Андрей Боголюбский

II. Дед

Всеволод, кажется, ни разу не посетил своей северной вотчины. Во всяком случае летописи молчат об этом. Но Владимир Мономах, получивши по смерти Всеволода в 1093 году отцовскую волость, неоднократно бывал здесь. Первый из его 83 «великих путей» еще при жизни отца вел сюда. «Первое к Ростову идох сквозе вятичи посла мя отец», — рассказывает он в своем «Поучении». Эту поездку датируют 1072 годом. Можно догадываться, что она была связана с восстанием смердов 1071 года и убийством ростовского епископа Леонтия. В отличие от Ярослава, который в 1024 году успел застать мятеж в самом разгаре и учинить расправу, Мономах прибыл на север лишь на другой год. Первоочередность трудной поездки с юга на север показывает, что установление прочной княжеской власти в этом беспокойном крае представлялось делом неотложным, но нелегким и требовавшим личного ознакомления с землей и ее городами^{26}.

Став в 1093 году владетелем Залесья, Мономах решил послать сюда одного из сыновей. Рассказ «Печерского патерика» о варяге-дружиннике Георгии Шимоновиче свидетельствует, что «бысть послан от Владимира Мономаха в Суздальскую землю сий Георгий. Дасть же ему [Владимир] на руце сына своего Георгия»^{27}. Это был еще ребенок, родившийся около 1091–1092 годов. Его матерью была вторая жена Мономаха, дочь погибшего в Гастингской битве последнего англосаксонского короля Гарольда — Гита, эмигрировавшая от преследования Вильгельма Завоевателя в Данию^{28}. Юрий Владимирович, основоположник рода северо-восточных князей XII века, отец Андрея Боголюбского и Всеволода III, попал в Суздаль вместе со своим пестуном-варягом около 1095 года, имея от роду три-четыре года. Фактическим правителем края был Георгий Шимонович.

В это время с юга надвигалась гроза. Распад Киевской державы и усиление центробежных сил новых феодальных княжеств привели к хроническим войнам между ними за расширение своих владений. Эти феодальные войны сразу же захватили и Суздальщину.

В конце XI века в Поднепровье вспыхнула усобица из-за вотчины князя Олега Святославича — Чернигова, отданной Владимиру Мономаху. В 1094 году Олег пришел с половцами из Тмутаракани к Чернигову и осадил его. Владимир, не желая продолжать опустошение половецкими ордами Русской земли, согласился уйти в Переяславль. В организованном киевским князем Святополком и Мономахом походе 1095 года на половцев Олег не принял участия. В это время младший сын Мономаха Изяслав, сидевший в Курске, вторгся в муромо-рязанские земли Олега и захватил Муром. В следующем году Олег отказался приехать в Киев к Святополку и Владимиру для переговоров об организации обороны от половцев и был изгнан из Чернигова; затем он получил войско у своего брата, смоленского князя Давида, и двинулся на Муром. Изяслав собрал воинов из Ростова, Суздаля и Белоозера, но битва под Муромом в сентябре 1096 года была выиграна Олегом, а сам Изяслав погиб в бою.

Олег не ограничился возвратом Мурома. Он арестовал оставшихся дружинников Изяслава и быстро двинулся на Суздаль. Город, не ожидавший нападения, пал. Олег захватил и выслал из города приверженных Мономашичам бояр, конфисковал их земли и так же стремительно овладел Ростовом. В городах Залесья сели Олеговы посадники и начался сбор дани по всей земле. На защиту ростовских владений двинулся из Новгорода старший сын Мономаха Мстислав, за год перед тем сидевший сам в Ростове. Еще из Новгорода он обратился с посланием к Олегу и отцу с предложением мира. Однако Олег ответил отказом, рассчитывая вскоре двинуться на Новгород; но быстрое приближение полков Мстислава сорвало планы Олега.

