорию, и ОДВА провела бои на озере Ханка и осуществила десантные операции, захватив города Лахухасу, Фугдин, Хайлар. На сей раз набег на Трехречье носил не только грабительский, но ярко выраженный карательный характер. Он был организован Хабаровским пограничным управлением, отряд состоял из жителей приаргунских станиц. В его составе были будущий председатель колхоза в Ново-Цурухайтуе Александр Лыткин, пятеро Мунгаловых, тунгус Николай Ба-лиев и другие агенты ОГПУ. «Страшные вещи творились в Трехречье, — вспоминал в 1935 году в Каргопольской тюрьме бывший служащий КВЖД Михаил Шитов. — Уничтожали поголовно всех, вплоть до грудных детей». Много позже односельчане говорили о Лыткине: «Трезвый Саша Лыткин ничего, пьяный же плачет, по щекам себя бьет: “Все прощу себе, но грудного ребеночка, за ножки, о рубленый угол головой! Не могу забыть! Не могу забыть!”» До какого же озверения доходят люди в классовой борьбе за светлое будущее! Интересно, что комиссаром и проводником карательного отряда являлся чекист Жуч, в прошлом служивший у барона Унгерна и отличавшийся там исключительной жестокостью. Этот бывший белогвардеец как нельзя лучше подходил для такой «операции». Отряд Жуча был сформирован хабаровским ОГПУ задолго до пограничного конфликта, переправился через Аргунь и прошел огнем и мечом по Трехречью. В селении Тынха советские палачи расстреляли 64 человека, среди них шесть 12-летних мальчиков. В Чанкыре были убиты 140 человек, включая женщин и детей. Сами селения были разграблены и сожжены. Свыше 600 казаков с семьями были насильно угнаны в Советский Союз, часть их была расстреляна, остальные попали в тюрьмы и лагеря. Японское консульство на станции Маньчжурия пыталось защитить русское население, но ничего не смогло сделать. Не сумел помочь землякам и отряд самообороны под командованием хорунжего Ивана Пешкова, созданный еще после первого набега. У дружинников было всего 50 сабель, даже винтовки имелись не у всех. А у нападавших — численное превосходство, запасные лошади и пулеметы.

Эмигранты провели в Харбине массовую демонстрацию протеста против советских бесчинств в Трехречье. Американский Красный Крест пожертвовал пострадавшим 2000 долларов, на призыв Харбинского комитета помощи беженцам откликнулись многие общественные организации. Многие западные газеты опубликовали жуткие фотоснимки на первых полосах с траурными заголовками «Трагедия Трехречья». Еще одна деталь: представитель Хабаровского пограничного управления, руководивший карательной операцией, вернулся в Советскую Россию и застрелился.

Жизнь в эмиграции

До 1932 года в Харбине шла обычная эмигрантская сумятица. Жившие там казаки вспоминали, что в Китае существовали 22 русские политические партии, каждая из которых считала себя единственной законной представительницей России в Поднебесной империи. Японцы вскоре покончили с этой неразберихой, запретив все партии и разогнав их карликовых вождей.

Казаки почти не участвовали в этой мышиной возне, они придерживались древней мудрости: каждый должен возделывать свой сад. Они поднимали целину Трехречья, сеяли пшеницу, разводили отары овец и пасли табуны лошадей. Мало было семей, где насчитывалось меньше восьми детей, а в некоторых росли и 15. Многие казаки-эмигранты имели сенокосилки и даже трактора, жили уже не в землянках, а в шести- и пятистенных домах.

Наладив хозяйство, понастроив школ и церквей, казаки вернулись к привычному быту. На работе себя не жалели, но и веселиться не забывали. На Рождество ходили ряжеными, на Масленицу целыми кавалькадами разъезжали на тройках, лошадях и верблюдах, на Пасху строили высоченные качели. Налоги китайскому правительству Чжан Цзолина платили исправно и жили хлебосольно. Как сказал один из старожилов, Трехречье было золотым дном.

Когда пришли японцы, стало хуже. Японской армии были нужны лошади, мясо, кожа, хлеб. Казаков лишили возможности самостоятельно продавать сельхозпродукты, на каждое забиваемое животное требовалось разрешение. «Руки нам отбили», — жаловались трехреченцы.

Но совсем плохо стало, когда возник Красный Китай. Мао Цзедун обложил сельское хозяйство непосильными налогами, а когда при Хрущеве дошло до разногласий с СССР, заподозрил в русских эмигрантах будущих советских шпионов и диверсантов. Он решил избавиться от возможной пятой колонны Советов и предложил казакам вернуться на родину.

Три четверти эмигрантов дали согласие на выезд, а СССР было выгодно получить большое число рабочих, не подверженных пьянству и вкалывающих на совесть. Мао решил оставить у себя все нажитое казаками богатство. Недвижимое имущество, стада — все должно было быть продано переселяемым в Трехречье китайцам. Казакам предлагали за новый трактор всего 70 рублей (в юанях). Один смышленый казак догадался разбить свой трактор на куски и сдал как металлолом, выручил 200 рублей. Началось движение казачьих луддитов — массовое разрушение машин, но китайцы спохватились и запретили уничтожать сельхозтехнику. Реэмигранты махнули рукой и распродали свое добро за бесценок. Деньги с собой не брали, по советским меркам каждому полагалось для обмена около 90 рублей, поэтому все загоняли в тряпки — одели каждого члена семьи на 20 лет вперед.

