Ангелы страшатся

5. Ни вера в сверхъестественное, ни механицизм (ГБ)

Раньше чем попытаться понять, что это такое – считать что-то священным, нужно обозначить некоторые препятствия на этом пути. В такой дискуссии каждый оратор должен прояснить свою позицию не только в отношении религии и священного, но также в отношении множества вопросов, связанных с фундаментальными предпосылками нашей цивилизации.

[Возможно, за той эпистемологической растерянностью, в которой мы все сегодня пребываем, вызревает новое решение проблемы разум/тело. Первый шаг в этом направлении – это юнговское различение Плеромы и Креатуры, в котором разум видится как организационная характеристика, а не как отдельная «субстанция». Материальные объекты, входящие в домашнюю отопительную систему, – включая сюда и жильца – организованы таким образом, чтобы поддерживать определенный ментальный процесс, то есть реагировать на температурные различия и самокорректироваться. Такой подход, рассматривающий ментальное как организационное и доступное для изучения, однако не сводящий его к материальному, позволяет развить монистическое и объединяющее мировоззрение. Одной из ключевых идей, выработанных около пятнадцати лет назад на конференции «Сознательное намерение и человеческая адаптация» (см. Bateson M. C., 1972) была та, что все религии и многие другие виды философских систем можно рассматривать как решение (хотя бы частичное) проблемы разум/тело; как решение того вновь и вновь возникающего вопроса, каким образом материальные объекты могут выказывать или реагировать на такие качества, как красота, ценность или цель.] Среди способов думать о проблеме разум/тело есть много таких, которые я считаю неприемлемыми. Они неизбежно порождают множество суеверий, которые, как кажется, распадаются на два класса.

Во-первых, есть вид суеверий, помещающих объяснение феноменов жизни и восприятия вне тела. Предполагается, что какая-то самостоятельная сверхъестественная сущность – разум или дух – воздействует и отчасти управляет телом и его действиями. В этих системах верований остается непонятным, каким образом нематериальный разум или дух может воздействовать на грубую материю. Эти люди говорят о «господстве духа над материей», однако, несомненно, такие отношения между «духом» и «материей» могут существовать только если либо дух имеет материальные характеристики, либо материя наделена такими ментальными характеристиками, как «подчинение». Ни в одном из этих случаев суеверие ничего не объясняет, так как различие разума и материи сводится к нулю.

Во-вторых, есть суеверия, полностью отрицающие разум. Как это пытаются представить механицисты и материалисты, нет ничего, что нельзя объяснить линеарными причинно-следственными цепями. А информации, юмора, логических типов, абстракций, красоты и уродства, горя и радости словно бы нет. Согласно этому суеверию, человек – разновидность машины. На такое существо не должно даже действовать плацебо!

Однако жизнь машины, включая и самые совершенные компьютеры, невыносимо узка для человеческого существа. Поэтому наши материалисты постоянно ищут выход. Они хотят чудес. Мое определение этих воображаемых или притянутых за уши феноменов таково: чудеса – это мечты и фантазии, при помощи которых материалисты надеются найти лазейку из собственного материализма. Эти побасенки в точности – даже слишком точно – противостоят предпосылкам линеарной причинно-следственности.

Два этих вида суеверий, эти соперничающие эпистемологии – механицизм и вера в сверхъестественное – подпитывают друг друга. В наши дни предпосылка существования внешнего разума притягивает шарлатанов, что в свою очередь у других стимулирует отступление в невыносимо узкий материализм. Мы убеждаем себя, что мы выбираем свою философию по научным и логическим критериям, однако на самом деле наши предпочтения определяются потребностью сменить одно неудобное положение на другое. Обе теоретические системы – это жалкие отговорки, оправдывающие побег из противостоящего заблуждения.

Ситуация, однако, не вполне симметрична. Ведь я в конечном счете поселился в Эсалене, этом центре контркультуры с его заклинаниями, астрологическими поисками истины, гаданиями на корнях тысячелистника, травничеством, диетами, йогой и всем таким прочим. Мои здешние друзья любят меня, и я люблю их, и мне становится все яснее, что я не смог бы жить более нигде. Хотя я не верю почти ни во что, во что верит контркультура, мне комфортнее жить с этим неверием, чем с тем отвращением и ужасом, которые у меня вызывают традиционные западные устремления и образ жизни. Мои коллеги по науке приводят меня в ужас. Ведь они столь успешны, а их верования столь бессердечны.

Верования контркультуры и «движения за развитие человеческого потенциала», возможно, иррациональны и полны суеверий, однако их существование и рост всего движения в 1970-х имели здравые основания. Они были в том, чтобы [создать буферное разнообразие, способное] защитить людей от устаревших идей[37]. Старые верования более не давали ни объяснений, ни уверенности. Честность руководителей правительства, промышленности и образования, живущих старыми верованиями, стала сомнительной.

Это смутно ощущаемое устаревание лежит в самом центре эпистемологического кошмара XX века. Теперь появилась возможность найти более устойчивую теоретическую позицию. Такая позиция нужна, чтобы ограничить крайности как материалистов, так и тех, кто заигрывает со сверхъестественным. Далее, нам нужна пересмотренная философия или эпистемология, способная снизить нетерпимость, разделяющую два лагеря. «Чума на оба ваши дома!» – восклицает умирающий Меркуццио.

Я утверждаю, что сегодня мы знаем достаточно, чтобы ожидать, что эта уточненная позиция будет объединяющей, что концептуальное разделение «разума» и «материи» окажется побочным продуктом недостаточного холизма. Когда мы слишком узко фокусируемся на частях, мы упускаем необходимые характеристики целого. И тогда появляется искушение приписать феномены, проистекающие из целостности, некоторой сверхъестественной сущности.

Люди, читающие мои книги и статьи, слишком часто находят в них какую-то поддержку своим идеям о сверхъестественном, с которыми они определенно тешились и до прочтения моих работ. Я никогда не поддерживал таких идей намеренно. Ложное впечатление, которое я, как кажется, произвожу, создает барьер между мной и этими людьми. Я не знаю, что могу сделать сверх того, чтобы еще раз ясно изложить свое мнение и о вере в сверхъестественное, и о механицизме. Здесь все просто. Я презираю и боюсь обеих этих крайностей. Я считаю, что обе эти крайности эпистемологически наивны, эпистемологически ложны и политически опасны. Они также опасны для того, что мы обобщенно называем психическим здоровьем.

Мои друзья уговаривают меня слушать все новые рассказы о сверхъестественном, подвергать себя различным видам «опыта» и встречаться со все новыми людьми, практикующими невероятное. Они говорят, что в этом отношении я проявляю тенденциозность. Несомненно, это так и есть. В конце концов, и по наклонностям, и по образованию я скептик, даже в отношении данных, поступающих от органов восприятия. Я верю, я на самом деле верю, что между моим «опытом» и тем, что происходит «вовне» и воздействует на мои органы восприятия, есть некоторая связь. Однако я отношусь к этой связи не как к чему-то самоочевидному, а как к чему-то весьма загадочному и требующему серьезного исследования. Как и прочие люди, я постоянно испытываю много такого, что не происходит «вовне». Когда я направляю свои глаза на то, что считаю деревом, я получаю образ чего-то зеленого. Однако этого образа «вовне» нет. Думать, что он «вовне», – это вид суеверия, поскольку образ – это мое собственное творение, форма и окраска которого созданы массой обстоятельств, включая и мои предубеждения.