Апшерон

- Но дела у тебя, кажется, не так уж плохи. Выполнение плана поднялось до восьмидесяти пяти процентов. А я вот все топчусь на месте... - заикнулась было Лалэ, но тут же оборвала себя и, помолчав, спросила мужа: - Скажи, а почему ты вернул обратно моих людей?

- Каких людей?

- Мы в порядке социалистической помощи послали вам три бригады.

- А-а... - брови Кудрата взметнулись вверх. - Да, мы их отослали обратно.

- Почему? Разве вам не нужно выходить из прорыва?

- Разумеется, нужно, - ответил Кудрат, не переставая жевать. - Видишь ли, приходится думать не только об итогах этого года. Гораздо важнее завтрашний день наших битв на море.

Лалэ недоуменно пожала плечами.

- Что это означает?

- Выключай, - сказал Кудрат, указывая на булькающий чайник. - Это значит, что я занят воспитанием и подготовкой молодежи. О ней нельзя забывать ни на минуту. Последние события, в том числе и случай с Мехманом, доказывают, что воспитание и обучение молодой гвардии нефтяников не менее важно, чем сама добыча нефти...

- Странная логика, - не поняла Лалэ. - Какое же отношение к этому имеет твой отказ принять наши бригады?

- Прямое. Пусть ребята с самого начала привыкают работать сами, ни на кого не надеясь.

- По-моему, наоборот, - возразила Лалэ. - Молодежь должна все время чувствовать поддержку. Помощь только укрепит ее уверенность в себе.

Кудрат твердо стоял на своем:

- Чувство уверенности воспитывает сама наша действительность. Я же имею в виду самостоятельность в работе. Молодежь должна учиться, смелее искать и находить. Конечно, ей всегда помогут мастера, инженеры.

- Дружеская помощь в работе тоже необходима. Послушать тебя - так из нашей молодежи должны вырастать какие-то герои Джека Лондона с их честолюбивой жаждой личного успеха.

- Вот тут уж я не вижу никакой логики, - сухо проговорил Кудрат. Общественный характер нашего производства не дает развиваться подобным эгоистическим настроениям. Рабочего у нас вдохновляет не личная жажда славы или наживы, а социалистическое сознание того, что вся наша промышленность общее народное достояние.

- Ты, кажется, начал читать мне лекцию по политэкономии? Не забывай, что большинство ребят приходит к нам из деревни.

- Ну и что же? В деревне у нас тот же общественный характер хозяйства...

Прислушайся кто со стороны к беседе супругов, мог бы подумать, что в столовой Исмаил-заде в этот поздний час происходят политзанятия.

Лалэ напомнила:

- Ведь не так давно ты сам жаловался, что у тебя нехватает рабочих рук. А теперь отказываешься от помощи. Все-таки не понимаю: почему? У меня сейчас как раз есть возможность... вот я и решила послать несколько бригад...

- И прямо к уста Рамазану.

- Ну и что же?

- Как, то есть, что же? Ты не слыхала, что он ответил?.. - Кудрат, не сдержавшись, громко расхохотался. - Кажется, твой бригадир так и не понял того, что сказал ему уста Рамазан.

Лалэ покраснела, словно сказанное старым мастером относилось непосредственно к ней.

- Если уста Рамазан не нуждается в помощи, можешь послать наших рабочих на другие буровые...

- Послушай, жена, - серьезно заговорил Кудрат, - никаких бригад я у тебя не прошу. Сейчас я больше всего нуждаюсь в тракторах. Если хочешь помочь, пришли три трактора...

- Вот этого-то я и не могу сделать. У нас тракторов тоже нехватает... За войну техническое оборудование износилось, новое поступает пока медленно. А ведь мне тоже приходится увеличивать количество ремонтных бригад, - думаю ввести в эксплуатацию все заброшенные скважины.

- И правильно! - одобрил Кудрат. - Восстановить заброшенные скважины дело немаловажное. Некоторое время еще можно держаться за их счет. Однако... - он помолчал немного, погрузившись в размышления, затем продолжал: - Радикальный выход из положения могут дать только новые разведки нефти.

В дверях появилась Тукезбан.

- Мало вам этих разговоров там, у себя, - не наговорились?.. - Она недовольно покачала головой и обратилась к сыну: - Я нагрела тебе воду, сынок. Иди в ванну, а потом сразу ложись, дай отдых телу.

- Ах, -мама, ну почему ты не спишь? - Кудрат поднялся из-за стола и, обняв мать за плечи, отвел ее в спальню. - Напрасно ты встала. Мы бы и сами все сделали.

Продолжая ворчать, Тукезбан улеглась в постель. Кудрат вернулся к Лалэ.

В это время послышались звуки скрипки из соседней квартиры. Это играл инженер Минаев.

Кудрат прислушался.

- А хорошо играет сосед. Не понимаю, почему такие музыкальные люди идут в инженеры, а не становятся артистами, композиторами?

Лалэ улыбнулась.

- Он музыкант по натуре и изобретатель по складу ума. Сейчас много работает над новым изобретением. А когда слишком устает, берется за свою скрипку. Может быть, музыка его и вдохновляет.

- А что это за новое изобретение? - сразу насторожился Кудрат.

Он давно уже знал, что Минаев способный изобретатель, и одно из его изобретений даже испробовал на промыслах, где раньше был управляющим. Испытание дало тогда прекрасные результаты, а Кудрат хорошо использовал все выгоды от этого изобретения для ускорения производственного процесса.

Лалэ все время интересовалась новым изобретением Минаева и торопила его. Но заговорила она об этом с мужем впервые.

- Это изобретение, - сказала она, отвечая на вопрос Кудрата, - может стать благодетельным новшеством в технике бурения. Скорость проходки скважин возрастет намного.

- Почему же ты об этом не говорила мне? Нашему тресту очень нужно такое изобретение. Ведь у нас сейчас бурится больше новых скважин, чем в других трестах.

- Не говорила потому, что сам Дмитрий Семенович считает такие разговоры преждевременными. Пусть это останется пока между нами. Когда он кончит, сам будет всюду говорить о своем изобретении.

Кудрат встал и, взяв с пианино свежие газеты, начал просматривать их. В наступившей тишине звуки скрипки доносились еще отчетливее. Минаев играл что-то грустное.

Прошла еще минута, и скрипка умолкла на высоких вибрирующих звуках.

Кудрат, увидев в газете что-то особенно поразившее его, вдруг резко обернулся к жене. Лалэ заметила, что он даже побледнел от волнения.

- Что с тобой, Кудрат? - спросила она, тоже волнуясь.

Сердито хлопнув рукой по газете, Кудрат указал на заметку, напечатанную на третьей странице. В ней говорилось о том, что из передового треста Лалэ Исмаил-заде послана помощь рабочей силой тресту Кудрата Исмаил-заде. Заключительные слова заметки о "вдохновляющем примере" передового треста были напечатаны жирным шрифтом.

- Кто же просил у вас помощи? - крикнул Кудрат, потрясая газетой. Какая чепуха! Все эти разговоры о нехватке рабочих рук только мешают мне, расхолаживают людей.

Лалэ тоже поднялась из-за стола.

- Успокойся, Кудрат, зачем же кричать? Что подумают соседи, если услышат?

- Я буду протестовать официально! - так же громко продолжал Кудрат, все более раздражаясь.

- Ну, не хочешь помощи, не надо, - примирительно сказала Лалэ. Соревнование - не конкуренция. Мы хотели, чтобы победителями оказались оба треста.

- Но кто дал материал в газету? Неужели мои люди столь беспомощны, что их нужно брать на буксир?

Кудрат произнес слово "буксир" издевательским тоном, сердито прошагал из угла в угол и сел на свое место.

В эту минуту Минаев вышел на балкон и остановился у двери столовой Исмаил-заде. Он был здесь своим человеком. Поэтому, постучав, он открыл дверь и удивленно спросил:

- Что случилось, сосед? Чего не поделили?

Кудрат указал на газету.

- Да разве так поступают? Эта авралыцина губит нас. Все рассчитывают на кого-то, уповают на чью-то помощь, и в результате трест плетется в хвосте. Зачем вам понадобилось отрывать своих людей от работы и посылать к нам? И кому это у вас взбрело в голову еще и печатать об этом в газете?

- Кудрат Салманович, вы напрасно волнуетесь. Мы хотели по-дружески помочь вам. Если вы не нуждаетесь в нашей помощи, вернем бригады обратно.

- Мы и не думали принимать их! Мы, то есть все, кто активно борется за выполнение плана. Но ведь найдутся люди, которые будут недовольны тем, что мы вернули ваши бригады. - Кудрат махнул рукой. - Э, да что говорить, испортили вы мне все дело с этой вашей непрошенной "помощью"!

Стенные часы пробили два.

- Пора спать, Кудрат Салманович. Напрасно вы нервничаете из-за такой мелочи.

- Опять мелочь! - воскликнул Кудрат, невольно вспомнив Бадирли. - Если вы считаете это мелочью, то из чего, по-вашему, слагается крупное?

Боясь ссоры, Лалэ сделала инженеру знак, чтобы он молчал.

- По-моему, - примирительно сказал Минаев, - после долгого трудового дня нельзя пренебрегать такой "мелочью", как сон. Спокойной ночи! - он шагнул на балкон и скрылся.

Лалэ, не оказав мужу ни слова, прошла в спальню. Она считала, что Кудрат неправ. За все пятнадцать лет супружеской жизни ни разу он не кричал так на Лалэ, как сегодня. Всегда он бывал добр и весел, всегда вносил в семью радость и оживление, но своим криком сегодня он глубоко обидел Лалэ. Если бы она допустила даже ошибку, все равно Кудрат не должен был бы так грубо разговаривать с ней. Ведь они были друзьями и помощниками друг другу и на производстве, и дома, в семье. Лалэ часто с гордостью думала: "Мы не просто муж и жена, мы еще и соратники по борьбе". Оказывается, не совсем так. И незаметно для себя Лалэ начала упрекать Кудрата в приверженности к отсталым взглядам.

Она разделась, легла в постель и никак не могла отделаться от мысли, что Кудрат неправ, что чувство личного тщеславия гнездится в тайниках его сердца. Он всегда шел впереди, а теперь его трест отстает. Чтобы выйти вперед, требуется время, а ему не терпится. Заметка в газете ударила по его тщеславию. И, может быть, больше всего его самолюбие задело то, что именно жена оказывает ему помощь. Закрыв глаза, Лалэ пыталась заснуть, но неотвязные мысли не покидали ее. В конце концов она стала успокаивать себя: "Ну, не все ли равно, кто из нас будет впереди - я или он? Мы же стараемся для общего дела".

Лалэ слышала, как Кудрат прошел из ванной в кабинет, уселся за письменный стол и начал что-то писать.

Затаив дыхание, она прислушивалась к легкому поскрипыванию его пера, словно старалась угадать, что он пишет. "Собственно говоря, я тоже отчасти виновата. Прежде чем посылать бригаду, конечно, надо было посоветоваться с ним", - призналась она самой себе и беспокойно заворочалась в постели. Тогда Кудрат подошел к двери в спальню и тихо прикрыл ее. Лалэ снова погрузилась в свои думы, сознание ее слегка затуманилось, и она уже сама не отдавала себе отчета - продолжает ли она бодрствовать, или видит сон...

5

"Ничто меня больше не тревожит, жена. Я умираю счастливым: дочь моя ни в чем не уступит мужчине", - так говорил отец Лалэ перед смертью, и она часто вспоминала эти слова.

...Был вьюжный зимний день. От сильного северного ветра гудели оконные стекла. На улицах намело снега выше колен. Трамвайное движение прекратилось. Люди все время очищали улицы, но их снова заносило снегом. Старожилы не помнили за последние пятьдесят лет такого обильного снегопада на Апшероне.

Старый Алимардан, отец Лалэ, работал на буровой у самого берега моря. В этот день он простудился и заболел воспалением легких. По заключению врачей, никакой надежды на выздоровление не было.

Алимардан говорил жене, не отходившей от его постели ни на минуту:

- Дочь наша в этом году заканчивает среднюю школу. Определишь ее в институт, пусть учится на инженера. Выучится, и заменит тебе сына.

И спокойно закрыл глаза. Можно было подумать, что он видит приятный сон и, довольный этим, улыбается. Застывшая на восковом лице покойного счастливая улыбка обманула даже Гюльсум, прожившую с ним двадцать лет.

Лалэ была в школе. Не прошло и пяти минут после смерти отца, как она ворвалась в комнату, растолкала столпившихся вокруг покойника женщин и, упав к изголовью постели отца, горько зарыдала.

С того времени прошло ровно двадцать лет, но Лалэ ничего не забыла. Товарищи по работе торжественно и с почетом похоронили отца. Было очень трудно жить только на пенсию. Лалэ мечтала стать поэтессой, но, узнав о завещании отца, поступила в Нефтяной институт. От прежних ее увлечений поэзией осталось только одно стихотворение, посвященное памяти отца. Оно до сего времени хранилось в одной из старых ее книг.

Студенческие годы прошли в непрерывных учебных и практических занятиях. Из всех ученых, специалистов по нефти, для Лалэ самым большим авторитетом был профессор Губкин. Следуя его примеру, она еще в эти годы пешком исходила все нефтеносные площади Апшерона, Грозного и других прикаспийских районов. Незадолго до смерти отец говорил ей: "Дочь моя, я тоже хотел стать инженером. Хоть бы в тебе осуществилась моя мечта". А в институте она и сама жила уже только этой мечтой.

Кудрат учился в том же институте, но был на два курса старше Лалэ. Они познакомились на комсомольском собрании. Рассуждения Кудрат о нефти, о самом Баку и бакинских рабочих были понятны и близки Лалэ, а то что он рассказывал о своем отце, погибшем в Сибири, глубоко волновало ее. Сама того не замечая, девушка все больше привязывалась к серьезному и рассудительному студенту. Когда Лалэ поняла, что любит, чувство подсказало ей, что и она далеко не безразлична Кудрату. Было радостно от одной мысли, что рядом с ней будет шагать в жизни этот сильный и волевой человек. Они не писали друг другу писем, не объяснялись в любви, при встрече говорили больше об институтских делах, о своем призвании и будущей работе, но встречи и беседы стали ежедневной потребностью для обоих, и Кудрат стал частым гостем в доме Лалэ.

Мать Лалэ работала в швейной мастерской и обучала шитью девушек в клубе имени Али Байрамова.

- Ты, дочка, учись, мне твоих заработков не нужно, - часто говорила она Лалэ и требовала, чтобы та оставила вечернюю работу в редакции газеты.