Треть уезжавших коммунист Мао задержал еще на два года, чтобы они обучили китайцев ведению хозяйства в Трехречье. Последние «наставники» уехали в 1956 году, а в 1960 выехала и та четверть, которая поначалу отказывалась возвращаться.

Почему казаки не поехали в Америку, Австралию, Новую Зеландию, а предпочли вернуться в Совдепию? Конечно, в США им было бы трудно конкурировать с теми же китайскими или мексиканскими люмпенами, готовыми за ломаный цент выполнять самую грязную работу. Их не привлекали нищета и бесправие. В Трехречье они являлись самоуправляющейся автономной русской общиной, их было от 20 до 30 тысяч человек, а уехать за океан означало обречь себя на судьбу эмигрантов-одиночек, да еще и «без языка». Это в Забайкалье казаки быстро забыли родную речь и научились излагать мысли на советском новоязе, сдобренном матерщиной, а трехреченцы свой язык сохранили, поэтому и до английского им дела не было. Казаки вернулись домой.

Лишь семьи пострадавших в 1945-1946 годах, когда Советская Армия, придя в Китай, арестовывала эмигрантов, решились уехать в Америку. Например, уже упоминавшийся хорунжий Пешков, отряд самообороны которого не смог защитить Трехречье, в 1945 году пошел на службу к японцам. Тогда в отряде было уже 200 человек, но японцы поголовно уничтожили его перед капитуляцией Квантунской армии. Жену Пешкова в 1946 году изнасиловал целый взвод советских воинов. Врач-кореец выходил женщину, и когда ей предложили вернуться на родину, она сказала: «Очень хочу в Россию, сердцем рвусь к ней, но как подумаю, что увижу солдата в советской форме, содрогаюсь от ужаса». Она с сыном-подрост-ком уехала в США, где младший Пешков, сын забайкальского хорунжего, стал владельцем заправочной станции.

Вернувшихся казаков не репрессировали, их просто расселили по совхозам Красноярского края, Иркутской, Омской, Новосибирской областей и Казахстана (Акмолинская область). Начальство сначала их опасалось — беляки, враги народа, затем зауважало, а «товарищи по работе» завидовали. Дети, внуки и правнуки забайкальских казаков не пили, не крали и больше зарабатывали.

Оставшихся в Трехречье казаков китайские коммунисты уничтожили. Мужиков связывали и опускали головой в колодец, прорубь или реку. Последние эмигранты бежали из КНР в середине 1960-х годов, предпочитая нелегальный переход советской границы и лагерный срок ужасной смерти в Китае. Только и у председателя Мао ничего не вышло. Животноводство в Трехречье исчезло — не научились китайцы скот разводить, большинство селений развалилось, а огородничество там нерентабельно — рынки сбыта далеко. И опять превратилось Трехречье в необжитый район Китая.

На советской стороне

Судьба тех, кто после Гражданской войны остался в Забайкалье, намного трагичнее, чем у трехреченцев. Поначалу казакам давали «твердое задание» — внести в райфинотдел 5000 рублей. Продаст казак жеребца, тройку лошадей, десяток коров, заплатит деньги, а с него на следующий месяц уже 10 тысяч требуют. «Не внесешь, арестуем!» Продал казак все, что подороже, а ему через неделю — 15 тысяч! Теперь уже и метаться не надо, приговор — три года лагерей общего режима. И вешались казаки на вожжах, и стрелялись, у кого винтовка припрятана.

Вывозили раскулаченных на станцию Борзя, сажали в теплушки, где помещаются восемь лошадей или 40 человек, набивали вагоны сверх всякой нормы. Затем везли несчастных в баржах по Ангаре и Енисею до северных лагерей. В первую волну раскулачивания сослали 8000 человек, которые осели в Северо-Енисейске (тогда Совруд-ник), Аяхте, Новой Коломе и Новой Еруде. Горбатились казаки и их жены на лесоповале и на земляных работах. Потом собрали семьи, в которых много детей и стариков, и отправили в Иркутскую область, расселили на реках Чуна и Вихоревка. Забайкальцы оказались выносливыми, а вот ленинградские финны, которых было 500 человек, крымчане и волжане вымерзли почти поголовно.

Два года мыли казаки золото, и с голоду уже никто не умирал. Когда началась в стране золотая лихорадка, следователи вызывали к себе старушку или казачьих детей и по-своему допытывались, попросту пытали жаром возле раскаленных печей, не давая присесть сутки и более: «Все умирают от голода, вы — нет, значит, у вас золото припрятано». Случалось, теряли дети и старушки сознание и падали на раскаленную бочку.

После ликвидации кулачества как класса началась сплошная коллективизация, в результате которой население Забайкалья сократилось примерно наполовину. Кто не умер, того выслали, а тут еще 1932 год оказался засушливым, за все лето ни одного дождя не выпало. Забайкальцы на голод ответили восстанием. Повстанцев было около 5000, к ним присоединились 100 эмигрантов из Китая. Вооружение у повстанцев — шашки да винтовки, но подавляли их мятеж больше года.

Руководил казаками бывший есаул Кукушкин, подражавший не то красному Чапаеву, не то легендарному русскому генералу Скобелеву — красовался перед своим воинством в черной бурке и на белоснежной лошади. На второй год коммунисты начали с повстанцами переговоры, обещая полное прощение сдавшимся. Большинство опять поверило красным, а Кукушкин с 70 казаками ушел в Китай.