Мстислав встретил сторожевые отряды Олега далеко от Ростова, на реке Медведице, захватив их и встреченных по пути Олеговых даныциков в плен. Олег отступил к Ростову, а затем к Суздалю, но вынужден был оставить и его. Он сжег Суздаль так, что в нем уцелела лишь стоявшая за рекой церковь Дмитрия и двор Печерского монастыря^{29}. Сидя вместе с малолетним братом Юрием, варягом Георгием и дружиной в испепеленном Суздале, Мстислав писал Олегу и отцу, прося их смириться: «Ладимся и смиримся, а русские земли не погубим»; от Олега он требовал возврата плененных им суздальских и ростовских бояр. Мономах ответил знаменитым посланием к Олегу^{30}, в котором прощал ему гибель своего сына Изяслава, просил отпустить его вдову, предлагал порешить миром кровавый спор, причинявший страдания земле: «оже ли кто вас не хочет добра, ни мира хрестьяном, а не буди ему от бога мира узрети на оном свете души его… не хочу я лиха, но добра хочу братьи и Русьскей земли». Олег сообщил о своем согласии на мир, и Мстислав распустил свою дружину по селам. Но это было лишь вероломство: Олег перешел в наступление, оказавшись неожиданно поблизости на Клязьме; в два дня Мстислав вернул из сел дружинников и стал под Суздалем. Так они стояли четыре дня, пока не подоспела посланная Мономахом помощь — русско-половецкий отряд под командованием Мстиславова брата Вячеслава. Увидев во время сражения стяг Мономаха, войска Олега дрогнули и побежали. Мстислав преследовал скрывавшегося Олега в Муроме и Рязани, изгнал его оттуда и выручил заточенных там Олегом ростово-суздальских бояр. Так закончилась первая крупная феодальная война на северо-востоке^{31}.

Любечский съезд князей 1097 года, собранный «на устроение мира», потрясенного усобицей Олега, выдвинул общее положение: «кождо да держить отчину свою»; здесь было подтверждено и право Владимира Мономаха на «отчину Всево-ложю», то есть Переяславль-Южный с Ростово-Суздальской землей. Принцип раздробления Руси был признан совершившимся фактом. Усобица Олега содействовала уточнению границ северо-восточных волостей^{32}.

В свете подробностей летописного рассказа об усобице 1096 года перед нами встают уже достаточно ясные очертания общественных сил Ростовской земли. Мы видим прежде всего местную знать — ростовских, суздальских и белоозерских бояр и дружинников, владеющих землей и селами, откуда они собираются, по зову своего князя, на защиту земли. Феодальное землевладение сделало большой шаг вперед: в гуще сельского мира росли богатые имения местной знати. Эти землевладельцы уже определили свою связь с той или другой княжеской линией — ростово-суздальская аристократия пока держится Мономашичей, муромцы поддерживают Святославича Олега. Едва ли, однако, эта приверженность была прочной, определяясь главным образом реальной силой княжеской власти.

По-видимому, и среди самой местной аристократии уже были крупные и влиятельные роды, которые пытались подняться над остальными. Житие Авраамия Ростовского упоминает о многочисленных «ростовских князьях», а поздняя легенда о «князе Петре», пытавшемся водвориться в Муроме, рассказывает о сопротивлении, возглавленном боярами^{33}. Другая муромская легенда, имеющая в своей основе, по-видимому, сказания о брате Олега Ярославе Святославиче, также рисует сопротивление местного населения водворению князя и его дружины и христианизации. Припоминания легенды находят отклик в летописной записи о вооруженном столкновении Ярослава в Муроме с мордвой в 1103 году и его поражении^{34}.

Через четыре года после Любечского съезда, зимой 1101–1102 годов, Мономах совершает вторичную поездку в Ростовскую землю. Он верен своему правилу входить во все самому, что было особенно уместно после опустошения севера усобицей Олега и при управлении краем руками варяга Георгия, ставшего ростовским тысяцким, — регента при малолетнем князе.

Мономах пристально всматривался в жизнь Суздальщины, и, может быть, многое из его размышлений, вылившихся в «Поучение», написанное в третий приезд в Ростов в 1106 году, родилось во время долгих переездов с юга на север и раздумий в глуши. «Поучение» и начинается с воспоминания эпизода, происшедшего на Волге, где Мономаха нашли «слы от братьи», звавшие его на новую усобицу.