- Нет, мама, - не соглашалась Лалэ, - тебе не под силу содержать меня. Мои расходы...

- Какие у тебя расходы? - недоумевала мать. - Ты же не из тех модниц, которые только и думают о нарядах?

- А книги? Большая часть моего заработка уходит на книги.

И в самом деле, в комнате Лалэ нельзя было и шагу ступить, чтобы не наткнуться на книги. Ими был доверху завален большой бельевой шкаф, стопками они лежали на столе, на стульях, на подоконнике и даже на полу по углам комнаты. Тут была и художественная и техническая литература.

Когда Кудрат впервые пришел к Лалэ, Гюльсум засуетилась, собираясь готовить плов. Кудрат сначала отказывался, но по настоянию Лалэ остался обедать. "Этот юноша достоин моей дочери", - подумала Гюльсум и в душе благословила дочь и будущего зятя. В тот же день она попыталась вызвать дочь на откровенность, выведать у нее что-нибудь о Кудрате, но, кроме слов: "мой товарищ, вместе учимся", ничего не услышала. Впоследствии выяснилось, что Алимардан знал отца Кудрата, и сама Гюльсум слышала повесть его жизни.

Окончив институт, Кудрат стал работать инженером на промысле, но продолжал так же часто встречаться с Лалэ. Он приходил к ней в институт или домой, иногда вызывал по телефону, и они вместе отправлялись в кино или в театр.

Тукезбан узнала обо всем от сына гораздо позже. Через полгода после того, как Лалэ окончила институт, мать Кудрата пришла к Гюльсум и, по обычаю отцов и дедов, принесла обручальное кольцо. Жених и невеста хотели сыграть свадьбу по-новому, но обе матери настаивали на своем. Пришлось уступить. Свадьбу справили по старым обычаям с фаэтонами, зурнами и барабаном. В свадебном поезде Лалэ должна была проехать из одного конца города в другой, в дом мужа.

Проснувшись утром, Лалэ взглянула на пустую кровать Кудрата и удивилась. "Что это он? Неужели совсем не ложился? Или ночью же уехал в трест?" - подумала она и окликнула свекровь, которая стучала в столовой дверцей буфета, накрывая стол к завтраку.

- Мама, а где же Кудрат?

- Я тебя хотела спросить об этом, дочка, - ответила Тукезбан. Наверно, опять вызвали ночью на промысел.

- Нет, мама, он ушел потому, что обиделся на меня... - сказала со вздохом Лалэ.

Когда она поднялась с постели, дверь из кабинета открылась, и в спальню вошла Ширмаи. Кудри ее, как всегда, были аккуратно причесаны, на макушке красовался бантик из розовой ленты, щеки порозовели от смущения, а глаза вопросительно и строго смотрели на мать.

- Ты что, внученька? - спросила Тукезбан.

Ширмаи перевела взгляд на бабушку, но молчала.

Решившись, наконец, она вдруг подбежала к матери и с тем же серьезным выражением лица спросила:

- Мама, что такое "сила воли"?

Тут только Лалэ увидела листок бумаги в руках Ширмаи и, выхватив его, сердито сказала:

- Не все тебе следует читать!

- Я хочу только знать, мамочка, что значит "сила воли"? - Не понимая, за что на нее рассердилась мать, девочка поджала губки, лицо ее сморщилось, и она готова была заплакать.

На листке из блокнота твердым и четким почерком Кудрата было написано:

"Лалэ! Пока что в моей работе недочетов уйма. Однако ни на чью помощь я не рассчитываю. Ты всегда признавала во мне человека, обладающего большой силой воли. Так вот этот человек говорит тебе: победа в соревновании останется за мной. Кудрат".

В прихожей раздался звонок. Ширмаи побежала открыть наружную дверь. Пришла ее учительница музыки Садаф. Заметив слезы на щеках своей ученицы, она спросила:

- Что с тобой, Ширмаи?

- Ничего, тетя Садаф... - Не в силах удержаться, девочка вдруг расплакалась.

Садаф взяла ее за руку и повела к пианино, стоявшему в столовой. Вошла Лалэ, поздоровалась с учительницей.

- Что это с ней? - спросила Садаф, указывая на Ширмаи.

- Читает, что ей не полагается, - ответила Лалэ, бросая на дочь недовольный взгляд. - Не слушается... Садаф-ханум, садитесь с нами завтракать. Выпьем чаю, потом начнете заниматься.

- Нет, нет, благодарю, я только что завтракала, - отказалась Садаф и начала урок.

Сегодня учительница была недовольна своей ученицей. Ширмаи играла рассеянно, путала ноты и пальцы. Обычно ласковая и терпеливая, Садаф и сегодня вела свой урок с присущим ей тактом, часто поправляла ученицу и, не теряя хладнокровия, заставляла ее играть один и тот же пассаж, пока не добивалась правильности и четкости исполнения.

- На нашем концерте, - говорила она, - непременно будут люди, хорошо понимающие музыку. Поэтому надо быть внимательной, надо, чтобы звучала каждая нота. Плохо сыграешь - обеим нам будет стыдно.

Ширмаи все же не могла сосредоточиться и поминутно делала ошибки. Садаф прервала урок.

- Садись лучше позавтракай, - сказала она ученице и, узнав из беседы с Тукезбан, за что Лалэ поругала дочку, снова обратилась к Ширмаи, которая нехотя пила чай: - Мама права. Маленькие не должны вмешиваться в дела взрослых.

- Я не маленькая, - возразила девочка и еще больше надулась.

Садаф и Тукезбан взглянули друг на друга и улыбнулись. Затем учительница снова усадила Ширмаи за пианино.

- До концерта остаются считанные дни, - напомнила она ученице. - Там нельзя быть такой рассеянной. Когда ты выйдешь на сцену, у тебя застучит сердце. Но ты не обращай на это внимания. Будь твердой, возьми себя в руки и всю волю направляй на то, чтобы хорошо сыграть. Чем сильнее у тебя будет эта воля, тем лучше сыграешь.

Услышав последние слова, Ширмаи встрепенулась:

- А что значит "сила воли", тетя Садаф? Я спросила маму, а она не ответила, рассердилась. Это плохие слова?

Садаф погладила девочку по голове:

- Воля - это то, что заставляет людей добиваться, чего они хотят, сказала она. - Если ты хочешь знать, что такое сила воли, взгляни на рабочих-нефтяников. В дождь, в снег, во время бурана они бьются на своих участках за нефть, потому что это решительные, не боящиеся никаких трудностей люди, люди сильной воли.

- Ну, а почему мама не объяснила, рассердилась на меня?

Садаф опустила голову, пряча улыбку. Она не могла ответить девочке на этот вопрос.

6

Таир и Лятифа тоже поспорили о том, что такое воля. Когда циркуляция глинистого раствора в скважине была восстановлена, ночная смена погрузилась в баркас и съехала на берег. Таир и Лятифа вместе возвращались домой. Всю дорогу от пристани девушка шла опустив голову и ни разу не взглянула на Таира. Мастер ни словом не обмолвился перед рабочими о виновнике аварии, и Таиру казалось, что холодная замкнутость Лятифы опять вызвана чьими-то происками.

- Что, опять тебе наговорили про меня? - спросил он.

- Что наговаривать? Я сама все знаю!

- Скажи, чтобы я тоже знал. В чем моя вина? Почему ты даже не смотришь на меня?

Глаза Лятифы гневно сверкали.

- Бежать собрался, я ничего не сказала. Думала мальчишка, соскучился по матери. Вернулся, и я решила, что ты понял ошибку, одумался и будешь работать как следует. Но теперь вижу, что ошиблась. Ты ни на крупицу не поумнел.

- Но что же я такое сделал?

- Ты еще спрашиваешь! Тебе доверили дело, а ты? Позоришь только старика.

- Какого старика?

- Вот что, Таир, довольно притворяться. Сам прекрасно понимаешь, кого я имею в виду. Кто виновник аварии? Может быть, опять Джамиль?

- Что ты все время тычешь мне в глаза Джамиля?

Таир сердито взглянул на свою спутницу и отвернулся.

- Никогда из тебя не выйдет нефтяник! - громко, не обращая внимания на прохожих, сказала Лятифа, и слова ее показались Таиру тяжелым оскорблением. Он порывисто, с решительным видом повернулся к девушке:

- Почему?

- Потому что у настоящего нефтяника непременно должны быть три качества, из которых ты не обладаешь ни одним!

- Что это за качества?

- Внимание, смелость и сила воли!..

Они разошлись, даже не попрощавшись.

В тот же день на вечерних занятиях Таир получил еще один, более сильный удар. Джума-заде говорил о случаях, когда из-за невнимания рабочего начинается поглощение глинистого раствора и скважина выбывает из строя. В разгар беседы раскрылась дверь, и вошел Кудрат Исмаил-заде. Преподаватель и слушатели выжидающе посмотрели на него, думая, что начнутся обычные расспросы. Но управляющий, поздоровавшись со всеми, подошел к Джума-заде и спросил:

- Как учится у вас Таир Байрамлы?

Наступила тишина. Таир, предчувствуя недоброе, покраснел до ушей и опустил голову. Джума-заде ответил:

- На отлично.

- В самом деле?

Кудрат, сомневаясь, покачал головой:

- Не может быть. Он только и занят романами и стихами. Среди его книг нет ни одной технической. Так, вы говорите, неплохо учится?

- По всем предметам имеет пятерки, товарищ Исмаил-заде, - подтвердил преподаватель.

Таир просиял. "Молодец, учитель!" - похвалил он в душе Джума-заде. Но Кудрат снова покачал головой.

- По-моему, вы его захваливаете. Насколько Таир способен, настолько же он безволен и невнимателен. Правду я говорю?

- Да, это, пожалуй, так, - согласился Джума-заде.

Таир снова помрачнел и опустил глаза. "Они, должно быть, заранее сговорились", - решил он. Если бы все это сказали ему наедине, он не был бы так огорчен. А так завтра же Лятифа может узнать о случившемся.

7

Прошло уже свыше двух часов, как испортилась электросиловая линия на разведочной буровой. В составе бригады не было электрика, который мог бы взяться за исправление линии. Механизмы остановились; в ожидании монтера из конторы промысла рабочие сидели без дела. Все, и в особенности Рамазан и Васильев, были сильно не в духе. Каждый час простоя становился преградой на пути выполнения данного управляющему торжественного обещания. Приближалась годовщина Октябрьской революции. Местные газеты открыли на своих страницах "Доски почета", печатали имена передовиков. Корреспонденты и фотографы с утра до вечера разъезжали по буровым, собирая новости о ходе предоктябрьского соревнования и фотографируя лучших стахановцев. Не упускали они из виду и морскую буровую Рамазана, напоминая о торжественном обещании бригады и самому мастеру, и своим читателям. А вчера на буровой побывал даже московский корреспондент и подробно расспрашивал мастера о ходе работы. Старый мастер хвалил перед корреспондентом рабочую молодежь и особенно лестно отзывался о работе Джамиля. О Таире же не сказал ни слова.

Это легло тяжелым камнем на сердце юноши. Он, однако, никого не винил, понимая, что пенять приходится только на себя. И вот теперь, не желая подойти к товарищам, сидевшим на краю мостков буровой, Таир прогуливался на той стороне, куда обычно приставал баркас, и думал о своем позоре. Работа на буровой стояла, и он имел достаточно времени поразмыслить над тем, что было причиной его промахов и ошибок. "Мастер - и тот волком смотрит теперь на меня", - эта мысль терзала душу. Он тоскливо смотрел на берег. Кто-то осторожно толкнул его в бок. Вздрогнув, Таир обернулся. Это был Джамиль.

- О чем задумался, друг? Пойдем, ребята просят, чтобы ты спел что-нибудь.

Джамиль потянул за рукав Таира, тот отдернул руку.

- Нет, не буду петь, мне не до песен. Не понимаю, чего это вам вздумалось веселиться?

На самом деле он был рад тому, что к нему подошел Джамиль, что товарищи хотят послушать его.

- Пошли! Споешь - и у самого на душе веселее станет, - настаивал Джамиль. - Нам придется еще долго сидеть без дела. Пока найдут монтера, пока он приедет...

Спокойное в вечерних сумерках море все больше темнело, теряя свой нежноголубой цвет. Вдали, почти у линии горизонта, показалось судно. Обогнув остров Нарген, оно приближалось к Баку. Таир следил за ним, но мысли его были заняты все тем же: "Отныне только работа. К черту все остальное!" думал он.

- Значит, не хочешь петь? - Джамиль опять дернул его за рукав.

Таир нахмурился, тихо, но резко ответил:

- Джамиль, отстань ты от меня!

Джамиль отошел к товарищам. А Таир снова погрузился в свои размышления. "Мастер всех хвалил перед газетчиком, как дело дошло до меня..." Вдруг мысли его приняли другое направление: "Ждем монтера, а работа стоит. Почему? Разве нельзя обойтись без монтера?" Горькая усмешка скользнула по его лицу: "После такого позора хочешь еще давать советы мастеру?.. Да, а назавтра вызывают на комсомольское собрание. Будут обсуждать твой вопрос и уж, конечно, разделают на все корки. Вот о чем тебе следовало бы подумать".

Судно приближалось. Глядя на него, Таир вспомнил заметку "Метод работы моряков", которую утром прочел в газете. Он задумался: "Да, вот они добились ускорения оборачиваемости судна, а ведь скорость его хода все та же. Стало быть, все зависит от уменья работать. Надо шевелить мозгами..." И тут же, увидев обоих мастеров, которые сидели на лавочке возле культбудки, решил: "Скажу наедине старику. Если вздумает поднять насмех, по крайней мере, другие не будут знать".

Ночная смена кончилась, хотя пользы от нее было мало. За ночь было пробурено всего двадцать метров. Утром, возвращаясь с буровой, Таир выждал, когда Рамазан, распрощавшись с попутчиками, один зашагал к своему дому, и подбежал к нему:

- Уста, - обратился он к мастеру, - я хочу зайти к вам поговорить. Разрешите?

Рамазан, сурово насупив брови, посмотрел на него.

- Ну, что ты хочешь сказать?

Но, всмотревшись в лицо Таира и поняв, что тот хочет говорить о чем-то очень важном, смягчился.

- А что, разве здесь говорить нельзя?

- Нет, уста. Мне надо поговорить с вами наедине.

- Может быть, решил вернуться в деревню? - спросил Рамазан, испытывая ученика.

- Нет, нет... Дело касается буровой.

"Дело касается буровой", - старик удивленно поднял брови, на лице его появилась едва уловимая улыбка.

- Тогда пойди отдохни, сынок, - отозвался, наконец, мастер. - Придешь часа через три-четыре.

- Слушаю.