Потом всех поверивших постепенно арестовали: кого сразу расстреляли, кого по лагерям развезли. К 1941 году никого в живых не осталось. В канун 1937 года в СевероЕнисейском районе всех раскулаченных погрузили в баржи и буксиром поволокли вниз по реке. Было на тех двух баржах 5000 казаков. Официально о них больше ничего не известно, но месяца через два с низовьев слух пришел: затоплены баржи с людьми в устье Енисея.

После войны вернулся из заключения казак Ефим Лыткин в родную Дуроевскую станицу, так ничего и не рассказал, прожил до смерти немтырем. На всю жизнь человека запугали.

Оставшихся в живых казачьих детей, родители которых умерли от голода в 1930-х годах, поместили в детские дома закрытого типа. Большинство их сложило головы на фронтах Великой Отечественной. Однажды в начале 1960-х годов начальник отдела кадров строительства Братской ГЭС Анцепович на партикулярной пьянке упился до потери контроля и сболтнул: «Их было не то 50, не то 70 казачат-сирот, детей вымерших поселенцев. Специально обученных. Посылали их на особо опасные задания, знали, что не вернутся. И не возвращались! Вдруг один вернулся, вот был кипеж! Всех на ноги поставили...» Сидевшие рядом начальники стройки заинтересовались пьяным рассказом старого гэбэшника, но тот вмиг протрезвел: «Я ничего не говорил, вы ничего не слышали». На какую гибель отправляли чекисты казачьих детей?

Остальных постигла смерть духовная. Потомки казаков еще иногда работают, не воруют, официантки в сельском ресторане еще отказываются от чаевых: «У нас это не принято», но казачества больше нет. На одной из площадей Лондона стоит памятник донским казакам. Когда и где поставят памятник забайкальским?

Про восстания в лагерях Кенгире и Экибастузе подробно рассказал А. Солженицын. Выступления заключенных были потоплены в крови, но они расшатали сталинскую лагерную систему и в итоге привели к ее ликвидации. После смерти тирана лагерные бунты прокатились по всей стране, но первый произошел еще во время Великой Отечественной войны.

Поход на Воркуту

В январе 1942 года в Воркутинском лагере заключенные-«контрреволюционеры» впервые за всю историю ГУЛАГа вырвались на свободу. Начальником лагерного пункта был вольнонаемный Марк Ретюнин, ранее отсидевший 10 лет за «бандитизм», то есть за участие в вооруженной борьбе против большевиков. По этой статье судили крестьян-повстанцев во время коллективизации.

Восстание в Воркуте готовилось заранее. 24 января 1942 года Ретюнин распорядился, чтобы бойцы военизированной охраны отправились в баню. На посту оставался только малочисленный наряд. С активистами подпольной группы, состоявшей в основном из осужденных по статье КРТД (контрреволюционная террористическая деятельность), Ретюнин напал на казарму, разоружил охрану и завладел оружием. Затем повстанцы вывели из бани помытых вохровцев и заперли их в овощехранилище. Во время налета на казарму один из охранников был убит, другой ранен, поэтому пути назад не было.

Ретюнин обратился к заключенным лагпункта с призывом примкнуть к восстанию, его соратники открыли вещевой и продовольственный склады и выдали всем теплое обмундирование, а продукты погрузили на восемь подвод. Далеко не все зэки согласились участвовать в вооруженном восстании. Одних удержал страх, других — преданность системе, но 82 человека вышли из лагеря и двинулись к райцентру.

Кроме Ретюнина вождями восстания были прораб Михаил Дунаев, завхоз Иван Зверев, заведующий лесобиржей Алексей Макеев, инженер Василий Соломин, заведующий гужевым транспортом Цветков и заключенный Абакьян.

В тот же день повстанцы подошли к райцентру Усть-Уса, прервали телефонную связь и, разбившись на штурмовые группы, одновременно напали на отделение связи, контору Госбанка, отделение НКВД, казарму охраны Печорского управления речного пароходства и камеру предварительного заключения. Одна из групп пыталась захватить аэродром, где находились два самолета, но была встречена огнем охраны и отступила. Из КПЗ повстанцы освободили около 40 заключенных, треть из которых примкнула к восстанию. Одному милиционеру удалось добраться до другого лагеря, отряд стрелков охраны которого вышел на подавление. В Усть-Усе завязался бой.

К полуночи 41 повстанец на 10 подводах вырвались из райцентра и ушли по берегу Печоры к другим населенным пунктам. В бою погибли девять повстанцев, а 60 попали в плен. Охранники потеряли 14 человек убитыми и 11 ранеными.

Война в тундре

После боя повстанцы разделились на две группы: под командованием Цветкова и Дунаева. По пути отряды захватывали оружие и продовольствие, а дунаевской группе даже удалось настигнуть оружейный обоз, направлявшийся в Воркуту. Забрав с одного склада продукты, предводитель повстанческого отряда Макеев оставил продавщице расписку с подписью «Отряд особого назначения № 41». Спустя несколько дней повстанцев настигла погоня, и произошел второй бой. Охранники потеряли 17 человек убитыми, семь были ранены и 50 получили обморожения, потому что несколько часов пролежали в снегу под огнем повстанцев. Понеся такие потери, охранники отступили. У повстанцев тоже погибли 16 человек, но все же это была победа.