Опыт борьбы с вторжением Олега поставил на очередь вопрос об укреплении подступов к Суздалю с востока. Готовя свой вероломный удар по Суздалю, Олег останавливался на Клязьме. Этот серьезный водный рубеж и был избран Мономахом для постройки крепости.

Начиная от устья Нерли, вверх по течению Клязьмы ее левый берег вздымался рядом высот, образовавших как бы гряду обрывавшихся к югу холмов. Наиболее высокий из них, хорошо прикрытый оврагами с востока и запада и рекой Лыбедью с севера, был уже занят торгово-ремесленным поселком. Здесь в свой последний приезд на север, зимой 1108–1109 годов, Мономах сооружает мощные земляные валы с рублеными стенами и башнями и дает крепости свое имя — Владимир. Может быть, угадывая проницательной мыслью будущие судьбы этого города, Мономах основывает рядом с ним на живописных высотах, расположенных к западу от крепости, свой княжеский двор и строит на нем небольшую каменную церковь Спаса. В древней топонимике города звучат припоминания о «матери городов русских» — Киеве: Лыбедь, Почайна, Ирпень, Печерний город. Общим своим расположением Владимир также напоминал киевские высоты над Днепром. Подобно киевским «дебрям» и княжескому «зверинцу», простиравшему свои зеленые чащи на юг от города, к западу от Владимира шел дремучий сосновый бор, сохранявший до недавнего времени имя Георгиевского и, может быть, являвшийся в древности заповедным лесом Мономахова сына, князя Юрия.

По-видимому, в самом конце XI века Мономах построил в Суздале большой каменный собор, следовавший образцу «великой церкви» — Успенского собора Киево-Печерского монастыря. В Ростове, по свидетельству «Печерского патерика», был также выстроен каменный собор. Однако ряд летописей, сообщая о пожаре Ростова в середине XII века, называет сгоревший собор Ростова дубовым, относя его постройку ко времени киевского князя Владимира Святославича^{35}. Возможно, что при Мономахе каменный собор был создан только в Суздале, который уже в это время выдвигался на первый план, оттесняя Ростов. Эти большие храмы были призваны стать основными центрами христианизации края; с их сооружением церковь приобретала прочную базу для своей деятельности. Раскопками в Суздале были обнаружены остатки кирпичных стен величественного, роскошно украшенного фресковой росписью собора, созданного при участии самого митрополита Ефрема. Собор вздымал свои стены и купола среди полуземляночных жилищ горожан, тесных и темных, являвших ему разительный контраст^{36}. Самый художественный эффект этого каменного храма, несомненно, оказывал сильное воздействие на сердца и воображение «неверных людей», с упорством которых столь долго боролись епископы и миссионеры. Помимо этого, начало каменного строительства было крупным вкладом в культуру Суздальской земли, — горожане впервые знакомились с каменным зодчеством, гончары учились изготовлению кирпича киевского типа, новые эстетические представления были вестниками великой культуры Киевской Руси, которую могучая рука Мономаха решительно внедряла в городах Залесья.

Но это было лишь началом работы, которую продолжали уже наследники Мономаха. Сам он более не касался дел Суздальщины. В 1113 году он по приглашению киевлян занял киевский престол. Своим авторитетом в среде русских князей, своей мудрой военной и дипломатической работой он смог временно задержать начавшееся ослабление Киева и поднять властный приоритет киевского престола. Он сурово карал сопротивление князей, пытавшихся играть самостоятельную роль; даже Великий Новгород признал его волю, а на границах Киевской земли устрашенные ударами дружин Мономаха половцы надолго прекратили свои опустошительные набеги.

Росший Суздаль представлял в это время картину противоречивого сочетания старого и нового. Мощный вал смыкал свое земляное кольцо вокруг княжеского центра города и его монументального собора. Далее теснились, подобные холмам курганов, кровли полуподземных жилищ горожан и отдельные бревенчатые хоромы знати. Вне валов шли поселки полугородского типа. За рекой Каменкой обособленной группой стояли строения Дмитриевского монастыря, а дальше к юго-востоку лежал курганный могильник^{37}.

Такова была обстановка города, в котором рос сын Мономаха Юрий и старел его воспитатель варяг Георгий, живший воспоминаниями о блеске Киева.