Рамазан снова зашагал своей дорогой.

Когда Таир пришел к себе в общежитие, Джамиль уже спал. Закрытая книга, лежавшая поверх одеяла, мерно поднималась и опускалась.

Таир тоже лег в постель, но спать ему не хотелось. Он уже готовился к предстоящей беседе с мастером, высказывал свои предположения, терпеливо выслушивал хмурого старика и приводил все новые и новые доводы.

Часа два проворочался он с боку на бок, но, так и не заснув, оделся и вышел в соседний сквер. Спустя полчаса, побродив по дорожкам сквера и еще раз обдумав свое предложение, направился к старому мастеру. Рамазан встретил его приветливо.

- Ну, заходи, сынок, заходи! - сказал он и, заметив грусть и озабоченность на лице Таира, спросил: - Что такой скучный?

- Я виноват, уста, - тихо проговорил Таир и, не в силах выдержать сурового взгляда старика, опустил голову. - Но даю слово, что больше не допущу ничего такого...

Голос его дрожал. И мастер понял, что его ученик говорил это со всей искренностью. Он почувствовал в его словах решимость человека, который выбрал свой путь после долгой и мучительной внутренней борьбы. Рамазан обрадовался, но ответил сдержанно.

- Посмотрим... - сказал он. - Но ты должен доказать это не на словах, а на деле.

- Докажу, уста. Теперь я многое понял. Даю слово, что выполню свое обещание.

Довольный таким вступлением, Таир поднял голову и смело посмотрел прямо в глаза старому мастеру.

- Мне пришло на ум одно предложение, - начал он, - о нем-то я и пришел поговорить с вами.

- А ну, ну, выкладывай... - вопреки своему обыкновению, сразу же с интересом подхватил мастер.

- Вчера мы целых четыре часа стояли без дела в ожидании монтера.

- Так, так... - еще более нетерпеливо сказал старик.

- Мы стоим так же без дела, когда требуется слесарь или плотник. Случись завтра буря, нам придется стоять не четыре часа, а может быть, четыре дня. Я вижу, что так без пользы пропадает уйма времени. Это наносит вред и государству и нам.

В глазах Рамазана сверкнула радость.

- Ну, ну?

- И зачем нам терять время, уста?

- А что же делать?

- Всю эту работу надо делать самим. Разве мы не справились бы? спросил Таир, и в его словах звучал не столько вопрос, сколько твердая уверенность.

- Но ведь у каждого своя профессия. Ни ты, ни Джамиль, ни Гриша не могут заменить монтера.

- Верно. Но ведь можем же мы научиться этому делу?

- Конечно, можете.

- И если каждый из нас, - продолжал Таир, - научится еще одной специальности, то нам не придется, как сегодня, по четыре часа сидеть без дела и ждать, пока пришлют человека.

Рамазан совсем оживился. Его радовало не только то, что предложение Таира могло принести огромную пользу общему делу, но еще больше то, что это полезное предложение делал именно Таир - ученик, хорошо понятый и правильно оцененный им с первой же встречи.

- От этого государству польза или вред? - поставил вопрос Таир, и сам же ответил на него: - Конечно, польза.

Рамазан прервал его:

- Допустим. Но где и у кого вы будете учиться?

- Где? Я и это прикинул, уста. Мы создадим кружок в клубе. А на что комсомол? Пусть организует такой кружок. Если человек, который возьмется обучать нас, будет большевиком, денег за это не возьмет, а если будет беспартийным... - Таир секунду подумал. - Но мы выберем такого, чтобы был беспартийным большевиком... А таких - сколько угодно.

Рамазан совсем оживился.

- Так... Допустим, что ты выучишься на монтера. Кто же заменит нам слесаря, плотника?

- Кто? Другие товарищи. Ведь я говорю не только о себе. Пусть и другие учатся.

Таир кончил. Его тревожило теперь совсем другое. "Откликнется ли кто-нибудь на такой призыв?" - думал он.

- Спасибо, сынок, - сказал старый мастер и встал. - Спасибо. Значит, я не ошибся в тебе.

Мастер не обнял и не поцеловал своего ученика. Не сделал он этого не потому, что в нем нехватало доброты, а просто - это было не в его правилах. Рамазан верил, что отныне много разумных и полезных предложений он услышит от Таира. По-видимому, эти предложения исходили из внутренней потребности принести пользу общему делу. А раз это так, то не сегодня-завтра они должны принести свои плоды.

Вслед за стариком поднялся и Таир.

- Скоро, уста, начнется комсомольское собрание. Поставили вопрос обо мне. Разрешите, я пойду.

- Иди, сынок, иди. Только помни: дал слово держи!

- Не сомневайтесь, уста, я сдержу свое слово.

8

Комсомольское собрание, на котором разбирался вопрос о Таире, давно кончилось, и все комсомольцы уже разошлись. Только Таир сидел у окна и рассеянно глядел на солнце, уходившее за поросшие полынью бугры. Он все еще сидел на прежнем месте, занятый своими мыслями: "Всыпали мне правильно!, думал он. - Еще мало. Виноват, что тут сказать? Мастер поверил мне, поручил дело, а я?.." Таир недовольно покачал головой. Справедливая критика товарищей нисколько не обидела его, но выступление Лятифы возмутило до глубины души. До конца жизни не забудет он ее слов: "Таир неисправим, надо исключить его из комсомола". Но почему неисправим? Кто не ошибается? Ведь недаром говорят: не ошибается только тот, кто ничего не делает. "Эх, Лятифа, - с грустью подумал Таир. - Уж этого-то я от тебя не ожидал".

А вот Дадашлы, которого Таир считал парнем черствым и бессердечным, оказался самым добрым и чутким из всех. "Мы должны помогать каждому из своих товарищей, - сказал он. - Вина Таира велика, но он, по-моему, комсомолец настоящий, и уже понимает, что это для него урок на всю жизнь".

"Правильно. И я даю слово мужчины, что это будет моей последней ошибкой!" - так ответил Таир комсоргу, и сейчас этот ответ нравился ему. Да и на собравшихся он произвел благоприятное впечатление. Только Лятифа, наклонив голову, насмешливо улыбалась. Кажется, только одна она и не верила Таиру. Почему?

Таир поднялся с места и зашагал к выходу. Выйдя на улицу, он машинально направился в сторону поселка, где жила Лятифа. "Нет, - говорил он себе, - я должен видеть ее и выяснить все. Почему она мне не верит?"

Над рабочим поселком спускались сумерки, но уличные фонари еще не зажигались. По асфальту дороги катились вереницы легковых и грузовых машин. Таир, не обращая на них внимания, шагал, погруженный в свои размышления.

Перед самыми ступеньками каменной лестницы он остановился в нерешительности: "Идти или нет?"

"Таир неисправим!" - все еще звучало в его ушах, и насмешливая улыбка Лятифы преследовала его. "Пойду, - решил он и начал взбираться по лестнице, ведущей на бугор. - Почему все поверили мне, только она..."

- Таир, - услышал он девичий голос и быстро обернулся.

Перед ним стояла Лятифа.

- Куда ты идешь?

- К вам, - решительно ответил Таир и смело посмотрел в глаза девушке.

- Зачем?

- Хочу пожаловаться твоим родителям.

- На кого? - спросила Лятифа и звонко расхохоталась.

Таир нахмурился.

- Быть девушкой, и иметь такое каменное сердце!

Он был зол, а Лятифа, словно желая разозлить его еще больше, со смехом сказала:

- Это тебе потому так кажется, что я говорила правду.

- Правду? - Таир вспыхнул. - Какое имеешь ты право не верить мне?

- Об этом спроси самого себя.

- В чем моя вина?

Оба на минуту умолкли. "Подействовали, видно, мои слова", - подумала Лятифа.

- Вот что, Таир, - сказала она, - пожалуешься моему отцу, тебе же будет хуже. Если он узнает, что ты натворил на буровой, обязательно отдерет тебя за уши. Он старый нефтяник и таких вещей не прощает.

- А что вам за дело до всего этого? Сам уста Рамазан ничего не сказал, а вы все кинулись защищать его.

- Вот видишь. Ты все еще не осознал своей ошибки.

- Не догадался сказать на собрании: только мертвецы не ошибаются!

- Слушай, Таир, мне жаль тебя. Ты мой товарищ по комсомолу...

- Пожалей лучше себя! - резко сказал Таир и пошел прочь.

Лятифа некоторое время смотрела ему вслед. "Упрямец!" - подумала она и, повернувшись, быстро взбежала вверх по ступенькам каменной лестницы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Кудрата Исмаил-заде вызвали в городской комитет партии. Он знал, что сегодня здесь соберутся управляющие других трестов. Свои принципиальные позиции он считал достаточно твердыми, но сегодня все же чувствовал себя неуверенно. Выполнение плана шло совсем не так быстро, как рассчитывали в "Азнефти" при назначении его в один из самых отсталых трестов. Неизвестно еще, как горком отнесется к тому, что Кудрат отказался от помощи, которая была предложена ему трестом Лалэ Исмаил-заде. Всегда и везде с ним считались, всегда отдавали должное его знаниям и опыту, ставили его работу в пример другим. Теперь он находился в очень невыгодном положении: приходилось довольствоваться скромным процентом выполнения плана и нести большие затраты по бурению новых скважин. Позднее все окупится с лихвой, новые скважины несомненно выведут трест в число передовых, но как отнесутся к этому в горкоме, поверят ли?.. И Кудрат немного волновался, поднимаясь по крутым лестницам многоэтажного здания.

Когда он вошел в просторную комнату, высокие стены которой были сплошь заставлены книжными шкафами, там, за длинным столом, покрытым зеленым сукном и окруженным креслами в белых парусиновых чехлах, уже сидели управляющие трестами и несколько старейших буровых мастеров. Среди них был и Рамазан. Рядом с ним сидела Лалэ.

В глубине комнаты за широким письменным столом, возле которого стоял круглый столик, уставленный телефонными аппаратами, сидел секретарь горкома партии Асланов. Углубившись в чтение какого-то документа, он делал на полях пометки карандашом. Возле него стояла одна из сотрудниц горкома.

Асланов был поседевшим в боях и труде старым большевиком Азербайджана, одним из близких друзей Сергея Мироновича Кирова.

Эта дружба началась еще в Астрахани. После героических боев с турецко-муссаватистскими бандами в 1918 году Асланов вместе со своим вооруженным отрядом ушел из Баку в Астрахань. В августовские дни 1919 года Киров, поднимая знамя борьбы против контрреволюционного восстания белогвардейцев, сказал: "Пока в Астраханском крае есть хоть один коммунист, устье реки Волги было, есть и будет советским!" Асланов был одним из первых большевистских комиссаров, двинувших свои отряды на зарвавшихся контрреволюционеров. В борьбе с врагами советской власти крепла дружба двух отважных большевиков. С юных лет Асланов был горячим сторонником укрепления братских уз между азербайджанцами и великим русским народом. Буржуазных националистов считал он злейшими врагами рабочего класса.

В апреле 1920 года, когда трудящиеся Азербайджана подняли восстание против муссаватистов, Асланов вместе с одиннадцатой армией, возглавляемой Кировым, Орджоникидзе и Микояном, поспешил на помощь своему народу и снова очутился на азербайджанской земле. С тех пор в течение многих дней и месяцев, не зная ни сна, ни отдыха, Асланов боролся с врагами своего народа.

В самых отдаленных уголках Азербайджана было у Асланова бесчисленное множество друзей, испытанных в ожесточенных боях. Теперь многие из них работали на различных участках социалистического строительства, и они всегда шли к секретарю горкома, говорили с ним о своих делах без стеснения и утайки.

В трудные для республики дни Асланов вместе с Кировым защищал завоевания революции и вот уже много лет неуклонно претворял в жизнь заветы Сергея Мироновича о развитии родного Азербайджана. Голова секретаря горкома партии уже поседела, но и в движениях, и в голосе его чувствовались тот же молодой задор, та же энергия и несокрушимая воля. Страна, выйдя из тяжелых боев, снова вступила на путь строительства. Асланов говорил себе и товарищам: "Война кончилась, но бой продолжается". И он действительно продолжал бой за нефть, применяя всю современную технику. Часто по вечерам Асланов бывал на разведочных буровых, вникал во все дела буровых на суше и на море. И, как ни странно, многие специалисты своего дела в трудных случаях обращались к нему не только за помощью, но и за техническими советами.

Сейчас, после напряженной работы военных лет он чувствовал себя вполне бодрым. Каждый из присутствующих знал, что за последние дни Асланов объехал все промыслы, беседовал с рабочими и мастерами и на месте выяснял причины, тормозящие добычу нефти. И всем не терпелось узнать, к каким выводам пришел секретарь горкома. Кое-кто опасался его критики. Другие, наоборот, радовались возможности получить указания. Количество этих последних постоянно росло, ибо для тех, кто отдавал все силы и способности работе, Асланов был добрым другом и советчиком. Таких он любил, и те в свою очередь любили, его.

Дочитав последние строки документа, Асланов обратился к стоявшей возле него сотруднице:

- Вы читаете произведения товарища Сталина?

- Читаю, товарищ Асланов, - ответила та, немного смутившись.

- Внимательно?

- Конечно, товарищ Асланов.

- Не заметно. Если бы это было так, вы вернули бы этот проект их авторам. Девяносто процентов того, что здесь написано, ни к чему. Каждый исходящий от нас документ должен отражать стиль нашей партии: меньше слов, больше смысла. Нет, не видно, чтобы вы внимательно читали Сталина. Секретарь горкома подумал немного, затем сказал: - Передайте от моего имени товарищам, чтобы они обратили внимание на ясность мысли. Из того, что они пишут, можно сделать совершенно неправильный вывод, будто наличие новых нефтяных месторождений только предполагается. А на самом деле это не так. Теперь уже доказано, что в недрах Азербайджана имеются еще нетронутые богатейшие залежи нефти.

Асланов оглянулся на собравшихся и добавил:

- Если бы это были только предположения, то не имело бы смысла и писать об этом товарищу Сталину.

Находя излишними дальнейшие объяснения, он передал сотруднице документ, испещренный его пометками, и когда та вышла, заявил, что начинает совещание с некоторым запозданием по уважительной причине.

- Все здесь? - спросил он, оглядывая собравшихся спокойным взглядом своих больших черных глаз.