Поняв, что дойти до Воркуты не удастся, руководители восстания приняли решение разделиться на несколько мелких групп и разойтись в разные стороны. Первоначальный план заключался в том, чтобы идти от лагеря к лагерю, обрастая людьми и оружием, захватить Воркуту и, погрузившись в самолеты, улететь в Америку. Через неделю после начала восстания, 31 января, была разгромлена первая группа. Четверо повстанцев погибли, пятый взят в плен. Вторая группа приняла неравный бой 2 февраля — снова четверо убитых и один пленный.

Отряды повстанцев выслеживались самолетами и обстреливались с воздуха, потом подходила погоня и окружала их. И все-таки они сопротивлялись больше месяца. Последние группы были уничтожены 3 и 4 марта. Никого из вожаков не удалось взять живым. Ретюнин и Цветков погибли в бою, Макеев, Дунаев, Соломин, Зверев и Абакьян, оказавшись в окружении, покончили с собой. Результаты таковы: 48 повстанцев были убиты, шесть застрелились, в плен попали только восемь человек. Охранники потеряли 33 человека убитыми, 20 — ранеными и 52 — обмороженными.

Почти все вожаки имели политический опыт борьбы с большевизмом, в чекистских бумагах их называли троцкистами, хотя эту кличку использовали тогда сплошь и рядом. После подавления по всему Воркутлагу начались аресты и расстрелы. Всего были осуждены 68 человек, 49 из них расстреляны. Все казненные имели 58-ю статью, уголовники получили от пяти до десяти лет.

На допросах чекисты выяснили, что у повстанцев действительно была политическая программа. В нее входили такие пункты как свержение советской власти, свобода всех партий, слова, печати, вероисповедания, освобождение политзаключенных, роспуск колхозов и развитие частной собственности во всех отраслях экономики.

Для достижения этих целей повстанцы намеревались создать регулярную армию на основе добровольного набора. Конечной целью повстанцев была «подлинная свобода личности».

Норильская забастовка

В конце 1943 года была ликвидирована подпольная повстанческая группа на комбинате «Воркутауголь». Ядро организации под названием «Комитет народного освобождения» планировало начать восстание зимой 1944 года. Было арестовано 15 человек. В 1944 году на том же комбинате арестовали еще две группы общей численностью 29 человек, но подполье возрождалось вновь и вновь.

Интересно, что большая часть повстанцев были вольнонаемными или уже отбывшими сроки зэками, осужденными по политическим статьям. Антибольшевистское подполье действовало в Воркуте до 1949 года, когда были арестованы последние повстанцы. Послевоенный виток репрессий на время пригасил подпольный огонь свободы. Новые восстания вспыхнули в 1953 году после смерти Сталина, когда Берия объявил амнистию для уголовников, а политические остались за колючкой.

В мае 1953 года в Норильском лагере № 5 началось восстание, которое было поддержано десятками тысяч узников других лагерей и продолжалось около 100 дней. Организаторами его стали западные украинцы — бывшие бойцы Украинской Повстанческой армии, с оружием в руках сражавшиеся против сталинского режима. Прибыли они из Караганды, откуда их перевели за участие в тамошнем бунте заключенных. Вскоре после прибытия в Норильск бандеровцы убили четверых стукачей, что нагнало страху на всех лагерных доносчиков.

7 мая часовой, придравшись к пустяковому нарушению режима, ранил заключенного. Толпа зэков сгрудилась над раненым, и охрана открыла огонь. Появились новые жертвы, и лагерь забастовал. На следующий день к забастовке присоединился женский лагерь № 6, причем женщины объявили двухнедельную голодовку в поддержку требований мужчин.

А требовали забастовщики амнистии для политзаключенных, введения восьмичасового рабочего дня, смещения коменданта лагеря, снятия номеров с одежды, улучшения условий труда, увеличения денежной суммы, которую разрешалось пересылать домой, снятия решеток с окон бараков и прекращения заковывания зэков в цепи. Вскоре к забастовке присоединились еще четыре лагеря, всего бастовало 20 тысяч человек.

Начальство решило прибегнуть к испытанному способу подавления восстаний — ввело в лагеря уголовников. Когда урки-каратели вошли на территорию лагеря № 2, стачечный комитет принял решение ликвидировать блатных. Уголовников перерезали почти поголовно, уцелевшие блатари вместе с охраной спаслись бегством. Власть перешла в руки восставших.

Черные флаги над зоной

Повстанцы выставили охрану и приготовились к обороне. Начальником обороны Горлага стал украинец Семен Головко. Над всеми лагерями были подняты черные флаги — флаги свободы. Заключенные строили баррикады, делали ножи и пики, заливали бутылки зажигательной смесью. При помощи воздушных шаров и змеев они отправляли листовки жителям Норильска и солдатам: «Солдаты войск МВД! Не допускайте пролития братской крови! Да здравствует мир, демократия и дружба народов! Каторжане Горлага».

К лагерям стянули войска из Норильска и Красноярска. Первый удар приняли женщины. 12 июля вооруженные пожарными топорами и саперными лопатками солдаты ворвались в лагерь № 6, и женщины пытались оказать сопротивление. В результате 30 женщин были убиты и 80 тяжело ранены. Легко раненных никто не считал. Затем были захвачены три мужских лагеря, и здесь уже применялось огнестрельное оружие. Общее число погибших — около 60 человек.