Кудрат, давно знавший Асланова, старался по этому взгляду узнать, с какой целью созвано совещание. Но Асланов, видимо, еще продолжал думать о только что прочитанном документе. Кудрату было хорошо известно, какое огромное внимание уделяет секретарь горкома нефтяному хозяйству и как пристально следит за ходом работ на всех промыслах. Нефть была барометром всех работ, проводимых в республике. Если секретарь горкома узнавал, что добыча нефти снизилась хотя бы на один процент, он начинал беспокоиться не только за судьбу хлопковых посевов и тракторную обработку колхозных полей, но и за строительство новых асфальтовых дорог, школ-десятилеток и изб-читален в отдаленных деревнях Азербайджана.

- Баку это сердце, которое гонит свежую кровь по артериям. И тот, кто прислушивается к стуку этого сердца, может с точностью уяснить себе состояние здоровья всей республики, - говорил он, выражая этим не увлечение крылатым словом, а глубокое убеждение, к которому привел его опыт многолетней работы.

- Я решил побеспокоить вас ради одного дела, - начал секретарь просто, как при обыкновенном разговоре. - Приближается новый год. Через некоторое время мы подведем итоги прошедшему году и утвердим новый годовой план. Руководители трестов исходят из средних плановых цифр. Конечно, хорошо, что они не ориентируются на отстающих, но плохо, что они не решаются планировать производство с учетом достижений передовиков. А между тем, мы вступили в такую эпоху массового народного героизма, когда единственно правильным будет равняться на все самое передовое и лучшее.

Кудрат удовлетворенно подумал: "Я прав!" Ему было приятно сознавать, что на созванном им совещании в тресте он, ориентируясь на опыт работы мастера Рамазана, потребовал выполнения плана на сто двадцать процентов.

- К примеру, - секретарь медленно приблизился к мастеру Рамазану, этот наш старый друг не опускается ниже ста двадцати, хотя не так уже молод. Вчера я был на его разведочной буровой. В бригаде у него преимущественно молодежь. А ведь там, где работают опытные рабочие, возможностей куда больше. Как, однако, получается, что уста Рамазан, борясь с авариями, которые часто происходят из-за неопытности молодых рабочих, все же идет впереди всех? По-моему, причина тут одна: он привык идти впереди, это стало для него делом чести. Но некоторые товарищи, наоборот, не следуют этому хорошему примеру. Вот возьмите Кудрата Исмаил-заде. Он тоже всегда шел впереди. Мы понадеялись на него, послали на отстающий участок. Почему сегодня товарищ Исмаил-заде изменяет своей традиции?

Эти спокойно сказанные слова взволновали Кудрата.

- Восемьдесят шесть процентов - мало, товарищ Исмаил-заде. За два месяца шестнадцать процентов роста - это очень мало... Или, возьмите, Лалэ Исмаил-заде. Мало, товарищ Лалэ, и у вас. Вы успокоились на прошлых достижениях. Позавчера я встретил одного из ваших мастеров, который пробурил за месяц всего пятьдесят метров. Это никуда не годится...

Кудрат даже затаил дыхание. "Еще не знает, что она посылала мне на помощь свои бригады". И словно в ответ на его мысли, Асланов как раз и заговорил об этом:

- Знаю, вы стараетесь помогать и другим трестам. - Заметив, как смутилась Лалэ, секретарь улыбнулся. - Я понимаю вас. Но такого рода помощь может порой и повредить...

- Правильно! - бросил с места Кудрат. - Это создает авральные настроения.

- Товарищ Рамазан, по-моему, правильно сделал, что не принял вашу бригаду. Для мастера, который выполняет свой план на сто двадцать процентов, подобная помощь просто оскорбительна. Разве отставание треста объясняется только нехваткой рабочей силы? Конечно, нет. Рабочая сила используется нерационально, - вот в чем дело.

Кудрату показалось, что он только теперь по-настоящему осознал подлинный смысл этой простой и давно ему известной истины.

- Товарищ Исмаил-заде, - обратился к нему секретарь, - скажите, почему триста пятая дает всего пятьдесят тонн в сутки? По-видимому, там что-то напортили. Я давно знаю эту скважину.

Кудрат поднялся. Он хорошо знал все старые скважины своего треста и сразу понял, на что намекает Асланов.

- Дело обстоит так, - начал он и перевел дыхание, стараясь унять волнение. - Эта скважина действительно считалась жемчужиной треста. Но в результате последних исследований мы установили наличие еще одного нефтеносного пласта на глубине тысячи восьмисот метров. Разумеется, я мог бы эксплуатировать вышележащий пласт и брал бы из скважины не пятьдесят, а сто пятьдесят тонн в сутки. Однако я не хочу идти по этому пути... потому что...

- Понятно, - согласился секретарь горкома. - Я не намерен толкать вас на ложный путь. В этих и подобных случаях надо с доверием относиться к чистым побуждениям наших инженеров. - И он похвалил Кудрата: - Вы правы, товарищ Исмаил-заде. Кое-кто ради временного успеха, не заботясь о нижнем горизонте, начал бы эксплуатировать верхний.

Не было нужды пояснять нефтяникам смысл этих соображений. Когда секретарь горкома говорил о временном успехе, он имел в виду людей, которые в погоне за высокими процентами теряли тысячи тонн нефти. Хороший же нефтяник, думая о будущем, согласится лучше выслушивать некоторое время упреки, лишь бы не терять ни одной капли драгоценной нефти. По расчетам Кудрата, триста пятая скважина должна была еще с полгода давать нефть с нижнего горизонта, и только после этого следовало перейти к эксплуатации верхнего.

- Но я знаю, что нижний пласт может дать гораздо больше пятидесяти тонн в сутки. Надо еще раз проверить, - перешел секретарь с похвалы на совет. Мне кажется, вы недоучли мощность этого пласта.

Кудрату пришлось согласиться.

- Возможно, - сказал он. - Я завтра же съезжу туда и проверю на месте.

- Вот и хорошо, - сказал секретарь и повернулся к Лалэ, должно быть, собираясь говорить о работе в ее тресте.

Но в это время на круглом столике, уставленном телефонными аппаратами, раздались частые и короткие звонки. Секретарь горкома широким шагом подошел к столику и поднял трубку аппарата, сверкавшего среди черных аппаратов молочной белизной своей окраски.

- Да, это я, - сказал он в трубку и на миг умолк, на его обычно спокойном лице обозначилось волнение. - Кто?

Глаза всех выжидательно устремились на секретаря. Он сосредоточенно ждал. В кабинете стало совсем тихо.

Вдруг Асланов выпрямился. И прежде чем он успел произнести первую фразу, каждый из присутствующих догадался, с кем сейчас состоится разговор.

- Я вас слушаю, Иосиф Виссарионович, - громко сказал Асланов. Здравствуйте, товарищ Сталин!

Сдержанный шепот пробежал по кабинету, взгляды всех не отрывались от телефонной трубки в руке секретаря горкома. У Кудрата, да и у других, было непреодолимое желание запечатлеть навсегда этот волнующий момент в своей памяти. Говорил вождь, говорил с бойцами нефтяного фронта. Какое огромное счастье услышать его голос! Сердце Кудрата от радости гулко билось в груди. В тяжелые дни войны, когда он все ночи напролет проводил в своем рабочем кабинете, а утром подсаживался к репродуктору, чтобы слушать вести с фронтов Отечественной войны, однажды ему пришлось услышать этот голос. С каким огромным душевным волнением и надеждой ловил он тогда каждое слово вождя! И теперь - как хотелось бы ему услышать этот родной голос, который всегда звал вперед, в новый, еще более светлый, еще более лучезарный мир, усиливал желание трудиться, неустанно и уверенно итти к коммунизму!

Секретарь горкома говорил твердо, уверенно.

- Да, товарищ Сталин, Азербайджан намерен и впредь держать первенство в нефтяной промышленности. Поскольку вы сами лучше всех знаете бакинских большевиков, полагаю, нет нужды объяснять - почему. Возможности у нас есть, товарищ Сталин.

- ...Да, есть. Мы подготовили проект создания нового треста. Проводимая нами за последние годы разведка на новой территории увенчалась в этом году полнейшим успехом. На одной из разведочных скважин ударил мощный фонтан.

- ...Да, товарищ Сталин, уже доказано, что новое месторождение имеет богатейшие перспективы. Мы молчали об этом до сих пор потому, что хотели иметь в руках бесспорные данные разведки.

- ...Да, примерно через два года на этих пустырях будет создан рабочий поселок. Мы уже научились создавать города там, где раньше гнездились одни змеи и скорпионы.

Асланов замолк, напряженно слушая. Участники совещания, уже зная, о чем идет речь, старались по выражению лица секретаря горкома угадать, о чем говорил товарищ Сталин.

- Разница между Апшероном и новыми месторождениями, - снова заговорил Асланов, - заключается в том, что если здесь, на Апшероне, нефтеносные пласты в известной мере сходны друг с другом, то на новой территории каждый участок обладает присущими только ему особенностями.

- ...На море? Наши геологи, Иосиф Виссарионович, видят широчайшие перспективы морского бурения. По их мнению, под морским дном Каспия таятся такие нефтяные богатства, каких нет нигде в мире... Разведка идет... Да, довольно успешно. Да, давно.

- ...Впереди всех в наших морских сражениях идет уста Рамазан... Да, как всегда... Нет, не один, конечно.

За ним неотступно следует молодая гвардия.

Асланов перевел дыхание. Повидимому, Иосиф Виссарионович давал ему какие-то указания. В кабинете стояла такая глубокая тишина, что Кудрат, кажется, слышал биение собственного сердца. Глаза Лалэ были широко открыты, а Рамазан, напрягая внимание, всем корпусом подался вперед.

- Для того, чтобы создать новые кадры рабочих, - вдруг ответил Асланов, нарушая тишину, - нам придется увеличить количество школ, товарищ Сталин.

- ...Помощь старой гвардии? Помогают, хорошо помогают! А из среды молодой гвардии нефтяников растут подлинные герои нефти...

- ...Обязательно передам им ваш привет... Слушаю, передам... Что?

Секретарь улыбнулся. Напряженность позы сошла на-нет, и он держался уже непринужденно: можно было подумать, что он беседовал с ближайшим своим другом. В глазах присутствующих заиграла улыбка.

- Да, Иосиф Виссарионович, уста Рамазан чувствует себя хорошо. Он сейчас как раз находится у меня... Конечно, можно.

Глаза старого мастера заблестели слезами радости. Человек, с которым он дружил в давние тяжелые времена, товарищ и вождь, помнил его, Рамазана, рядового бакинского рабочего.

- Тебя просит, уста, - сказал секретарь горкома, протягивая телефонную трубку Рамазану.

Рамазан подошел к секретарю горкома и взял трубку.

- Здравствуйте, товарищ Сталин! - волнуясь, произнес он. Рука у него дрожала, влажные глаза блестели. Но старый мастер не плакал, а улыбался. Да, во время войны мне было трудно... Нет, беспокоился не только о сыновьих, - о судьбе всей страны, о вас... Нет, товарищ Сталин, на старость пока не жалуюсь... Нет, нет, на пенсию уходить не хочу. Оторвусь от нефти, еще быстрее буду стареть... И они шлют вам привет, товарищ Сталин... Передам, непременно передам.

Мастер вернул Асланову телефонную трубку. Тот поднес ее к уху, молча прислушался и положил на рычаг.

Долго длилось молчание. Секретарю горкома не было необходимости рассказывать содержание телефонного разговора, - оно и без того было ясно всем. Секретарь сказал коротко:

- Этот разговор подвел итог нашему совещанию. Не может быть сомнения в том, что теперь, как и всегда, мы оправдаем великое доверие товарища Сталина.

Каждому из присутствующих хотелось что-то ответить секретарю. Никто, однако, не произнес ни слова. И когда один из управляющих вдруг начал рукоплескать, все поднялись в едином порыве, и комната огласилась горячими аплодисментами.

На лице каждого из проходивших через приемную Асланова участников совещания было радостное оживление. После всех, поздравив мастера Рамазана, вышли Лалэ и Кудрат. Эти незабываемые минуты в жизни старика они переживали как собственное счастье. В походке Рамазана, во всех его движениях чувствовался какой-то молодой задор, а в блеске его глаз, устремлявшихся то на Лалэ, то на Кудрата, сквозила радость. И эта радость заставила Лалэ и Кудрата простить друг другу обиду, которая показалась им теперь такой незначительной, мелочной.

- Я его знал, дети мои, - оживленно говорил старый мастер. - Я знал его душу. Но никогда не думал, чтобы в этих огромных трудах он нашел время вспомнить обо мне. Но нет... оказывается, товарищ Сталин все еще не забыл меня.

Втроем они вышли на залитую ослепительным солнечным светом широкую асфальтированную улицу. Длинный ряд выстроившихся здесь машин начинал таять. Одна за другой они вливались в поток уличного движения, а Кудрат и Лалэ глядели в горящие от счастья глаза старика и изредка перекидывались отрывочными фразами. - Счастливый случай, уста...

- По-моему, это не случай, Кудрат, - возразила Лалэ. - Сталин всегда разыскивает своих старых друзей, где бы они ни были...

- Я прямо в трест, - сказал Кудрат, подходя к своей машине, и взглянул на жену. - А ты?

- Я тоже. Но подвезем сначала уста Рамазана домой. Обрадуем и тетушку Нису.

Кудрат усадил мастера в свою машину.

- Поезжай за нами, - сказала Лалэ своему шоферу и уселась рядом с Кудратом.

Когда доехали до домика Рамазана, старик пригласил супругов:

- Пожалуйте ко мне. Авось что-нибудь найдется у Нисы...

Но Кудрат отказался.

- Спасибо, уста, - поблагодарил он старика, - и рад бы, да не могу, дела.

Лалэ пересела в свою машину. Супруги, попрощавшись с мастером, разъехались в разные стороны.

Рамазан вошел к себе. За последние три-четыре года привыкшая видеть мужа всегда угрюмым, Ниса изумленно воскликнула:

- К добру ли, старик, что случилось?

- К добру, женщина, к добру... Только что говорил по телефону с товарищем Сталиным. Нет печали больше. А жизни теперь у меня прибавилось на целых десять лет...

До позднего вечера старики беседовали, вспоминая былые дни, и за этой беседой забыли о существовании печали и горя.

2

После успешного завершения работы над своим изобретением Дмитрий Минаев внимательно просмотрел и проверил все свои выкладки, затем представил чертежи и расчеты с объяснительной запиской на заключение бюро по изобретательству при объединении "Азнефть". Вскоре и его самого вызвали на заседание бюро. Во время обсуждения мнения разделились. Одни защищали изобретение, другие пытались доказать его несостоятельность. Так заседавшие и разошлись, не придя к определенному заключению. У самого Дмитрия Семеновича сложилось впечатление, что участники заседания проявляли крайнюю сдержанность в своих суждениях и не решались высказать свое мнение с той ясностью и прямотой, как это требовалось, потому что опасались кого-то или чего-то.