Но самая кровавая бойня произошла 4 августа в лагере № 3, который держался дольше других. Лагерь был окружен более чем тысячей солдат, которые открыли огонь из автоматов. В две-три минуты 120 повстанцев погибли и 200 были тяжело ранены. Над уцелевшими озверевшие солдаты учинили расправу: 50 заключенных были заколоты штыками.

Кровь героев-повстанцев пролилась не зря. После Норильского восстания многие их требования были удовлетворены: перестали запирать бараки, сняли решетки, разрешили свидания с родными и ежемесячные письма домой вместо прежних двух в год. Без лагерных восстаний не было бы и знаменитого XX съезда, который дал свободу миллионам узников. Повстанцы, конечно, не читали Гёте, но поступили согласно его стихам: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!»

8 августа исполняется девять лет со дня гибели Игоря Подшивалова. Он стал легендой еще при жизни. Популярный в Восточной Сибири журналист, лауреат первого конкурса российских журналистов им. Ларисы Юдиной «Вопреки-98», проводившегося «Новой газетой» и «Яблоком». Известный в России и за ее пределами анархист, командовавший в августе 1991 года «баррикадой № 6», с развевавшимся над ней черно-красным знаменем. С его именем связана первая в истории современной России оборона жилого дома, предназначенного чиновниками на выселение. Одним из первых он в открытую провозгласил себя анархистом и сибирским «областником». Большое влияние Подшивалов оказал на становление Станислава Маркелова.

Вехи его биографии — длинная приключенческая повесть. В ранней юности, учась одновременно в средней и художественной школах, Игорь участвовал во Всесоюзном конкурсе, посвященном 150-летию со дня рождения Льва Толстого, и за свое сочинение, украшенное циклом иллюстраций, был удостоен первого места. Этот случай и это лауреатство в каком-то смысле предопределили его дальнейшую жизнь пламенного публициста-пропа-гандиста и бунтаря.

В 1979 году Подшивалов поступил на филфак Иркутского госуниверситета. От корки до корки проштудировал «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса, «Государство и революцию» Ленина, и отыскавшиеся в университетской библиотеке «Речи бунтовщика» Петра Кропоткина. Еще раньше, в школе, он прочел книгу Натальи Михайловны Пирумовой «Михаил Бакунин». Интерес к анархизму был неслучаен. «В те годы более или менее живые люди от беспросветности ударялись кто в пьянство, кто в религию, - вспоминал сам Игорь. — Я отдал предпочтение первому. Надравшись двухрублевого вермута, я в общежитии декламировал Некрасова: „Душно! Без счастья и воли ночь бесконечно длинна. Буря бы грянула, что ли?! Чаша с краями полна“. Или орал во всю мочь: „Как за Черным Яром...“.

По филфаку ходили слухи о студенте-анархисте, который ходит с бутылкой в одном кармане и с конспектом Кропоткина — в другом. Однажды к третьекурснику Под-шивалову подошла девушка с младшего курса и протянула газетный сверток. Игорь развернул его и обомлел: перед ним лежал самиздат — «Литературные тетради» Вампи-ловского книжного товарищества. Руководителем товарищества был писатель по призванию и сторож по роду деятельности Борис Черных, а девушка, Юля Пушкина, позже стала женой Подшивалова, матерью его детей. «Я залпом прочел три выпуска „Литературных тетрадей“ и понял. Ребята из этого кружка тайно читали „Собачье сердце“ Булгакова, „Чевенгур“ и „Котлован“ Платонова, „Окаянные дни“ Бунина, „Несвоевременные мысли“ Горького, „1984“ Оруэлла, „Новое назначение*' А. Бека и даже „Ленин в Цюрихе** Солженицына. В основном за эти книги Черных и получил пять лет».

На очередное собрание Вампиловского товарищества Игорь не успел попасть, поскольку в конце мая 1982 года Борис Черных был арестован, а в марте 1983 года ему был вынесен приговор по 70-й статье УК. Буквально на другой день после его ареста к Подшивалову подошли двое приятелей и сказали: «Ну что, пора заменять павших борцов?» Через непродолжительное время в Иркутске возник новый кружок, приступивший к изданию в пяти экземплярах альманаха «Свеча». Эпиграфом издания стали слова из песни «Машины времени»: «.Пока не меркнет свет, пока горит свеча». В обращении к читателям альманах был представлен как «самиздат». (Спустя полгода этот термин был поставлен в вину редакции как доказательство намерений вести антисоветскую пропаганду.) Помимо «Свечи» участники кружка занялись наглядной агитацией в виде политических плакатов, приуроченных к замалчиваемым знаменательным датам: в октябре 1983 года ребята вывесили в университете плакат к годовщине гибели Эрнесто Че Гевары, в декабре — плакат ко дню рождения Кропоткина. Вывешенный портрет князя-анархиста лично сорвала секретарь партбюро филфака и передала его в КГБ. Но «Свеча» продолжала выходить вплоть до марта 1984 года (всего вышло три номера). А дальше деканом факультета стала парторг Баканова, и в тот же день на доске объявлений появился приказ о лишении стипендии студентов, принимавших участие в издании альманаха. Затем начались проработки на комсомольских собраниях... «Я попросил слово и высказал все, что думаю об этом собрании, — вспоминал Игорь. — Заявил, что это „черносотенное собрание“, а травля „Све-чи“ — провокация. Меня лишили слова». У него уже был написан диплом на тему «Идея революционного народничества в произведениях русских писателей второй половины XIX века», и вот-вот должна была состояться защита. Однако защита была отменена, и декан заявила, что у нее на столе лежит проект приказа об отчислении бунтаря «за гражданскую и политическую незрелость». Масла в огонь подлило выступление начальника областного управления КГБ полковника Лапина на идеологическом совещании, в котором он негативно высказался в отношении «Свечи» (текст выступления был напечатан в «Восточно-Сибирской правде»).

И тогда Подшивалов пошел ва-банк, то есть — в Управление КГБ по Иркутской области. «Меня приняли два капитана. Оба они были кураторами университета. Это был разговор немого с двумя глухими. Один задавал мне вопрос, и не успевал я еще на него ответить, как второй перебивал меня другим вопросом. Наконец мне это надоело: -Если вы считаете меня антисоветчиком, то судите и садите меня, если же нет—допустите к защите диплома!».

Уходя от чекистов, Игорь пообещал найти правду в вышестоящей инстанции, то есть на Лубянке. Как ни странно, это сработало — «кураторы» от госбезопасности побывали в университете и посоветовали допустить Под-шивалова к защите диплома. Но вместо намечавшейся по распределению работы в школе его временно трудоустроили в университетскую библиотеку.

О дипломе стоит сказать особо. Подшивалов замыс-ливал выпускное сочинение об идеях анархизма в произведениях русских классиков, но хорошо понимал, что никто не позволит ему защищать такой диплом. Пришлось видоизменить тему, сохранив стержень и не забыв сказать о тургеневском Рудине, писанном с Бакунина. Но чуть ли не основное внимание было уделено теперь Степняку-Кравчинскому и его героям.

После защиты Игорю пришлось поменять много мест работы: декоратора в драмтеатре, грузчика, художника-оформителя в кинотеатре, дворника, корреспондента газеты Байкальского пароходства «Ударная вахта»... Долго он нигде не задерживался, так как вскоре после очередного трудоустройства отделы кадров получали соответствующие «ориентировки» КГБ. Сохранилась очень романтическая фотография Игоря той поры, с жидкой еще бородкой, в штормовке и тельняшке, с которой он стал неразлучен на всю оставшуюся жизнь, на фоне написанного им портрета Бакунина. «Частая перемена работы, длительные периоды вынужденной безработицы и безденежья, переезды из города в город продолжались вплоть до 1990 года, пока я не стал работать в газете „Советская молодежь“, — вспоминал Подшивалов.

Но еще раньше летней ночью 1988 года у сторожа Богоявленского собора (бывшего тогда филиалом иркутского краеведческого музея) Игоря Подшивалова собралось несколько активных «неформалов» и коллективно сочинили исторический документ — организационный договор политической группы, целями которой объявлялось создание многопартийной системы, свободных профсоюзов и свободы печати. Уже через день, 4 июля, документ был оглашен на собрании, которое прошло на стадионе за Политехническим институтом. Эта дата вошла в историю как день рождения первой в Иркутске «перестроечной» политической организации «Социалистический клуб».

До этого в столице Восточной Сибири уже действовали клуб избирателей в Академгородке и экологи, объединившиеся в борьбе против строительства трубы, по которой сточные воды должны были течь в Ангару. Также велась отчаянная кампания за «чистый Байкал». Но собственно политических требований до 4 июля неформалы не выдвигали.

Не прошло и недели, как Игорь был задержан сотрудниками КГБ прямо на рабочем месте в сторожке и доставлен для допроса в областное управление на улице Литвинова. Нашелся доносчик, наболтавший всякий вздор о создании чуть ли не террористической организации с партизанскими базами и списками приговоренных к уничтожению партфункционеров. На всякий случай чекисты ограничились вынесением Подшивалову через прокуратуру официального предостережения о «недопустимости нарушения Конституции СССР и советских законов», а «Восточно-Сибирская правда» выступила с заказной статьей под названием «Наследники фиаско». Как вскоре выяснилось, статья сделала Соцклубу великолепную рекламу. В считанные дни в клуб записалось свыше двухсот человек. Были сформированы группы по разным направлениям деятельности. Соцклуб стал своего рода политшколой, из которой вышли представители позднейших политических партий и движений.

Весной 1989 года произошли события, в результате которых клуб стал известен не только в области, но и за пределами СССР. Как-то раз на заседание клуба пришли жильцы дома № 2 по улице Фурье и сообщили, что их кварталом решила завладеть контора производственного объединения «Востсибнефтегазгеология», а их самих «переселить к черту на кулички». Подшива-лов и его единомышленники решили помочь забаррикадировавшимся жильцам. Утром 30 марта к дому по улице Фурье подошли судебные исполнители и сотрудники милиции. Переговоры успеха не имели, начался штурм... Вскоре прокуратура возбудила уголовное дело на восьмерых защитников дома. Игорю вменялись три статьи: организация массовых беспорядков, сопротивление представителю власти, нанесение телесных повреждений сотруднику милиции. Оказывается, при проникновении в здание через окно лейтенант Маханёк порезал себе мизинец, а судебная исполнительница Дядченко обнаружила на своей ноге синяк. Две судебно-медицинские экспертизы подтвердили, что палец блюстителя порядка поврежден «тяжелым острым предметом», а «свидетели» показали, что оборону возглавлял «бородатый мужчина в очках», орудовавший ломом. Игорь отличался потрясающим чувством юмора. «Конечно, я не считаю себя Голиафом, - шутил он, - но, если бы в моих руках оказался лом, милиционер не отделался бы порезанным пальцем».