Из бюро проект должен был поступить на рассмотрение заместителя начальника "Азнефти". Минаев был уверен в правильности своих расчетов и не сомневался в том, что рано или поздно его изобретение получит положительную оценку.

С этой надеждой он вышел с заседания. Но в коридоре его остановил один из членов бюро. Во время заседания он молчал. А тут, потянув Минаева в уголок и с опаской оглядываясь по сторонам, заговорил об изобретении:

- Дмитрий Семенович, возможно, что даже те, кто выступали против вашего проекта, в душе одобряют его. Но они опасаются Мирзоева. У этого человека просто какая-то органическая неприязнь к изобретателям.

Инженер Мирзоев был заместителем начальника "Азнефти", и многие считали его именно таким, каким его характеризовал собеседник Минаева.

- Дорогой мой, - вместо ожидаемых слов благодарности услышал он от Минаева. - А почему вы не сказали об этом на заседании бюро? Струсили?

Инженер опустил глаза.

- По правде говоря, да, - признался он. - Вы знаете, что говорят про Мирзоева? Прежде чем критиковать его, надо запастись чемоданом и железнодорожным билетом, стать у двери кабинета, сказать свое слово, а затем отправиться прямо на вокзал и выехать в неопределенном направлении. Согласитесь сами, не многие пойдут на это. Кому же охота наживать себе такого врага? Дмитрий Семенович вспылил:

- Ах, вот вы как рассуждаете!.. И еще носите звание советского инженера!

- Напрасно вы нападаете на меня. В чем я виноват?

Минаев, глядя на инженера, покачал головой:

- Вы еще спрашиваете! Почему вы там не выступили открыто, а здесь говорите заглаза? Мне противно все это.

- Но, Дмитрий Семенович, ведь...

Минаев не стал дальше слушать инженера и направился к приемной Мирзоева. Когда он протянул руку к двери кабинета, до него донесся визгливый голос секретарши, которая грубо отвечала кому-то по телефону и, сразу оставив трубку, крикнула:

- Товарищ Мирзоев сегодня не принимает!

Не обращая на нее внимания, Дмитрий Семенович вошел в кабинет. Это была большая продолговатая комната со множеством портретов, развешанных по стенам. В глубине ее, у большого окна, стоял широкий письменный стол.

Мирзоев принял Минаева с приветливой улыбкой и, указывая ему место перед собой, сказал:

- Садитесь, Дмитрий Семенович. Какими судьбами?

Вежливый прием не оказал никакого действия на рассерженного изобретателя.

- Что с вами? - спросил Мирзоев. - Чем вы так расстроены?

- Я зашел к вам, чтобы получить ответ на один вопрос, - ответил Минаев, продолжая стоять. - Что, по-вашему, товарищ Мирзоев, порождает двуличие в людях?

Густые и изогнутые брови Мирзоева потянулись кверху.

- Я только инженер и плохо разбираюсь в психологии, - ответил он.

- Но вы коммунист!

Нотки иронии, прозвучавшие в словах Минаева, не ускользнули от внимания Мирзоева. Он попытался обратить все в шутку, но это ему не удалось.

- А что? Или вы сомневаетесь в этом?

- Сомневаюсь, если угодно знать, - выпалил Минаев, глядя прямо в глаза Мирзоева. - Двуличие это недуг, который порождается чувством страха, товарищ Мирзоев.

- За справку я могу только поблагодарить вас, - Мирзоев издевательски раскланялся и спросил: - Но мне хочется знать, с какой целью вы говорите все это мне?

- Цель моя заключается в том, чтобы еще раз привлечь ваше внимание к одному обстоятельству, которое и без того хорошо известно вам. В бюро по изобретательству, которое находится под вашим руководством, вы до того напугали некоторых товарищей, что они боятся слово сказать, если не знают, как вы отнесетесь к их выступлению. Никто не решается открыто высказать свою мысль.

- Но для того, чтобы не бояться высказать ее, надо, чтобы мысль была мыслью, - возразил Мирзоев, потягиваясь в кресле. - Ясно?

- Ясно, да не совсем. Если мнение этих людей так мало значит для вас, то чего ради вы держите их в бюро?

Мирзоев перешел на официальный тон:

- Знаете, это уж мое дело. За это я отвечаю! А я, как вам известно, имею право самостоятельного подбора людей... Однако, нельзя ли узнать, к чему вы клоните?

- Мое изобретение...

- Ага, - прервал Мирзоев, - стало быть, эгоистическое чувство личной выгоды заставляет вас интересоваться положением дел в бюро по изобретательству?

- Я не привык говорить на этом языке, товарищ Мирзоев.

- Я тоже. Посмотрим, проверим... Мы всегда рады хорошим изобретениям.

- Почему-то этого не видно в вашем бюро.

- Потерпите, увидите.

Мирзоев опустил глаза, дав понять инженеру, что разговор окончен.

Минаев быстро вышел из кабинета и поехал прямо к Лалэ Исмаил-заде. Он рассказал ей и об обсуждении изобретения, и о своем разговоре с Мирзоевым.

Лалэ подняла трубку телефона.

- Кудрат, - сказала она мужу, - ты ознакомься с проектом Минаева. Мирзоев стал нам поперек пути, и неизвестно, сколько еще времени будет тормозить это дело. Во всяком случае этого терпеть больше нельзя... Совещание? Я уже изучила проект, но следовало бы и тебе ознакомиться с ним. Возможно, придем к какому-нибудь общему заключению. Так лучше ведь, правда?.. Хорошо, пошлю.

Лалэ положила трубку на рычаг.

- Пошлите чертежи Кудрату, - сказала она Минаеву. - Мы созовем специалистов и сами обсудим ваше изобретение.

Дмитрий Семенович вздохнул свободнее. Он знал, что если Кудрат Исмаил-заде заинтересуется его изобретением, оно будет быстро реализовано.

Не прошло и недели, как Кудрат уже сидел с инженерами двух трестов в кабинете Лалэ. Все слушали сообщение изобретателя с большим интересом. Стремясь как можно короче и яснее изложить основную суть своего проекта, Минаев говорил:

- Вам хорошо известно: для того чтобы проверить кривизну скважины, мы вынуждены поднимать вверх весь инструмент. Не трудно подсчитать, сколько уходит на это времени, как портится порой инструмент и как задерживается бурение. В чем назначение моего прибора? Я думаю, что при помощи его можно будет сократить и облегчить этот процесс в несколько раз. Если это оправдается, польза получится огромная. Мой аппарат несложен. Вы уже знакомы с ним по чертежам. Массовое изготовление его не представит затруднений. Моя просьба состоит в том, чтобы вы дали мне возможность практически испытать пригодность моего прибора...

Когда Минаев закончил свое сообщение, начались прения. Мнения разошлись, как и в "Азнефти". Некоторые из специалистов утверждали, что изобретение Минаева не заслуживает внимания, и ссылались на то, что и раньше были попытки сконструировать подобные приборы, но они не нашли никакого применения. Другие, наоборот, горячо защищали прибор Минаева, считая, что применение его вполне возможно и намного сократит сроки бурения скважин. Наиболее осторожные колебались, не решаясь занять определенную позицию, и советовали передать проект на заключение научных учреждений, чтобы не тормозить производственный процесс ради испытания прибора.

Наконец взял слово Кудрат.

- Работа научных учреждений в области нефтяного хозяйства поистине огромна, - сказал он. - Но мы, практики, производственники, тоже не можем стоять в стороне от научной работы. Одно из лучших качеств бакинских инженеров заключается между прочим в том, что они всегда и неизменно думают о судьбах производства. Свободное от своих прямых обязанностей время многие из них отдают научной работе, изобретательству. Их новаторские поиски заслуживают всяческого поощрения. Однако нужно прямо сказать: не всегда они встречают поддержку в наших учреждениях. Как это ни странно, нередко приходится наталкиваться на равнодушие тех или иных чинуш-волокитчиков, и ценные изобретения иногда годами лежат под сукном. Нетрудно представить, как действует на изобретателя тупое безразличие к тому, что он сделал. Это может отбить у него всякую охоту к дальнейшей работе. Наш святой долг - бороться с проявлениями такого рода равнодушия к делу рационализации и изобретательства. Мы, нефтяники, должны протянуть руку помощи нашим научным работникам и создать все условия к тому, чтобы им была представлена широкая возможность испытания своих изобретений на наших промыслах.

Когда Кудрат перешел непосредственно к защите изобретенного Минаевым прибора, дверь кабинета раскрылась и показался Мирзоев - в высоких сапогах и брюках-галифе, в которые он наряжался изредка, если случалось бывать на промыслах. Поздоровавшись, он спросил о цели совещания, а затем, сердито глядя на Кудрата, сказал:

- По-моему, товарищ Кудрат знает лучше меня, зачем его направили именно в отстающий трест. А назначили его за тем, чтобы добывать как можно больше нефти. Но, видимо, он увлекся изобретательской работой и забыл о своих прямых обязанностях.

На всех очень неприятно подействовали эти слова человека, занимавшего высокий пост в объединении "Азнефть". Возмущены были даже те, кто выступал с критикой изобретения инженера Минаева. А Мирзоев, кичась своим высоким служебным положением, нахмурил свои густые, нависшие брови и, не глядя ни на кого, продолжал тем же нарочито суровым и повелительным тоном:

- По-моему, гораздо полезнее сократить количество подобных совещаний и почаще показываться на буровых... Товарищ Исмаил-заде, кажется, вы забыли, что ваш трест в глубоком прорыве? Теперь я начинаю понимать, что именно вот такие "научные" совещания тянут вас назад.

Слово "научные" он произнес с таким пренебрежительным смешком, что Кудрат не выдержал и громко возразил:

- Нет, это не так, товарищ Мирзоев! Причина отставания кроется именно в том, что такие вот полезные совещания созываются слишком редко.

Сочтя это замечание Кудрата за бестактность, Мирзоев принял еще более высокомерный вид и, глядя Кудрату прямо в глаза, проговорил с угрозой:

- Вы все-таки не забывайте, с кем говорите!

- Я не забываю. Я только удивляюсь... Удивляюсь тому, что люди, которых должно в первую очередь заинтересовать это важное изобретение, позволяют себе насмехаться, не разобравшись в нем. По-моему, к подобным изобретениям следовало бы относиться внимательнее и серьезнее.

Поучение Кудрата вывело Мирзоева из себя.

- Кто дал вам право, и на каком основании вы созываете такие совещания?

- На основании указаний товарища Сталина, - ответил Кудрат тоном человека, уверенного в своей правоте. - Лично я не могу себе представить роста и усиления темпов нефтедобычи без постоянных усовершенствований современной техники.

Мирзоев начальственно бросил:

- Объявляю совещание закрытым!

Окинув присутствующих высокомерным взглядом, он вышел так же важно, как и вошел. Кудрат только покачал головой.

- Будьте свидетелями, товарищи, - сказал он. - Вы сами видите, насколько я прав, когда говорю о консервативно настроенных людях.

Если бы Мирзоев не выскочил из кабинета так торопливо и неожиданно, Кудрат посмотрел бы ему прямо в глаза и выразился бы еще резче. "Причиной нашего отставания служат такие, как ты, бездушные чиновники!" - крикнул бы он ему прямо в лицо. Но Кудрат не любил говорить заглаза, и как ни велико было его негодование, воздержался от более резких слов.

Все заметили, как он побледнел и как подергивалась у него верхняя губа. Выходка Мирзоева возмутила всех и особенно потому, что он грубо набросился на Кудрата Исмаил-заде - способного инженера и самоотверженного руководителя, который неизменно пользовался среди инженеров большим уважением. Совещание, однако, было сорвано, и продолжать обсуждение проекта не имело смысла. Кудрат взглянул на Лалэ и сказал:

- Не знаю, как ты, но я готов взять на себя всю ответственность и дать Минаеву возможность испытать свое изобретение на одной из буровых моего треста.

Минаев, волновавшийся больше всех, подумал сначала, что Кудрат сказал это сгоряча, в пику Мирзоеву. Но потом, заметив на его лице твердую решимость, обрадовался. Он понял, что управляющий не отступит от своего намерения. Минаеву даже показалось, что Кудрат связывает с его изобретением судьбу большого дела. А когда он взглянул на других участников совещания, то прочел на их лицах молчаливое одобрение решения Исмаил-заде.

Участники совещания начали расходиться.

- Как ты думаешь, Лалэ? - снова обратился к жене Кудрат. - Я не сомневаюсь, что изобретение Дмитрия Семеновича пробьет себе дорогу и найдет успешное применение.

- Я давно уверена в этом, - убежденно ответила Лалэ, - и хоть сегодня готова приступить к испытаниям прибора.

Минаев, ободренный и обрадованный, крепко пожал руки Кудрату и Лалэ и торопливо вышел. Должно быть, ему хотелось заглянуть домой и поделиться своей радостью с Верой.

Решили поехать домой пообедать и супруги Исмаил-заде. Когда они спускались по лестнице со второго этажа, вдруг столкнулись лицом к лицу с мастером Рамазаном. Старик был хмур. Подумав, что случилось что-то очень серьезное, Кудрат остановился, готовясь выслушать неприятную весть. Но мастер, словно не зная, с чего начать, виновато молчал. Зная, что только в редких случаях Рамазан обращается за помощью и советом, Кудрат нетерпеливо спросил:

- Что случилось, уста? Чем это ты расстроен?

- Да вот отпустил без твоего ведома Таира и теперь раскаиваюсь.

- Куда?

- В деревню. На три дня. Комсомольцы так распекали его... Боюсь, не вернется.

Желая дать понять, что не стоит беспокоиться из-за такого пустяка, Лалэ махнула рукой:

- А я - то думала действительно что-нибудь случилось. Не такая уж большая потеря. Не вернется - не надо.

Рамазан высоко поднял голову и сурово посмотрел на Лалэ,

- Тридцать лет я растил учеников, дочка, - возразил он, - и достаточно мне взглянуть на человека один раз, чтобы знать, что за человек. Таир стоит десятка учеников. Дай мне всего год сроку, и сама увидишь... Он был кандидатом в герои.

- Но в чем его героизм? - вмешался Кудрат. - Пока что ведь ничем он не отличился. Разве только уменьем делать аварии...

Если бы это сказал не Кудрат, к которому Рамазан всегда относился почтительно, вряд ли бы удержался старик от резкого слова.

- Сын моего брата, - сказал он, - прежде чем стать хорошим ветеринаром, кто не сгубит по семи лошадей в каждом табуне?

- Это старо, мастер, - улыбнулась Лалэ. - Производство держится на математической точности...

- Как?