В итоге четверо анархистов и трое жильцов дома по улице Фурье объявили голодовку с требованием прекращения фабрикации уголовного дела, а также расследования всех фактов нарушений в распределении жилья и фактов нарушения законности сотрудниками милиции при выселении людей. Протестующие уселись на скамейки в сквере Кирова возле обкома КПСС, выставив плакаты с изложением своей правды. Голодовка продолжалась шесть суток. Ее ход освещался на радиостанциях «Свобода» и «Немецкая волна», в парижской газете «Русская мысль», а местная студия документальных фильмов сняла 15-минутный сюжет, который дважды демонстрировалась по иркутскому телевидению. В итоге протестная голодовка закончилась полупобедой: жильцы получили квартиры там, где хотели, но уголовное дело закрыто было далеко не сразу. Лишь в декабре 1989 года преследование в отношении Подшивалова и его подельников было прекращено с формулировкой «вследствие изменения обстановки». Как раз перед этим в Румынии был казнен коммунистический диктатор Чаушеску, президентом Польши вместо Ярузельского стал лидер «Солидарности» Лех Валенса, а в Германии пала Берлинская стена. Позже выяснилось, что на закрытие дела повлияли протесты «леваков» в Париже, начавших пикетировать советское посольство с требованием прекратить репрессии против иркутских анархистов.

А в мае 1989 года Игорь Подшивалов стал одним из основателей широко известной в эпоху «перестройки» и первые постперестроечные годы Конфедерации анархо-синдикалистов. Как вспоминают теперь ее былые вожди Андрей Исаев и Александр Шубин, именно Подшивалов, участвуя перед этим в недолговечной Федерации социалистических общественных клубов и кратковременных «Альянсе федералистов-социалистов» и «Союзе независимых социалистов», принципиально отстаивал придание пришедшей им на смену организации анархистского характера и названия. Сам он вспоминал в статье «По стопам батьки Махно» к 10-летию созданию КАС: «Для нас, анархистов 1980-х годов, необходимо было сказать правду о каталонских рабочих и кронштадтских матросах, гданьских докерах и украинских крестьянах, которые не были теми исчадиями ада, какими их рисовала государственная пропаганда... Когда пятнадцать лет назад меня исключили из университета за самиздат, я искренне думал, что являюсь единственным приверженцем этого учения. Как я был самонадеян! Через пять лет я увидел людей, которые заплатили за свои убеждения годами неволи. Всегда буду помнить участника рабочего восстания в Темир-Тау в 1959 году Анатолия Анисимова, прошедшего лагерь и Благовещенскую спецпсихбольницу, одного из лидеров Новочеркасской забастовки 1962 года Петра Сиуду, шесть лет проведшего в Коми, бывшего тихоокеанского моряка Владимира Чернолиха, к 100-летию со дня рождения Ленина расклеившего в зоне антикоммунистические листовки. Теперь иных уж нет, а те - далече. Эмигрировал в Голландию братчанин Анисимов, убит в мае 1990 года старый бунтарь Сиуда, умер в Приморске флотский капитан Чернолих. Для этих людей анархизм был не данью моде, а смыслом жизни».

В итоге КАС стала играть заметную роль в общественной жизни страны, а Подшивалов сделался одним из ее признанных вождей. Время диктовало новые задачи, и на выборах в начале 1990 года иркутский Академгородок выдвинул Подшивалова кандидатом в депутаты областного Совета. Он выступал перед многочисленными аудиториями, пытаясь донести до нее идеи самоуправляющегося общества. Ведь когда-то, в 1918 года, анархисты тоже имели небольшое представительство во ВЦИК и использовали эту трибуну, хотя и не принимали участия в голосованиях. «Анархизм — это не анархия», — любил повторять Игорь. «Мне удалось провести более 30 встреч с избирателями, в том числе на предприятиях и в воинских частях, и трижды выступить по телевидению. Всюду я начинал с того, что представлялся активистом КАС и как можно подробнее излагал нашу программу. В результате прошел во второй тур выборов и набрал около 40% голосов. Я не попал в областной Совет, но цель была достигнута. Анархизм в Иркутске перестал быть пугалом». Позже была еще одна удачная кампания по сбору средств в помощь семьям бастующих шахтеров Кузбасса. 11 тысяч рублей и свыше тонны продуктов были доставлены в Кемерово на грузовике за трое суток. Транспорт был предоставлен облисполкомом, а одним из сопровождающих был Подшивалов.

В августе 1991 года Игорь опять приехал в Москву для участия в Федеральном совете КАС, в котором он представлял Восточно-Сибирский регион. Форум закончился 18 августа, а утром в квартире, где он остановился, раздался телефонный звонок.

- Игорь, включи телевизор! Горбачев отстранен, власть взяли Крючков, Язов, Пуго. Президентом называют Янаева. Сегодня в двенадцать митинг на Манежной...