- Говорю, сейчас на буровой нельзя допускать вольностей.

Мастер совсем рассердился.

- Я не хотел бы слышать подобных слов, дочка, тем более от тебя. Надо уметь ценить молодежь. Лишь бы парень был с головой, стремился бы стать мастером. И мы должны знать ему цену, даже если он сделает что-нибудь и не так. Ты знаешь, какой из Таира получился бы мастер?

Рамазан вздохнул. Только теперь поняли Кудрат и Лалэ, какие надежды возлагал старик на своего ученика, и не стали больше перечить ему.

- Ничего, уста, - сказал Кудрат ему в утешение, - поездку Таира в деревню мы оформим. Не тужи, вернется. Думаю, что вернется... А теперь пошли к нам. - Кудрат взял мастера под руку. - Сейчас в Баку в ремесленных школах мы готовим тысячи квалифицированных рабочих. У нас есть сотни ребят, которые ни в чем не уступят Таиру.

- Я не говорю, что нет таких. Но Таир... Ей-богу, если бы ты разрешил, сейчас поехал бы за ним и вернул бы...

- Да он и сам вернется. Пошли!

Они - спустились по ступенькам во двор и сели в машину.

Чтобы не огорчать старика, Кудрат сохранял внешнее спокойствие, хотя на самом деле был встревожен не меньше Рамазана. Сам по себе факт отъезда Таира, если бы даже он не вернулся, не имел никакого значения. Но среди молодых рабочих, недавно прибывших на производство, этот пример мог оказаться заразительным, а текучести рабочей силы Кудрат боялся больше всего. О подготовке новых кадров квалифицированных рабочих тогда нечего было бы и думать.

- А у вас бывают случаи ухода молодежи с работы? - спросил он у жены.

- Раньше бывали, - ответила Лалэ. - Кроме учебной, нужна еще и воспитательная работа. Я замечала, что подобные случаи бегства с производства всегда происходят там, где этой работе не уделяют достаточного внимания.

Машина остановилась у подъезда многоэтажного дома, где жили супруги Исмаил-заде. Мастер Рамазан попытался поблагодарить их и уйти.

- Сегодня я плохой собеседник, - сказал он. - Зайду на-днях. Да и Ниса ждет...

Лалэ подхватила его под один локоть, Кудрат под другой, и они повели мастера к себе.

- Позвоним тетушке Нисе, скажем, что ты здесь. Она тоже придет...

В прихожей их встретила Тукезбан.

- Слава богу... Хоть сегодня вместе и во-время пообедаете.

Кудрат обнял ее.

- Да, мама, действительно это не часто случается. Что же поделаешь? Не остается времени. Отстающих ведь бьют. А я не из тех, что позволяют замахиваться на себя. Не привык к этому.

Тукезбан всегда гордилась сыном.

- Хорошо, что не привык, сынок. Не к лицу тебе быть среди последних. Ведь твой отец, Салман...

Она не договорила, увидев входящего вслед за Кудратом старого мастера. Оставив сына, подошла к Рамазану.

- Наконец-то и ты забрел! А я утром была у Нисы. Жалуется на тебя. Бедная, дни и ночи одна. Трудно ей. - Старушка задумалась, словно вспоминая о чем-то. - А ну, скажи-ка мне, о чем я тебя просила?

- Забыл... Ах, да! Просила песку, чистить посуду. Недаром говорится: коза норовит избавиться от ножа, а мясник - раздобыть мяса... - Рамазан улыбнулся. - Сегодня вечером обязательно пошлю. Возьму из-под самого дна морского, с глубины двух тысяч ста метров, - намекнул он на глубину своей буровой. - Но только ты привяжи мне на палец ниточку, чтобы не забыл. Чего не скроешь от себя, того и от тебя таить не стану. Старею, такие дела не держатся в памяти.

Кудрат и Лалэ, прислушиваясь к беседе стариков, украдкой посмеивались.

Когда все сели к обеденному столу, в дверях смежной комнаты показалась Ширмаи со своей учительницей Садаф. Поздоровавшись со всеми, учительница обратилась к Кудрату:

- Товарищ Исмаил-заде, для Ширмаи требуется несколько вещей Шопена. Я искала повсюду, не нашла.

Может быть, вы могли бы выписать из Москвы?

- Слушаюсь, - и Кудрат шутливо поднес руку к глазам в знак уважения к ее просьбе. - На-днях кое-кто из товарищей поедет в Москву. Попрошу их, привезут... А вы куда? Садитесь, пожалуйста, пообедайте с нами.

- Большое спасибо. У меня еще много дел. До свидания! - Садаф быстро направилась к выходу, не дожидаясь, пока Лалэ в свою очередь попросит ее сесть за стол.

За обедом завязалась оживленная беседа. Тукезбан, сочувствуя своей подруге Нисе, говорила о том, что хорошо понимает ее горе и одиночество. Она вспоминала сыновей Рамазана и с присущей ей простотой и искренностью говорила о силе материнской любви.

Рамазан задумчиво кивал головой, как будто выражая свое согласие с Тукезбан. Старик тоже, конечно, горевал о сыновьях, но старался никогда не показывать своего горя. В глубине души он считал, что мать растит детей не только для счастья одной семьи, что если даже оба сына и погибли за родину, не следует плакать и жаловаться. По мнению Рамазана, только мелкие, себялюбивые люди способны жаловаться на неизбежные невзгоды жизни, заботясь лишь о своей личной выгоде. Именно поэтому он отрицательно относился к постоянным сетованиям на судьбу и слезам Нисы, видя в них проявление обычной женской слабости. И мысленно он возражал Тукезбан:

"Кудрат - твой сын. Но он не имеет права жить только для тебя. Не правда ли, Тукезбан? - спрашивал Рамазан и продолжал этот разговор: - Ладно, допустим, что Паша не вернется. Но какое я имею право сказать, что у меня отняли сына? Если бы я думал только о себе, мне незачем было возвращаться на промысел. Можно жить и на пенсию..."

Рамазан думал так и тогда, когда легкими кивками головы как будто выражал согласие с Тукезбан. Мысль о Таире, однако, не покидала старика ни на минуту, и, чем больше он думал о нем, тем больше росло его беспокойство.

Так же прислушивался к Тукезбан и так же машинально кивал ей головою Кудрат, хотя всецело был занят размышлениями о сегодняшнем совещании. Он был почти уверен, что обозленный Мирзоев не остановится перед тем, чтобы раздуть инцидент - наговорит всяких небылиц в объединении, ухватится за любой повод, чтобы отомстить.

О том же думала Лалэ. И чем больше она раздумывала об отставании треста Кудрата, чем больше убеждалась в том, что, ухватившись за это, Мирзоев попытается дискредитировать и само совещание и изобретение инженера Минаева, тем больше расстраивалась.

- Кудрат, - вдруг заговорила она, воспользовавшись тем, что разговор стариков оборвался, - конечно, Мирзоев был непростительно груб. Я уверена, что если бы кто-нибудь из руководителей "Азнефти" был на нашем совещании, его одернули бы. Но отставание твоего треста - серьезный козырь в его руках. Ты подумал об этом?

- Меня ничто не пугает, - верхняя губа у Кудрата слегка дернулась, и он поднялся из-за стола. - Цыплят по осени считают. Пусть Мирзоев делает все, что ему заблагорассудится. А опыты с прибором Минаева мы все же будем производить.

Мастер Рамазан ничего не понял из того, что было сказано между мужем и женой. Продолжая думать о Таире, он напоследок обратился к Кудрату:

- Что мне предпринять? Как ты посоветуешь?

- Ждать, - ответил управляющий. - Я уверен, что Таир вернется.

Прошло два дня. Кудрат сидел у себя в кабинете, углубившись в цифры плановых предположений на будущий год. Вдруг дверь открылась, и хорошо знакомый ему смуглый парень попросил разрешения войти.

Кудрат не поверил глазам: перед ним стоял Таир Байрамлы.

- Это ты?

- Да, я, товарищ Исмаил-заде. Только не один. Разрешите позвать и товарищей.

Брови Кудрата взметнулись вверх.

- Кто они? Пусть войдут.

Таир обернулся назад и сделал знак рукой.

Пять хорошо сложенных, здоровых и смуглых, как Таир, парней один за другим вошли в кабинет. Они выстроились по-военному, в шеренгу, и, вытянувшись, поздоровались с управляющим. Кудрат все еще не понимал, что это значит. Парни молча глядели на него, а Таир, подойдя к управляющему, сказал:

- Я привез этих ребят из деревни. Желают работать на морской буровой.

На губах Кудрата появилась его обычная улыбка. Он подошел к шеренге и встал перед ней. Обращаясь к парню, стоявшему на правом фланге, спросил:

- Как зовут?

Тот выпрямился и отчеканил:

- Ахмед Байрамлы!

Кудрат обернулся ко второму парню:

- А тебя?

Парень выпятил широкую грудь и возвестил громовым голосом:

- Самед Байрамлы!

Кудрат, удивившись такому совпадению фамилий, обратился к третьему парню. Этот был чуть ниже ростом; на груди его поблескивало несколько медалей, свидетельствовавших о том, что он участвовал в освобождении некоторых городов в европейских странах. Вытянувшись, как на строевых занятиях, он держал руки по швам, высоко подняв голову. Когда отвечал Кудрату, выяснилось, что он слегка заикается:

- Ма...ма...мед Байрамлы!

Не в силах удержаться, Кудрат расхохотался. Думая, что управляющий смеется над ним, парень покраснел до ушей. Но управляющий смеялся не над физическим недостатком парня. Смешным казался сам приход этих парней с одинаковыми фамилиями. Заметив обиду на лице Мамеда, Кудрат ласково положил руку ему на плечо:

- Сколько лет?

- Двадцать один.

- Молодец! Добрался до самого Берлина?

- Добрался, товарищ Исмаил-заде. Но жаль, - был тяжело ранен. - Парень указал рукой на правую ногу. - Меня демобилизовали.

- Ничего, ничего. И в Баку можно стать героем.

Парень показал свои сверкающие, как перламутр, ровные зубы.

- З...знаю, товарищ Исмаил-заде. Та...та...та...ир нам рассказывал.

Кудрат подошел к четвертому парню.

- Ну, а как тебя?

Этот ответил тоненьким девичьим голосом:

- Ахад Байрамлы.

На этот раз рассмеялись все. Будучи полнее всех, он, повидимому, был весельчаком по натуре, если вызвал смех только тем, что назвал себя.

Исмаил-заде подошел к пятому.

- Что фамилия твоя Байрамлы, я не сомневаюсь. Скажи только, как зовут?

- Верно, - ответил парень, - фамилия моя Байрамлы... Да и самого зовут Байрам.

В это время раздался телефонный звонок. Исмаил-заде быстро подошел к столу и взял трубку. Звонили из объединения "Азнефть". Улыбка постепенно сошла с лица Кудрата.

- Да, - ответил он в трубку, - но он сам не уважает себя. Выходкой Мирзоева возмущены все, кто присутствовал на совещании... Нет, это не личный вопрос. Если бы Мирзоев видел меня танцующим фокстрот и оскорбил бы при этом, то это действительно было бы нечто личное... Извиниться? Нет. Грубость была с его стороны. А если изобретение Минаева даст хорошие результаты, тогда не мне, а ему придется извиняться передо мной и всеми, кто присутствовал на совещании... Я готов зайти к вам, но просить извинения у Мирзоева не стану... Нет! - Кудрат повысил голос. - И это неверно! Он никуда не удирал...

Таир испуганно поднял голову и устремил глаза на Кудрата - он понял, что речь идет о нем.

- Повторяю, - никуда он не сбежал, а привел еще с собой пять дюжих парней... Да, враки! И если все, о чем говорил вам товарищ Мирзоев, в такой же мере соответствует действительности, то вам вряд ли придется верить его словам... Хорошо, поговорим. До свидания.

Кудрат опустил трубку. Затем взял папиросу, закурил и, сделав глубокую затяжку, посмотрел на Таира. Рука у него слегка дрожала. Хотя он и улыбался, но все Байрамлы поняли, что управляющий чем-то сильно взволнован.

- А ты, я вижу, орел, - сказал Кудрат, взглянув на Таира. - Скажи: все эти парни из одного села или из одной семьи?

- И то, и другое... Это мои двоюродные братья. Только, товарищ Исмаил-заде, я прошу вас позвонить уста Рамазану и сказать, что я вернулся. А то, боюсь, начнет беспокоиться.

- Ладно, позвоню! - Управляющий повернулся к новоприбывшим Байрамлы: Молодцы! Хорошо сделали, что пришли! Все получите работу. Таир здесь уже свой человек. Он поведет вас.

Парни вышли из кабинета.

Кудрат, обрадованный всего несколько минут назад приходом ребят, теперь был расстроен. После телефонного разговора он понял, что настоящий бой только начинается. Закравшаяся было в душу тревога, однако, быстро улетучилась. Мысленно готовясь к предстоящим столкновениям кое с кем из руководителей "Азнефти", он говорил себе: "Ну что ж, будем драться. Жизнь без борьбы была бы скучной".

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Нисе казалось, что она видит сына во сне. Но он почему-то всегда снился ей в гражданской одежде, с папкой в руках. А теперь на нем офицерский мундир. С чего бы это?

- Здравствуй, мать, здравствуй! Ты, кажется, не узнаешь меня?

Нет, Ниса узнала сына. Не мог же кто-нибудь другой быть так похожим на Пашу! Не обманут же ее и эта преждевременная седина, и морщины на лбу.

И когда Паша подходил к матери, Ниса кинулась к нему.

- Сынок!.. - Она крикнула так громко, что спавший тут же в комнате Рамазан вскочил с постели.

- Что случилось, жена? Что за крик? - спросил он спросонья осипшим голосом и, увидев сына, тоже сначала не поверил своим глазам. - Эй, малыш, он всегда звал "малышами" и Пашу и Ахмеда, - уж не сон ли я вижу?

Паша не откликнулся: руки матери так крепко обвились вокруг его шеи, что он не мог произнести ни слова.

Нет, за все четыре года Нисе никогда и не снилось такого сна. Когда в сновидениях Ахмед или Паша входили в комнату, она только гордо любовалась ими, но никого из них не обнимала, не целовала. А теперь она ощущала дыхание Паши, чувствовала даже запах его военной одежды.

Значит, Паша жив? Сын, который годами не присылал весточки, вдруг вернулся? Откуда, как?

Мать... Сколько светлого в этом слове!.. Ты готова принести себя в жертву ради своих детей. Ты видишь чудо в исполнении своей мольбы. Но не видишь собственного величия, не знаешь цену своей тоски, которая годами горела в твоих глазах. Ты даже не подозреваешь, какая спасительная сила заключена в твоей любви... И в самом деле - не ты ли причина тому, что Паша вернулся живым?