Со стихийного митинга «касовцы» вместе с толпой другого народа двинулись в сторону Белого дома.

«Навстречу группа юнцов с черным флагом... — писал Игорь в статье „Украденная победа“. — Из толпы политизированных панков появляется старый знакомый — кольцо в ухе, голова повязана платком по-пиратски.

—Здорово! Записывайся в наш анархический батальон!

Что ж, батальон так батальон. Составляю список, набирается шестьдесят человек. Иду в штаб обороны. Первому сводному анархистскому отряду поручен шестой участок, самый оголенный. Это лестница, примыкающая к зданию СЭВ. Отряд у нас получился интернациональный: кроме русских панков и идейных анархо-синдикалистов с нами анархист из Барселоны Игнасио де Льоренс и Янек из польского движения „Свобода и мир“... Это был момент истины и самый счастливый момент в моей жизни. Тогда мы были братья и сестры — свободные люди, преодолевшие страх».

Никаких медалей и привилегий за участие в защите Белого дома Игорь, разумеется, не имел, если не считать почетного титула «Батько», как его стали называть в анархистских рядах. Да еще одного курьезного эпизода, когда областное отделение «ДемРоссии» летом 1993 года делегировало его вместе с другими иркутянами. на Конституционное совещание в Кремль как «ветерана» демдвижения. А дальше все пошло по-прежнему. В одном из писем более чем десятилетней давности Подшивалов писал мне: «Никогда я не буду жить по-другому, никогда не буду гоняться за большим заработком, выколачивая квартиры, машины, барахло. Я просто по-другому живу и не собираюсь менять свою жизнь. Поэтому жилья у меня в Иркутске снова нет, как два и три года назад. Видно, судьба у меня такая».

В его и такой уж долгой жизни случилось еще участие в экологических лагерях в Волгодонске, о чем подробно рассказал Стас Маркелов за полтора года до собственной гибели на «Прямухинских чтениях», посвященных памяти Н.М. Пирумовой и Игоря Подшивалова; на Кольском полуострове, в чешском Темелине, где Игорю пришлось познакомиться с местным полицейским участком. Под-шиваловым были опубликованы сотни статей по истории анархизма и просто на злобу дня. Он успел активно потрудиться в «вольной артели» на восстановлении мемориального комплекса в усадьбе Бакуниных Прямухино, о чем тоже успел порассказать Стас Маркелов. (Это выступление Маркелова было опубликовано дважды — в сборнике «Прямухинских чтений» и в книге «Никто кроме меня», посвященной самому Стасу.)

Не раз голос Игоря гремел с трибун митингов (последние из них в 2006 году опять касались защиты Байкала) и академических конференций, посвященных «апостолам» анархии Михаилу Бакунину и Петру Кропоткину. Он не только пережил кризис и упадок анархистского движения на рубеже веков, но и успел дождаться молодой смены, даже сам присоединился к организации «Автономное действие» (в которую накануне своей гибели вступила и Настя Бабурова) и в очередной раз загремел в милицейскую каталажку. Отдельной строкой в биографию Подшивалова вписано его участие в сибирских областных инициативах и намерение создать движение «вольных казаков». Забайкальский казак по происхождению, гордившийся прадедом — героем Первой мировой, Игорь на дух не переносил ряженых черносотенных казачков. История его конфликта с иркутскими казаками-«имперцами» слишком длинная для того, чтобы уделять ей тут внимание.

Вместо этого лучше напомнить, что лауреатом журналистской премии «Вопреки-98», которому было присвоено имя посмертной лауреатки, зверски убитой незадолго до окончания конкурса в Элисте отважной журналистки Ларисы Юдиной, Игорь стал за публикацию в газете «Ангарские новости и мировые репортажи» смелого и честного расследования «Ангарские рабыни» — о девочках-сиротах, подвергшихся принудительной стерилизации. Это расследование принесло Игорю не только угрозы, но и судебную тяжбу, в который уже раз в его недолгой жизни. Но эта же история проложила для него путь к членству в Союзе журналистов России.

Незадолго до гибели упрямый анархист из Иркутска побывал на военных сборах, на которых ему было присвоено очередное воинское звание капитана. Но повоевать больше не пришлось: менее чем через месяц после «дембеля» он умер в реанимации, не приходя в сознание, на третий день после того, как его сбила машина на Ше-лиховском шоссе, и на пятый день после того, как ему исполнилось 44 года. Он пережил своего любимейшего героя Че Гевару, портретами которого были увешаны все стены в его ангарской квартире, и недотянул совсем немного до возраста, в котором ушел из жизни другой любимец —ц батька Махно.

Обдумывая этот мемориальный материал, я вдруг отчетливо увидел еще одну параллель. 23 декабря 1895 года также нелепо погиб под поездом, когда переходил железнодорожный путь, Сергей Михайлович Степняк-Крав-чинский. Легендарный террорист-народник, заколовший кинжалом шефа Корпуса жандармов графа Мезенцева, и популярный в революционных кругах писатель, автор «Подпольной России», «Домика на Волге», «Андрея Ко-жухова», участвовавший в молодости в повстанческих выступлениях в Герцеговине и в Италии, а на закате жизни создавший в Лондоне Фонд вольной русской прессы, Сергей Кравчинский интересовал Игоря Подшивалова со студенческой скамьи. В момент гибели Степняку было 44 года.