- Ладно, жена, перестань плакать... Мир праху твоего отца. Малыш вернулся, а ты опять в слезы...

Ниса, ничего не слыша, рыдала, припав к груди сына.

- Ладно, я-то здесь мужчина или нет? - Старый Рамазан, кажется, снова становился таким же шутником и балагуром, каким был до войны. - Что, тут мое дело сторона?

Но Ниса не хотела слышать шуток мужа. Ее слезы, струясь по щекам, капали на новенький китель Паши.

- Ну, успокойся же, мама! Видишь, я вернулся, чего же плакать?

Но мать не выпускала сына из объятий. Она судорожно ощупывала рукой плечи и грудь Паши, словно желая увериться, что это действительно он. И вдруг ее точно молнией поразило: мать еще раз провела дрожащей рукой по плечу сына, и сердце ее замерло.

У Паши не было левой руки.

Когда он, слетка отстранив ее, направился к отцу, она застыла на месте. Но если неожиданная радость вызвала у матери слезы, то теперь она нашла в себе силы сдержать горе. "Будь он тысячи раз проклят, этот Гитлер!" сказала она в душе и глубоко вздохнула.

Старый мастер выпрямился, обнимая сына, но не заплакал, как Ниса. Только глаза его горели каким-то необыкновенным огнем.

- Я знал, что ты вернешься, мой сын, - сказал он и тут же добавил для успокоения жены и себе в утешение: - Ничего, сынок. Лишь бы сам был здоров, цела голова, а это - самое главное.

Торопливо одеваясь, он продолжал без передышки:

- Да ты, оказывается, настоящий воин, - шутка ли, четыре года пробыть в этом пекле! На твоей груди столько наград, что, видно, ты там, на фронте, не сидел без дела.

- Ну, конечно, отец! - громко ответил Паша. - Не для того я туда отправлялся, чтобы сидеть без дела.

- Ну, ну... Виделся с женой или пришел прямо сюда?

- Нет, отец. Отсюда я ушел на фронт и решил, что лучше вернуться сюда же... Да, может быть, она и не примет меня без руки? - Паша невесело улыбнулся.

- Не говори так, да перейдут на меня твои недуги. Она вскормлена чистым молоком, - похвалила Ниса свою невестку. - Вчера была здесь. Бедняжка только и знает, что смотрит на дорогу...

- Послушай, жена, - прервал ее Рамазан, - малый ведь с дороги. Ты бы прежде накормила его.

Ниса засуетилась. В кухне она распахнула маленькое окошко и, заметив на соседнем дворе шустрого мальчугана, окликнула его:

- Яшар! Сбегай-ка, родной, быстренько за Наилей! Пускай она сейчас же идет сюда.

Мальчик пустился бегом. Взглянув ему вслед, Ниса начала готовить завтрак. Она то и дело роняла ложки, стучала посудой, торопясь поскорее вернуться к сыну.

А успевший уже умыться Рамазан сидел в столовой за обеденным столом на своем обычном месте и торопился узнать, что приключилось с сыном за годы войны.

- Это длинная история, отец, - говорил Паша, - с того дня, как я уехал, такая заварилась каша...

"Так вот почему так долго не возвращался малыш!" - подумал Рамазан.

- О Баку я все время справлялся у летчиков, - продолжал Паша, - через каждые десять дней к нам прилетал самолет.

- Из Баку?

- Нет, из Москвы. Бывало, как только он сядет, я к пилоту. Спрашиваю: "Что слышно о Баку?" А он отвечает: "Летаю на бакинском бензине". Ну - и все ясно.

Глаза старика гордо сверкнули: "Не на том ли бензине, что вырабатывался из нефти моей буровой?"

- Я говорил летчикам, что этот бензин добывает для них мой отец.

- Так и говорил?

- А как же!

- Правильно. Каждый год я бурил по пяти скважин. Жаль, простоев было много...

- Почему?

- Не было новых труб, недоставало оборудования... Ну, это все позади... Скажи-ка, известно тебе что-нибудь об Ахмеде?

- Первое время он мне писал.

- Нам тоже, и вдруг - перестал...

Паша не догадывался, что дома еще ничего не знают о смерти брата.

- Я запрашивал их часть, - начал он рассказывать. - Командир ответил, что Ахмед погиб геройски; пошел в разведку, попал в окружение и последней гранатой уничтожил врагов и себя...

Старик побледнел, как полотно.

Только теперь понял Паша свою ошибку. Надо было постепенно подготовить стариков к такому сообщению.

- Ты только матери не говори пока, отец...

Рамазан поник головой и молчал, покашливая, точно у него першило в горле.

Ниса, вернувшись в столовую с приготовленным блюдом, заметила странное молчание мужа и сына, но ничего не поняла и пошла обратно в кухню. "Должно быть, так надо. Не сразу нужные слова найдешь после такой долгой разлуки, подумала она и вздохнула: - Скорее бы шла Наиля... Как она обрадуется!"

Паша глядел на отца и видел, что слезы душат старика. Хотелось утешить его.

- Ты сам понимаешь, отец. Слишком дорого обошлась нам эта война Рамазан поднял на сына глаза.

- Знаю, сынок, знаю. Сколько таких юношей ушло от нас навсегда?.. Ничего не поделаешь. Люди должны были жизнь отдавать ради победы.

В эту минуту в дверях показалась женщина в темном платье. Тонкая шелковая шаль, наброшенная на разделенные прямым пробором черные волосы, свободно падала на плечи. На ногах у нее были простые черные туфли на низком каблуке.

Паша сидел спиной к двери и не видел вошедшую. Услышав шаги, он обернулся, вскочил на ноги и хотел было броситься ей навстречу. Но, вспомнив свою ампутированную руку, остановился.

Это была Наиля, жена Паши.

- Подойди к нему ближе, дочка, не стесняйся, - сказал Рамазан. Он обнял невестку за плечи и, уже не в силах удержаться, заплакал. Но, устыдившись своей слабости, быстро овладел собой и добавил: - Да пойдет тебе впрок молоко матери, дитя мое!..

Паше хотелось, чтобы Наиля поскорее узнала обо всем и открыла ему свою душу.

Несколько облегчив свое горе скупыми слезами, Рамазан тяжелой поступью вышел во двор.

Наиля впервые взглянула в лицо мужа. Глаза их встретились. Оба они, казалось, не могли собраться с силами, чтобы сделать шаг навстречу друг другу.

Наиля со стыдливостью девушки ждала, чтобы муж подошел к ней первый. А ноги Паши были точно прикованы к полу. Он в свою очередь ждал первого слова жены.

В комнате стояла напряженная тишина. Но сколько же могло длиться это томительное молчание?

- Паша, - сказала, наконец, Наиля, - я ждала тебя.

- В этом я всегда был уверен.

- Как видно, не совсем.

- Нет, ты ошибаешься... - Паша опустил глаза. - Если бы я не был в тебе уверен, ты больше не увидела бы меня.

Руки Наили обвились вокруг его шеи. И никто из них не промолвил больше ни слова...

2

Кудрат Исмаил-заде организовал столовую при общежитии. Теперь молодым рабочим не было нужды, как прежде, ездить на трамвае за три километра, чтобы пообедать. Столовая помещалась в нижнем этаже общежития. Раз в неделю, в вечерние часы, здесь проводились, политзанятия, а затем давался концерт кружка самодеятельности.

Однажды Дадашлы привел сюда с собой нового лектора, которого молодые рабочие видели впервые. Таир, Самандар, Джамиль, Биландар и все братья Байрамлы ожидали лектора в первых рядах длинного узкого зала. Помещение было переполнено. Как видно, Дадашлы успел основательно поагитировать за нового лектора.

Когда они вместе вошли в зал, глаза всех устремились на человека, о котором так много говорил комсорг. В самом деле, новый лектор сильно отличался от прежних. Вся грудь у него была увешана военными орденами. Он был без погонов, но достаточно было одного взгляда на него, чтобы догадаться, что этот человек совсем недавно демобилизован из армии.

Когда Дадашлы представил лектора, интерес молодежи к нему еще больше возрос.

- Те, кто не пришел, потом пожалеют, - сказал комсорг, обводя глазами зал. Хотя он и был доволен количеством собравшейся молодежи, но все же покачал головой: - Ну, пускай на себя пеняют... По просьбе райкома партии сегодня товарищ Паша Искандер-заде прочтет вам лекцию "О моральном облике советской молодежи". Наверно, вы знаете товарища Пашу?

Никто не откликнулся. Тогда Дадашлы спросил:

- А уста Рамазана знаете?

- Так вот, товарищ Паша - его сын. Он только что вернулся из армии...

- Знаем, знаем!.. - со всех сторон раздались голоса.

Молодежь громко зааплодировала.

Сам Дадашлы еще до войны не раз слушал лекции Паши Искандер-заде во Дворце культуры и знал, что молодые рабочие всегда оставались весьма довольны лектором-комсомольцем. Паша, видимо, тщательно готовился к своим лекциям. Говорил он без особого внешнего блеска, но умел захватывать своих слушателей и любое событие внутренней или международной жизни мог рассказать и объяснить так, что все становилось понятным. Поэтому в первый же выходной день, после того как стало известно о возвращении одного из фронтовиков в семью Рамазана, комсорг явился к Паше просить его выступить на молодежном собрании.

- У нас часто бывает так, - рассказывал Дадашлы. - Прочитает лектор какую-нибудь книгу или брошюру, выпишет себе в тетрадь содержание, факты и цифры, а потом шпарит по этой тетради свою лекцию час или полтора. Говорит сам без всякого интереса, ну и ребята, конечно, почти не слушают, больше спят. А по-моему, лектор должен уметь прежде всего овладеть вниманием своих слушателей...

- Верно, - согласился Паша.

- ...и говорить так, чтобы ребята не оставались равнодушными к его словам. Если, скажем, мы неплохо работаем на промыслах, надо, чтобы после каждой лекции у нас удесятерялись силы.

- Правильно, - снова подтвердил Паша, - но что, если я не сумею построить лекцию так, чтобы она поднимала ребят на новые трудовые подвиги?

- Сумеете, - уверенно сказал комсорг. - Говорите так, как выступали на фронте. Нефть у нас сейчас тоже фронт.

- Хорошо, постараюсь, - улыбнулся бывший фронтовик. - Только и вы постарайтесь, чтобы ваших бойцов было побольше на моей лекции.

- Об этом не беспокойтесь. Когда выступает хороший лектор, зал у нас не пустует.

И Дадашлы действительно принял все меры к тому, чтобы собрать на лекцию Паши Искандер-заде как можно больше молодежи. Он объехал все буровые, переговорил со всеми комсомольцами и теперь был очень рад тому, что зал еле вмещал всех желающих послушать лекцию.

- Слово имеет товарищ Искандер-заде! - прозвучал голос комсорга.

В зале наступила тишина.

Паша, отойдя от маленького столика, стоявшего перед слушателями, остановился прямо против Таира.

- Я сегодня не буду говорить о том, что делал на фронте, - начал тихим, спокойным голосом Паша.-Если будет нужно, я побеседую с вами об этом как-нибудь в другой раз. Сегодня я хотел бы поговорить о моральном облике нашей советской молодежи... Что такое мораль сама по себе?

Паша глядел не на сидевших перед ним ребят, а куда-то в даль, в неопределенную точку, но с первых же слов завладел вниманием слушателей.

- Я, - продолжал он, - до войны не бывал ни в одной из европейских стран. Когда заходила речь об их культуре, некоторые поклонники иностранщины говорили о всем заграничном с восхищением. Я слушал, и мне казалось, что любой европеец опередил нас по крайней мере на два века. Но что я увидел на самом деле? На поверку оказалось, что нас обманывали, расписывая нам всякие небылицы. Я очень скоро убедился, что советский человек по своим внутренним, моральным качествам стоит выше европейцев. Недаром глаза лучших из них устремлены на Советский Союз.

Мне приходилось наблюдать заграницей молодежь западных стран мещанскую в большинстве своем, ограниченную узко личными интересами; и вот достаточно было мне посмотреть на эту изуродованную буржуазным воспитанием молодежь, чтобы любовь моя к советской молодежи возросла во сто крат. Теперь, когда я иду по улице, когда бываю на собрании или попадаю на промысел, я с душевным волнением гляжу на каждого парня, на каждую девушку. Сколько в них энергии, жизнерадостности, целеустремленности! Сколько любви к своей социалистической родине! Часто мы бываем даже излишне строги, если замечаем, что тот или иной недостаточно развитой парень совершает проступок, резко противоречащий высоким моральным принципам нашей молодежи. Вот, скажем, у вас в тресте один из парней пытался было оставить работу и сбежать в деревню. Потом допустил какую-то оплошность в работе, и вы тут же хотели исключить его из рядов комсомола. Но зачем? Будь я на вашем месте, я не торопился бы с этим.

Таир густо покраснел. Он не сомневался, что эти слова относятся к нему. "Наверно, узнал от мастера", - подумал он и широко раскрытыми глазами уставился на Пашу. Он с тревогой ждал, что лектор назовет его имя.

- Я бы не торопился, - продолжал Паша, - потому что этот парень родился здесь, на прекрасной советской земле. Я бы сначала, как следует, изучил его характер, выяснил бы, почему он пытался сбежать. И, только выяснив все это, принял бы те или другие меры. В чем его ошибка? Этот парень, конечно, любит свою родину, любит комсомол, любит партию. Но по его понятиям, сама великая родина - это примостившаяся в горах маленькая деревня Иремэ, а великая мать - это какая-нибудь тетушка Фатьманиса.

По рядам молодежи прокатился сдержанный смех.

- Вот в чем причина его бегства, товарищи. Его родина мала, любовь маленькая. Чья тут вина? Разумеется, наша. Нам надо было сказать ему: "Твоя родина простирается от Балтийского моря до Тихого океана". Мы должны были подойти к нему с товарищеским советом: "Правда, тебя родила тетушка Фатьманиса, но у тебя есть еще твоя великая мать - бескрайная родина. Ты люби и свою деревню, и своего скакуна, но не забывай, что если ты отгородишься от всего остального, душа твоя измельчает".

Деревня Иремэ - один из чарующих уголков нашей родины, - продолжал Паша совсем тихо. - Я и сам бывал там. Но подумайте, что сталось бы с этим красивым уголком, если бы на его защиту не встала вся наша великая родина? Когда вы бурите скважины, вы должны отчетливо сознавать, в чем величие и мощь нашего Баку. Для этого вы должны представить себе бесчисленное множество фабрик и заводов, огромное количество самолетов, летающих от Москвы до Владивостока, из Баку в Ленинград, из Алма-Аты в Одессу... Вот если каждую скважину, которую вы бурите, вы будете считать кровеносным сосудом нашей бескрайной родины, тогда для вас станет понятен истинный смысл собственного труда.

Паша сделал небольшую паузу. Теперь он уже глядел прямо на слушателей.

- Я знаю, - снова заговорил он, - как любит молодежь свою родину, партию, советскую власть, и потому, глядя на нее, ощущаю в душе бесконечную гордость. Такого глубокого патриотического сознания нет у молодежи Европы, которую я видел собственными глазами, и не может быть... Помните ли вы героев Краснодона? Читали, конечно, "Молодую гвардию"?

- Все ждем, когда издадут на азербайджанском языке, - откликнулся с места Джамиль.

Паша недовольно покачал головой.

- Жаль, очень жаль, что не читали еще, - сказал он. - Дружба между Донбассом и Баку всегда была крепкой. Вы должны знать каждого из героев Краснодона.

Паша начал говорить о романе "Молодая гвардия" и так увлекся, что рассказал все его содержание. Притихшие слушатели боялись пропустить хотя бы слово. Дадашлы, читавший роман в русском издании, прекрасно помнил его. Тем не менее во время рассказа Паши и он замер в восхищении. Из всех беззаветных героев Краснодона многих особенно взволновал Сергей Тюленин. Его мечты и чаяния находили живейший отклик в сердцах слушателей.

- И среди вас не мало товарищей, которые похожи на этих героев, заключил Паша, - я верю в это. Юные краснодонцы очень любили своих матерей, потому что они умели любить свою родину. Теперь вам ясна моя мысль?

Весь зал ответил шумными рукоплесканиями.

- Вот это лектор! - заметил Биландар и, глядя на Дадашлы, поднял вверх сжатую в кулак руку с вытянутым вверх большим пальцем.

Таир не мог оторвать от лектора горящих от восторга глаз. Мысль о героях, которые пошли на верную смерть во имя родины, захватила его целиком. "Это были настоящие ребята", - думал он, забыв обо всем, даже о Лятифе, которая сидела чуть в стороне, на два ряда дальше от него.

Объявили перерыв. Вскоре должен был начаться концерт. Очнувшись от своих мыслей, Таир вышел вместе с товарищами из зала и сразу же увидел Лятифу, которая вместе со своей подругой Зивар прошла мимо, даже не взглянув на него.

"Здесь не место, а то бы я сказал ей несколько слов... Ну, ничего, потом сочтемся", - подумал Таир и обратился к приятелю:

- Послушай, Самандар, сегодня уста Рамазан не придет на концерт?

- Мы его звали. Придет, наверно.

- Смотри, как загордилась! - буркнул себе под нос Таир, украдкой следя за Лятифой. - Сделай она хоть сотую долю того, что сделала Уля, вознеслась бы до самых небес.

- Кто, кто?

Заметив, что его слышат и Джамиль и Биландар, Таир замолк.

- Ты сам виноват, браток. Обидел ее. А девушка гордая. И как знать очутись она среди молодогвардейцев, может быть, и не уступила бы Уле.

- Эх!.. - неопределенно отозвался Таир и махнул рукой.

3

В кабинете начальника "Азнефти" Кудрат Исмаил-заде уже в продолжение двух часов опровергал одно за другим возводимые на него Мирзоевым обвинения. И начальник "Азнефти", и остальные, сидевшие за столом, стараясь найти правильную точку зрения, не торопились всецело поверить Кудрату, тем более что в обвинениях, выдвинутых Мирзоевым, была известная доля правды. В самом деле, кто мог бы возразить против того, что в тресте Кудрата все еще не произошло решительного перелома? В то время как все другие тресты Апшерона за первые послевоенные месяцы, усилив темпы работы, давали стране гораздо больше нефти, чем они обязаны были давать по плану, Кудрат все еще не достиг даже уровня планового задания. И нелегко было опровергнуть Мирзоева, превратившего это обстоятельство в главный козырь своих обвинений.

- Меня возмущает все это, - не повышая голоса и стараясь унять волнение, - говорил Кудрат. - Кто лишил нас права заниматься изобретениями?

- Товарищ Кудрат, - прервал его начальник "Азнефти", - разногласия у нас вытекают из другого обстоятельства...

- Какого? - спросил Кудрат и умолк, ожидая ответа.

- Дело в том, что даже после указания горкома партии вы, вместо того чтобы почаще наведываться на буровые и руководить работой оперативно, самочинно вмешались в дела бюро изобретений.

- Что же мне оставалось делать? - возразил Кудрат. - Известно, что бюро подчинено товарищу Мирзоеву. А я, хорошо зная его характер, его боязнь новых изобретений, чему я сам не раз был свидетелем, считал себя обязанным заняться изобретением Минаева. Потому, что это изобретение...

- Кто дал тебе право бросаться подобными обвинениями? - крикнул Мирзоев, но Кудрат, не обращая на него внимания, договорил свою мысль:

- Потому что изобретение Минаева даст мне возможность резко повысить темпы бурения. Мирзоева интересуют только сегодняшние показатели, а я уже теперь исхожу из перспектив пятидесятого года. Стало быть, между нами не простое разногласие, а целая пропасть. Если следовать его указаниям, то два-три месяца план будет выполняться, но дальше мы годами не сможем выйти из прорыва. Я уж лучше буду терпеть позор отставания эти три месяца, чем терпеть его в течение ряда лет...

- Что это за логика? - выкрикнул Мирзоев. - А нельзя ли не позориться ни теперь, ни в будущем?

- Эта логика давно стала для меня привычной. Я всегда вел тресты по этому пути.

- Старые заслуги вас не спасут!

- Мне нет необходимости хвастаться вчерашними заслугами, - резко ответил Кудрат. - Не меряйте на свой аршин!

- Как видно, мы не договоримся, товарищ Исмаилзаде, - сказал начальник "Азнефти", склоняясь на сторону Мирзоева.

- Повидимому, так, - согласился Кудрат.

- Не понимаю, почему вы возлагаете на изобретение Минаева такие большие надежды! Вы думаете, что оно выведет ваш трест из прорыва? - В вопросе начальника чувствовалась ирония.

- По-моему, будет полезно передать этот спор на разрешение горкома партии. Мирзоев пытается прикрыть ошибочность своей позиции авторитетом своего служебного положения. Разрешите мне позвонить по правительственному телефону товарищу Асланову.

- Вы зря пугаете нас, товарищ Исмаил-заде. Я осуществляю только партийную линию...

- Тем лучше... Но пока меня не убедят в том, что я не прав, я буду защищать свою точку зрения.

Кудрат подошел к столику, уставленному телефонными аппаратами.

- Разрешите мне позвонить от вас?

- Пожалуйста.

Кудрат снял трубку и набрал номер.

- Добрый вечер, товарищ Асланов, - заговорил он секунду спустя. - Знаю, вы очень заняты. Но ради дела я хочу отнять у вас пять - десять минут... Да, недалеко... Очень хорошо. Будьте здоровы.

Кудрат повернулся к начальнику:

- Через час он примет меня. Позвольте мне уйти, надо подготовить для беседы кое-какие материалы.

Мирзоев сидел красный, как рак. "Если секретарь горкома не вызовет нас, Кудрат свалит все на меня, а сам вылезет сухим из воды", - думал он.

Начальник "Азнефти" хорошо знал прямоту Кудрата, но все же заметил:

- Надеюсь, личные счеты при беседе будут забыты?

- Можете не сомневаться, - ответил Кудрат и направился к выходу.

Он поехал в трест Лалэ, разыскал Минаева и попросил у него чертежи и макеты изобретения. Когда Минаев уехал на его машине домой за требуемыми материалами, Кудрат вошел в кабинет жены.

Лалэ знакомилась с характеристиками молодых рабочих, написанными еще вчера, после проверки их знаний главным инженером. Заметив, что Кудрат очень взволнован, она поднялась ему навстречу и, узнав в чем дело, сказала:

- Хорошо, если этот трест не состарит тебя лет на десять... Что со сто пятьдесят пятой?

- Будет готова на месяц раньше срока... Это меня не тревожит. Подавляют инициативу людей, вот что плохо! Вероятно, с сегодняшнего дня у меня начнется серьезная борьба.

- А что такое?

- Мешает Мирзоев. Я всегда хотел быть лучшего мнения о нем. Но чем дальше, тем больше убеждаюсь в том, что он этого не заслуживает. Он действует, кажется, не в интересах дела, а с единственным желанием показать мне, тебе и другим свою власть. По правде говоря, это мне уже надоело. Решил выложить сегодня Асланову все, что накипело...

- А если встанут на сторону Мирзоева?

- Будь, что будет. Побоишься этого, потом не оберешься всяких неприятностей. Мирзоев самолюбив и злопамятен... Ну, а ты чем расстроена?

- Есть причина. Вчера опять была авария. С утра пришлось разговаривать с виновниками. Некоторые думают, что раз война кончилась, значит, можно и на боковую. Этим нездоровым настроениям нельзя потакать.

- Ты права. Этой болезни обычно поддаются работающие на старых скважинах. Успокаиваться нам действительно нельзя.

Кудрат встал и начал нервно прохаживаться по кабинету. Лалэ села на свое место. Она тоже была утомлена работой. Вот уже два дня не возвращалась домой раньше четырех утра.

- Где же это застрял Минаев? Я опаздываю...

- Может, позвонить? - Не дожидаясь ответа, Лалэ набрала номер домашнего телефона Минаева. - Вера, где Дмитрий Семенович?.. Уехал? Хорошо... Да, нужен.

Вскоре послышались шаги Минаева. Как только он вошел, Кудрат обратился к нему:

- Вот тоже надо быть наготове. Если секретарь горкома даст согласие, вызову вас самих. Приедете и дадите объяснения. Гораздо лучше, когда сам автор защищает "свое произведение". - Он принял большой сверток из рук инженера и развернул его. - А где отзыв конструктора Талыб-заде? Асланов очень верит ему.

Минаев порылся в толстых листах ватмана и вытащил листок бумаги. На одной стороне его старый инженер-конструктор в двух фразах выразил свое отношение к изобретению: "Я ознакомился с изобретением Дмитрия Минаева. По-моему, эта конструкция имеет огромное практическое значение".

- Старик очень обрадовался и поздравил меня, - сказал Минаев, передавая Кудрату отзыв. - Каждый раз, встречаясь со мной, подбадривает меня. Учиться в старое время и быть таким горячим поклонником всего нового это редкое качество. Словом, старик от души поздравил меня.

Минаев развернул чертежи и показал их Кудрату.

- В мастерской треста я заказал опытный экземпляр прибора. На-днях будет готов. Мне кажется, что краснеть нам не придется.

Кудрат взглянул на часы. До приема оставалось всего десять минут.

- Ну, я поехал, - сказал он, сворачивая в трубку большие листы ватмана.

Затем, попрощавшись с женой и инженером Минаевым, вышел к подъезду и, сев в машину, поехал в горком.

4

Вечер самодеятельности молодых рабочих близился к концу. Лятифа и Зивар сидели на тех же местах, которые они занимали во время лекции. Конферансье был приглашен со стороны. Молодежь видела его не впервые. Это был низенький и толстый человек, в пестром галстуке и лоснящихся черных брюках. Весьма заметную лысину он тщательно прикрывал длинными, точно приклеенными прядями волос, начесанными с одного виска на другой. Острил и балагурил он довольно плоско, и больше всех сам смеялся своим остротам.

Объявляя одно из последних выступлений, он сказал:

- Сейчас будет исполнен танец, который поднимает пыль с неба и туман с земли. - И, обернувшись к самодеятельному оркестру молодых рабочих, крикнул: - "Гайтаги"!

На этот раз никто не засмеялся.

- Слово предоставляется ногам Самандара!

Раздались бурные аплодисменты. Приняв их на свой счет, конферансье довольно улыбнулся. В зале раздались смешки: зрители смеялись над самим конферансье.

На освобожденную от скамеек площадку вышел Самандар. Мелодия танца, начатая тихо и медленно, постепенно нарастала в темпе, становилась громче. Самандар, подчиняясь ее ритму, все ускорял темп пляски и вдруг замер на месте. Музыка оборвалась. Раздались дружные хлопки, крики "браво".

Перед зрителями снова появился конферансье:

- Успокойтесь, товарищи. Программа состряпана с хорошей порцией приправ... Да здравствует повар!

Лятифе надоело слушать его изжеванные остроты. Она нагнулась к уху Зивар:

- Откуда взялся этот кривляка?

- Все выступления хороши, - ответила Зивар. - Только конферансье, должно быть, забыл свой талант дома.

Как раз в этот момент конферансье объявил номер, которого Лятифа никак не ожидала:

- Царь ашугов, Таир Байрамлы... исполнит... - конферансье запнулся. Впрочем, вы сейчас услышите, что будет он петь...

Друзья Таира дружно захлопали в ладоши, но молодежь с других буровых слышала о нем впервые и поэтому с любопытством глядела на нового певца. Таир был в той же одежде защитного цвета, в которой приехал из деревни. Волосы его были аккуратно зачесаны назад, а саз висел на боку, грифом вниз. Выйдя на середину площадки, он гордо выпрямился и, как опытный артист, заранее уверенный в успехе, не смутился тем, что аплодирующих было мало.

Лятифа, сдвинув брови, нетерпеливо ждала, когда он запоет. Многие, не ожидая от молодого ашуга большого искусства, поднялись с мест и начали проталкиваться к выходу.

Однако и это не смутило Таира. Казалось, он не слышал никакого шума.

Прижав саз к груди, он поднял голову, и его быстрые пальцы забегали по струнам. Глаза Лятифы расширились, и она, сама не замечая того, по-детски приоткрыла рот. В такт исполняемой им мелодии Таир слегка раскачивался и глядел поверх голов зрителей куда-то в даль. Вдруг раздался его голос.

Таир пел громко. В приятном, вибрирующем голосе его чувствовалась легкая дрожь. Повидимому, его волновало непривычно большое количество слушателей.

- Чьи это слова? - шепотом спросила она у Зивар.

- Не знаю. Наверно, в последней строфе будет упомянуто имя автора.

Когда Таир с высоких нот перешел на мягкие, лирические тона, весь зал замер в восторге. Мастерским исполнением были восхищены не только те, кто впервые слышал Таира. Ни Джамиль, ни Биландар, ни подсевший к ним после танца Самандар не помнили, чтобы Таир когда-нибудь пел так вдохновенно. Самандар нагнулся к уху Биландара: