Аве, Христе! Эпизоды истории христианства в III веке н.э. Роман надиктован Духом Эммануэля

I Готовя путь

После практически двух сотен лет христианства картина мира начинала меняться.

Но со времён Нерона и вплоть до Антониев преследования христиан продолжали усиливаться. Триумфально построенный на семи холмах, город Рим всегда силой оружия диктовал судьбы народам, подпитывая войну против принципов Назареянина. Но Евангелие неуклонно шло вперёд через всю Империю, создавая дух Новой Эры.

В то время как человечество на пути преображения идеологии усиливало свою деятельность в рамках планетарной организации, задачи высших уровней в различных областях достигали своего предела.

Руководимые апостолами божественного Учителя, множились творения по возвышению человеческого существа в различных областях духовного плана.

В возвышенном всплеске мудрости и любви Иисус поднимался на трон, откуда устанавливал законы для всех земных существ. Словно растущий пчелиный улей, работающий на реконструкцию, продолжатели его миссии среди воплощённых оставались активными и готовили сердца людей к Божьему царству.

Огромные количества христиан приговаривались к кострам и распинались на крестах в нескончаемых муках или пожирались хищниками, но за пределами мрака воздвигались храмы надежды, где нескончаемые фаланги Духов, обращённых к добру, предлагали себя борьбе, состоявшей из пота и крови. Они использовали физические тела для свидетельства своей веры и доброй воли, способствуя распространению Благой Вести во искупление земли.

Так, в одном чудесном духовном городе невдалеке от земного свода собралась большая ассамблея душ, притянутых божественной задачей, чтобы выслушать призывы просветлённого наставника. Он обращался к ним, открывая своё сердце:

— Братья мои, - говорил он, окутанный мягким светом, - Евангелие - это кодекс мира и счастья, которые мы должны укрепить в своих жизнях!

«Солнце, льющее благословения в мир, смешивается с природой, поддерживает и обновляет её творения. Лист дерева, питательный плод, гимн гнезда и богатство улья - всё это дары возвышенной звезды, материализованные принципами вечного Разума.

«Христос - это духовное солнце наших судеб.

«Следовательно, нам надо присоединяться к его наставлениям, делая конкретной их суть в нашей повседневной деятельности.

«Однако нельзя забывать, что разум человека, как камень, лежит на земле и дремлет вместе с ложными понятиями о жизни небесной.

«Политика военного господства задушила старые традиции первичных алтарей. Римские когорты умертвили голоса греческой философии так же, как варварские народы -откровения Египта.

«Туман застоя и смерти укрепляется в лоне живых существ.

«Имперские орлы основаны на обожании Юпитера, лживой религии тщеславия и власти...

«Пока каменные боги утоляют жажду благами богатства, нищета и невежество народа усиливаются и требуют суда Небесного.

«Но как божественное вмешательство могло бы выразиться без помощи людей?

«Без героического отречения тех, кто посвящает себя прогрессу и улучшению душ, воспитание было бы лишь мёртвой буквой.

«Нам необходимо уметь писать живые страницы христианства-спасителя, подавая пример.

«Распятый Учитель - это божественный вызов.

«До сих пор завоевателям мира удаётся продвигаться вперёд на пурпурной колеснице победы, убивая или уничтожая, благодаря легионам воинов и жестоких начальников.

«Иисус же одержал победу через жертву.

«Цезарь, в свою очередь, как узник человеческих превратностей, рассматривается как субъект из плоти на пути к обновлению.

«Христос же царствует над душой, которая никогда не умирает, постепенно вознося её к бессмертной славе...».

Почтенный трибун умышленно сделал паузу, чтобы слышен был далёкий звук лютней, раздававшийся под открытым небом. Это был словно вызов, брошенный будущему сражению.

В восхитительном собрании, на своде которого проглядывал дрожащий свет далёких звёзд, сотни сущностей переглядывались, затаив дыхание ...

Все собравшиеся здесь Духи спешили к служению.

Одни несли на своём лице выражение ностальгии и боли, словно связанные глубокими ранами со сражением, происходившим на земле, ранами, которые могли бы быть исцелены лишь возвращением к тревогам прошлого.

Но ожидание было недолгим.

Перекрывая звуки кларнетов, звучавших в ночи, голос проповедника зазвучал вновь:

— Многие из вас, дорогие братья, оставили позади старые обещания любви. Теперь же вы желаете вернуться в плоть, как человек, идущий противостоять пламени пожара, чтобы спасти свои незабываемые привязанности. Но, преданные божественной истине, вы научились ставить намерения Господа прежде своих чаяний. Уставшие от иллюзий, вы анализируете реальность, стараясь увеличить её, и реальность принимает вашу помощь, чтобы навязать себя миру.

«Тем не менее, не забывайте, что вы будете участвовать в творении Христа, лишь помогая и ничего не требуя, и работать, не привязываясь к результатам труда. Словно фитиль свечи, который должен подчиняться и угасать ради победы над мраком, вы будете вынуждены страдать и быть униженными во имя того, чтобы новые горизонты открывались пониманию людей.

«Долго ещё намерения христиан будут выражены в словах, произнесённых апостолом Павлом[1]: Нас со всех сторон притесняют, но мы не сведены к крайности; мы в печали, но не в отчаянии; мы преследуемы, но не покинуты; нас бьют, но мы не потеряны; неся всегда в своём теле смерть Иисуса, чтобы жизнь Иисуса была также проявлена в нашем теле. Поскольку мы, живущие, без конца предаёмся смерти ради Иисуса, чтобы жизнь Иисуса была также проявлена в нашей смертной плоти».

Ещё в течение нескольких минут ментор продолжал свои объяснения обязанностей, которые ожидают легионеров Евангелия перед трудностями мира. Затем, наконец, спустился с позолоченной трибуны, чтобы обменяться братскими словами.

Многие бросились приветствовать его и принялись комментировать будущие свои задачи.

Когда наблюдения и молитвы прекратились, проповедник подошёл к какой-то личности, которая проявляла к нему любящую душевность.

— Варус! - воскликнул он, обнимая вновь прибывшего, сдерживавшего свои эмоции.

Это был старый римлянин с пронзительным и печальным взглядом, белоснежная туника которого смешивалась со световым одеянием своего спутника. Как если бы распростёртая туманная скатерть просвечивалась внезапным светом зари.

По выражению нежности, которым они обменялись, можно было видеть, что это два друга, которые время от времени абстрагировались от любого авторитета и любой печали, чтобы обняться после долгой разлуки.

После обмена первыми впечатлениями, в течение которого они вспоминали события прошлого, Варус Квинт, с римской статью и симпатичными и скорбными чертами лица, объяснил своему другу, нравственно более развитому, что очень скоро он собирается вернуться на физический план.

Представитель высшей сферы внимательно выслушал его, затем с удивлённым видом стал спокойно рассуждать:

— А зачем? Я знаю полноту твоего служения, преданного не только делу порядка, но и делу любви. В мире патрициев твой последний опыт был опытом праведного человека, который дошёл до крайней жертвы, а твои первый попытки содействовать христианскому строительству были одними из самых достойных. Может, лучше продолжить путь в ином мире, над всеми тревожащими пейзажами плоти?

Собеседник сделал умоляющий жест и стал просить:

— Клавдий, благословенный друг мой! Я прошу тебя об этом!... Я знаю, что ты властен разрешить моё возвращение. Да, без сомнения, призывы иного мира волнуют мою душу!... Я страстно желаю окончательно соединиться с нашими в авангарде... Однако, - и его голос почти затих, настолько сильными были эмоции, - среди тех, кто остался позади, дорогой моему сердцу сын, который затерялся во мраке, и я хотел бы ему помочь ...

— Тациан? - спросил заинтригованный ментор.

— Он самый ...

И Варус продолжил с трогательным смирением:

— Я мечтаю отвести его к Иисусу. Я молил Господа о подобной милости со всей страстью своей отцовской любви. Тациан для меня, словно роза на колючем кустарнике, где она родилась. Для моей бедности он - сокровище, для моего уродства он - красота, которой я хотел бы гордиться. Я отдал бы всё, чтобы снова посвятить себя ему... Прижимать его к сердцу, направлять его шаги к Иисусу, к небесам, на которые я возлагаю свои чаяния...

Затем, словно желая проверить впечатление, которое он произвёл на своего друга, добавил:

— Неужели я ошибаюсь в своих ожиданиях?

Старый наставник с любовью погладил ему волосы, провёл правой рукой по его лбу, омываемому светом, и сказал:

— Я не оспариваю твоих чувств, которые я должен уважать, но... действительно ли необходимо подобное отречение?

Словно приводя в порядок собственные воспоминания, чтобы уверенней выразить свою мысль, он сделал долгую паузу, которую прервал, чтобы заметить:

— Я не думаю, что Тациан готов к этому. Я видел его несколько дней назад в храме Весты, он командовал большим легионом врагов света. Он не показался мне склонным к служению Евангелию в чём бы то ни было. Он блуждает среди алтарей олимпийских божеств, возбуждая в других возмущение против зарождающегося христианства, и всё время наслаждается зрелищами в цирках, где находит радость и интерес к пролитию крови.

— Я наблюдал своего сына в этом жалком состоянии, - печально заметил Варус Квинт, - однако в эти последние дни я чувствую его горечь и тревогу. Как знать, может, Тациан стоит на перепутье великого обновления? Я знаю, что он упрям во зле, бесконечно посвящая себя низшим ощущениям, которые мешают ему замечать высшие горизонты жизни. Но я сказал себе, что, когда мы ощущаем нужду в обновлении тех, кого любим, что-то должно происходить ...

И возможно, потому, что Клавдий задумчиво молчал, любящий Дух вновь заговорил:

— Мой давний друг, позволь мне вернуться...

— Ты действительно осознаёшь весь риск этого предприятия? Никто не может спасти тонущего, не подставляясь под лезвия волн. Чтобы помочь Тациану, ты пройдёшь через все опасности, свойственные ему.

— Я знаю, - решительным тоном прервал его Варус. - Во имя нашей дружбы, помоги мне в намерениях. Я буду изо всех сил стараться служить Евангелию, я соглашусь на все жертвы, буду есть хлеб ненависти, пропитанный потом и рыданиями. Но сверх всего этого я молю о разрешении побудить своего сына к труду Христовому всеми средствами, которыми располагаю... Я знаю, что путь будет полон козней и трудностей, но с помощью Господа и поддержкой друзей я думаю, что выйду победителем.

Искренне сочувствуя ему, почтенный ментор не стал больше задерживаться на этом вопросе и спросил его:

— Сколько времени, по-твоему, понадобится тебе для осуществления этого предприятия?

— Осмелюсь подчинить свой ответ твоим критериям.

— Хорошо, - заключил благородный спутник, - я с доверием поддерживаю твоё решение. Даю тебе сто лет для того, чтобы выполнить эту задачу. Думаю, одного века будет достаточно. Мы определим меры, необходимые для поддержки тебя в новом плотском облачении. Твоё служение делу Евангелия будет кредитоваться на уровне высшей сферы, что же касается заслуг или провинностей Тациана перед лицом твоего отречения, допускаю, что это останется в частном порядке, поскольку снимает твою ответственность.

Побуждаемый друзьями к решению других проблем, Клавдий бросил на него сочувствующий взгляд и заключил:

— Не забывай, что мы будем общаться через молитву. Даже под тяжкой завесой забытья в физической борьбе мы услышим твои призывы и поддержим тебя. Иди с миром, когда посчитаешь нужным, и да благословит тебя Иисус.

Варус обратил к нему несколько трогательных слов признательности и повторил уже сформулированные обещания. Затем удалился в задумчивости, не совсем понимая те странные эмоции, которые охватили его душу, между порывами радости и жалом горечи.

В великолепии сумерек, когда солнце, этот пылающий очаг, садилось за горизонт со стороны Остии, Дух Варуса Квинта, одинокий и рассеянный, прибыл на мост Цестия, немного задержавшись любованием вод Тибра, словно под влиянием навязчивых воспоминаний.

Мягкий мелодичный бриз словно далёким приглушённым эхом отдавался в прозрачном небе.

Рим был украшен к празднованию побед Септима Севера над его ужасными конкурентами. После тройного поражения Песцений Нигер был разбит имперскими силами и обезглавлен на берегах Евфрата; тогда как Альбин, фаворит бретонских[2] легионов, покончил с собой в порыве отчаяния после поражения в Галлии.

Несколько дней праздника отмечали блестящую славу африканского императора. По требованию Августейшего, конец торжеств был намечен на следующий день в большом амфитеатре со всей триумфальной помпой.

Со смешанным чувством ожидания и печали Варус пересёк остров на Тибре, достиг Храма Фортуны, заметив отдельные группы на площади, направлявшиеся к великолепному зданию.

Носилки высоких сановников двора были окружены рабами и небольшими группками певцов и танцовщиков. Можно было видеть молодых трибунов и патрицианских дам традиционных семей, пересекавших толпу в богато украшенных роскошных носилках. Моряки и воины ссорились с продавцами напитков и фруктов, а тем временем толпа становилась всё больше.

Прибывали улыбающиеся, непомерно мускулистые гладиаторы, которых сразу же начинали обхаживать завсегдатаи арены.

Под звуки лютней и литавров, сливавшихся с отдалённым рычанием хищников в клетках, привезённых для зрелищ в цирке, слава Севера и муки христиан оставались излюбленными темами любых разговоров.

Прохожий Дух разглядывал не только толпу, жаждущую удовольствий, но и шумные фаланги невежественных и извращённых духовных сущностей, которые господствовали на этих зловещих празднованиях.

Варус хотел приблизиться, чтобы отыскать кого-то, но тяжёлая атмосфера, царившая здесь, вынудила его отступить. Тогда он обогнул знаменитый амфитеатр, пролетел через узенькие улочки между Целием и Палатином, пересёк Капенские ворота и вылетел за пределы города, чтобы отправиться к могилам на Аппиевой дороге.

Светлая ночь опускалась на римские дома.

Тысячи голосов пели гимны радости при серебряном свете луны. Развоплощённые христиане готовились принять своих спутников по жертве. Так называемые умершие мученики пришли, чтобы приветствовать мучеников, которые собирались умереть этой ночью.

Варус Квинт присоединился к большой группе и стал со страстью молиться, прося у Господа сил, необходимых для трудной миссии, которой он собирался посвятить себя.

Были произнесены молитвы и священные комментарии.

Несколькими часами позже огромное духовное собрание направилось к амфитеатру.

Из высот доносились гимны радости.

Словно армии света, все проникли за стены оживлённого города. Вестники Аппиевой дороги, сосредоточенные в своих гармоничных молитвах, достигли амфитеатра, сопровождаемые посланцами горы Ватикана и духовными тружениками молитвенных евангельских групп Эскилина, Номентановой дороги и Саларийского пути, вместе с представителями других римских областей.

Можно было слышать, как пели ученики Иисуса, выведенные на арену последней жертвы.

Там и тут внутренности убитых хищников смешивались с изуродованными телами гладиаторов и добитыми животными, которых служители цирка быстро уносили с арены.

Несколько учеников Евангелия, в основном, пожилые, были привязаны к пыточным столбам, у которых в них летели отравленные стрелы. Затем их тела сжигались, служа факелами праздничным зрелищам. В другом конце арены других мучеников, беззащитных и со сложенными в молитве руками, предавали на съедение разъярённым пантерам и нумидийским львам.

Почти все казнённые таким образом покидали плоть в возвышенном восторге веры и с любовью принимались братьями, которые их ждали, восхваляя Бога гимнами победы.

Посреди интенсивного света, которым легионы духовных сущностей разрывали мрак, находился Варус Квинт, равнодушный к восторгу героев.

Он скрупулёзно осматривал трибуны, полные народа, пока вдруг не застыл в тревоге, увидев нескольких Духов, восторженных и неугомонных, дерзко проявлявших себя в очевидном загуле.

В тревоге Варус подошёл к одной молодой сущности, которая то и дело разражалась громким хохотом, и, обняв его с глубокой нежностью, прошептал ему на ухо:

— Тациан! Сын мой! Сын мой!...

Молодой человек, погружённый в глубокий поток низших ощущений, не мог видеть благодетеля, который прижимал его к своей груди. Но, словно охваченный внезапной тревогой, он умолк и сразу же покинул место празднеств.

И хоть он не мог определить присутствия почтенного друга рядом с собой, он, тем не менее, почувствовал огромное отвращение к этим зрелищам.

Желая побыть в одиночестве, он быстро удалился, пройдя улочки и площади.

Он хотел в одиночестве поразмыслить и пересмотреть тот путь, который он прошёл.

Через какое-то время он достиг Пинциановых ворот. В садах, где почитали память Эскулапа, была чудесная статуя Аполлона, возле которой он любил иногда размышлять.

Мраморное тело олимпийского божества было прекрасным. Статуя держала в руке превосходную урну горлышком вниз, словно старалась полить землю-матушку.

У ног идола набожные и безымянные руки поставили небольшой сосуд, в котором тлевший фимиам окутывал этот уголок восхитительными благовониями.

Мучимый невыносимыми дурными предчувствиями, вспоминая свой земной опыт, Тациан проливал слёзы.

Он видел себя вне физического тела, но, далёкий от видений пейзажей из стихов Виргилия, чтение которых непонятным образом привлекало его внимание, он притягивался оргиями декаденского общества, и был удивлён тем, что испытывал подобную жажду ощущений после смерти. Он безумствовал на банкетах и в играх, пил из любых кубков и наслаждался доступными ему удовольствиями, но, в конечном счёте, испытывал отвращение и раскаяние. В чём состояла его жизнь, спрашивал он себя в своих мучительных монологах. Где же боги его былой веры? Стоят ли чего-нибудь важного поиски счастья во временном удовлетворении человеческих ощущений, всегда сопровождаемые мучительной чашей желчи? Как определить старые привязанности в таинственной стране смерти? Почему он блуждает, словно узник домашнего быта, без ориентиров и компаса? Не было бы более справедливым, по возможности, обрести новое тело и иметь возможность жить сообща со смертными? Он жаждал более тесного контакта с живой плотью, проникновение в которую позволяло бы ему забыться... Ах, как бы он хотел иметь возможность стереть мучительные тайны существования, скрыться в материи, чтобы заснуть и обрести новые силы!

У него были друзья, которые смогли после долгих просьб небу исчезнуть, чтобы наконец вновь родиться. Он знал, что бессмертный дух может множество раз использовать различные тела в качестве человеческого существа; но он не ощущал в себе силы, необходимой для преодоления себя и предложения божествам молитвы, основанной на истинном нравственном равновесии.

В этот час, однако, он был растревожен более обычного.

Огромная неописуемая тревога холодила ему сердце.

Выплакавшись в молчании, он устремил свой бесстрастный взгляд на статую и умоляющим голосом произнёс:

— Великий Гелиос! Бог моих предков!... Сжалься надо мной! Восстанови мои чистые чувства и энергию, воплощённую в тебе для нашей расы! Если возможно, дай мне забыть о том, кем я был. Поддержи меня и даруй мне милость жить в согласии с примером моих предков!...

Неизгладимые воспоминания былого домашнего очага пришли ему на память. Тациан склонился к земле и стал горько сетовать; но когда он вытер слёзы, которые закрывали его видение, и снова устремил свой взгляд на образ божества, он увидел не прекрасного идола, а Дух Варуса Квинта, в обрамлении интенсивного света, который смотрел на него с нежностью и печалью.

Охваченный страхом, молодой человек инстинктивно хотел было отступить назад, но неописуемые эмоции заполнили всё его существо.

Словно подчиняясь таинственным силам, он пал на колени перед неожиданным визитом.

Он пытался что-то произнести, но не смог, ощущая странное удушье в горле.

Из его глаз хлынули обильные слёзы.

Он узнал своего отца. Взволнованный, он, казалось, видел, как Варус идёт к нему, взгляд его полон любви, а на губах печальная улыбка.

Любящее существо погладило его по голове и сказало:

— Тациан, сын мой!... Да благословит Господь нашу тропу искупления. Пусть слёзы омоют тебе душу! Словно чудесный катарсис, слёзы очищают раны нашего тщеславия и наших иллюзий.

— Не считай себя покинутым!...

«Когда наши молитвы страстно звучат перед бездушными идолами, в своей бесконечной любви, высшее сердце Господа собирает их и посылает нам помощь, в которой мы нуждаемся.

— Храни спокойствие и доверие, сын мой! Мы вернёмся к опыту плоти, чтобы искупить себя и вновь научиться чему-либо.

Словно загипнотизированный отцовским взглядом, Тациан хотел подняться, чтобы обнять его или броситься на землю, чтобы целовать его ноги, но будто связанный невидимыми путами, не мог сделать ни единого движения.

— Слушай меня! - сочувственно продолжал Варус, - поскольку ты недоволен собой, попроси о своём возвращении к земной борьбе, и эта уступка будет дарована тебе. Мы снова окажемся вместе в телесной тюрьме физического мира — благословенной школы нашего обновления для вечной жизни, но на этот раз уже не будет восторга гордыни и власти.

Наши каменные боги мертвы.

Юпитер в своей триумфальной колеснице навсегда отстал. На его месте возник Учитель с креста, божественный скульптор бессмертного духовного совершенства, который встречает нас, словно своих счастливых протеже.

Раньше мы верили, что римский пурпур на крови побеждённых является символом нашего этнического счастья, мы допускали, что небесные духи должны оставаться подчинёнными нашим капризным порывам. Сегодня, однако, Христос направляет наши стопы на различные пути. Человечество - это наша семья, а мир - великий дом, где все мы братья. На Небе нет ни рабов, ни хозяев, а есть существа, связанные между собой одним божественным происхождением.

Христиане, которых ты не понимаешь, стоят у основ будущей славы. Унижаемые и осмеиваемые, оскорбляемые и приносимые в жертву, они представляют собой обещание покоя и вознесения для мира.

Придёт день, когда никто не будет вспоминать о пышности наших лживых празднеств. Сильный ветер, дующий с заледенелых гор, распространит на мрачную землю пепел нашего нищенского величия, обращённого в стенания и пыль. Но отречение мужчин и женщин, сегодня приносящих себя в жертву ради лучшей жизни, будет всё более священным и более живым в братстве, которое будет царствовать безраздельно!...

Возможно, из-за глубокого удивления молодого человека, который слушал его в сомнении и печали, Варус Квинт настойчиво продолжал:

— Готовься стать отважным солдатом добра. Скоро мы вернёмся в школу плоти. Для моих глаз ты станешь утренней звездой, показывающей мне восход солнца каждый преходящий день. По всей очевидности, жестокие страдания, являющиеся выигрышем для служителей истины, падут на нас этой ночью мучительного бичевания. Без сомнения, боль будет подстерегать наши существования, поскольку боль - это знак нравственного совершенствования в мире... Мы познаем разлуку и несчастье, ненависть и мучения, но хлеб милости небесной между людьми в течение ещё многих веков будет замешиваться на поте служителей света в печали! Как верный пёс, я буду идти по твоим стопам и надеюсь, что, соединённый с моим сердцем, ты сможешь потом повторить:

— Аве, Христе! Те, кто будут жить вечно, славят и приветствуют Тебя!...

Посланник сделал долгую паузу, и можно было слышать, как шумно щебечут ночные птицы в лесу, погружённом во мрак.

Рим спал сейчас тяжёлым сном.

Варус Квинт откланялся и любяще прижал своего сына к груди, затем поцеловал в лоб.

Но в этот миг, может, потому что противоречивые ощущения мучили его внутренний мир, Тациан закрыл глаза, чтобы остановить обильные слёзы, и открыв их, понял, что его отец исчез.

Окружающий пейзаж был без изменений.

Статуя Аполлона сверкала и отбрасывала свет луны, бледневшей на заре.

Мучимый тревогами, Тациан протянул руки в ночи, которая вдруг показалась ему печальной и пустынной, и в отчаянии вскричал:

— Отец мой! Отец!...

Но его крики оставались без ответа в ночной безмерности, и он, усталый и печальный, упал на землю в рыданиях ...

Прошли долгие годы...

II Сердца в борьбе

В своей красивой, украшенной розами вилле, на холмах Авентина рядом с Тибром, Варус Квинт, молодой римский патриций, сидел, погружённый в свои мысли ...

После осуществления своей долгой миссии на галере торгового флота Опилия Ветурия, где выполнял функции командира, он вернулся домой, чтобы немного отдохнуть. С любовью обняв свою жену и сына, который играл в триклинии, он отдыхал, читая стихи Эмилия Папиана в саду, в павильоне среди цветов.

В 217-м году Рим переживал тяжёлую атмосферу преступлений и мучений, когда уже отбивали последние часы императора Марка Аврелия Антонина Бассиана, прозванного Каракаллой[3].

После смерти Папиниана, жестоко убитого по приказу Цезаря, Империя утратила все свои иллюзии в отношении нового властелина.

Далёкий от уважения отцовских традиций в правительственной сфере, Бассиан замыслил широкий заговор тирана против установленного права. Он одобрял преследования не только наиболее скромных назареянских групп, но и всех почитаемых граждан, которые осмеливались осуждать его поведение.

Вдохновлённый мудрыми идеями знаменитого юрисконсульта, Варус сравнивал их с наставлениями Иисуса, который всегда был у него в памяти, поскольку он размышлял о возможности обращения римской культуры к принципам христианства, как только будет ощущаться на то добрая воля его соотечественников.

Выходец из знаменитой семьи, чьи корни восходили к Республике, несмотря на свою материальную бедность, он был страстный сторонник идеалов свободы, охватывавших мир.

Он искренне страдал, видя невежество и нищету, в которых привилегированные классы держали народ, и терялся в глубоких раздумьях о том, как положить конец тысячелетиям расстройств в лоне своей отчизны.

Он считал себя неспособным провозглашать освободительное и эффективное послание в административной власти. Без денег и солдат он не мог навязывать идеи, кипевшие в нём, однако, он понимал, что на руинах старого мира уже строился новый мир.

Под вдохновением обновляющего духа тысячи мужчин и женщин нравственно менялись. Автократия Империи безнадёжно боролась с религиозной реформой, но мысль Христа витала над землёй, побуждая души следовать по новому пути духовного прогресса, даже ценой жертвенного пота и крови.

Погружённый в подобные размышления, он был вызван к реальности своей женой, Цинтией Юлией, которая пришла наведать его, неся на руках сына Татиена, которому едва исполнилось полтора годика, нежного и любящего, как ангелочек, похищенный из небесной колыбели.

В тёмном взгляде Цинтии горело пламя женской живости, в котором можно было увидеть травму страстей, переполнявших её тревожную душу. Широкая туника неокрашенного льна выдавала её формы мадонны и младенца. Её прекрасный и шаловливый профиль напоминал профиль какой-нибудь нимфы, внезапно преображённой в женщину, который контрастировал со строгим выражением лица её мужа, казавшимся по психическим свойствам бесконечно далёким от своей спутницы.

Будучи ещё молодым, Варус Квинт уже был носителем черт философа, постоянно погружённого в океан своих мыслей.

Выражая удовлетворение наивной болтушки, Цинтия упомянула о празднике Ульпии Сабины, куда она ходила накануне в компании Ветурия, который проявил себя внимательным партнёром.

Она в восторге описывала танцы, изобретение владелицы дома, которая воспользовалась призванием своих молодых рабов. И попробовала своим гармоничным голосом напеть некоторые отрывки из символичной музыки.

Варус снисходительно улыбался, как строгий, но добрый отец, внимательный к детским шалостям своей дочери. Время от времени он говорил слова понимания и ободрения.

В какой-то момент разговора его взгляд встретился с взглядом жены и, словно желая поддержать более серьёзную тему беседы, заметил:

— Знаешь ли ты, дорогая, что сегодня вечером у нас будет возможность услышать один из самых влиятельных голосов нашего движения в Галлии?

И, возможно потому, что жена молчала в задумчивости, продолжил:

— Я имею в виду Аппия Корвина, старого проповедника Лиона[4], который будет прощаться с христианами Рима. В юности это был современник Атгалы Пергамскош, восхитительного героя среди галльских мучеников. Корвину более семидесяти лет, но по общему мнению, его дух очень молод.

Молодая женщина жестом выразила своё равнодушие к сказанному и прошептала:

— Зачем нам беспокоиться об этих людях? По правде говоря, единственный раз, когда я сопровождала тебя в катакомбы, я вернулась оттуда в тревоге и печали. Каков практический смысл в тех рассуждениях, которые мы слышим? Зачем бравировать опасностями незаконного культа, чтобы оставаться лишь в бреду воображения?

Она продолжала агрессивно и иронично, а взгляд мужа при её словах становился всё печальнее:

— Ты, наверное, думаешь, что я могу последовать за безумным отречением таких женщин, как Софрония и Корнелия, которые пали с великолепия патрицианской жизни, чтобы оказаться в грязи тюрем наряду с рабами и прачками?

Разразившись громким смехом, она добавила:

— Ещё несколько дней назад, когда ты был в Аквитании, мы с Опилием вели задушевную беседу, и Попея Силена, раздавая милостыню семьям, убитым во время последних преследований, навестила нас. Когда она увидела мои горшочки с кремом, она предложила мне перестать пользоваться косметикой. Мы здорово посмеялись над этой идеей. Чтобы отвечать принципам человек, умершего на кресте преступников двести лет назад, мы должны были дать обет бедности и блуждать по миру, как привидения? Наши боги не готовят нам рай нищих говорунов. Наши священники сохраняют своё достоинство и положение.

После краткой паузы, в течение которой она саркастически глядела на мужа, она упомянула:

— Кстати, должна сказать тебе, что я совершила жертву Эскулапу за тебя. Я опасаюсь за твоё здоровье. Ветурий намекал, что христиане - сумасшедшие. Ты, конечно же, не замечаешь, как много изменений в твоём отношении ко мне с начала твоих новых практик? После долгого отсутствия вдали от семьи, когда ты возвращаешься, ты уже не тот любящий муж, каким был в прошлом. Вместо того, чтобы посвящать себя нашей нежной любви, ты держишь свои мысли и слова обращёнными к успеху этого отвратительного культа. Недавно Сабина утверждала, что опасная мистика Иерусалима ослабляет любовные связи, которые передали нам домашние божества. Похоже, этот Христос изнутри господствует над тобой, отдаляя тебя от меня ...

Теперь на лице Цинтии было раздражение. Она нервно вытерла слёзы, а на её руках невинно улыбался маленький сын.

— Большая глупышка! - возразил обеспокоенный муж, - неужели ты веришь, что я могу забыть тебя? Где обитает любовь, если не в алтаре сердца? Я как всегда люблю тебя. Ты - всё в моей жизни...

— А... как же зависимость, в которой мы живём? - воскликнула разочарованная Цинтия, - ужасно жить в бедности. Ты служащий Опилия, и мы живём в доме, который он нам уступил своей милостью... Почему ты не окунёшься, как твой кузен, в деловой мир, чтобы у нас тоже были корабли и рабы, дворцы и всевозможные блага? Неужели ты не чувствуешь себя униженным нашим низким положением?

На лице всегда спокойного Варуса Квинта можно было заметить определённую горечь. Он погладил волосы жены, уложенные в прекрасную причёску, и раздражённо возразил:

— За что ты меня так мучаешь? Ты не ценишь богатства нашего характера? Неужели было бы справедливо жить в изобилии на несчастье других? Как можно закабалять рабов, если мы хотим, чтобы они были свободными? Неужели ты ценила бы те незабываемые сделки, которые заставили бы меня потерять совесть?

Его несчастная супруга пролила несколько слёз. И тогда, чтобы сменить ход беседы, Вару с сказал ей:

— Ну же, забудем все эти глупости. Может, лучше послушаем слова Корвина? Карета отвезёт нас туда к вечеру...

— Чтобы утомлённой вернуться домой? - сказала ему жена, проливая обильные слёзы. - Нет! Не поеду! С меня хватит. Чему нас могут научить варвары-галлы, чьи пифии читают предзнаменования на ещё тёплых внутренностях погибших солдат?

В глазах молодого супруга появилось выражение неодолимой печали, и он сказал:

— Сколько жестокости для галлов! А мы? После стольких веков культуры мы всё ещё топим беззащитных женщин в грязных водах Тибра, убиваем детей, распинаем молодость и не имеем уважения к старости, бросая людей, пожилых и почтенных, на съедение хищникам, и всё это просто потому, что они посвящают себя идеалам братства и труда, почитающих жизнь всех людей. Иисус...

Варус хотел было использовать евангельскую цитату божественного Учителя, когда Цинтия повысила тон и сухо вскричала:

— Христос!... Всегда Христос!... Вспомни, что наше социальное положение нищенское... Беги от наказания богов, отдавая дань уважения Цезарю, чтобы фортуна, наконец, улыбнулась нам. Я устала, измучена... Крест - не моё призвание! Я ненавижу назареян, которые ждут Небес в разговорах и вшах!...

Молодой патриций сочувственно посмотрел на свою супругу, словно оплакивая в глубине своей души эти бессмысленные слова, но заметил, что ребёнок плачет, протягивая к нему ручонки. Он подошёл, чтобы приласкать его, и сказал супруге:

— Почему столько слов о бедности? Разве наш сын не является истинным сокровищем?

Цинтия сразу же вырвала ребёнка из отцовских ласк. Она отступила назад и воскликнула:

— Тациан никогда не будет христианином. Это мой сын! Я посвящу его Диндимене. Мать богов защитит его от колдовства и суеверий.

Затем она вбежала внутрь дома, охваченная непонятным нравственным мучением.

Варус Квинт не возвращался больше к своему чтению.

Затерянный в своих глубоких размышлениях, он наклонился к стене, которая отделяла сад от публичной дороги, и задержал своё внимание на группе мальчиков, которые там были заняты игрой. Они бросали камешки в воду. Мысль о своём малыше Тациане не давала ему определить те мрачные предчувствия, которые теснили ему грудь, а сердце сжимала странная тревога.

Наступали сумерки. Поскольку его жена удалилась с сыном в свою комнату, он сел в повозку друга, который отвёз его к скромному дому почтенного Лизиппа Александрийского, известного грека, глубоко преданного Евангелию, жившему в обветшалой лачуге на пути к Остии.

В простом зале собралась небольшая ассамблея адептов.

Он с удивлением узнал, что прощание с великим галльским христианином будет не сегодня вечером, а на следующий день.

Значит, Корвин был в распоряжении своих друзей, чтобы по-дружески пообщаться.

Для группы не было темы более притягательной, чем воспоминания о преследованиях 177 года.

Благородный посетитель в мельчайших подробностях рассказал о казни христиан.

Все присутствовавшие внимательно слушали его. Старый галл очень хорошо помнил каждое событие. Он повторял вопросы, которые задавались мученикам, и их вдохновенные ответы. Он упоминал о страстных молитвах спутников Азии и Фигии, которые в великом милосердии помогали сообществам Лиона и Вены[5]. В восторге он говорил об огромном великодушии Ветия Эпагата, благородного героя, преданного делу, который отказался от своего привилегированного положения в обществе, чтобы стать адвокатом скромных христиан. Его взгляд воспламенялся, когда он комментировал странное мужество святого диакона из Вены и героизм хилой рабыни Бландины, чья вера потрясла даже её палачей. Он описывал радость Потина, руководителя церкви в Лионе, жестоко униженного и избитого прямо на улице в свои девяносто лет, не произнеся ни слова возмущения.

Наконец, он выказал таинственную радость, смешанную со слезами, припомнив приключения и мучения Атгалы Пергамского, который стоял у истоков его веры.

Он вспомнил в подробностях пытки, которым был подвержен почтенный друг. Он вспомнил об отсрочке процесса из-за консультации пропретора с Марком Аврелием и задержался на описании последних страданий великого христианина. Избитый, привязанный к столбу пыток и сожжённый на раскалённом стуле, он затем был обезглавлен в компании с Александром, преданным фигийским врачом, который в Лионе представил восхитительное доказательство своей веры в Господа.

Собрание слушало его, пропитанное почтением. Но поскольку оратору предстояла тяжёлая работа назавтра, Лизипп попросил принести тонкие ломти свежего хлеба и молоко каждому, и на этом закончил беседу.

В приподнятом духе после рассказов старого галла Варус возвращался к себе.

Он возвращался раньше, чем полагал. И теперь его волновала одна мысль - успокоить растревоженную душу своей спутницы. Желая вернуть ей покой и радость, он подтвердит ей свою нежность и преданность.

Он очень тихо подошёл к дому, намереваясь преподнести ей приятный сюрприз.

Он пересёк маленький дворик и оказался у приоткрытой двери, но перед её комнатой он, заинтригованный, внезапно остановился.

В этот момент он услышал голоса, которые вели страстный диалог.

В их спальне был Опилий Ветурий.

Он постарался разобраться в той нравственной буре, которая бичевала его судьбу.

Никогда он не мог подумать, что человек, на которого он работал, будет способен подтолкнуть его жену к подобному поведению.

Опилий был кузеном Цинтии, его всегда принимали в доме как брата. Он был на десять лет старше его и недавно овдовел. Гелиодора, его усопшая жена, была для Цинтии второй матерью. Она оставила близнецов, Елену и Гальбу, двух несчастных детей, чьё рождение стало причиной смерти их матери. Они жили вместе с отцом, окружённые преданными рабами, в роскошном дворце, носившем семейный герб.

Варус работал с кораблями Ветурия и жил в принадлежавшей ему вилле. Со дня свадьбы он был привязан к нему тяжёлыми долгами, которые честно оплачивал, лично став ему слугой.

Многочисленные вопросы стали приходить Варусу в голову, и ему понадобилось сделать над собой усилие, чтобы спокойно поразмыслить над ними...

Почему его жена бросилась в подобную недостойную авантюру? Разве не был он верным спутником, преданным её счастью и счастью их сына? Да, он часто отсутствовал в Риме, но бережно хранил их в своём сердце. Когда соблазны низшего порядка осаждали его во время частых путешествий, Цинтия и Тациан были для него непоколебимой защитой... Как можно было уступить внушениям зла, когда он считал себя единственной поддержкой жене и этому ангелочку, которые обитали в его душе священными чаяниями? И почему Ветурий таким образом пачкает его домашний очаг? Разве не считал тот его своим другом, обращённым в преданного слугу? Сколько раз в далёких портах его приглашали к лёгкому доходу, а он отказывался от любой экономической выгоды сомнительного происхождения, осознавая всю ответственность перед кузеном своей жены! Сколько раз он был вынужден из благодарности забывать любую верную возможность улучшить своё положение, из простого отношения к Опилию, который в его глазах был не только защитником его хлеба насущного, но и спутником, кредитором его самой глубокой признательности!...

В печали и тревоге он говорил себе в этот тяжкий момент:

— Если Цинтия любила своего кузена, то почему она вышла замуж за него, Варуса? Если они оба получили благословения небес для появления их сына, как отвергнуть супружеские связи, ведь Тациан представлял собой его наибольшую надежду человека доброй воли?

Наполовину галлюцинируя, он принялся размышлять над противоположными аргументами. А если он предрешает ситуацию? А если Опилий Ветурий просто пришёл помочь по просьбе Цинтии? Поэтому ему надо было успокоиться и выслушать, абстрагируясь от любого чувства враждебности.

И тогда он положил правую руку на учащённо бьющееся сердце и стал слушать:

— Ты никогда не привыкнешь к бреду Варуса, - уверенно сказал ей Ветурий, - любая попытка бесполезна.

— Как знать? - в оживлении заметила кузина, - надеюсь, что придёт день, и он оставит этот отвратительный сговор с христианами.

— Никогда! - открыто рассмеявшись, воскликнул собеседник, - он те тот человек, который вновь обретёт разум, вмешавшись в это бедствие. Даже если бы они боялись властей и предавали бы свои обеты перед лицом наших богов, они всё равно, в конце концов, вернутся к своим чарам. Я сопровождал многие процессы восстановления этих безумцев. Можно сказать, что они ужасно одержимы страданием. Удары, верёвки, хищники, крест, огонь, обезглавливания - ничто не может заставить их уменьшить наслаждение, с которым они предаются боли.

— Ив самом деле, с меня довольно ... - вздохнула женщина, понижая тон голоса.

Затем Опилий продемонстрировал твёрдость чувственных связей, которая удерживала его в разуме собеседницы, и со всей решительностью он добавил:

— И даже если бы Варус передумал, он не смог бы изменить нашу ситуацию. Ты принадлежим друг другу. Вот уже шесть месяцев, как ты моя, и что это меняет?

И он саркастично заметил:

— Твой муж, случайно, не оспаривает любовь своей супруги? Он слишком заинтересован царством ангелов... Откровенно говоря, я не могу допустить, чтобы он был на уровне твоих ожиданий. Клянусь Юпитером! Все те, кого я знаю, поддавшиеся на назареянскую мистификацию, удалились от реальной жизни. Варус будет говорить тебе о рае евреев, полном грязных патриархов, вместо того, чтобы говорить с тобой о наших играх, и я гарантирую, что если ты захочешь совершить радостную экскурсию, что естественно для женского вкуса, то он, без сомнений, поведёт тебя на какое-нибудь дальнее кладбище, требуя, чтобы ты радовалась окружению гноящихся костей...

Взрыв ироничного смеха закончил его фразу, но, возможно, заметив неожиданный жест со стороны кузины, он продолжил:

— К тому же, не забывай, что твой муж всего лишь мой клиент[6]. У него одновременно есть всё и ничего. Но, клянусь Сераписом, я не вижу в нём качеств, которые оправдали бы мою благосклонность. Ты знаешь, что я люблю тебя, Цинтия! И ты знаешь, что я молчаливо желал тебя с первого момента, когда я узнал тебя, молодую и прекрасную. Никогда я не предпочёл бы Гелиодору, если бы служба Цезаря не задержала так долго в Ахаии! Когда я нашёл тебя, невесту Варуса, я почувствовал, как мука охватила моё сердце. Я сделал всё для твоего счастья. Я склонился перед теми тёплыми чувствами, которые моя жена питала к тебе, окружил тебя вниманием, предложил резиденцию, достойную твоих дарований, чтобы ты никогда не познала нужду, и чтобы лишения не привели тебя к преждевременной старости. Ради тебя я выносил компанию твоего мужа, неспособного понять твою душу! Что ты теперь будешь делать со мной, вдовцом и опечаленным мужчиной? После встречи с тобой я более никогда не испытывал к Гелиодоре ничего, кроме почтительного уважения, чьим кредитором она была за свою безупречную добродетель. Наши рабы знают, что я принадлежу тебе. Мецен, мой старый слуга, рассказал мне, что слуги думают, будто я отравил Гелиодору, чтобы ты заняла её место! И в самом деле, какую более почтенную и любящую мать я мог бы найти для своих детей? Поэтому решай сама. Одного твоего слова будет достаточно.

— А как же мой муж? - спросила Цинтия с невысказанным опасением в голосе.

Настало красноречивое молчание, в течение которого Ветурий, казалось, размышлял, затем ответил такими словами:

— Я собираюсь предложить твоему мужу оплату всех его долгов. Кроме того, я могу поддержать его в других областях имперской жизни. Далеко от нас, он мог бы предаваться своим идеалам. Я боюсь за него. Власть не прощает. Среди тех, с кем мы делим наш тесный круг, многие были отравлены в наказание, или просто убиты. Авл Макрин со своими двумя сыновьями был заключён под стражу. Клавдия Секстина, несмотря на все свои почитаемые качества, была найдена убитой в своём доме. У Софрония Кальва конфисковали всё имущество, а он сам был забит камнями в самом форуме. Твой муж мог бы дать волю своим чувствам, где захочет, но не здесь.

— А что стало бы с Тацианом, если бы мы достигли согласия?

— Поживём - увидим, - сказал собеседник, как человек, не привыкший сгибаться перед препятствиями, - мои дети того же возраста, что и твой. Он вырастет вместе с Еленой и Гальбой в лучших условиях. К тому же, не надо забывать, что мои земельные угодья в Лионе нуждаются в работниках. Алесий и Понтимиан, мои администраторы, всегда просят о присутствии там кого-либо из моих близких. Через несколько лет малыш Тациан смог бы поехать в Галлию и занять в нашем владении положение, которое он сам выберет. Он вернулся бы в Рим по своему желанию и развивал бы свою личность в другом окружении, вдалеке от отцовского влияния ...

Варус не мог больше выносить этого разговора.

Чувствуя, как тревога теснит ему грудь, он потянулся в коридор по направлению комнаты, где спал его сын рядом с Цирилой, молодой рабыней, которая составляла компанию Цинтии.

Он склонил колени перед тщательно ухоженной колыбелью и стал слушать приглушённое дыхание своего мальчика, затем дал волю своим чувствам.

Словно человек, в одночасье брошенный на дно пропасти, не ощущая твёрдой земли, где он мог бы задержаться, он в течение нескольких секунд собирался с мыслями.

Он призвал к молитве, чтобы успокоиться, и, наконец, смог спокойно задуматься ...

Разглядывая нежное личико своего малыша через плотную пелену слёз, застилавших ему глаза, он спрашивал себя:

— Куда идти? Как решить деликатную проблему, поставленную его женой?

Он хорошо знал о жестокости Опилия. Он был под протекцией самого Императора. Кстати, по слухам, он просил поддержки Императора, чтобы убить Гету, от которого получил огромное земельное наследство в далёкой Галлии. В этот момент он более не сомневался, что тот облегчил кончину своей преданной супруги Гелиодоры, охваченный страстью к Цинтии.

Рассматривая унизительное своё положение, в котором он вдруг оказался, Варус почувствовал желание ответить на обиду.

Но незабываемый образ Христа вдруг коснулся его возбуждённого воображения ...

Как сочетать месть с наставлениями Благой Вести, которую он сам распространял во время своих путешествий? Как мог он выделять властный характер прощения другим, не прощая несовершенства своих близких? Учитель, который предлагал ему опекунство, забывал удары всех своих обидчиков, он даже принял свой крест... Он видел стольких друзей, заключённых в тюрьму и преследуемых за имя небесного Благодетеля. Все они выказывали своё мужество, спокойствие, доверие... Он знал преданного проповедника Евангелия на Саларийской дороге Остилия Фульвия, чьи двое детей были убиты копытами двух лошадей, куда их умышленно бросил один пьяный трибун. Сам он, Варус, помогал собирать останки невинных и видел, как отец их склонился над ними и молился в рыданиях, благодаря Господа за страдания, которым жестоко были подвергнуты он и его семья.

Не была ли печаль этого часа рукой Божьей, требовавшей с его стороны доказательства веры? Не было бы лучше погибнуть в амфитеатре и видеть, как Тациана пожирают ужасные звери, чем предаваться обоим стыду нравственной смерти?

В своей молчаливой боли он спрашивал себя, каким было бы отношение Христа, если бы он был отцом. Предал ли бы он своё беззащитное дитя ужасным волкам социальных джунглей без какой-либо реакции?

Он не считал себя вправе требовать что бы то ни было для себя, поскольку рассматривал своё положение, как обычное положение всех смертных, словно грешник, явно нуждающийся в том, чтобы стать праведником.

Он не мог принуждать свою жену предаваться тому же делу, если её потеря для него означала огромную боль.

— И всё же, как же малыш? Будет ли справедливо оставить его на милость преступления?

«О, Боже! - внутренне плакал он, - как бороться против такого влиятельного человека, как Опилий Ветурий, который мог даже изменить решения Императора? Что его любимая жена последует за ним, было большой раной, которую губка времени, конечно же, впитает в глубь его души, но как разлучиться с сыном, который был основой его жизни?

Машинально он встал, завернул своего заснувшего мальчика в покрывало и почувствовал желание бежать.

Но не было бы непростительным безрассудством подвергнуть малыша риску? И какой станет репутация его спутницы на следующий день в кругах общественной жизни?

Цинтия не думала о нём, любящем отце и друге, но мог ли он, как ученик Иисуса, предать её презрению её самой или публичной потере уважения к ней?

Словно поддерживаемый странной невидимой силой, он положил ребёнка в постель, и, нежно обняв его, какое-то время оставался склонённым над ним. В тиши он заплакал, проливая слёзы, словно очищая страстную гордость своего сердца над ценным цветком своей жизни.

Затем, удостоверившись, что разговор в комнате продолжается, он вышел на общественную дорогу, чтобы глотнуть свежего воздуха и придти в себя ...

Он остановился на берегу Тибра, где вспомнил о страданиях всех угнетённых в этих таинственных и спокойных водах, которые должны были скрыть стоны неисчислимых мучеников, жертв несправедливости на земле. Не была ли немота древней реки источником вдохновения для его возбуждённой души?

Редкие прохожие и несколько повозок, которые ещё задерживались там, не обнаружили его присутствия.

Окидывая взором сияющий небосвод и спокойные воды Тибра, он погрузился в свои глубокие раздумья ...

На заре он вернулся домой. В апатии и растерянности, он закрылся в одной из комнат, где предался тяжкому сну без сновидений, откуда его, уже при сверкающем солнце, вырвали крики рабов, переносивших материалы для строительства ближайших домов.

Варус Квинт совершил свой утренний туалет и отправился навестить Цирилу и своего малыша. Он нежно ласкал своего сына, когда молодая служанка объявила ему, что его супруга ушла в компании своих подруг в Палатин на религиозную церемонию.

В раздражении он вышел из дома и отправился по дороге в Остию. Он хотел поговорить с кем- нибудь, кто мог бы смягчить его глубокую боль, и тогда вспомнил о благородной личности Корвина, решив взять его доверенным лицом всех своих страданий, осаждавших душу.

Встретив его, Лисипп проинформировал, что добрый старец ушёл, чтобы заняться пациентами, но подчеркнул, что он вернётся к Адреатиновой дороге вечером.

Однако хозяин заметил такую бледность на лице нежданного посетителя, что пригласил его присесть и съесть немного укрепляющего бульона.

Варус согласился, чувствуя большое душевное облегчение. Покой за скромным притвором, казалось, успокоил его воспламенённый разум.

Словно догадавшись, что его осаждают нравственные мучения, и чтобы облегчить его невидимую боль, старик положил перед ним несколько страниц, содержавших утешительные слова и рассказывавшие о героизме мучеников.

Молодой человек покорно послушался его. Он прочёл несколько долгих отрывков, затем под предлогом большой усталости остался здесь, рядом с Лисиппом дождаться часа отправления в катакомбы на повозке своего старого друга.

Была уже ночь, когда они прибыли к могилам.

Они прошли через дверь, которую бдительно охранял один из спутников, и прошли через длинные галереи вместе со следовавшими за ними братьями. Ведомые светом факелов, они обменивались словами, в которых теплилась надежда.

Христианские кладбища в Риме были местами, излучавшими большую радость. В тревогах и отчаянии от своих ежедневных бесконечных трудностей, которые не давали им спокойно общаться друг с другом, можно сказать, что здесь, среди усопших, кого патрицианские традиции обычно почитали, сторонники Христа нашли, наконец, благоприятный для общения климат, по которому так изголодались. В этих местах они могли обнимать друг друга с невыразимой нежностью, с восторгом и страстно молиться ...

Христианство того времени не ограничивалось священническими ритуалами. Это была река света и веры, которая проливалась, омывая души, соединяя сердца в своём божественном продвижении вперёд, к высшему идеалу. Пролитые слёзы во время мучений освященными спутниками были не каплями воспламенённой жёлчи, а жемчужинами любви и признательности.

Там и тут розовые и белые плиты могил изрекали любящие слова, которые не оставляли мрачного впечатления смерти. Лишь доброта Божья и вечная жизнь заслуживали восхваления.

Словно ища моральной поддержки, желая найти в себе силы, Варус с жадностью перечитывал слова, которые были ему знакомы.

Здесь кто-то написал свои комплименты в отношении любимого друга: «Фест, да благословит тебя Иисус». Чуть в отдалении преданный отец выгравировал следующие несколько слов: «Глауция, дорогая моя доченька, мы вместе с тобой». Дальше блестела надпись «Кресцент жив», или ещё одно изречение: «Да славится Попея».

Никогда Варус не испытывал подобного покоя посреди могил. Поскольку он чувствовал себя изгнанным из собственного дома, то ему теперь казалось, что безымянная толпа этих спутников и есть его собственная семья. Он останавливался на этих неизвестных лицах с большей любовью и интересом и говорил себе даже, что в этой группе существ, которая в тревоге ищет наставлений Господа, существуют, вероятно, более тягостные драмы, чем его драма, и более глубокие раны, которые угнетали эти сердца. Крепкой рукой он поддерживал Узипа, словно находил радость быть полезным хоть кому-то. По счастливым взглядам, которыми они обменивались между собой, они, казалось, благодарили влияние Иисуса, который даровал этому любезному старику милость быть поддержанным сыном, а молодому невезучему человеку - счастье обретения отца, которому он мог служить.

В большом освещённом притворе словам проповедника предшествовали гимны радости. Затем с высоты своей трибуны с невыразимой красотой он заговорил о царстве Божьем, которое приводило существа к терпению и жизни в надежде.

Когда он закончил свою трогательную речь, Лизипп и Варус подошли к нему.

За могилами их аккуратно ждала коляска.

По возвращении в домашний очаг, не скрывая своих эмоций, Варус поведал двум удивлённым старцам печальный рассказ о событиях в личной жизни, угнетавших его сердце, и стал молить Корвина дать ему какой-либо бальзам для его боли.

Как измученного ребёнка, старый галл погладил его по голове и спросил:

— Варус, ты принял Евангелие с тем, чтобы Иисус превратился в твоего слугу, или с тем, чтобы ты обратился в служителя Иисуса?

— О, без сомнения, - вздохнул молодой человек, если есть что-то, чего я желаю больше всего на свете, так это быть принятым в рабы Господа.

— Тогда, сын мой, склонись перед концепциями Христа, и забудем наши желания.

Глядя на небо сквозь скромное оконце, он дал понять, что ищет вдохновения Всевышнего, и добавил:

— Прежде всего, не осуждай свою жену. Кто мы такие, чтобы судить ближнего? Не думаешь ли ты, что мы могли бы усилить чувства другой души, используя зло и насилие? Кто из нас непогрешим, чтобы иметь право наказывать?

— Но как прекратить зло, если мы не готовы его победить? - строго спросил Варус.

Старик улыбнулся и заметил:

— Значит, ты считаешь, что мы можем победить его силой хорошо поставленных идей? Уж не полагаешь ли ты, что Учитель спустился с Небес лишь для того, чтобы поговорить? Иисус прожил каждый из уроков, побеждая мрак светом, который лучился из него, и это вплоть до последней жертвы. Мы живём в мире, окружённом мраком, и обладаем лишь одним факелом, чтобы осветить самих себя - душой, которую мы должны воспламенить истинной любовью. Евангелие - это не только пропаганда освободительных идей. Прежде всего, это построение нового мира через нравственное построение нового человека. До сих пор цивилизация считала женщину, нашу мать и сестру, вульгарной вещью на продажу. В течение тысячелетий мы делали из неё раба, продавая её, эксплуатируя, побивая камнями или просто убивая, хотя законы не давали нам права судить. Но разве она не такое же человеческое существо? Могла бы она жить, лишённая наших слабостей? Почему мы обращаемся с ней, как с лошадьми, если именно от неё мы получаем благословения жизни? Во всех фазах божественного апостольства Иисус делал её достойной, освящая её возвышенную миссию. А для напоминания его наставления стоит повторить: «Кто из нас осознанно может первым бросить в неё камень?».

Выразительно глядя на своих двух слушателей, он добавил:

— Чтобы искупить человеческие существа, христианству требуется авангард духов, решивших выполнить его план действий.

— Однако, - робко рассуждал молодой римлянин, - можем ли мы отрицать, что Цинтия заблуждается?

— Сын мой, разжигающий огонь в своей повседневной жизни, несомненно, пойдёт по пламени пожара. Сочувствуй заблудшим! Разве не достаточно они сами делают себя несчастными?

— А как же мой ребёнок? - спросил Варус голосом, перехваченным рыданиями.

— Я понимаю твою печаль.

Окинув светлым взглядом маленькую комнату, Корвин, казалось, слегка приоткрыл своё сердце, когда добавил:

— В давние времена я испил ту же чашу. Разлука с детьми была источником всех моих ужасных тревог. Я разрывался как лист, уносимый волей ветра, но, в конце концов, понял, что все дети от Бога, даже перед тем, как быть бережно переданными в наши руки. Я понимаю твоё несчастье. Тысячу раз умирать от разного рода мучений - это меньшее страдание, чем страдание от разлуки с живым цветком, который мы хотели бы сохранить на дереве нашей судьбы ...

— Однако, - заметил печальный патриций, - не было бы более справедливым защитить невинного, требуя права на его защиту и образование?

—А кто захочет тебя слушать, когда незначительный имперский приказ может заглушить все твои крики? К тому же, если желаешь служить Христу, как можно навязывать другим гнев, который борьба заставляет нас переносить? Твоя жена может быть не такой уж благородной к твоей душе, но она, вероятно, будет преданной матерью твоему сыну. Не лучше ли подождать намерения Всевышнего, оставив всё на милость времени?

Лицо несчастного отца всё ещё носило печальное выражение, и тогда Корвин заметил ему после долгой паузы:

— Не поддавайся холодности разочарований, уничтожая тем самым свои собственные силы. Боль можно сравнить с потоком реки, способной отнести нас к счастью твёрдой земли или утопить нас, если мы не умеем плавать. Послушай нас. Евангелие - не только путь доступа к небесной радости после смерти, но и свет для нашего существования в этом мире, который мы должны превратить в Царство Божье. Ты не помнишь визит Никодема к божественному Учителю, когда Господь убеждённо уверял его: — «нам должно снова родиться».

Увидев утвердительный знак Варуса Квинта, старец продолжил:

— Я тоже много страдал, когда ещё молодым я решился на труд веры. Отвергнутый всеми, я был вынужден удалиться из родной мне Галлии и задержался на долгих десять лет в Александрии, где углубил свои знания. Там церковь открыта для самого широкого обсуждения в отношении судьбы и существа. Идеи Пифагора признаны крупным исследовательским центром, ими все пользуются. Внимательно слушая знаменитых священников и наиболее просветлённых учеников, я убедился, что мы рождаемся множество раз на земле. Тело - это всего лишь временные одежды нашей души, которая никогда не умирает. Могила - это воскрешение. Мы будем возвращаться в плоть столько раз, сколько необходимо, пока не очистим все несовершенства своей души, так же, как благородный металл выносит очистительный тигель, пока не будут отброшены остатки, загрязняющие его.

Корвин сделал краткую паузу, чтобы дать слушателям время на размышление, и затем продолжил:

— Иисус говорил не столько с преходящим человеком, сколько с его бессмертным духом. В какой-то момент своих возвышенных наставлений он предупредил: «лучше бы тебе войти в жизнь одноруким, чем иметь две руки, и пойти в геенну огненную, которая не гаснет». Христос говорит о мире как о школе, где все мы совершенствуемся. Каждый из нас приходит на землю с проблемами, в которых он нуждается. Испытание - это спасительное лекарство, трудность - это этап на пути вознесения. Наши предки, друиды, учили, что мы находимся в мире дальних странствий или на пути повторяющегося опыта с тем, чтобы позднее достичь звёзд божественного света, чтобы слиться воедино с Богом, Отцом нашим. Мы создаём страдания, пренебрегая вселенскими законами, и выносим их, чтобы вернуться к гармоничному общению с ними. Справедливость совершенна. Никто не плачет попусту. Камень выносит давление инструмента, который обтачивает его, чтобы тот возвышенным образом сверкал. Зверя сажают в клетку, чтобы одомашнить его. Человек сражается и страдает, чтобы учиться и узнавать, всё более совершенствуясь. Земля - не единственный театр жизни. Христос разве не говорил тем, кто собирается служить ему: «В доме Отца моего много обителей». Труд - это световая лестница, ведущая к другим сферам, где мы вновь окажемся, словно птицы, которые после блужданий в порывах зимнего ветра снова окажутся под лучами благословенного солнца весны ...

Затем, проведя рукой по своим седым волосам, старик заметил:

— Моя голова тронута снегом разочарований... Сколько раз агония посещала мою душу, полную мечтаний... Ледяная земля под моими ногами требует моего измождённого тела. Но в глубине души надежда, словно солнце, воспламеняет меня, выявляя в своих сияющих проекциях славный путь будущего... Мы вечны, Варус! Завтра мы соединимся, счастливые, в доме вечности без боли разлуки или смерти...

Эти слова, полные убеждённости и нежности, смогли успокоить измученный разум молодого патриция.

Прошло ещё несколько минут в обмене утешительными словами, а затем, почувствовав себя значительно лучше, Варус решил уехать.

Лёгкая повозка, нанятая им, ждала его поодаль.

Когда галоп лошадей уже смешивался с великой тишиной перед дверьми его дома, молодой человек уже спокойней заметил, что редкие звёзды ещё догорали, а небосвод уже окрашивался в красный цвет зари.

Занималось утро ...

Глядя на прекрасное римское небо и моля Иисуса помочь ему сохранить веру, вдохновлённую словами старого галла-христианина на дороге в Остию, Варус увидел в этой удивительной красоты заре символ нового дня, которым отныне будет отмечена его судьба.

III Обещание сердца

Истекли два дня, без каких-либо изменений для Варуса Квинта. Апатичный и меланхоличный, он слушал нескончаемые жалобы своей жены, которая бичевала его принципы плетью коварной и мощной критики.

Несмотря на груз, угнетавший его душу, он не выказывал ни единого признака неодобрения в поведении Синтии, продолжавшей свои приключения с Ветурием и его знакомыми.

В это время он получил предписание отправиться в порт Ахаии, но никак не мог успокоить охватившее его страстное желание обновления.

Он навестил Опилия, который бесцеремонно принял его в частном порядке. Варус изложил ему своё желание. Он ощущал необходимость новой жизни. Он собирался покинуть морские торговые сделки и посвятить себя различным задачам в Риме.

Тем не менее, он с досадой принимал обязательства, которые удерживали его на службе.

Он должен был такую крупную сумму денег руководителю организации, что не знал, как изменить ход своей жизни.

Весьма удивлённый, Ветурий старался скрывать свои мысли. Тепло и со смехом он подошёл к посетителю и категорически стал утверждать, что всегда считал Варуса не обычным служащим, а спутником по работе, и что он ему ничего не должен. Он заявил, что понимает его усталость и думает, что его намерение войти в римскую жизнь более чем оправдано.

Красный от стыда, Варус получил прощение всех своих долгов. Опилий не только сделал ему эту уступку, но и был готов помочь в его новом предприятии.

Он деликатно упомянул о планах, которые он уже набросал на будущее, а муж Цинтии, ошеломлённый таким лицемерием своего собеседника, не знал, как отвечать, и лишь бормотал какие-то слова, выдававшие его замешательство.

Она сердечно расстались, и Опилий обещал сопровождать его во всех демаршах со всем своим братским уважением.

Глубоко сконфуженный, Варус Квинт направился к форуму в надежде встретить кого-нибудь, кто мог бы найти ему достойную работу. Но общество того времени казалось разделённым между власть имущими и ничтожными рабами. Не было места тому, кто хотел жить уважаемым трудом. Даже вольноотпущенники уходили в дальние области Лация, где пытались возобновить свою жизнь и жить независимо.

Он несколько раз пытался найти работу, но всё бесполезно.

Никто не хотел нанимать честные руки для справедливого вознаграждения. Он утешал себя, говоря, что времена нынче трудные, имея в виду возможное падение Бассиана с трона, которое могло произойти в любой час. Безумия правления подходили к своему концу, а сторонники Макрина, префекта преторианцев, угрожали восстанием. Рим переживал режим террора. В течение чуть более пяти лет тысячи людей были умерщвлены вольноотпущенниками за хорошее вознаграждение.

Слегка обескураженный, молодой патриций смотрел в толпу, копошившуюся на публичной площади, равнодушную к проблемам, мучившим его, когда он заметил Флава Субрия, старого солдата с сомнительной репутацией, который принял его с распростёртыми объятиями.

Это был зрелый мужчина, энергичный и хитрый. Когда Варус состоял на государственной службе и поддерживал порядок в Галлии, Субрия ранили. Он остался хромым, и некоторые знатные лица стали использовать его для выполнения своих тайных задач.

Далёкий от подозрений, что тот связан с интересами преследователя его семьи, Варус по- дружески ответил на доброжелательный жест Субрия.

Впрочем, это выражение удовольствия было для него ценным побуждением в том положении нерешительности, в котором он оставался. Внезапное появление былого воина могло быть началом счастливого предприятия.

Начался увлечённый разговор.

После комплиментов бывший легионер затронул тему, которая его привела сюда, подчеркнув:

— Клянусь Юпитером, не знаю, как мне отблагодарить богов за милость встречи с тобой! Серапис посочувствовал моей больной ноге и направил мои шаги. Я думал навестить тебя, но времена нынче тяжёлые, и коляска - это привилегия сенаторов. К счастью, мне не пришлось ломать себе кости в таком трудном путешествии.

Заинтригованный, молодой патриций улыбнулся ему, и прежде, чем он успел задать хотя бы один вопрос, Субрий окинул окрестности хитрым взглядом, словно желая проверить окружение, и, понизив голос, сказал:

— Мой дорогой Варус, я знаю твои симпатии к нашим преследуемым соотечественникам, христианам. Откровенно говоря, что касается меня, я не знаю, как мне расстаться с домашними богами, и предпочту праздник Аполлона любому собранию на кладбище, однако, я убеждён, что в лабиринтах катакомб найдётся много смелых людей. Я не знаю, посещаешь ли ты этот презренный культ, но мне известны твои симпатии. Я искренне не могу принять ту эпидемию добровольных страданий, свидетелями которой мы являемся в последние годы.

После всех этих рассуждений он изобразил на лице печаль и продолжил:

— Несмотря на своё безразличие к христианству, я научился у предков тому, что мы должны делать добро. Думаю, что настал момент оказать решающую услугу презренному делу. Я не понимаю веры назареянской, ответственной за столько пыток и столько умерщвлённых, но мне жалко эти жертвы. Поэтому, любимый сын Юпитера, не пренебрегай миссией, которая даётся тебе.

Видя молчаливую озадаченность собеседника, он добавил:

— Претор Галл, предупреждённый Макрином, нуждается в помощи кого-нибудь в выполнении некоторых услуг в Карфагене. Думаю, что если ты согласишься, эта миссия может превратиться в ценное предупреждение христианам в Африке.

Варус, искавший, скорее, почтенное занятие, чем выдвижение себя спасителем сообщества, стал расспрашивать его о том, что ему придётся делать.

Выказывая умеренный энтузиазм, Субрий объяснил, что один высокий сановник зовёт его во дворец, чтобы доверить это деликатное дело.

Молодой человек не колебался.

В соответствии со словами воина-сверхсрочника, имея в виду конфиденциальный характер, который Субрий придал разговору, он отправился к резиденции Галла.

Обычно окружённый коренными патрицианками, старый претор принял его, стараясь уменьшить строгость этикета, и после обычных приветствий перешёл непосредственно к теме, интересовавшей их.

— Варус, - торжественно начал он, - я знаю твою верность принятым обязательствам и надеюсь, что ты согласишься на эту важную миссию. Через несколько дней наши легионы провозгласят нового императора, и мы не можем держать без дела безупречных патриотов, которые могут помочь нам в деле реформ социальной системы.

Ловкий политик закусил свои искривившиеся губы, неосознанно выдавая свои истинные намерения, затем продолжил:

— Не знаю, располагаешь ли ты необходимым временем, поскольку не знаю твоих обязательств, удерживающих тебя во флоте Ветурия ...

Молодой человек поспешил уведомить его о своём освобождении от службы, которую он обычно осуществлял.

Он действительно сейчас искал новую работу.

Довольный претор изобразил улыбку и продолжил:

— Если бы я мог оставить Рим, я бы сам поехал туда, но...

При этих сдержанных словах Варус Квинт выразил желание узнать, чем он мог бы быть полезен, и политик ответил ему:

— Карфаген должен был бы быть превращён в пепел, согласно мудрому совету старика Катона, но после примечательного эпизода с Эмилиеном, который очистил его, Гракх в безумии отстроил заново это змеиное гнездо. Сомневаюсь, что есть ещё одна провинция в Империи, которая могла бы быть причиной таких крупных неприятностей. Если здесь можно победить чуму галилеян, то там это одна из самых сложных проблем. Высокие чиновники, дамы-патрицианки, власти и мыслители предаются христианству с таким большим пренебрежением к нашим принципам, что даже ратуют за проведение публичных собраний, чтобы укрепить необузданный прозелитизм. Однако мы не можем продолжать закрывать на это глаза. Мы должны предпринять срочные меры.

В этот момент он вперил свои вопрошающие глаза в глаза молодого человека, словно проверяя его самые глубинные чувства, и спросил его:

— Чувствуешь ли ты себя в состоянии отвезти послание проконсулу?

— Конечно, - решительным голосом ответил Варус.

— У меня есть список из пяти сотен лиц, от которых мы должны очистить город. Несмотря на декрет Бассиана, провозглашающий, что все обитатели провинции являются римскими гражданами, и ненадлежащим образом пользуются правами с нами наравне, мы пришли к решению начать общую ликвидацию всех носителей назареянской мистификации. Основные главари должны будут предстать перед судом, прежде чем будут приговорены к смерти или к тюремному заключению. Женщины будут помилованы, согласно классам, к которым они принадлежат, после справедливых предупреждений, а плебейки будут отданы в рабство на имперские галеры.

Стараясь скрыть тягостные впечатления, угнетавшие его, молодой патриций утвердительно кивал головой, понимая, наконец, что означали намёки Флава Субрия.

Если бы он принял это приглашение, он смог бы спасти многих спутников по вере. Он мог бы приехать в Карфаген и имел бы достаточно времени, чтобы предупредить преследуемых. Обладая этим списком имён, ему нетрудно было бы разыскать их. Перед тем, как говорить с проконсулом, он вошёл бы в контакт с африканской церковью христиан.

Ему приходили на ум различные варианты возможностей.

Сам Корвин, возможно, помог бы ему в осуществлении его миссии.

— Ты можешь отправиться в путешествие через два дня? - прозвучал голос Галла, раздражённого молчанием молодого человека.

— Прославленный претор, - вежливо ответил Варус, - я готов.

Затем, жестом скуки, характерным для него, магистрат попрощался с ним:

— Ты пойдёшь на торговой галере Максимина Пратенса, под командованием Гельция Люция. Завтра вечером здесь же я передам тебе послание, и ты сможешь предпринять меры, касающиеся экскурсии с Флавом Субрием. Он также будет на галере в качестве помощника капитана для осуществления миссии политического порядка у друзей префекта, которые живут в Нумидии.

Договор был скреплён печатью.

Варус нашёл бывшего легионера посреди публичной дороги и назначил ему встречу на форуме на следующий день.

Молодой человек был удовлетворён, хотя горькие предчувствия о сыне наполняли его сердце. Он нашёл, как того и желал, желанную работу. Он не чувствовал себя бесполезным. По приезде в Карфаген ему представятся другие возможности. Путешествие предоставит ему средства помочь братьям по вере, и это только первый этап к его более серьёзной ответственности.

После краткого возвращения домой, желая пообщаться со своими старыми друзьями, он отправился по дороге в Остию.

И там он объявил Корвину и Лисиппу о своём решении ехать.

После этих слов старый галл рассказал ему о тех препятствиях, которые он встречал, желая покинуть Рим, и спросил Варуса о порте, к которому он отправится, объяснив ему, как на деле он должен будет посетить христианское сообщество в Карфагене, прежде чем окончательно вернуться в Лион.

Лицо молодого человека просветилось.

— Почему бы не путешествовать вместе, если он едет той же дорогой?

Корвин сказал, что ему это доставило бы удовольствие.

Молодой патриций в нескольких словах изложил своё намерение предупредить Флава Субрия о присутствии его нового спутника по путешествию, но сохранил в себе реальные мотивы миссии, которая вела его в Африку; он говорил себе, что позже проинформирует об этом Аппия Корвина, как только они будут одни в море.

На следующий день, когда он заговорил об этом со старым хромым воином, Субрий принял эту идею с таинственной улыбкой, весело добавив:

— Ну конечно! Путешественник может рассматриваться в качестве родственника. Ты имеешь на это право.

Варус поспешил приготовиться к путешествию, согласно предусмотренной программе.

Пока Цинтия с огромным интересом слушала его, он объявил ей своё решение изменить ход своей жизни. После частной беседы с претором он попрощался с супругой и Татиеном, а сердце его было наполнено мучительными эмоциями.

Он погрузился в Остии, взяв с собой обильную документацию, а душа его была полна тревожных ожиданий.

Признательный Корвин присоединился к нему. С помощью молодого патриция и Флава Субрия, который странным образом был очень внимателен к его обустройству, он готовился разделить узкую каюту, предназначенную Варусу Квинту, рядом с каютой капитана на корме. Но внезапно он застыл на мостике, отделявшем отделение скамей гребцов. Он стал восхищённо созерцать прекрасную трирему, на которой они собирались путешествовать. Глядя на великолепные шесты, предупреждённый Варусом, удовлетворённый идеей предоставления ему этого прекрасного зрелища, старик ответил:

— Да, я созерцаю величие неба и моря, омываемых солнцем; я чувствую дыхание лёгкого ветерка, который словно поёт о божественной славе природы, но думаю и о наших рабах с огрубевшими руками на вёслах...

Проповедник собирался было продолжить, когда Субрий, непрерывно следивший за ним, уловил евангельский смысл его замечания. И проявив всё своё недовольство, он сухим тоном обратился к Варусу Квинту:

— Мы предоставим гостеприимство твоему гостю.

Раздражённый подобным вмешательством, молодой патриций выразил пожелание представить его Гельцию Люцию, но помощник командира сразу же возразил:

— Нет, не сейчас. Гельций занят. Дождёмся подходящего момента.

Корвин устроился на кушетке вместе со своим багажом, состоявшем из изношенной туники, козьей шкуры и сумки с документами.

Чтобы развеять неприятное впечатление, оставленное Субрием, который ему так внезапно прервал речь, молодой человек долгое время оставался рядом со старцем. Таким образом, он выбрал момент, чтобы поразмыслить в его компании над истинным мотивом своего путешествия.

Корвин слушал его с явным удивлением.

Он знал карфагенских патриархов и наиболее важных адептов великой африканской церкви.

Варус прочёл ему имена, указанные в списке претора, которые отважный миссионер в большинстве своём узнавал.

Они обменялись своими впечатлениями о рискованной эпохе, которую они переживали, и, будучи старыми друзьями, пришли к согласию о мерах, которые они предпримут в самые мрачные грядущие дни в случае, если политические бури не улягутся.

Старец-галл долго говорил с ним о церкви в Лионе.

Во имя Христа он рассчитывал там укрепить сильное движение социальной помощи.

Прозелиты не допускали недейственной веры. В их глазах церковь должна была обогащаться практическими делами и быть постоянным источником искупительных служений.

Они часто принимали у себя собратьев из Азии и Фигии. Благодаря им, они напрямую получали наставления по исполнению евангельских идеалов. Они принимали Благую Весть не только как путь надежды, ведущий к Небу, но и как программу активного труда, необходимого для совершенствования в мире.

Так, в рассуждениях, замечаниях и наблюдениях, они оба оставались поглощёнными и счастливыми выработкой планов, возбуждая мягкое пламя своих идеалов.

Когда корабль пришёл в движение, Корвин улыбнулся своему спутнику как ребёнок, отправляющийся на праздник.

Сначала они слышали ритмичный шум молотов, контролировавших усилия гребцов, затем ветер усилился и стал шумно свистеть.

Варус удалился, пообещав придти за другом, чтобы представить его капитану. Но Корвин попросил отложить этот визит на следующий день, говоря, что хотел бы помолиться и отдохнуть.

Молодой человек удалился на нос корабля побеседовать с несколькими моряками. Он хотел повидать командира, но Гельций Люций был в компании Флава Субрия и двух других знатных патрициев, они обменивались идеями за дальним столом, с восторгом говоря о чём-то.

Плотная ночь окутала корабль.

Опасаясь, что должен будет пить крепкие напитки, Варус оставался в стороне от команды.

Затем он вернулся в свою каюту, чтобы предложить поесть старому спутнику, но Корвин, казалось, уже спокойно спал.

Видя, что Гельций Люций с друзьями продолжают пить и шумно играть, молодой патриций вернулся на нос корабля, где нашёл уединённый уголок, чтобы дать волю своим мыслям.

Он жаждал медитации и молитвы и уповал на несколько минут молчания наедине с самим собой; он хотел перебрать в памяти успехи этих последних дней.

Он созерцал воды, волновавшиеся под сильным поющим ветром, и с удовольствием подставлял шевелюру, которую ласкали налетавшие освежающие порывы ветра. Он говорил себе, что бальзамические флюиды природы смягчат тревоги его измученного разума.

Очарованный ночным покоем, он наблюдал за растущей луной, поднимавшейся в небе, окидывая взглядом сверкающие созвездия.

— Какая таинственная сила руководила существованием людей! - печально спрашивал он себя.

Ещё несколько дней назад он был далёк от предположения, что отправится в подобное путешествие. Он считал себя несомым потоком обеспеченного домашнего счастья, поддерживаемого наибольшим общественным уважением. Но теперь он говорил себе, что его судьба откровенно преображается!... Где в этот час находятся Цинтия с Татиеном? Почему поведение его жены так изменило ход его жизни?!... Если бы сейчас у него не было образа Христа на сердце, ему бы не пришлось предпринимать необходимые меры, мучившие его изнутри, но он открывал Евангелие и понимал то свидетельство веры, которое он должен был доказать. Если бы он мог перенести его на влияние Опилия... Однако, он был не вправе питать иллюзии. У него зажиточные родители в Риме, которые поддержат своего сына, пока он не достигнет возраста противостояния сюрпризам случая, имея солидные финансовые средства; как адепт христианства, он не мог навязывать Цинтии нравственную пытку, субъектом которой он был.

И, созерцая восхитительный ночной вид, он стал страстно молить Иисуса облегчить его измученную душу.

Ему приходили на память друзья-узники за свою любовь к возвышенной вере, и, опираясь на примеры смирения, живыми моделями которого они являлись, он молил Благодетеля небесного помочь ему не впасть в бесполезное отчаяние.

Сколько времени он оставался в раздумьях, наедине с собой?

Варус не думал об этом, пока кто-то не похлопал его по плечу, вырвав из мягкого монотонного напева ветра.

Это был Субрий, который, казалось, сдерживал дыхание, говоря ему раздражённым тоном:

— Избранный богами, я думаю, настал момент поговорить начистоту.

Что-то странное было в этих словах, чему Варус напрасно искал объяснения.

Егор сердце сильно забилось в груди. Бледный вид его спутника, обычно такого циничного, выдавал его тягостное состояние, но Варусу не хватало мужества расспрашивать его.

— Несколько лет тому назад, - продолжал воин, - твой отец сделал мне одолжение, которое я никогда не забуду. Он спас мне жизнь в Иллирии, и я никак не мог отплатить ему тем же. Но я обещал себе однажды оплатить свой долг, и должен сказать, что сегодня я могу выполнить своё обязательство, которое не удалось стереть времени...

Вперив свои кошачьи глаза в измученный взгляд молодого человека, он продолжал:

— Ты полагаешь, что претору нужна твоя помощь, потому что он считает тебя достаточно способным? Неужели ты думаешь, что Гельций Люций уступит тебе место в двух шагах от своей собственной каюты, потому что считает тебя симпатичным? Сын Юпитера, будь более осмотрительным. Опилий Ветурий замыслил с ними твою смерть. Твоё общественное положение не позволяло ему совершить это преступление в Риме, где, кстати, он желает завоевать твою жену. Мне жаль видеть тебя, такого молодого, окружённым столькими влиятельными врагами. В этот час Гельций ещё ждёт приказа бросить твой труп в глубины вод. Уже назначен кто-то, чтобы забрать у тебя жизнь. Для римского общества ты должен исчезнуть в эту ночь навсегда...

При этих словах Варус Квинт стал мертвенно-бледным.

Он уже представлял себя в последние мгновения в этом мире.

Напрасно он хотел что-то сказать, горло словно перехватило сильным волнением.

Видя неописуемое выражение взгляда Субрия, он исполнитель приказа уже пришёл забрать его жизнь.

Но ожидание затягивалось, и он, собрав остатки сил, спросил его:

— Чего ты от меня хочешь?

— Хочу спасти тебя, - иронично ответил бывший легионер.

И, убедившись в отсутствии других ушей во мраке, добавил:

— Но я должен спасти тебя, не забывая и о своём спасении ...

И шёпотом уточнил свою мысль:

— Одна жизнь иногда требует жертвы другой. Я знаю человека, который сопровождает тебя. Это старый галл, уставший от жизни. Я знаю, что он проповедует в катакомбах и раздаёт милостыню бедным ...Со всей очевидностью, он околдовал тебя своими прекрасными словами, чтобы занять место на корабле, идущем в Карфаген. Его паломничество, однако, будет долгим. Я умышленно разрешил ему погрузиться на корабль с нашей компании. Это единственное решение моей тайны. Как защитить твою голову, не подставив свою? Аппий Корвин...

Молодой патриций, дрожа от страха, внимательно слушал его доверительные слова, но как только тот произнёс имя его друга, он с большим трудом спросил:

— На что ты намекаешь?

Флав Субрий, однако, был достаточно холоден, чтобы выражать сочувствие. Не желая нравственных страданий, которые он навязывал своему собеседнику, он всё же улыбнулся и резким тоном пояснил:

— Вместо тебя умрёт Аппий Корвин.

— Нет! Нет, только не это! - вскричал Варус, не имея даже сил вытереть пот, струившийся по его лицу.

Он поспешно направился было на нос корабля, но Субрий удержал его, прошептав:

— Слишком поздно. Он уже заколот кинжалом.

Словно смертельно раненый, Варус почувствовал, как у него подкосились ноги.

В последнем усилии, чтобы взять себя в руки, он бросился к своей каюте, но помощник капитана одним прыжком остановил его, предупредив:

— Осторожно! Гельций может увидеть тебя. Старец, возможно, уже мёртв, но если ты хочешь попрощаться с ним, будь осторожен... Я задержу командира и его друзей на какое-то время, затем приду к тебе в каюту, прежде чем отвести туда Люция.

Сказав это, он предоставил своего спутника собственной боли и удалился.

Обезумев от тревоги, сдерживая рыдания, сжимавшие ему грудь, молодой человек едва добрёл до каюты, где лежало тело Корвина с заткнутым кляпом ртом, а на белоснежном льняном покрывале уже проступали большие пятна крови.

Глаза старца казались более ясными. Он смотрел в глаза своего друга с нежностью отца, покидающего сына, который ему дорог, прежде чем уйти в долгое путешествие смерти.

— Какой бандит осмелился на это? - спросил Варус Квинт, освобождая от кляпа его рот.

Держа огрубелую правую руку на грудной клетке, старик с трудом произнёс:

— Сын мой, почему ты гневаешься, когда мы нуждаемся в покое? Неужели ты думаешь, что кто-то может ранить без позволения Божьего? Успокойся. У нас осталось немного времени.

— Но вы - всё, что есть у меня теперь! Вы - мой благодетель, мой друг, мой отец!... - воскликнул молодой человек, рыдая на коленях, словно снова желая пить из источника мудрых слов старца.

— Знаю, Варус, что ты чувствуешь, - сказал ему Аппий слабым голосом, - я тоже сразу распознал в твоей преданности духовного сына, которого мне отказал этот мир... Не плачь. Кто сказал тебе, что смерть означает конец? Я уже видел множество спутников, носящих корону славного бичевания. Все они ушли в царство небесное, восхваляя Учителя Креста, и пока годы терзали моё тело, я часто спрашивал себя, почему я всегда избегал этого... Я опасался, что не заслуживаю у неба милости умереть в служении, но теперь я спокоен. Мне посчастливилось доказать свою веру, и к довершению радости, на пороге этой новой жизни меня кто-то слушает...

Старик сделал долгую паузу, чтобы собраться с илами, и Варус Квинт, гладивший его волосы, проливая обильные слёзы, добавил:

— Как мне трудно смириться с несправедливостью! Вы умираете вместо меня ...

— Как ты можешь думать такое, сын мой? Божественный закон сотворён из вечного баланса. Не возмущайся и не богохульствуй. Бог решает. А нам должно подчиняться Ему ...

После краткой паузы он продолжил:

— Я был немногим старше тебя, когда ушёл Аттала... Моё сердце разбилось, когда я увидел, как он идёт к жертвоприношению. Но прежде чем войти в амфитеатр, мы говорили с ним в тюрьме... Он обещал сопровождать мои шаги после своей смерти и вернулся, чтобы направлять меня. В наиболее печальные часы моей задачи и в серые дни печали и нерешительности я вижу его и слышу его голос рядом с собой. Как я могу допустить, что могила устанавливает пределы вечной разлуки? Нельзя забывать, что сам Учитель восстал из могилы, чтобы укреплять дух учеников ...

Варус обнял его с величайшей нежностью и сказал:

— Вам дарована вера и добродетели, до которых мне далеко. Отныне я буду чувствовать себя одиноким, очень одиноким...

— Где же твоя вера в Бога? Ты молод. Время принесёт тебе опыт. Действуй согласно наставлениям Учителя, и новый свет засияет в твоей душе... В Лионе многие из наших братьев общаются с усопшими, которые просто являются живыми существами в вечности. В наших молитвах они говорят с нами и поддерживают нас каждый день... Очень часто в наших мучениках я видел спутников, которые опередили нас, и принимал тех, кто был преследуем вплоть до крови... Поэтому я полагаю, что мы всегда будем вместе... Для меня церковь - это не что иное, как Дух Христов в общении с людьми...

В этот момент Корвин тягостно вздохнул. Варус Квинт посмотрел в спокойные глаза своего друга, который настойчиво продолжал:

— Знаю, что ты видишь себя одиноким, без родителей, без семьи... Но не забывай об огромной семье человеческой. Ещё долгие века служители Иисуса будут расстроенными душами на земле... Наши дети и братья разбросаны повсюду... Пока в мире есть стоны от боли или мрачные сомнения в разумах существ, наша задача не будет завершена... Сегодня нас презирают и высмеивают на дорогах Пастыря небесного, который передал нам жертву в знак благословенного освобождения, но завтра, возможно, легионы мужчин и женщин примут в свои объятия принципы Учителя, настолько простые в своей основе, что вызывают ярость и реакцию мрака, который всё ещё правит народами... Много раз мы будем умирать и рождаться во плоти..., пока не сможем созерцать победу братства и истинного мира... Но мы должны много любить, чтобы победить самих себя. Никогда не позволяй себе ненавидеть, сын мой! Постоянно благословляй руки, ранящие тебя. Искренне прощай ошибки других и целиком забывай зло. Всегда люби и помогай, даже тем, кто кажется тебе закоснелым и неблагодарным... Наша любовь не исчезает. Кто практикует понимание Евангелия, тот зажигает мудрость в своё собственном сердце, чтобы освещать путь существам, которые ему дороги на земле или по ту сторону смерти... Твоя жена и сын не потеряны... Ты вновь найдёшь их на новой стадии любви... Но здесь ты должен бороться, чтобы победить себя самого! .. Миру нужны верные служители добра... Не ищи богатств, которые рухнут перед разочарованием... Не останавливайся на иллюзиях и не требуй от земли более того, что она может дать... Одно-единственное счастье никогда не кончается, это счастье любви, которое почитает Бога в служении себе подобным ...

Затем он остановился на несколько мгновений.

С большим трудом он вытащил из-под своей поношенной туники старый кошелёк, в котором была горсть монет, и отдал его молодому человеку, попросив его:

— Варус, в Лионской церкви есть старый проповедник по имени Гораций Нигер. Это мой спутник по труду, которому я прошу тебя передать приветствия и вести от меня... Когда будет возможно, передай ему письма, посланником которых я являлся, и от меня - вот эту сумму денег... Скажи ему, что это всё, что я смог собрать в Риме для детей, принятых церковью...

Молодой человек с нежностью и почтением взял всё это.

Затем Корвин попросил его прочесть вслух какой-нибудь христианский отрывок текста.

Перед тем, как умереть, он хотел сохранить в голове мысль о Священных Писаниях.

Варус Квинт тотчас же отозвался на его просьбу.

Он взял наугад один из потрёпанных листов пергамента, вынутый из рулона наставлений, и при колеблющемся свете факела, горевшего возле постели, он повторил прекрасные слова Симона-Петра изуродованному нищему у ворот храма, прозванного Красавицей: «У меня нет ни золота, ни серебра, но то, что у меня есть, я отдаю тебе[7]».

С широкой улыбкой на бледных губах Корвин посмотрел на своего спутника, словно говоря, что в этот час он отдаёт Богу и всем людям своё собственное сердце.

Тяжело и гнетуще протекли несколько долгих минут.

Молодой человек сказал себе, что его почтенный друг, должно быть, переживает свои последние минуты, но в момент, когда он начал краткую, хоть и глубокую, молитву, старец снова сказал ему:

— Варус, если можно, я хотел бы увидеть небо в последний раз перед смертью...

Тот сразу же выполнил его пожелание.

Он открыл небольшие ставни окна в каюте.

И сразу же сильный и свежий порыв ветра проник в каюту и потушил слабую свечу, а серебряные лучи лунного света заполнили пространство комнаты.

С невыразимой нежностью молодой человек взял старика на руки, словно желая удовлетворить больного ребёнка, и вынес его наружу, к прекрасному виду ночи.

При мягком свете луны лицо Аппия Корвина походил на живой портрет появившегося здесь старинного пророка, внезапно окружённого сияющим ореолом. Егор спокойные и блестящие глаза проникали в небосвод, где сияло множество далёких возвышенных звёзд...

После минуты молчания он сказал тихим голосом:

— Как она прекрасна, наша истинная родина!...

Затем с нежностью обернулся к плачущему молодому человеку и заключил:

— Вот город нашего Бога!...

И в этот миг тело патриарха словно подбросило скачком жизни. Его постепенно бледнеющий взгляд обрёл странное свечение, словно оживлённый таинственной силой.

Невыразимая радость наполнила его, и он вскричал:

— Великий путь открыт! .. Меня встречает Аттала!... Боже мой, как возвышенна эта золотая карета!... Сияют сотни звёзд!... О-о!... Да это Аттала и Матурий, Санктий и Александр ... Альцибиад и Понтикий... Понтимиан и Бландина...[8].

Совершенно позабыв о присутствии Варуса и о хрупкости своего физического состояния, старец захотел встать на колени.

— О... Господи! Как ты добр!... Я недостоин этого!... - продолжал он тягучим голосом.

Непонятным образом окрепший, он тихо плакал, и слёзы спокойно текли по его лицу; Варус осторожно перенёс его в постель, покрытую пятнами крови.

Оказавшись снова в постели, старец умолк. При свете луны, освещавшей каюту, молодой патриций заметил, что его взгляд заметался в конвульсиях смерти и заблестел неописуемым светом, и, охваченный блаженным очарованием, он, казалось, разглядывал праздничные пейзажи.

Варус, державший его руки в своих, почувствовал, как умирающий пожал ему правую руку, словно прощаясь с ним.

Кровь, казалось, удерживалась ментальной силой умирающего, который хотел исполнить свои последние обязательства, но когда его благородное морщинистое лицо успокоилось, кровь обильно хлынула из открытой раны и окропила льняной саван.

Молодой человек ощутил, как уставшее сердце апостола тихо замедляло своё биение, как машина, теряющая скорость. Его дыхание исчезло, как дыхание птицы, которая засыпает в смертельном сне. Его тело стало твёрдым.

Варус понял, что это конец.

И он почувствовал себя измученным бесконечной болью и обнял бездыханное тело в мольбе:

— Корвин, отец мой, друг мой!... Не оставляй меня! Где бы ты ни был, защищай меня. Не покинь меня в искушении. Укрепи мой слабый разум! Придай мне веры, терпения, мужества...

Послышались приглушённые рыдания молодого человека, когда дверь в каюту резко отворилась, и вошёл Субрий с факелом в руках, который осветил тягостную картину. Увидев молодого человека, всё ещё обнимавшего усопшего, он сильно встряхнул его и воскликнул:

— Тыс ума сошёл! Что ты делаешь? У нас нет времени. Через несколько минут здесь будет Гельций. Он не должен найти тебя здесь. Я напоил его, чтобы спасти тебя. Он не должен будет увидеть лица усопшего.

Он грубо оттолкнул В яруса Квинта и обмотал неподвижное тело большим куском ткани, закрыв им же лицо покойного. Затем обратился к молодому человеку тихим, но энергичным голосом:

— Справа ты найдёшь вязаную лестницу, а в коридоре под лестницей - челнок, который я сам приготовил. Беги на нём. Ветер отнесёт тебя к берегу. Но послушай внимательно! Беги в другие земли и измени себе имя. С сегодняшнего дня для Рима и для твоей семьи ты утонул в море.

Молодой человек хотел отреагировать и достойно принять ситуацию, но подумал, что если Корвин занял его место в смерти, то он должен заменить его в жизни, и, почувствовав в руке вес кошелька, который доверил ему геройский старик, скромно, со слезами на глазах умолк.

— Возьми с собой вещи старика, а свои бумаги оставь, - проинформировал его решительный Флав Субрий, - Опилий Ветурий должен убедиться, что ты исчез навсегда.

И в то мгновение, когда юноша брал в свои руки наследие апостола, посох Гельция грубо постучал в каюту.

Субрий толкнул Варуса за шкаф и открыл дверь.

Вошёл пьяный командир и, увидев окровавленный груз, расхохотался и сказал:

— Отлично, Субрий! Твоя эффективность удивительна. Всё готово?

— Совершенно верно, - ответил помощник услужливым тоном.

Шатаясь, Гельций нанёс несколько ударов посохом по трупу и заметил:

— Наш Опилий великий плут. Бедного Варуса можно было бы убрать на любой улочке Рима. Зачем отдавать дань уважения и убивать его в море? A-а, понимаю. Приличному патрицию не к лицу оскорблять чувствительность прекрасной женщины.

Он попросил у помощника бумаги усопшего и радостным голосом приказал:

— Брось его на пропитание рыбам сегодня же и не забудь проинформировать благородную Цинтию Юлию, что её муж, посланный с миссией наблюдения за назареянской чумой, был убит рабами-христианами на галерах ...

И с сарказмом добавил:

— Ветурий же выскажет ей всё остальное.

Командир удалился, а Варус, подгоняемый Субрием, кинул последний взгляд на останки своего друга. Он увозил с собой воспоминания о нём. Затем, нетвёрдым шагом, он вышел из каюты, спустился по служебной лестнице и устроился в крохотном челноке.

Один в холодной и ясной ночи, он оставался какое-то время в раздумьях...

Свистевший ветер, казалось, сушил его слёзы, словно приглашая идти вперёд, но молодой человек, измученный горькой нерешительностью, и сам хотел бы броситься в море, чтобы тоже принять смерть.

Корвин оставался в его сердце на все оставшиеся ему дни. Его жертва вынуждала Варуса быть мужественным. Надо было бороться. Если для Цинтии и его дорогого сына его больше не существовало, то теперь у него была миссия в Лионской церкви, которую ему надлежало исполнить.

Не важно, какой ценой, но он доберётся до галлов, решив служить великому делу.

Затем молодой человек предал себя Богу, отвязал челнок от корабля и, кое-как работая вёслами, пустился на волю ветра и волн.

Равнодушный к опасностям путешествия, он не ощущал никакого страха одиночества перед тёмной и глубокой бездной.

Несомый сильным подводным течением, он пристал на рассвете к большому пляжу.

Он сменил одежду и надел поношенную тунику Корвина, решительно бросив свои благородные одежды патриция в море, решив вернуться в мир под внешностью другого человека.

Принятый в прибрежной деревушке, где он нашёл кое-что поесть, он отправился в Таррацину, цветущий город Нация.

Он без труда определил дома нескольких спутников по вере. Несмотря на террор, наводивший ужас в публичной жизни, правление Бассиана-Каракаллы оставило христиан в относительном покое, хотя каждый их шаг строго контролировался.

Усталый и больной, Варус, объявивший себя паломником Евангелия на пути к галлам, смог найти помощь у Дация Акурсия, человека доброго и милосердного, который держал приют для неимущих.

Охваченный сильной лихорадкой, он бредил в течение трёх дней и ночей. К счастью, его поддержали безымянные друзья, и его крепкая молодость дала ему преодолеть болезнь.

Поскольку он ничего не мог сказать о себе и о посланиях христиан, которые он вёз из Рима лионским собратьям, посланником которых был некий «брат Корвин», его новые знакомые обозначили его под этим именем.

Охваченный высшим вдохновением, он стал проповедовать Благую Весть, а сообщество Таррацина, тронутое до глубины души, желая его задержать у себя, всё же помогло ему организовать его путешествие в Галлию, куда молодой человек причалил, несмотря на множество трудностей и огромных лишений.

После пребывания какое-то время в Массилии[9] он, наконец, прибыл по назначению.

По своему восхитительному географическому положению и со времён правления Мунация Планка Лион стал для галльского мира крупным выразительным политико-административным центром. Различные важные пути сходились здесь, и он был почти обязательной резиденцией для многих важных особ, представлявших римскую знать.

Випсаний Агриппа, зять Октавия, укрепил это привилегированное положение, расширив общественные дороги. По указанию придворных Клавдия здесь были построены великолепные дворцы. Науки и искусства, торговля и промышленность процветали там с большой жизненной силой. В его стенах каждый год у знаменитого алтаря Риму и Августу собирались большие ассамблеи «Галльского Совета». По этому случаю каждый из трёх галльских городов был там представлен.

Празднества первого августа, отмечаемые в память о великом Императоре Гае Юлии Цезаре Октавиане, были причиной выдающихся торжеств. На них собирались многочисленные посольства и тысячи иностранцев. В рамках этих праздничных манифестаций зрелищными церемониями обновлялись клятвы верности богам и властям.

В иные времена этот город, бывший метрополией Сегусиавов, со времён имперского правления сочетал в себе благополучие и элегантность латинской утончённости. Размещённый на слиянии двух рек, Роны и Соны, он предлагал своим обитателям самые лучшие условия комфорта. Под патрицианским влиянием он хранил чистоту и ухоженность улочек и парков, храмов и монументов большой красоты, театров и бальнеологических станций. Пышные виллы резко контрастировали с мешаниной обычных домов, словно небольшие очаровательные замки, окружённые садами и виноградниками, где уединялись магистраты и воины, артисты и богатые вольноотпущенники столицы мира, чтобы радоваться жизни.

Во времена Бассиана-Каракаллы, который здесь родился, Лион достиг своего наивысшего расцвета.

Много раз новый Цезарь удостаивал его своими специальными милостями.

Имперский двор часто собирался здесь для игр и празднеств.

Но, несмотря на протекцию, которую предоставлял император своей родной земле, город в 217 году сохранял ещё живые и болезненные воспоминания о резне 202 года, развязанной по приказу Септима Севера. Спустя годы после его триумфа над генералом Децимом Клавдием, Септим Альбин, избранный легионами в Бретани, и погибший в 197 году, подстрекаемый своими советниками, победитель Песцения Нигера, обнародовал декрет о преследованиях. После того, как он себе забрал наследства всех граждан, противников доминировавшей тогда политики, власти развязали беспощадную резню христиан в городе Лионе и его окрестностях.

Тысячи сторонников Христа были избиты и умерщвлены.

Преследования продолжались много дней, сопровождаемые массовыми убийствами.

Варварские действия в отношении беззащитных женщин и детей, заклание на растерзание хищниками, распятия на крестах, избиение топорами и камнями, сожжение на кострах, использование плетей и кинжалов - всё шло в ход против невинных.

Во время резни, в неистовстве развращённой жестокой толпы, был замучен и испустил свой последний вздох великий епископ Прений, наставник евангельского сообщества города. Выходец из Малой Азии, он был учеником Поликарпа, преданного и очень почитаемого священника Смирны, который, в свою очередь, обрёл свою веру при посредничестве апостола Иоанна-Евангелиста.

Поэтому церковь Лиона считала себя хранительницей живых традиций Евангелия. Она обладал реликвиями сына Зеведеева и многих других представителей зарождавшегося христианства, что укрепляло силу её веры. В этом контексте духовного просвещения милосердный дух сообщества Иерусалима оставался почти нетронутым.

Тогда как Рим инициировал крещение на крови во времена Нерона, сообщество Лиона начинало свою задачу евангелизации в относительном покое.

Гонцы Палестины, Фигии, Сирии, Ахаиев и Египта постоянно приезжали сюда.

Присылаемые из Азии Послания освещали путь.

Именно потому это был постоянный центр теологических исследований в области толкований.

Прений, посвятивший себя скрупулёзным исследованиям Писаний, с великим мастерством использовал греческий и латинский языки. Он написал выдающиеся труды в опровержение противников Благой Вести и во имя сохранения апостольских традиций, направляя христианское строительство.

Но коллективность выделялась не только интеллектуальными достижениями.

Она сделала из алтаря святому Иоанну центр его общих трудов, и церковь занимала первое место по делу братской помощи.

В свете проходящих веков с трудом можно будет с точностью определить всю возвышенность раннего христианства.

Испытываемые болью, братья по вере любили друг друга, согласно примерам Господа.

Везде евангельская организация молилась с тем, чтобы служить и отдавать, а не для того, чтобы служили ей, и чтобы она могла получать.

Христиане были известны своей способностью посвящать себя лично благу всех, доброй воле, искреннему смирению, братской помощи и предрасположенностью к внутреннему улучшению.

Они любили друг друга, распространяли лучи своего коллективного отречения на все узлы человеческой борьбы, никогда не предавали своего призвания помогать, не ожидая вознаграждения за это, и всё это - перед лицом самых закоренелых палачей.

Вместо того, чтобы разжигать разногласия и возмущения у спутников, отданных в рабство, они восхваляли достойно выполняемый труд, как лучшее средство к освобождению.

Они умели усмирять соблазны эгоизма, и предоставляли свой собственный кров тем, кто пострадал от преследований.

Воспламенённые верой в бессмертие души, братья-мученики не боялись смерти. Как воины Христа, они разделяли всё, зная, что их семьи, оставшиеся позади, будут защищены и возвышены.

Так сообщество Лиона предлагало всю свою любовь сотням стариков, больным, женщинам, детям и воинам.

Поэтому церковь Святого Иоанна была, прежде всего, школой веры и солидарности, лучившейся в различных областях помощи.

Для распространения апостольских практик культ объединял адептов в общей молитве, тогда как очаги братства множились, отвечая на нужды создававшегося духовного дела.

Многочисленные жилища занимались за свой счёт охраной сирот и уходом за больными, однако число нуждающихся постоянно росло.

Город всегда был точкой слияния для иноземцев. Преследуемые отовсюду, они стучали в двери церкви, чтобы молить о помощи и крыше над головой.

Авторитет веры, представленный самыми старыми и опытными братьями, назначал диаконов различных секторов деятельности.

Службы поддержки и образования с самого детства, утешения оставленных пожилых людей, помощи страждущим, ухода за безумцами были распределены по специализированным секторам. Творения любви Христа ранней апостольской организации Иерусалима, рядом с паралитиками и слепцами, прокажёнными и невротиками, находили там продолжение и развитие.

Все братья старались участвовать в деятельности организации. Они были поделены между профессиональной работой, которая отвечала на их долг в отношении семьи, и евангельской деятельности, которая указывала на их обязанность учеников Доброй Воли в отношебнии человечества.

В сумерках гармоничной красоты Варус Квинт, теперь превратившийся в «брата Корвина», пришёл в узкий и бедно оформленный зал, предназначенный для молитвы, в церкви Святого Иоанна, где, согласно полученной информации, он найдёт Горация Нигера.

В углу зала какой-то пожилой мужчина с длинной седой бородой, с благородным морщинистым лицом слушал женщину с печальными чертами лица.

С любезным взглядом он поднялся, чтобы принять вновь прибывшего, предложил ему сесть рядом на каменной скамье и продолжил свою беседу отцовским тоном с дамой.

Это была скромная вдова, прибывшая из Валенсии и молившая о помощи. Она потеряла своего мужа в резне 202 года. С тех пор она жила с отцом и дядей в упомянутой местности, но против своей воли она оказалась втянутой в великое несчастье.

За то, что она отказала какому-то влиятельному капризному солдату, двое её родителей, с которыми она жила, были убиты на её глазах одной тревожной ночью.

В решимости сопротивляться, но совершенно покинутая всеми, она убежала и теперь искала какое-нибудь убежище.

В плаче она печально добавила:

— Отец Гораций, не оставляйте меня... Я не боюсь жертвы во имя нашего божественного Учителя, но не хочу отдавать себя на милость порокам легионеров. Во имя любви к Иисусу, оставь те меня здесь для сужения церкви...

Внимательный собеседник заметил:

— Да, я не против. Но должен сказать тебе, что у нас нет оплачиваемой работы ...

— Я не ищу вознаграждения, - сказала молодая женщина, - мне нужна помощь.

— Тогда, - объяснил ей удовлетворённый собеседник, - ты будешь помогать у изголовья стариков-пациентов. Ты потеряла своего отца и дядю, здесь же ты найдёшь других родителей, для которых Христос потребует от тебя любви и защиты.

Успокоенная, скромная женщина широко улыбнулась ему и удалилась.

Пришла очередь римского паломничества.

Размеренным и доверительным тоном Варус ввёл его в курс всех событий, произошедших с Аппием Корвином, начиная с его первой встречи с незабываемым другом, заколотым кинжалом в море.

Спокойный и любезный, Гораций выслушал его рассказ без эмоций, несмотря на эти печальные новости.

Он казался окаменевшим от большой боли. Но когда молодой человек закончил свою исповедь, он взволнованно заговорил о своём погибшем друге:

— Великий Корвин!... Да будет он счастлив среди славных служителей. Он был верен себе до конца.

И вытерев свои влажные глаза, добавил:

— Он всегда будет в нашей памяти. Смерть не разлучает нас в творении Господа..

Затем он с огромной нежностью заговорил об исчезнувшем друге. Аппий Корвин брал на себя обязанность помогать детям, поддерживаемым церковью. К тому же, он посвящал себя земледелию и садоводству и частым путешествиям, которые он совершал в поисках поддержки.

После 177 года он уехал в Египет, где он оставался в течение долгого времени и где обрёл ценный опыт.

Дети обожали его.

Со старостью он не утратил своего энтузиазма к труду. Он обрабатывал землю с весёлой стайкой юнцов, которым он преподавал ценные знания.

Озабоченный, он доверился в том, как дети будут скучать по нему, и когда Варус предложил себя взамен в рамках возможного, Гораций воспрянул духом и счастливо заметил:

— Ну конечно. В большинстве случаев сотрудники церкви трудятся здесь, согласно духовным расстройствам, носителями которых они являются. Постоянные преследования вызывают в нас различного рода сражения и страдания. Я знаю, что ты носишь в себе отцовское сердце, уязвлённое ностальгией. Ты будешь работать с детьми. У нас более тридцати маленьких сирот. Я поговорю о тебе с ответственными лицами.

Затем, понизив голос, он молил его навсегда забыть о личности Варуса Квинта. Он представит его всем как брата Корвина, наследника почтенного собрата, призванного в царство Божье. Он ему также гарантировал, что на христианскую душу приходится столько туч боли, составлявших печальные драмы, происходившие во мраке, что никто не будет задавать лишних вопросов...

Этот любящий приём согрел сердце усталого путешественника. И в этот момент двое детей в возрасте от трёх до пяти лет вошли в комнату.

С вопросительным взглядом самый старший из них обратился к старцу и спросил:

— Отец Гораций, это правда, что дедушка Корвин вернулся?

Патриарх погладил его по вьющимся волосам и сказал:

— Нет, сын мой. Наш старый друг отправился в путешествие на небо, но он прислал нас брата, который заменит его.

Он поднялся, обнял малышей и, посадив их на колени вновь прибывшего, очень ласково произнёс:

— Ну же, дети! Обнимите нашего благословенного спутника, который прибыл к нам издалека.

И оба малыша обвили ручонками шею посланника с той наивной нежностью, которая свойственна только детству.

Молодой патриций прижал их к сердцу и долго гладил их; но лишь старик Нигер мог видеть слёзы, которые катились из его глаз.

Варус Квинт теперь принадлежал прошлому.

Г оды пролетят словно ветер, и начнутся новые обязанности нового Корвина.

IV Женское приключение

В ритме драмы наших героев быстро пролетал 233 год.

В Риме, окружённая привилегиями и рабами, радовалась всеми благодеяниями богатства семья Ветурия.

В силу своего возраста Опилий казался довольным своим счастьем, известностью, благополучием своей жены и своих детей. Но Цинтия, выйдя замуж за него после мнимой гибели Варуса в море, значительно изменилась. Более сдержанная, она удалилась от праздничных утех. Она добровольно избегала отсутствия в семье, если только это не было для удовлетворения своих религиозных обетов, для восхваления богов-защитников, которым она стала очень преданна. Она полюбила Елену и Гальбу, детей Гелиодоры, с той же нежностью, что и в отношении Тациана, и получала от них в обмен доказательства уважения и привязанности.

Подобное поведение его дорогой супруги кристаллизовало в Ветурии почитание и любовь. Он следил за её малейшими желаниями, чтобы выполнять их как верный слуга. Он не уезжал из города без своей спутницы. Никогда не принимал никакого практического решения без её одобрения. Хоть он и являлся римлянином своего времени со всеми потайными и вульгарными деяниями, которыми грешит упадочное общество, для Цинтии он был верным другом, старавшимся понимать её и помогать ей в самых потайных её мыслях.

В отношении детей ситуация была другой.

Елена, со всей греческой красотой своих семнадцати лет, купалась в удовольствиях общественной жизни. Она упрямо предавалась играм и развлечениям, без малейшей привязанности к домашним добродетелям. Тациан же посвящал себя учению, он восхищался традициями патрициев и почти постоянно был погружён в философию и в историю. А Гальба презирал его духовное влияние и не скрывал своей близости с плохо образованными трибунами, несознательными сводниками. Он не выносил интеллектуального превосходства своего брата. Неугомонный спорщик, он всё больше погружался во зло. Он тратил ночи сна, чтобы оставаться в компании недостойных существ, несмотря на усилия своего отца, который старался пробуждать в нём респектабельность.

Тациан же, напротив, широко использовал те возможности, которые предоставляла ему жизнь.

Ещё ребёнком, затем молодым человеком, он приобретал опыт наиболее созидательных путешествий. Он уже знал обширные области Италии и Африки, а также различные уголки Ахайи. Он говорил по-гречески с той же лёгкостью, с которой говорил на родном языке, и, как люди, склонные к мудрости, питал жажду света к книгам.

Особенно, с глубокой страстью, он интересовался темами религиозной веры.

Он не допускал никакого ограничения у богов Олимпа. Для него домашние божества были единственными разумными существами, способными гарантировать человеческое счастье. Крайне привязанный к культу Сибиллы, великой матери, он постоянно посещал храм богини в Палатине, где отдыхал и медитировал долгие часы, ища вдохновения. Он считал, что Великий Юпитер - это невидимый наставник всех имперских побед, и даже если он был ещё молод, у него уже были свои собственные мысли по этому вопросу, и он всегда утверждал, что обязанность римлян приносить ему жертвы или умирать за него.

Как следствие, он не мог быть в согласии с принципами христианства, и всё это несмотря на дары разума, которые выделяли его личность.

Во время обмена мыслями с Ветурием или с коллегами своего возраста он поспешно считал, что Евангелие походило на собрание непонятных наставлений, предназначенных затемнять мир, если ему удавалось побеждать в области философии и религии.

Он спрашивал себя, почему столько мужчин и женщин так стремятся к мученичеству, словно жизнь - это не дар богов, достойный распространять счастье среди смертных. Он противопоставлял Аполлона, вдохновителя плодородия и красоты, распятому Иисусу Христу и допускал, что христианское движение - просто коллективное помешательство, которое власти должны пресекать.

Он задавался множеством вопросов. Как патриций может любить раба, как себя самого? Справедливо ли было бы прощать врагам, совершенно забывая обиды? Как можно отдавать, не ожидая ничего взамен? Как примирить общее братство, защищая элиту? Мог ли римский политик соперничать с безграмотным африканцем и считать его своим братом? Как можно молить милость небесную к своим противникам? Как можно принимать программу добра ко всем, когда страдания везде лишь растут, требуя репрессий правосудия? Не является ли собственная природа истинным полем вечной битвы, где бараны являются баранами, а волки - лишь волками? Как можно ждать социальных и политических побед под руководством спасителя, умершего на кресте? Судьба родины руководствовалась духами-хранителями, которые доверяли ей пурпур власти. Зачем же презирать их в обмен на безумцев, которые жалко умирали в тюрьмах и в цирках?

Очень часто, когда Цинтия восхищалась блестящим красноречием своего сына, Ветурий размышлял о той разнице, которая разделяла обоих мальчиков, воспитанных на одних и тех же принципах, и нравственно таких далёких друг от друга. Он сожалел о низшем уровне развития Гальбы, сына всех его надежд.

Тёплым вечером, при свете сумерек, семья собиралась на большой террасе и сердечно обменивалась идеями и мнениями.

Молчаливая Цинтия ткала какую-то тонкую вещь из шерсти. Недалеко от неё сидела Елена, в сопровождении Анаклеты, гувернантки, которую Опилий выбрал ей по причине родственных связей с его первой женой.

Будучи немногим старше дочери Еелиодоры, Анаклета родилась на Кипре. Очень рано, согласно с волей ей матери, высказавшей её перед своей кончиной, она была послана в Рим, её рекомендовали дому Ветурия. Ребёнок-сирота, она росла под защитой Цинтии и составляла компанию своей сводной сестре, которая проявляла к ней глубокую любовь и привязанность.

Услужливая и любезная, она умела покрывать все ошибки Елены, что делало её не только верной служанкой, но и помощницей в любых обстоятельствах.

Пока обе девушки говорили меж собой с озабоченным видом, Цинтия, казалось, была поглощена исключительно своим вязанием. В углу комнаты Ветурий и юноши живо о чём-то беседовали.

Разговор крутился вокруг социальных проблем. Татиен проявлял очевидный энтузиазм, а Еальба хранил позицию сдержанных выводов.

— Я допускаю, что борьба, развязанная сто лет тому назад, - комментировал Опилий, - естественным образом закончится победой государства. Я очень доверяю Александру, который известен, как модель осторожности и справедливости.

— Тем не менее, - заметил Тациан, охваченный юношеским возмущением, - у императора семья заполонена назареянскими женщинами. С материнской стороны он окружён дамами, утратившими разум, и которые не стыдятся получать религиозные наставления от бродяг, эмигрировавших из Азии. Кончина Ульпиена, без каких-либо принятых дисциплинарных мер, выявляет слабеющий характер его личности. Он слаб и нерешителен. Может быть, это модель индивидуальных добродетелей, но он не выказывает никакого желания руководить нашей политической жизнью.

Затем слегка саркастически заметил, улыбаясь:

— Если слаба голова, то незачем иметь крепкое тело.

— Возможно, ты прав, - добродушно сказал ему Опилий, - однако ты должен признать, что правительство не дремлет. У нас больше нет карательных зрелищ, но методическое преследование в рамках закона даёт положительный эффект. Тому пример - кончина Каллиста[10] ...

— А кем был Каллиста, если не рабом вне закона?

— И то верно, - согласился Ветурий, - мы не можем сравнивать слугу Карпофора с деятелем Империи.

— Потеря Ульпиена непоправима ...

— Да какое нам дело до жизни других? - со скукой в голосе прервал Гальба. - Я никогда не буду сомневаться в выборе между бокалом вина и философской дискуссией. Что мне лаёт, если я буду знать, что Олимп полон божеств, или что какой-то безумец умер на кресте двести лет назад?

— Не говори так, сын мой! - в раздражении сказал ему Ветурий. - Мы не можем забывать о судьбе народа и родины, где мы родились.

Молодой человек непочтительно разразился смехом и, положив руку на плечо Татиена, спросил:

— А что бы ты сделал, брат мой, если бы корона императора была возложена тебе на голову?

Юноша ощутил выражение сарказма в этом вопросе, но со всей решительностью ответил:

— В любой задаче по управлению, которая была бы возложена на меня, я уничтожил бы христианство, истребив не только его прозелитов, но и всех порочных и безнравственных людей, позорящих наши традиции.

Гальба покраснел и стал искать отцовского взгляда, словно прося его осудить сына Цинтии, но, заметив выражения порицания, с которым Опилий молча смотрел на него, произнёс несколько грубых выражений и удалился.

В этот момент Елена и Анаклета с раздражённым видом поднялись и направились в сад.

Заметив, что девушка утирает слёзы, Тациан забыл о социальных проблемах, воспламенявших его разум, и спросил у приёмного отца причины смены поведения у сестры, обычно такой беззаботной. И тот сказал ему, что молодой Эмилиен Секондин, с которым у девушки были чувственные отношения, был убит в Никомедии, если верить вестям, переданным ему гонцами несколько часов назад.

Тациан разволновался.

Он знал этого молодого человека и восхищался его умом.

Затем, желая воспользоваться подходящим случаем, чтобы затронуть трудный вопрос, с видимым волнением, Ветурий подошёл к своему пасынку и тихим голосом заговорил:

— Сын мой, годы постепенно приучают нас к необходимости размышлять. Я бы хотел видеть в Гальбе солидного продолжателя моих трудов, но, как ты знаешь, твой брат совершенно безответственен. Несмотря на свой юный возраст, он закоренелый игрок и драчун. Мы с твоей матерью изучали проблемы нашей семьи, и я считаю, что нам нужна твоя помощь в Галлии, где у нас есть большие и многочисленные владения. В вене у нас был верный друг в лице Лампридия Требониана, но Лампридий некоторое время назад умер. Алесий и Понтимиан, наши верные слуги в Лионе, уже старые и усталые... Он постоянно просят за тебя и требуют твоего присутствия, чтобы ты был там моим законным представителем.

Опилий прервал речь, словно проверяя эффект своих слов, и спросил:

— Ты бы согласился участвовать в сохранении нашего провинциального наследства? Наша лионская резиденция, по-моему, более комфортабельна, чем наш дом в Риме, а город пользуется уважением самых представительных семей нашей знати. Убеждён, что там ты заведёшь ценные знакомства и найдёшь большой стимул к работе. Наши земли регулярно дают там богатые урожаи, но мы не можем оставлять их без присмотра.

Молодой человек, казалось, был доволен этим предложением и заметил:

— Мать много раз говорила мне об этом переезде. Я готов подчиниться вам. Вы же мой отец.

Успокоенный Ветурий улыбнулся и сказал:

— Но это ещё не всё.

И, настойчиво глядя ему в глаза, он спросил:

— Ты уже думал о том, чтобы жениться, сын мой?

В смущении, молодой человек рассмеялся и стал объяснять:

— По правде, книги пока что не позволяли мне задуматься над этой темой. Трудно выйти из объятий Минервы, чтобы слушать разговоры Афродиты ...

Опекун оценил это замечание и отметил:

— Для всех нас, однако, неизменно наступает момент зрелости, которая толкает нас к созданию семейного очага.

После долгой паузы, давая понять, насколько деликатен этот вопрос, он продолжил:

— Из-за вести о преждевременной кончине Эмилиена, Цинтия, естественно, обеспокоена горем Елены. Как преданная мать, послушав её, она попросила у меня разрешения совершить путешествие до Саламин, где у Анаклеты много родственников. Аполлодор, её дядя, едет на Кипр на следующей неделе. И у меня есть намерение доверить ему своих девочек на экскурсию, которая на наш взгляд, будет ей крайне полезна для здоровья. Елена отдохнёт несколько месяцев от шумного Рима, соберётся с силами, чтобы быть в состоянии взять на себя более серьёзные обязательства. Как обеспокоенный отец, я всё думал о гарантиях на будущее ...

Поскольку Тациан оставался в молчании, Опилий, наконец, открыл ему планы, мучившие его:

— Признаюсь, я питаю надежду на брак между вами, возможно, позднее... Я не хочу навязывать вам свои желания. Я знаю, что обещание брака должно, прежде всего, подчиняться родству чувств, и думаю, что деньги не приносят счастья любви; но наше спокойствие было бы совершенным, если бы мы могли сохранить и в будущем такими же солидными свои финансовые и территориальные возможности, какие они сегодня. Я не думаю, что наш Гальба понимает будущие проблемы. Он транжира, не подчиняется дисциплине, и всё говорит нам, что он будет трудным спутником в жизни ...

Ветурий рассуждал настолько мягким тоном, что юноша почувствовал, как невольное волнение сжимает ему грудь. Он нежно сжал руки своего отчима и ответил:

— Отец мой, располагайте мной, как вам заблагорассудится. Я поеду в Лион, когда вам эту будет нужно; что же до будущего, то боги рассудят.

Их любящая интимная беседа продолжалась, что доказывало спокойствие разума сына Варуса Квинта. А в грациозном павильоне цветущего внутреннего дворика слышались совершенно другие мнения дочери Гелиодоры.

Обнимая свою гувернантку, Елена плакала, охваченная сильным раздражением, и громко выражала своё отчаяние:

— Анаклета, есть ли горе, большее, чем моё? Беда рушит мою жизнь. Эмилиен обещал мне поговорить с отцом, как только вернётся из Вифинии. .. И что теперь? Что будет со мной?! Мы были помолвлены более чем три месяца назад... Ты же знаешь, что наши тайные отношения должны были завершиться брачным союзом... О, бессмертные Боги, сжальтесь над моей горькой судьбой!...

Молодая киприотка гладила её прекрасные волосы, украшенные золотой нитью, и материнским тоном говорила:

— Успокойся! Мужество - это качество, необходимое во все великие моменты. Не всё потеряно. Мы уже договорились с твоей матерью о твоём лечении и отдыхе... Дядя Аполлодор отправляется в путешествие на остров. У нас будет разрешение твоего отца, и мы поедем вместе с дядей. А там всё будет проще. Там, в отдыхе, мы будем ждать, что готовят нам боги. У меня есть добрые друзья на родной земле. Верные рабы помогут нам в нашей тайне... Не бойся.

Но взволнованная и возмущённая девушка возразила:

— Как можно ждать все эти долгие месяцы? Я согласна на путешествие как на крайнюю меру... Эмилиен не мог умереть...

— Что же ты предлагаешь? - печально спросила Анаклета.

— Мы навестим Оросия... Он должен знать какое-нибудь лекарство, чтобы освободить меня ...

— Колдун?

— Да, он самый. Я не могу долго скрывать беременность, это вызвало бы скандал. Мой отец никогда не простил бы меня...

Гувернантка, зная о её внутренней борьбе, попробовала успокоить её угнетённую душу.

Но девушка в слезах не переставала упрекать себя. И даже если она очень поздно удалилась в свои апартаменты, она не обрела благословенного сна.

В печали она провела всю ночь в плаче и вздохах.

Против своей воли Анаклета проводила её рано утром в резиденцию Оросия, старика с ужасной внешностью, который прятался в жалкой лачуге Велабра.

Зажатый между кучами порошка и различными вазами, наполненными отварами с неприятным запахом, он принял посетительниц с кривым оскалом на губах.

Елена, назвавшаяся ложным именем, принялась объяснять причину, которая их сюда привела.

Не впервые она приходит к нему, объяснила она любезным тоном. В прошлом она уже просила его о помощи, и успешно, для покинутой подруги. Теперь черёд за ней. Она больна, в отчаянии, в тревоге. Она желала бы посоветоваться со сверхъестественными силами.

Колдун тщательно собрал монеты, которые дала ему девушка в качестве предварительной оплаты, и сел на треножник, на котором из символической скорлупы вылетали спирали благоухающего ладана.

Оросий повторил несколько формул на не знакомом им языке, возложил свои худые руки на вазу и, напрягши всё тело, закрыл глаза и воскликнул:

— Да!... Я вижу мужчину, который встаёт из бездны!... О, он был убит!... У него большая рана на груди! .. Он просит прощения за зло, которое он причинил тебе, но заявляет о том, что связан с твоей женской судьбой уже давно... Он плачет! Как горька боль, исходящая от его плача!... Какие тяжёлые слёзы удерживает эта душа в грязи земли!... Он говорит о ком-то, кто родится... Он протягивает руки и молит о помощи для ребёнка...

После краткой паузы старик в трансе спросил:

— А! Да, такая юная, она будет матерью? Во имя всех благословений, спускающихся от божеств, он на коленях просит, чтобы его избавили от этой дополнительной боли... Не избавляйтесь от того маленького ангелочка, который обретёт новое одеяние во плоти!...

В этот момент странного откровения Оросий сильно побледнел.

Обильный пот тёк по его лицу.

Он, казалось, внимательно слушал привидение, чьё присутствие пугало Елену и Анаклету.

После нескольких минут мучительного ожидания колдун заговорил снова и предсказал:

— Еоспожа, не отказывайтесь от материнства!... Никто безнаказанно не может убежать от намерений Божьих!... Ребёнок будет для вас защитой и утешением, обновлением и помощью... Но если вы будете настаивать на том, чтобы расстаться с ним...

Еолос Оросия стал жёстким и глухим, словно он находился под прямым влиянием сущности, помогавшей ему.

Охваченный таинственным порывом и обращаясь к дочери Ветурия, он заявил:

—... Тогда вы умрёте, омытая кровью, побеждённая силами мрака!...

Потрясённая, в слезах, Елена бросилась в объятия Анаклеты.

Она поняла, что Дух Эмилиена в этот час вмешался, чтобы побудить её сознание к материнской ответственности. Но она не могла долее оставаться в контакте с неожиданным привидением и крикнула своей спутнице:

— Я больше не могу! Уведи меня! Я хочу путешествовать, я хочу забыть ...

Оросий, который выказывал очевидный интерес к этой беседе с невидимым, вновь впал в оцепенение. А обе напуганные девушки, поддерживая друг друга, быстро удалились из его дома и вернулись к коляске, ждавшей их поодаль.

Вместо того, чтобы найти лекарство, которое освободило бы её от обязательств, Елена ощутила ещё большее угнетение.

Напавшая на неё меланхолия была такой серьёзной, что встревоженный отец решился организовать ей путешествие по морю.

Он позвал Аполлодора, своего друга-киприота, чтобы договориться об этом с семьёй.

Дав ему нужную сумму денег, Ветурий и Цинтия на это путешествие доверили ему обеих девушек.

Девушки предприняли это путешествие без всякой радости, хоть и были снабжены личными солидными финансовыми средствами. Их лица покрывала глубокая печаль.

Поглощённые созерцанием спокойных вод Средиземноморья, они много говорил меж собой о будущем...

Много раз Елена рассуждала в тиши, спрашивая себя:

— Логично ли верить тем словам, которые она слышала? Оросий - колдун. Чудесная сила, в которую он вырядился, чтобы впечатлить её, конечно же, исходила от влияния инфернальных существ, от кого же ещё? Возможно, привидение Эмилия было простым толчком безумия. Она молода, стоит в начале жизни. Она вправе выбирать свой собственный путь... Не было бы лучше освободиться от этого обязательства, которое было для неё мрачным грузом? По какому праву душа её возлюбленного приходила к ней из могилы, чтобы навязать ей такой тяжкий долг?

Нежно поддерживаемая Анаклетой и её старым дядей, она прибыла на остров в тисках постоянных сомнений.

Саламина, бывшая столица, прекрасная и процветавшая в прошлом, была разрушена великой иудейской революцией при правлении Траяна.

Исход населения был медленным, но нарастающим. Вокруг распадающегося города образовывались различные деревушки и земледельческие угодья.

В одном из подобных крохотных местечек Аполлодор построил себе дом.

Елену приняли с большим уважением и почитанием. Всегда поддерживаемая Анаклетой, она наняла себе в услужение старую рабыню-нумидийку Бальбину, которой пообещала свободу и возвращение на родину, как только ей самой не понадобится лечение. Несмотря на любящие протесты хозяйки дома, она сняла комфортабельную виллу посреди природы, ссылаясь на необходимость свежего воздуха и совершенного покоя.

Дни проходили один за другим.

Охваченная досадой и отчаянием, молодая патрицианка решила испробовать некоторые методы, чтобы избежать своего положения.

Она ловко заставила Бальбину говорить, и та ей разболтала некоторую информацию о травах, которые она собиралась использовать.

Не догадываясь о её намерениях, но обладая определённым опытом, служанка дала ей сведения, которыми сама располагала. Ничего не говоря гувернантке, однажды ночью Елена приготовила отвар и поставила его рядом с постелью, чтобы выпить его перед тем, как уснуть.

Она поставила кубок с отваром на столик недалеко от кровати и раздумывала какое-то время. Погружённая в глубокий самоанализ, она протянула руку за серебряным кубком, но внезапно её охватило странное оцепенение. Будучи в сознании, она, казалось, видела сон наяву, и в этот миг она увидела бледного и печального Эмилиена рядом с собой.

Он держался правой рукой за свою раненую грудь, как это было в видении Оросия, и с большой печалью обратился к ней:

— Елена, прости меня и сжалься надо мной!... Насильная разлука с телом стала ужасным испытанием. Не ругай меня! Я бы отдал всё, чтобы остаться и жениться на тебе, но что мы можем сделать, если небеса против наших желаний? Можешь ли ты вообразить себе муку мужчины, оказавшегося в могиле, который не имеет возможности поддержать любимую женщину?

Временно отделённая от своего физического тела, поражённая девушка слушала его... Если бы она могла, она немедленно сбежала бы. Эмилиен едва походил на тень соблазнительного атлета, каким она его знала. Он походил на привидение, которое смерть наделила болью. Только живые и чарующие глаза были теми же. Она хотела отступить назад и спрятаться, но чувствовала себя словно прикованной к земле и сдерживаемой своим возлюбленным невидимыми нитями.

Словно желая успокоить её, молодой усопший с любовью подошёл к ней и сказал:

— Ничего не бойся. Смерть - лишь иллюзия. Однажды ты тоже окажешься здесь, как и все смертные... Я знаю, насколько горизонт кажется тебе мрачным. Такая молодая, а уже охваченная тяжкими сердечными проблемами... Но всегда лучше как можно раньше узнать истину...

В душе девушка хотела знать, зачем он вернулся из мира теней и заставляет её страдать.

Разве ей не достаточно тем для нетерпения?

Поскольку она думала, что её возлюбленный свободен от любых нравственных обязательств, ей сознание невольно говорило громче, и она спрашивала себя:

— Почему Эмилиен так настаивает на желании сопровождать меня, если по сути он уже свободен? Разве он не покинул землю ради царства покоя?

Желая показать, что он понимает её мысли, нежданный посетитель ответил:

— Не считай, что могила является прямым переходом к обители богов... Мы далеки от света, если не стараемся зажечь его в своём собственном сердце. По ту сторону плоти, где живёт душа, мы противостоим самим себе. Мысли, которые мы питаем, это тёмные завесы, удерживающие нас во мраке или толкающие нас вперёд к пути возвышенного сияния... Те, кого мы оставляем позади, удерживают наши шаги или облегчают наше продвижение, в соответствии с чувствами, которые память о нас внушает им. Не думай, что в судах божественной справедливости царит ненаказуемость!... Мы неминуемо получаем по своим делам ...

Во время этой странной беседы Елена более ясно вспомнила о тайне, которая мучила её ...

Неужели Секондин покинул могилу, чтобы напомнить ей об обязанностях, от которых она собиралась избавиться?!

Внезапная печаль охватила её растревоженную душу.

Как избавиться от этого груза волнений?

Она оказалась между Духом Эмилиена, напоминавшем ей о счастье, которое уже не улыбнётся ему на земле, и нежелательным ребёнком, угрожавшим её существованию.

В глубине души она хотела быть матерью и окутать своё сердце тем потенциалом нежности, которое взрывалось в её груди, но не в тех обстоятельствах, в которых она оказалась.

Никогда она не испытывала настолько сильной нравственной муки.

Страстные слёзы жгли ей глаза.

В отчаянии, она стала на колени и воскликнула:

— Как ты можешь просить меня о сочувствии, когда я так несчастна? Поймёшь ли ты муки женщины под ударами обязательств, уничтожающих её личное достоинство? Знаешь ли ты, что это значит - ждать позорящего тебя события без поддержки и обещанной любви? Ах! .. Мёртвые не могут понять несчастье живых, потому что если бы так было, ты бы забрал и меня... Компания инфернальных существ, вероятно, более безобидна по сравнению с жестокими людьми!...

Обезображенный посланник погладил её ухоженную и заметил:

— Не богохульствуй! Я пришёл молить тебя набраться мужества... Не пренебрегай короной материнства. Если ты согласишься принять это трудное испытание, покорившись божественным намерениям, мы не будем разлучены. Вместе в духе, мы продолжим поиски бессмертной радости... Спокойно переноси удары судьбы, которые ранят нас сегодня. Не гнушайся плодом нашей любви... Иногда в нежных ручонках ребёнка мы находим силу своего обновления и спасения... И как следствие, не отказывайся от определения небес! Храни в себе цветок, открывающийся меж нами. Благоухание его лепестков будет питать наше общение... И однажды соединит нас в сферах красоты и света!...

Девушка хотела продолжить беседу в этот незабываемый час, но, возможно, потому что её чувствительность расстроилась, лицо Эмилиена постепенно смешивалось с беловатым туманом и удалялось... удалялось...

Она громко звала его, но всё было напрасно.

Жестикулируя в постели, потеряв голову, она проснулась в крике:

— Эмилиен!... Эмилиен!...

Невольно её рука в оживлении опрокинула ближайший кубок, и он упал, пролив всё содержимое.

Преступный отвар был потерян.

Елена вытерла обильные слёзы и, поскольку уже не могла заснуть, встала и вышла подышать свежим предрассветным воздухом на соседнюю террасу.

Звёздное видение небосвода, казалось, облегчило её муку, а мягкий бриз с моря осушил её влажные глаза, словно успокаивая ей сердце.

Как никогда сдержанная и печальная, она смиренно ждала, когда время совершит свою работу.

Анаклета, её верная подруга, получила из якобы незначительных задушевных разговоров с Бальбиной всю нужную информацию, необходимую для помощи, которую она должна была оказать ей, и после долгих недель, в течение которых Елена оставалась в постели, молодая патрицианка родила на свет крохотную девочку.

Ей помогала исключительно Анаклета, проявившая себя в отношении протеже истинной матерью. Елена же смотрела на свою дочь с тяжёлым сердцем, охваченным неуправляемыми волнениями.

Она не знала, ненавидела ли она свою дочь или нежно любила.

Еувернантка заметила ей, что по странному совпадению её дочь унаследовала особую родинку, подобную её родинке, как большое тёмное пятно на левом плече.

С любовью одевая её, она заметила:

— Это сделает её легко узнаваемой.

Усталая Елена решительно ответила:

— Я не собираюсь её разыскивать.

— Тем не менее, - рассуждала подруга, - время коротко и быстро бежит вперёд. Может быть, наступит день возможного сближения. Мне тяжело думать, что мы расстаёмся с такой куколкой, как эта. Разве нет какого-нибудь средства...

Елена, однако, решительно и резко оборвала её:

— Она должна исчезнуть. Это дочь, которую я не просила и не должна была дожидаться.

Разочарованная, Анаклета, держа её у своего сердца, закутала её в шерстяные тряпки, затее передала материнскому взгляду, добавив при этом:

— Она твоя ... Оставь ей какой-нибудь сувенир. Бедная птичка! Как ты вынесешь бурю?

Странным образом обуреваемая противоречивыми мыслями, молодая женщина сдерживала слёзы. Затем вынула из ближайшего комода прекрасную камею с изображением Сибиллы, прекрасно выделанную из слоновой кости, и надела на шею малышки.

После этого властным тоном приказала гувернантке:

— Анаклета, займись её путешествием. Надо положить её в большую корзину и оставить под деревом где-нибудь на природе. Не передай её кому-либо, поскольку я не собираюсь хранить связь с прошлым, которое я считаю умершим, начиная с этого мгновения.

— Елена!... - вздохнула молодая женщина, явно намеревавшаяся именно это посоветовать ей.

—Не вмешивайся, - заявила молодая мать, - когда настанет новый день, я уже буду носительницей новой судьбы. И не говори мне больше об этом. Я сумею вознаградить тебя. Можешь рассчитывать на меня, когда захочешь.

Анаклета хотела было снова вступиться, но дочь Ветурия решительно воскликнула:

— Не спорь. Боги сами решат ...

Племянница Аполлодора с явным сожалением подчинилась. Она взяла свою шаль и вышла с небольшим грузом на руках.

За окном рождалась новая заря.

На горизонте вскоре должно было появиться солнце.

У Анаклеты был соблазн положить ребёнка на пороге двери какой-нибудь ближайшей фермы, где косвенно, но она могла бы следить за его развитием; но поскольку это шло вразрез с мнением Елены, она с трудом чувствовала себя подчинённой. Она зависела от дома Опилия, и в частности от дочери Ветурия. Следить за ребёнком, даже издали, значило бы привлечь к себе все громы и молнии. Она не хотела лишиться общественного престижа дома Цинтии. Она была слишком счастливой, чтобы вот так легко потерять преимущества, которые окружали её в повседневной жизни. Но мысль о том, чтобы полностью забыть о малыше, разрывала ей сердце. Разве справедливо было бы вот так предоставить маленькое существо опасности появления зверей? На какую судьбу могла рассчитывать бедная невинная малышка, оставленная на милость природы?

Она смотрела на её маленькое личико под покрывалом и, видя, что ребёнок спокоен и не плачет, ещё больше сочувствовала малышке.

Прохладный ветерок был подобен небесной ласке.

Мужественная гувернантка прошла примерно три километра в направлении ближайшей деревушки.

Рискуя вызвать подозрения, она не могла идти дальше. Но как оставить ребёнка на милость равнины? Сама мысль о подобной жестокости претила ей. И она решила оставить корзину с малышкой на перекрёстке дороги, и оставалось лишь немного подождать. Затем, молясь, она просила богов своей веры послать ей кого-либо, чьё присутствие успокоило бы её.

В тревоге она терпеливо ждала.

Когда дневной свет начал окутывать собой плотные слои тумана, вдали она увидела человека, который, казалось, любил утренние прогулки на свежем воздухе и спокойно шёл вперёд ...

Молодая женщина быстро спряталась, и в этот момент, возможно, предчувствуя добрые руки, ребёнок шумно застонал.

Прохожий ускорил шаги, подошёл к малышке и, став на колени перед корзиной, вскричал:

— Великий Серапис! Что я вижу? Ангелочек, Боже!... Покинутый ангелочек!...

Он осторожно склонился, погладил крохотную обнажённую головку и, подняв глаза к небу, воскликнул:

— Божественный Зевс! Вот уже пятнадцать лет, как ты унёс в лоно своей славы Ливию, мою единственную дочь, единое утешение моего вдовства! .. Сегодня ты мне, безутешному паломнику, возвращаешь её. Будь же славен! Отныне я не буду больше одинок ...

С чрезвычайной нежностью он вытащил из корзины малышку, прижал её к сердцу и устроил её под своей тёплой курткой, затем повернулся и пошёл тем путём, каким пришёл.

Первые золотистые лучи утреннего освещали пейзаж, небо, казалось, подтверждало свою защиту малышки на земле, а птицы начинали мелодично петь, словно благодаря божественное провидение за радость покинутого ребёнка, нашедшего благословение семьи.

V Встречи после разлуки

В конце 233 года в скромном зале церкви Святого Иоанна было организовано небольшое собрание, чтобы рассмотреть срочные темы Евангелия.

Трое мужчин пожилого возраста и более молодой четвёртый анализировали нужды христианского движения.

Империя была опустошена чумой, пришедшей с Востока и оставившей после себя неисчислимые жертвы.

В Риме ситуация была одна из самых сложных.

Эпидемия проникла в Галлию, и христианское сообщество Лиона мобилизовалось, чтобы уменьшить страдания народа.

Брат Корвин, самый молодой из всех четырёх, поддерживал дело покинутых и несчастных больных.

— Если мы презираем своего ближнего, - комментировал он, воодушевлённый доверием, - как мы можем соответствовать своей миссии милосердия? Быть христианином - значит, жить с Духом Христа в нас. При изучении апостольских рассказов мы ясно видим, что в компании с Господом небесные легионы овладевают землёй и преображают людей в инструменты своей бесконечной доброты. Со времени первого контакта Иисуса с человечеством мы можем наблюдать, что духовный мир проявляется и ищет в существах человеческих живые точки опоры творению обновления. Захария посещал ангел Габриель, передавший ему приход Иоанна-Крестителя. И тот же ангел возвестил Святой Деве Марии приход Спасителя. Небесный посланник посетил во сне Иосифа из Галилеи, чтобы успокоить его в отношении рождения Искупителя. Возвысившись среди людей, божественный Учитель не ограничивается выполнением древнего Закона, одними лишь губами повторяя его принципы. Он сам идёт навстречу тревогам народа. Он очищает прокажённых на дороге, протягивает дружескую руку паралитикам и поднимает их, возвращает зрение слепым, вытаскивает Лазаря из могилы, лечит больных, возвращает заблудшим женщинам их личное достоинство, даёт людям новые принципы братства и прощения. Даже на кресте он с любовью говорит с двумя преступниками и старается направить их души к Небесам. После него преданные апостолы продолжают его славную задачу возвышения людей, следуя его путём просвещения души и исцеления тела, посвящая себя Евангелию до последней жертвы.

— Мы понимаем логичность твоих речей, - возразил священник Галиен, старый галл, который долго оставался в Пафлагонии, - но надо избегать испытаний соблазна. Думаю, что настало время нам подумать о строительстве домов на наших землях в Аквитании. Мы не можем подняться к Небесам, не приняв нашу душу в молитве ...

— А как мы сможем помогать человечеству только в молитве? - с уверенностью добавил Корвин. - Многие наши спутники живут в пустыне. Они организуют одиночные пункты, уродуются, мучаются и думают, что таким образом поддерживают дело искупления человеческого. Но если мы должны искать спокойствия, чтобы служить Создателю, то почему Иисус пришёл к нам разделить свой хлеб жизни? Каким сражением будет славен воин, если он покинет битву? В какой стране будет ценный урожай для крестьянина, который лишь созерцает землю под предлогом любви к ней? Как сеять зерно без контакта с почвой? Как породить добро у существ, без испытания нищетой и невежеством? Мы не можем допустить, чтобы здоровье было возможным без душевной близости того, кто спасает, с тем, который отклонился от пути или растерян.

Во время паузы Галиен добавил:

— Твои рассуждения справедливы, однако мы не можем согласиться с грехом или позволить опрометчивым душам приблизиться.

— Язычники обвиняют нас в том, что мы являемся помехой радости, - подчеркнул Пафус, седоволосый дьякон. - Для них Евангелие - это завеса печали, удушающая мир.

— И достаточно тех, кто видит, в чём месть божеств Олимпа, - сказал Эннио Пуденс, благородный спутник преклонных лет. - Сколько таких, кто не впервые обижается на нас и предполагает, что мы являемся причиной гнева небесного! Валериан, один из наших друзей, работающих на форуме, рассказал мне в частном порядке, что среди требований, сформулированных на Консилии[11], на празднике Августа, было требование снова побить нас плетьми. Он утверждает, что выполнение подобного запроса запаздывает, поскольку Император Александр Север не очень уверен в себе.

Галиен улыбнулся и добавил:

— Одной причиной больше, чтобы избрать уединение для тех, кто претендует на обожание Бога без помех со стороны людей ...

Эта сдержанная фраза повисла в воздухе. Но Корвин, возбуждённый глубоким усердием к делу Евангелия, снова решительно взял слово:

— Почтенные братья, я допускаю, что мы не вправе вмешиваться в решение тех, кто ищет одиночества, но полагаю, мы не должны поощрять движение, которое может рассматриваться как дезертирство. Мы стоим перед лицом войны идей. Первый легионер, который был предложен в жертву за освобождение духа человеческого, был сам Учитель, наш божественный Командир. На кресте Голгофы, в великом мужественном порыве свидетельства наши спутники становятся мучениками веры. Уже скоро двести лет, как нас бросают на корм хищников, как ничтожных существ, служащих публичному развлечению. Мужчины и женщины, старики и дети брошены в тюрьмы и на арены цирков, привязанные или сжигаемые на кострах, они проявляют героизм веры в лучший мир. Было бы несправедливо изменить их памяти. Противники нашего дела считают, что мы безразличны к жизни, поскольку не знают урока Благодетеля небесного, который показал нам служение братства в лоне истинного добра и совершенной радости. Да, мы не должны уклоняться от труда и борьбы. Существует строительство на уровне духа, как на уровне материи. Победа христианства со свободным проявлением мысли - дело, которое нам следует конкретизировать.

Наступила короткая пауза, которую прервал голос Эннио:

—Что касается труда, то наше положение не из блестящих. Многие семьи, предчувствующие преследования, увольняют христианских служащих. Только вчера мастерские Попония уволили десять наших спутников.

— Но мы имеем право просить милостыню для церкви, а церковь должна их поддержать, - заметил внимательно слушавший Галиен.

На это Корвин твёрдо отреагировал:

— Да, мы вправе просить милостыню. Но это также и право нищего. Однако мы не можем, как мне кажется, забывать о творении добра, чтобы приходить на помощь миру. У нас есть земли, за которых ответственны многочисленные наши братья. Плуг не обманывает. Зерно преданно отвечает на наши усилия. Мы можем трудиться. Мы должны призывать других к этому лишь в очень особых условиях. Было бы нежелательно поддерживать сообщество в его непродуктивности. Пустые головы - прибежище соблазнов. Думаю, что мы способны помогать миру через хорошо направляемые усилия. Повседневный труд является средством, которым мы располагаем для осуществления наших обязательств перед теми, кто сопровождает нас, а свободный труд во благо - это источник, который Господь предоставил в наше распоряжение для служения человечеству и нашего роста вместе с ним во имя божественной славы..

Оратор не успел закончить, как приоткрылась дверь, и один из братьев объявил:

— Брат Корвин, сестра Понтимиана хотела бы видеть вас.

Священник извинился перед своими собратьями и удалился.

На месте, которое вело к строившемуся храму, его ждала какая-то респектабельная женщина.

Это была охранница земельного владения Опилия Ветурия.

В противоположность мужу, она стала верным другом церкви. Корвин поддерживал её в духовном обновлении.

Несмотря на свой пожилой возраст, Понтимиана проявляла крайнюю остроту в своём светлом взгляде, отражавшем всегда кристальную доброту души.

Священник ей очень часто помогал, и она стала ценной сестрой для него, питавшего к ней искреннее уважение.

Она поприветствовала его улыбкой и сразу же поставила в известность:

— Тациан, молодой человек, с которым вы были знакомы в Риме, сегодня прибыл к нам. Поскольку это человек, судьба которого вас всегда интересовала, я принесла вам новости о нём.

Лицо священника побледнело.

Наконец-то он увидит своего любимого сына.

Почти двадцать лет прошло.

Постоянно он искал его в лицах сирот и нашёл любовь в сердце бездомных детей, которые приходили к нему, дрожа от холода. Во всех своих молитвах Господу, в глубине души своей, он вспоминал его имя. Согласно советам апостола Корвина, укрепившего его веру, Варус посвятил себя труду на земле. Далёкий от морского мира, он отказался от своего призвания командовать, его голос смягчился, а сам он научился подчиняться. Принимая старого Корвина за обновительную модель, он делил своё существование между алтарём и обычными своими задачами. Он стал знаменитым в Лионе не только за своё самоотречение во имя больных, которых он исцелял и оживлял молитвой, но и за глубокую нежность, с которой он занимался защитой детства.

Он проживал во владениях церкви с тридцатью мальчиками, которым он был ментором и отцом, и пользовался помощью двух старушек.

Став священником, Варус Квинт нашёл у этих малышей духовную пищу своей тоскующей душе.

Несмотря на царившую атмосферу враждебности к церкви, город уважал его.

Бедные и несчастные давали ему трогательные доказательства любви. Но он был не только великим в апостольстве, он был необыкновенен в смирении и стал главным садовником пяти патрицианских резиденций. Он руководил рабами в обработке земли и в культуре растений с большим знанием дела, и ему удавалось не только зарабатывать значительную сумму денег, но и восхищение и предпочтение в своём окружении.

Господский дом Ветурия составлял часть аристократических зданий, которыми он занимался. Он обрёл доверие интендантов и уважение служащих. В больших владениях это был великий помощник и друг.

В глубине души Варус знал, что это единственное средство увидеть однажды Татиена и раскрыть ему отцовские объятия.

И как следствие, он удваивал усердие по уходу за парком, посреди которого высился дом Опилия. Ни один сад в Лионе не был равен ему по красоте.

Оповещённый Алесием и Понитимианом, которые несколько раз наведывали Рим, что его сын обожает красные розы, он соорудил большие цветники и придал им специальную форму сердца, окружённого цветами, с гостеприимными мраморными скамьями в центре и фонтанами, приглашавшими к медитации и отдыху.

Он много трудился, начиная с семнадцати лет, когда был далеко от своего дома, чтобы заслужить удовлетворение этого часа.

Он обрёл большой опыт, занимался своим воспитанием. Он долго изучал мыслителей на различных языках. И он пережил поток печалей своей собственной судьбы, стараясь побеждать все препятствия, чтобы предстать, пусть даже безымянным и неузнанным, перед своим сыном, которого он постоянно вспоминал со всем достоинством человека добра.

Как предстать перед сюрпризом этого часа? Хватит ли ему сил обнять Тациана, не ничем не выдав себя?

Голос Понтимианы вырвал его из навязчивых мыслей:

— Брат Корвин, вы себя плохо чувствуете?

Словно пробудившись от мучительного сна, священник взял себя в руки и любезно ответил:

— Простите, сестра моя. Со мной всё в порядке.

— Знаете, у меня мало времени, - тревожно сказала она. - Молодой Тациан прибыл больным.

— Больным?

— Да, всё указывает на то, что он заразился этой проклятой чумой.

В печали, она добавила:

— Я пришла не только информировать вас, но и попросить у вас помощи.

Служанка Ветурия объяснила, что молодой человек прибыл в сильном жару, его часто тошнит, что он также страдает от серьёзной ангины, которая мешает ему глотать. Сопровождавшие его рабы говорили, что молодой человек казался всё путешествие раздражённым, и что лишь накануне, за несколько часов до прибытия в город, ему стало хуже. Она с мужем принимали все необходимые меры. Татиена поместили в комфортабельную комнату, давно ждавшую его, и ему вызвали врач доверия. Она ещё не знала диагноз, но решила попросить его срочно придти на помощь, зная об опыте, который Корвин приобрёл, помогая больным, заражённым чумой. Она знала, что впредь дом будут считать зоной риска, и что они с мужем не смогут рассчитывать на ничего не знающих слуг и не могут ожидать поддержки влиятельных римлян. Её соотечественники в большинстве своём попрятались в отдалённых сельских деревушках, поскольку опасались заражения.

В нетерпении оказаться рядом с сыном, что бы ни происходило, священник с тяжёлым сердцем слушал её. Но связанный ответственностью, удерживавшей его в храме, он пообещал посетить пациента, как только освободится от срочных дел.

И в самом деле, в конце дня он оставил вместо себя мальчиков и вечером уже входил в комнату своего сына.

Поддерживаемый Алесием, молодой человек был в беспокойстве, страдая от ужасных приступов тошноты. Его худое лицо выдавало состояние уныния.

И хоть интендант представил ему священника, Тациан, будучи в горячке, никого и ничего не узнавал.

Его дикий, ничего не выражавший взгляд блуждал по комнате.

Корвин погладил больного по потной голове, а охранник сказал ему:

— Уже два часа, как он бредит.

Действительно, через несколько минут тяжёлого ожидания больной устремил свои глаза на посетителя, и его взгляд загорелся. На его лице читался очевидный интерес. Он долго рассматривал священника, словно безумный, затем отбросил тонкое покрывало и вскричал:

— Кто принёс мне информацию о кончине моего отца? Где те рабы, что зарезали его? Проклятые! Они будут убиты ...

Тронутый до глубины души подобными словами, благодетель больных прибег к молитве, чтобы не выдать себя.

Бледный и почти сражённый услышанным, он молча молился, тогда как Тациан не переставал кричать, словно в горячечном бреду видя краем глаза реальность:

— Отвезите меня на галере в Карфаген!... Я не могу отступать. Я сам открою истину... Мы проведём расследование. Я накажу виновных. Как они могли забыть подобное преступление? Опилий сказал мне, что множество преступлений совершаются во мраке, и что правосудие не в состоянии всех их раскрыть... но я отомщу за отца... Варус Квинт будет оправдан. Я никому не прощу. Я уничтожу всех негодяев...

Возможно, взволнованный странным выражением глаз брата Корвина, муж Понтимианы сдержанно объяснил ему:

— Молодой человек в бреду, он вспоминает о своём отце, зарезанном назареянскими рабами много лет тому назад на корабле, вёзшем его в Африку с карательной миссией.

Но поскольку его собеседник мог проявлять себя лишь односложными выражениями, добавил:

— Варус Квинт был первым мужем госпожи. Говорят, он плыл в Карфаген с миссией наказать множество непокорных христиан, когда был заколот кинжалом невежественными слугами...

Он правил одно из покрывал, которыми был накрыт больной, и продолжил:

— Бедный мальчик. Хоть Ветурий и воспитывал его как собственного сына, очень скоро он стал мучиться памятью об отце.

Затем, понизив голос, он осторожно подошёл к священнику и, в смущении заметил:

— В реальности же смерть Варуса подтолкнула семью к ненависти к христианству. Тациан был воспитан матерью в крайнем почитании божеств. Она обычно говорила, что подготовила сына к борьбе с галилеянской мистификацией и не скрывает своего намерения сделать из него опору имперскому великодушию. Поэтому я чту вашу помощь, которой Понтимиана так доверяет, но считаю своим долгом молить вас быть осторожным, чтобы каким-либо образом не задеть юношу в его принципах.

Преданный брат бедных не удивился этому замечанию.

С печалью в голосе он поблагодарил за предупреждение.

Он бы многое дал, лишь бы задержаться здесь, возле больного, которого он так хотел бы сжать в своих объятиях!

Он с любовью занялся им, приготовил лекарства, указанные врачом, и старался изо всех своих сил как можно лучше за ним ухаживать.

Но Тациану становилось всё хуже.

Поздно ночью Алесий с женой ушли отдыхать. Трое верных рабов заменили их, чтобы следить за состоянием больного ночью.

Брат Корвин оставался на месте.

Молодой человек переживал кульминационную фазу коварной горячки. Суровая скарлатина достигла стадии сыпи.

В течение последующих тридцати часов, находясь межу силой веры и отречения любви, священник с чрезвычайной нежностью следил за ним, чем заслужил признательность своего окружения.

На второй день сыпь появилась в форме небольших красных пятен, которые начинались от грудной клетки, и в течение многих недель всё особое внимание было направлено именно на это.

Много раз, бодрствуя во время его сна, со слезами на глазах, священник по-отечески гладил его волосы и страдал от искушения проявить свои чувства.

Но как объявить войну Цинтии? Разве он не воспринял вместе с Евангелием новую манеру бытия? Какое доказательство лояльности Христу он дал бы, сея ненависть и горечь в голове своего любимого сына? Чему бы послужило принятие подобного отношения, в попытке навязать свою любовь Татиену?

Много раз он молился, прося у Иисуса вдохновения, и сколько раз он видел во сне старого Корвина, который советовал ему обрести крайнее смирение, словно неся ответ Всевышнего.

В своём состоянии пропагандиста Благой Вестион был связан с тысячами людей, которые приходили к нему в поисках слова и примера в почтенном поведении.

И он был не вправе сомневаться.

Его любовь к сыну была такой великой, но возвышенная любовь к Учителю была ещё больше, и он должен был оставаться достойным в своей высшей ответственности.

Когда больной пришёл в сознание, он обнял его, поскольку внешне он считался не только главным садовником дома, но и незабываемым благодетелем.

Тациан чувствовал непреодолимое влечение к этому скромному и настойчивому человеку, который навещал его, он ценил разговоры с ним, и в течение долгих часов они обменивались мыслями о науке или искусстве, культуре и философии.

Их интересовали одни и те же темы, с теми же предпочтениями.

Они спорили о Виргилии и Лукреции, о Люции и Гомере, об Эпикуре и Тимее Локресском, о Сенеке и Папиниане, и точки зрения у них были до удивления схожими.

И словно боясь потерять это чарующее общение духа, они следовали параллельным линиям в своём образе мышления.

Они систематически избегали любого комментария темы веры.

Поддерживаемый своим другом, молодой человек уже мог совершать прогулки в парке, богатом пышной растительностью. В тени крепких пихт или среди цветущей травы, улыбающиеся и счастливые, они затевали просвещённые разговоры на манер древних эллинистов, которые ценили обмен продвинутыми знаниями на алтаре природы.

Однажды, подстёгиваемый любопытством, Тациан стал расспрашивать Корвина о причинах его уединения в Галлии, тогда как он мог бы жить в Риме, как ценный наставник. Откуда он сам, и почему он приговорён к провинциальной темноте?

Корвин сдержанно признал, что родился в метрополии Цезарей, но был увлечён своим трудом в галльском сообществе и питает к нему сильные тёплые чувства.

— Какая работа может вас задерживать в Лионе до такой степени, чтобы забыть о себе? - спросил молодой человек с невольным жестом симпатии. - Я считаю, что наследники славы патрициев не должны были бы допускать образования рабов, но египтянин или еврей не мог бы создавать те мысли, которые необходимы нам для гарантии имперского величия.

— Да, несомненно, - доброжелательно согласился его друг, - но я считаю, что провинциям также нужна определённая преданность. Мир полон наших легионеров. Повсюду мы располагаем непобедимой силой цивилизации. Наши императоры могут провозглашаться в различных областях земли. И как следствие, мы не можем забывать о необходимости образования во всех сферах.

Затем с улыбкой подчеркнул:

— Именно поэтому я обратился в школьного учителя.

Тациан разделял его доброе расположение духа.

В этот миг Варусу пришла одна идея.

Что, если дети нанесут ему дружеский визит? Не будет ли это лучшим способом пробудить его сердце к евангельскому посланию? Молодой человек мог остаться навсегда не осознающим своего положения, но разве было бы справедливым не пригласить его на банкет божественного света? Кто мог бы предвидеть преимущества подобного действия? Ввиду своей разумности, его сын, конечно же, был чем-то ограничен в семье. Быстро можно было уловить, что его мнения уважались. Хоть и довольно юный, он имел свои собственные убеждения. Детский хор, конечно же, сделает чувствительным его сердце. И возможно, Тациан согласился бы изучать уроки Иисуса, если бы дети смогли тронуть чувствительные струны его души...

После нескольких секунд размышления он обратился к выздоравливающему. С сияющими тайной надеждой глазами он спросил, согласится ли он на посещение его детьми, за которыми Варус приглядывал.

Воспитанник Ветурия был полон восхищения от этой идеи. Он всегда говорил, что будущее принадлежит детям. В этом смысле римская цивилизация не могла пренебрегать подготовкой молодёжи.

Накануне встречи, с помощью Алеия и его жены, Татиен сам организовал праздничную атмосферу приёма на очаровательной площади Красных Роз; это было чудесное создание Корвина.

Корзинки с фруктами кувшинами с обильным количеством виноградного сока были артистично расставлены между мраморными скамьями.

На собрание была приглашена музыкальная группа сельского владения, составленная из молодых рабов.

Блестящие молодые люди держали в руках лиры и лютни, барабаны и систры и играли радостные мелодии.

Ферма была поделена на два потока сторонников: поток из христианских слуг, воспламенённых радостью и надеждой, руководимые оптимизмом Понтимианы, и поток помощников, преданных богам Олимпа, руководимых Алесием, который не смотрел на это событие добрым взором. С одной стороны, читали молитвы и по-братски улыбались, с другой же слышались насмешки и мелькали мрачные лица.

Со всей мудростью апостола и наивностью ребёнка брат Корвин вошёл в благоухающее помещении, ведя за собой три десятка детей, которые по-простому представились гостям и хозяевам.

Ведомые своим ментором, они вошли с лёгким гимном на устах, выражавшим нежные пожелания мира:

Скромные голоса походили на хор ангелов, перенесённых в сад на крыльях ветра.

Татиен любезно встретил детскую стайку.

Два танцовщика исполняли комические номера, дети же, счастливые, смеялись.

Было организовано несколько невинных игр.

В форме диалогов и монологов шесть мальчиков читали тонкую поэзию, очаровавшую собрание, состоявшее из нескольких десятков рабов в праздничных костюмах.

В нужный момент Тациан взял слово. Он говорил об идеалах родины и народа, о величии человечества.

Чуть позже радость довершилась обильным угощением для всех приглашённых.

Преданный садовник, который был объектом внимания, представил молодому патрицию самого маленького из детской группы. Это был Сильвен, малыш пяти лет, сын легионера, погибшего на поле боя. Его несчастная вдова, страдавшая от чумы, доверила ему своего мальчика несколько недель назад.

Тациан с искренней нежностью 061мл его и обратился к нему слова любви.

Брат Корвин объявил, что пора отвести детей домой, и назначил Сильвена прочесть молитву с пожеланиями счастья хозяину дома.

Малыш послушно обменялся радостным взглядом со своим учителем и вышел на середину круга гостей.

Это был момент взволнованного ожидания для всех.

Все смотрели на него с тревогой и надеждой ...

Воспитанник Ветурия с улыбкой наблюдал за сценой, уверенный, что будет призван в молитве божествам.

Словно победивший воин, с головкой, поднятой к небу, малыш начал говорить, охвачепнный волнением:

— Иисус, наш божественный Учитель!... Помоги нам ...

И в этот момент внезапная бледность разлилась по лицу молодого патриция. Черты лица, до этого спокойные, исказились, он стал неузнаваемым. Свирепое выражение сменило радость. Внезапно превратившись в фурию в человеческом обличье, он гневно завопил, вскричав с угрожающим видом:

— Долой назареян! Долой назареян!... Проклятый Корвин!... Проклятый Корвин!... Какое бедствие! Кто посмел ввести христиан ко мне? Я восстановлю справедливость! Я покончу с этой чумой!...

В стенах царило тягостное изумление.

Благодетель по-отечески подошёл к нему и стал молить:

— Сжалься! Пощади!...

Но Тациан не видел слёз, хлынувших из его глаз.

Отступая, в отчаянии, он ответил ему сухим тоном:

— Пощадить? Послушайте-ка припев подлых галилеян!...

И подняв палку с металлическим наконечником, побагровев от гнева, закричал:

— Вон отсюда! Вон отсюда, демоны ада!... Змеи преисподней, дети мрака, вон отсюда!...

Возмущение и извращённость, читавшиеся в чертах его лица, были такими, что молодой человек казался одержимым преступными духами.

Малыши застыли, дрожа от страха.

Сердце Варуса, находясь между детьми и своим разъярённым сыном, не знало, что делать.

Многие слуги из группы Алексия стали громко смеяться.

Тациан метнул взгляд на собрание и крикнул главному из них, зная, что он самый ужасный среди врагов христиан:

— Эпипод, приведи сюда дикого пса! Выгони отсюда этих каналий! Уничтожь лжецов!...

Раб не стал колебаться. Он немедленно исполнил приказ, и вывел огромного пса, который злобно рычал и лаял.

Дети с криком разбежались, и многие из них поранились о шипы цветущих розовых кустов.

Ошеломлённый брат Корвин пытался успокоить их, и вдруг животное схватило самого младшенького и стало кусать его нежное тельце.

Услышав стоны Сильвена, жена Алесия храбро вышла вперёд и вырвала ребёнка из пасти пса, энергично удерживая движения злобной твари, которая подчинилась ей, громко лая.

Варус поспешил забрать ребёнка, который плакал и был весь в крови. В отчаянии он пытался облегчить ему боль, а одержимый Тациан тем временем возвращался в свою комнату, повторяя:

— Они все заплатят!... все заплатят!...

Руфус, старый пятидесятилетний раб, подошёл к священнику, чтобы поддержать его.

Священник принял его помощь и стал молить его отвести детей домой, чтобы он мог заняться здоровьем Сильвена.

Затем он удалился, прижимая к груди невинную жертву.

Он медленно шёл по пустынной дороге, соединявшей резиденцию Ветурия с городом, и мрачные предчувствия осаждали его.

Малыш с разорванной грудью был мукой для его души. В какой-то момент, он перестал кричать от боли, хоть кровь продолжала течь обильным потоком.

Брат Корвин сразу же заметил, что малыш теряет силы, и сел под старым дубом, чтобы выслушать его.

Мальчик устремил взгляд умирающего в глаза священника ...

Плачущий Варус по-отечески склонился над ним и с любовью спросил:

— Ты помнишь об Иисусе, сын мой?

— Да, отец ... - слабым голосом ответил малыш.

И, далёкий от философских вопросов веры, этот цветок человеческий, жаждущий нежности, попросил своего благодетеля:

— Отец, возьми меня на руки... Мне холодно...

Варус всё понял.

И, словно желая обогреть его душу, он прижал его к своему сердцу.

Но он опоздал. Сильвен был мёртв.

Этот печальный случай предвещал мрачные события в будущем для церкви.

Подавленный и разочарованный, священник спрашивал себя, не является ли этот визит плодом его поспешности. Но, говорил он, разве легкомысленно то, что он со всей своей добротой предложил то, что есть в нём лучшего? Эти маленькие ученики Евангелия были величием его труда. Будет ли он осуждён обстоятельствами за то, что хотел пробудить своего сына к истине? Как придти к пониманию с Тацианом, не касаясь его самых чувствительных струн души?

Исцелённый, молодой человек снова стал бы заниматься активной общественной деятельностью. Он был бы вынужден принять его отношение. Поэтому не было бы предпочтительным косвенно информировать его о своей христианской деятельности? Разве это не лучший способ - представить свои принципы через практическое проявление своего труда? Если его сын был не в состоянии выносить ссылки на Благую Весть через уста ребёнка во время молитвы, разве смог бы он терпеть ссылки на Иисуса в бесполезных дискуссиях? Варус не мог сомневаться между личными чувствами и Евангелием, его долг к человечеству был выше его кровных связей. Тем не менее, даже если он осознавал подобную истину, он думал, что был вправе действовать, несмотря ни на что, в пользу своего дорогого ребёнка.

Тациан же оставался непроницаем и неумолим. Он казался очень далёким от любого откровения в отношении правосудия. Он словно застыл в этнической гордыне и фальшивой культуре. Тот простой факт, что он взорвался от гнева, услышав имя Христа, выдавал его непоправимый антагонизм, который, возможно, разделял их... Глубоко потрясённый, он нашёл приют в молитве.

В евангельском сообществе никто плохо не комментировал печальные эпизоды, результатом которых стала кончина ребёнка. Брат Корвин был слишком уважаем, чтобы вызывать какую-либо неучтивую критику его поведения.

В городе же горящая тема полнилась слухами.

Различные мнения, рождённые из произошедших в резиденции Ветурия событий, теперь распространялись повсюду. Для большинства зрителей Тациан представлял собой героя, державшего мстительный меч божеств Олимпа, но для групп, симпатизировавших христианству, он представал ужасным символом новых преследований.

Христиан обычно обвиняли в постыдном и презренном околдовывании и в практике колдовства, частью которой было детоубийство. И как следствие, нередки были те, кто видел в смерти Сильвена определённые связи с колдовством и практикой магии.

Ужасные картины рисовались в возбуждённом воображении простолюдинов, а вдова Мерция, мать погибшего мальчика, была вызвана, чтобы ответить на подобные обвинения.

В тягостной атмосфере сын Цинтии принял гостей из римской знати, который поздравили его с реакционным и бдительным духом. Ободрённый подобными овациями, молодой человек почувствовал себя способным к более серьёзной деятельности.

Даже квестор Квирин Евстазий, старый патриций руководящего политического класса в отставке, но всё ещё влиятельный в пропретуре Лионской Галлии, пришёл похвалить его в обычном своём помпезном стиле.

Среди затронутых тем не преминула быть и главная тема дня.

— Думаю, что римская молодёжь не могла прислать к нам в провинцию более достойного посла, - льстиво сказал один из его сторонников. - жалкая и запрещённая доктрина евреев ужасно продвинулась вперёд и угрожает нашим традициям. Этот город полон анахоретов из Азии, бродячих пророков, предсказателей и привидений. Я здесь живу с начала прекрасной эпохи нашего великого императора Септима Севера - да хранят его боги в своей божественной славе - и могу утверждать со всей убеждённостью, что это движение - ничто иное, как коллективное безумие, способное привести нас к поражению.

— Да, несомненно, - удовлетворённо заметил молодой человек, - нам надлежит возродить культ родины. По нашему мнению, необходимо энергичное движение, чтобы уничтожить эту зловредную группу. Я не вижу, на чём может базироваться величие учения, чьи прозелиты почитаемы с ножом у горла. В Риме я слышал многочисленные процессы в отношении репрессий, и был удивлён содержанием ответов этих ничтожеств. Они отвергают богов с ужасающим цинизмом. Думаю, что власти должны были бы пропагандировать великое социальное очищение.

С ироническим смехом старого Фавна собеседник лукаво подчеркнул:

— Это ещё одна причина, почему мы радуемся вашему присутствию. Если патрицианская молодёжь не будет реагировать на уровне наших нужд, мы придём к вырождению. Ваше мужество, проявленное в изгнании этого упрямца Корвина, является облегчением для нас. Я с оправданным удовольствием получил эту весть. Убеждён, что наша вера сейчас не так обижена. Мы не можем терпимо относиться к этой странной персоне, чьё происхождение нам не ведомо. По-моему, он авантюрист или беспокойный безумец.

Подталкиваемый любопытством, пасынок Ветурия с интересом спросил:

— Значит, неизвестно, кто он такой? Какие тайны скрывает он, что ему удаётся сохранять такую высокую культуру и служить садовником?

С хитрым видом его собеседник добавил:

— Кто знает? Он втёрся в сознание обывателя с невероятной бесцеремонностью. Некоторые принимают его за святого, но я склоняюсь к мысли, что он колдун, окружённый инфернальными существами. У него был облик бродяги, когда он появился здесь. Постепенно он приобрёл известность с помощью исцеления назареянскими молитвами, практикуя наложение рук. Первый знатный дом, попавший в его когти, был дом Артемия Цимбра, чья дочь страдала, по слухам, серьёзным умственным расстройством. Они попробовали лечение Корвина, и оказалось, что малышка подпала под благоприятное впечатление и была исцелена словно чудом. С тех пор он стал садовником в благородной семье, которая и ввела его в другие резиденции. Это всё, что я знаю о профессиональной стороне его жизни. Что касается деятельности колдуна, то найдётся много о чём поговорить. Народ говорит о тысячах вещей. Если бы только плебеи были им очарованы... Но в его сети попали и несколько знатных патрициев. Одни говорят, что его слово обладает чудесной силой, другие утверждают, что он исцеляет самых сложных больных...

— Странно видеть, что целый город охваченным подобным безумием! - с интересом заметил Тациан.

— Вот почему нам нужны обновительные элементы. Ваше решение выкинуть отсюда Корвина было одним из наиболее утешительных. Он некомпетентен, чтобы обучать детей, даже самых презренных. Я знаю, что Артемий защищает его дело, но убеждён, что отныне мы сможем прекратить его мистификации. Вчера вечером Зенобий, старый друг, ставший высшим сановником имперского двора, сам информированный из надёжных источников, сообщил мне, что погибшего мальчика Корвин сначала втолкнул в пасть пса, чтобы христианская свора получила кровь невинного и тем самым осуществляла свои таинственные ритуалы. Каждый знает, что он был единственным свидетелем конечного акта...

Затем, понизив голос, спросил:

— Наш уважаемый друг, возможно, был свидетелем подобного факта? Было бы очень важно услышать это из ваших собственных уст...

В шоке от противоречивых эмоций, с воспламенённым лицом Тациан сразу же ответил:

— Я не могу утверждать что-либо подобное. Когда я услышал имя распятого, мной овладело возмущение. Мои глаза были направлены лишь на защиту нашего дома от зловонного влияния. Охваченный крайним отчаянием, я приказал спустить собаку. Поэтому я не могу утверждать то, чего сам не проверил.

Раздосадованный, Квирин закусил губу и добавил:

— Но будьте уверены, что всё проходило так, а не иначе. Будем действовать совместно. Наши рабы не могут продолжать оставаться на милость несознательных колдунов, и уж тем более мы не можем себе позволить, чтобы лиц нашего социального статуса так безнаказанно обманывали ...

— В этом мы с вами совершенно согласны, - решительно заметил молодой человек. - Со своей стороны, я собираюсь санкционировать и отобрать группу слуг.

— А как вы будете реагировать? Я бы хотел действовать в согласии с вами.

— Я жду приезда родителей через несколько дней, которые привезут Елену, мою будущую жену. Поскольку после свадьбы мы будем жить здесь, я прибыл, заранее, чтобы адаптировать жизнь владений к привычкам моей семьи и ознакомиться с обычаями провинции. Но я не желаю, чтобы моя семья обнаружила извращения, как это сделал я. Я думаю собрать всех служащих и заставить их принести клятву богам, которых мы почитаем. Я уволю тех, кто будет уклоняться от справедливого обязательства. Затем я думаю создать в доме культ Сибиллы, начав с религиозной церемонии в нашей роще. Необходимо очистить действующие обычаи и окружающую нас атмосферу.

Квирин в восторге согласился, пообещав присоединиться к программе. Он не только решил сделать так же в своём доме, но и пригласить своих друзей последовать за ним.

Уже долгое время он питал уважение к Опилию Ветурию и был счастлив видеть его домашнее хозяйство настолько активным и хорошо охраняемым.

Действительно, несколькими днями позже, как только волнения по поводу чумы отошли на второй план, Татиен организовал большое собрание, чтобы каждый свидетельствовал свою верность богам.

В обширном помещении земледельческого хозяйства была установлена великолепная статуя Сибиллы для принятия пожеланий всех гостей. Справа от образа, на высоком постаменте за оградой, покрытом алым шёлком с золотыми нитями, устроились Тациан и два священника, преданных культу богини, и супружеская пара интендантов, Алесия и Понтимианы.

В длинной галерее, убранной должным образом, рядом с входными дверьми в помещение, в нетерпеливом ожидании церемонии собралась городская знать, которую пригласил Евстазий.

Внизу собрались все слуги семьи, среди них несколько артистов репетировали гимны, посвящённые богине.

На небольшом грациозно украшенном алтаре невозмутимым свидетелем стоял образ, который Ветурий привёз из Пессинунты.

Установленная рядом с двумя львами Сибилла была изготовлена из белоснежного мрамора. Она действительно представляла собой шаткий символ цивилизации перед вопрошающим и печальным взглядом десятков рабов на горделивой выставке их хозяина.

Первым выступил Тациан, желая подать пример. В подобострастии к идолу он громким голосом заявил:

— Призывая божественную Сибиллу, Мать богов и нашу мать, я клянусь в своей безграничной преданности верованиям и традициям наших предков, в совершенном подчинении нашим вечным императорам.

За этими словами последовали исступлённые аплодисменты.

Раздался священный гимн, ритмичный и мелодичный, в сопровождении фригийских флейт.

Затем Алесий спустился с импровизированного трона и, давая понять, что вся сцена была заранее заучена, почтительно произнёс те же обеты.

Затем последовала очередь Понтимианы.

Благородная женщина казалась усталой и чувствовала себя неловко. Можно было только догадываться о её внутренней борьбе.

Побледнев, она бросила на мужа умоляющий взгляд, но по строгому выражению, с которым Алесий смотрел на неё, можно было догадаться о жестоких конфликтах, через которые они прошли до начала церемонии...

Подавленная ледяным взглядом своего спутника, хозяйка дома отёрла слёзы и медленно повторила те же слова, таким образом отрицая христианскую веру, которую ей приписывали.

Улыбка победителя сияла на лице Алесия, а по огромному собранию слуг прокатился приглушённый шёпот.

Мрачные выражения удивления появились на многих лицах.

Все рабы, один за другим, одни высокопарно, другие смиренно, подтвердили фразы, первоначально произнесённые их хозяином.

Последним был Руфус.

Эпипод, начальник, знавший твёрдость его убеждений, поставил его последним, опасаясь реакции, могущей перерасти в неподчинение.

Со строгим выражением лица, в решимости целиком и полностью принять на себя все обязательства, он поднял загорелое лицо, чтобы призвать небо, а не бездушную статую, и воскликнул кристально чистым и властным голосом:

— Я клянусь уважать императоров, правящих нами, но я христианин и отрицаю богов из камня, неспособных исправить жестокость и гордыню, которые угнетают нас в этом мире.

Глухой шум прокатился по собравшимся.

Тихим голосом Тациан сказал несколько слов самому пожилому священнику, который исполнял функции судьи. И старый священник прикрикнул властным тоном на своего служащего:

— Руфус, не забывай о своём положении.

— Да, я знаю, - отважно ответил тот, - я раб и всегда верно служил своим хозяевам, но дух свободен, и я признаю лишь Иисуса Христа истинным Учителем!...

— Я требую, чтобы ты отрёкся перед статуей Сибиллы, возвышенной матерью Богов.

— Я не сделал ничего, что моя совесть не могла бы одобрить.

— Отрекись и будешь прощён.

— Не могу.

— Тебе известны последствия твоей необдуманности?

— Я говорю, прекрасно осознавая свою ответственность, но какие бы ни были последствия моего поступка, я не должен отступать перед своей верой.

Руфус бросил взгляд на окружавшую его толпу и заметил, что десятки его спутников поощряют его к сопротивлению. Понтимиана с облегчением посылала ему молчаливые послания поддержки.

— Отрекись! Отрекись! - грохотал грубый голос священника.

— Не могу! - невозмутимо повторял Руфус.

После короткого обмена словами с молодым патрицием импровизированный судья назначил Эпипода наказать непокорного плетьми.

По приказу палача Руфус снял свою красивую тунику, которую он надел по случаю праздника, и стал на колени, держа руки за спиной.

За три раза тонкая и режущая верёвка бича разорвала ему оголённую кожу, нанеся тем самым кровавые раны, но раб не шелохнулся.

— Ещё есть время, несчастный! - кричал озадаченный священник великой матери, - отрекись, и твоё заблуждение будет забыто ...

— Я христианин, - спокойно повторил Руфус.

— Наказание может привести тебя к смерти!

— Страдание меня не смущает ... - смиренно вздохнул он. - Иисус познал муки на кресте, чтобы спасти нас. Умереть в верности ему - это честь, на которую я рассчитываю.

Плеть сильно хлестала его по спине, открывая кровавые раны. Но заметив, что варварская сцена вызывает у собрания приступ дурноты, Татиен приказал заключить раба в тюрьму, пока он не выберет ему окончательное наказание.

Служба закончилась, и начались религиозные торжества. Сын Цинтии желал полного очищения владений.

Большое скопление народа толпилось во внутренних двориках дома в ожидании кортежа.

Статуя Сибиллы была поставлена на очень богато оформленное серебряное блюдо, украшенное лилиями.

Молодые пары, одетые только в белое, которое символизировало целомудрие и красоту, открывали кортеж, танцуя под грациозные ритмы, под звуки флейт и барабанов, приготовленных для культа.

Затем шли женщины, держа в руках ароматические пальмовые ветви, превознося идол, поддерживаемый плечами Тациана и многих других молодых людей, преданных богине. За ними следовали священники в молитве и кадилоносцы, согласно фригийскому ритуалу.

После них девушка редкой красоты несла священный нож.

Ансамбль музыкантов-любителей сопровождал её звуками труб, флейт, литавров, барабанов и кастаньет для почтенных гимнов, гармоничные отрывки которых терялись на природе.

Молчаливые и почтительные, сановники и важные персоны выступали чередой, а в конце кортежа шла толпа печальных рабов.

Гимны-восхваления матери богов наполняли рощу нежными мелодиями, и перепуганные птицы прекращали свой щебет ...

Процессия обошла вокруг земледельческого владения. Она прошла через ухоженный лес и виноградники, которые простирались до горизонта, затем вернулась в дом, где Сибилла была вновь поставлена в крохотном храме, который Опилий Ветурий воздвиг в самом саду в иные времена..

После молитв священников Тациан взял слово, поблагодарил священников, власти и народ, напомнив о своей вере в защиту богов Олимпа.

Оживлённое собрание было распущено.

Опускалась ночь ...

Один на террасе, откуда можно было видеть омытый и светлый горизонт, инстинктивно молодой человек вспомнил о брате Корвине, о кончине Сильвена и о реакции Руфуса. И, сам того не замечая, стал мысленно сражаться с влиянием Христа, но не в идеях, а глубоко в своём сердце.

VI На искупительном пути

После смерти Сильвена церковь Лиона прошла через очень трудный период.

Оплаченная Евстазием, ненавидевшим Евангелие, вдова Мерция, мать погибшего ребёнка, публично обвинила Корвина. Она заявила, что он колдун и детоубийца. Перед властями она подтвердила, что мальчик стал жертвой проклятого колдовства. Она дошла до того, что обвинила проповедника в том, что он заманил ребёнка.

В крайней степени униженный, друг бедных подвергся официальным допросам, во время которых вёл себя с восхитительным достоинством.

Варус не жаловался ни на что.

Он объяснил, что в самых лучших намерениях отправился в резиденцию Ветурия, и что по недосмотру один из детей был атакован дикой собакой, спущенной с цепи неизвестно каким образом.

Так было им сказано, чтобы не могли никого обвинить в этом.

Было более чем достаточно оскорблений со стороны саркастических римлян, но он вынес их со смирением и героизмом.

Однако когда заключение его в тюрьму стало неизбежным, Артемий Цимбр, очень благородный и успешный патриций, взял его под защиту. Благодаря своим привилегиям и средствам, которыми он располагал, он добился помощи от высоких политиков, близких к действующему пропретору. И таким образом он сумел временно приостановить его заключение, отдалив судебный процесс. Но радостный дом для детей должен быть закрыт.

Детей срочно распределили по семьям многих собратьев, принявших их с любовью.

Рассматриваемый властями как недостойный учить маленьких детей, проповедник чувствовал, что его сердце разрывалось, когда последний ребёнок с плачем обнял его на прощание.

Несмотря на свою духовную силу, Варус Квинт, бывший моделью энтузиазма и живым примером веры, уступил мучениям, которые обычно предшествуют разочарованию.

Разрываемый между страстью к своему недоступному сыну и любовью к детям, с которыми он был безвозвратно разлучён, он часто был на грани слёз.

Много раз, посреди ночи, он представлял себя стоящим перед богатыми владениями Ветурия, в попытках увидеть лицо Тациана в уголке освещённого окна, и очень часто напрасно старался там и здесь, в каком-то особом доме увидеть кого-нибудь из детей, дорогих его сердцу.

Избегая этих мыслей, он проводил ночи в интенсивном учении, что выражалось в его крайней усталости. Он плохо питался. Поскольку он опасался погрузиться в горечь, которая неизменно привела бы его к разочарованию, он брался за любую задачу, посвящённую помощи страждущим, который требовали от него большого самопожертвования.

Несмотря на предупреждения своих начальников и друзей, он продолжал свою чрезмерную деятельность, пока не слёг в постель, измученный непреодолимым истощением. Сильная горячка медленно съедала его, он уже был на грани между жизнью и смертью.

Но, в конце концов, благодаря любви и преданности своих спутников, ему удалось преодолеть все тревожные расстройства, но он оставался заточённым в своей скромной комнате, в апатии и печали, не имея мужества подняться.

Однажды ночью, ласково обдуваемый свежим ветерком, нежно дувшим в окно, он с особой силой и ясностью вспомнил о старом Корвине ...

Лунный свет и чистая атмосфера, маленькая комнатка и одиночество подталкивали его к воспоминаниям прошлого.

Он очень сожалел об апостоле, который занял его место в час смертельных объятий ...

Он со страстным усердием принял на себя евангельскую миссию.

В церкви он рассказывал о своих самых прекрасных мечтах и отказывался от каких-либо удовольствий, свойственных смертным, чтобы улучшить в себе задачу одухотворения. Он старался забыть себя в прошлом, чтобы превратиться в собрата для всех. Он разделял своё время между обогащением внутренней жизни и постоянным служением, но сохранял в духе жажду любви.

Разве это преступление - желать сблизиться с сыном, чтобы посвятить себя ему? Раз достойно осуждения желание быть таким же любимым?

Как мужчина, он старался по гать свою жену и внутренне уважал её выбор. Цинтия могла последовать его путём, когда ей захочется, она была свободна. Поэтому его жена не занимала места в его мыслях, но воспоминание о Татиене глодало его сердце. Это страстное желание помочь ему превратилось в идею-фикс, которая жестоко мучила его. Никогда ему не забыть его возмущения при имени Иисуса, произнесённого нежными устами Сильвена. Но он говорил себе, что молодой человек стал плодом ложного воспитания у Опилия. Человек, приговоривший его к смерти физической, приговорил его сына к смерти нравственной.

Разве правильно было бы ничего не делать для своего мальчика, когда его взрослая жизнь едва началась? Разве преданность своему собственному ребёнку является преступлением для отца?

При воспоминании величия идеала, который толкал его на любовь к человечеству, он спросил себя, почему он так любит молодого человека...

Если церковь была населена мальчиками и молодыми людьми, заслуживающими его внимания и нежности, то почему он оставался сконцентрированным на Тациане с подобной любовью, тогда как ему известны непреодолимые преграды, которые разделяют их?

После долгих лет смирения и героизма в наблюдении за тайнами своей души, Варус Квинт дал волю не мирным слезам, плоду взволнованной чувствительности, а конвульсивным рыданиям, близким к отчаянию.

Мягкий свежий бриз проникал в открытое окно, словно лаская его опечаленную голову...

Но теперь он удалялся от очарований природы.

Несмотря на множество друзей в Лионе, он чувствовал себя оставленным, никому не нужным... Присутствие сына было, вероятно, единственным источником, способным вернуть ему чувство полноты жизни.

С мыслью, обращённой к образу Корвина, он вспоминал о его последних минутах жизни. Его почтенный друг говорил ему в незабываемых выражениях о бессмертии души. Он пробуждал в нём уверенность в нереальности смерти. Он укреплял его доверие и способствовал его бессмертной вере.

О, как он нуждался в этот миг в слове, которое рассеивает вихрь тревог!

Он, учивший нравственному сопротивлению, чувствовал себя слабым и хрупким.

Словно заблудившийся ребёнок, жаждущий вновь обрести материнскую защиту, он стал размышлять о своём погибшем друге...

Предоставленный самому себе, в одиночестве комнаты, он плакал, склонив голову на колени, когда почувствовал, как какая-то лёгкая рука легла ему на склонённое плечо.

Озадаченный, он поднял глаза, полные слёз, и — о, чудесный сюрприз! — перед ним стоял развоплощённый старец, покинувший свою могилу, облачённый в свет... Это был тот же апостол, но тело его казалось полупрозрачным и более молодым.

Лучи сапфирового света освещали его лоб и испускались из его сердца возвышенным потоком.

Распростёршись перед посланником небес, священник хотел было вскричать о своём счастье, но непреодолимая сила сдерживала его голос, а тело его словно окаменело в бедной постели.

С невыразимой улыбкой, говорившей о тоске и меланхолии, любви и надежде, сущность с любовью заговорила с ним:

— Варус, сын мой, почему ты отчаиваешься, когда борьба только начинается? Поднимись к труду. Мы были призваны к служению. Любовь душ божественна, это вечная связь, соединяющая нас друг с другом для победного бессмертия, но что было бы с этим даром небесным, если бы мы не умели отказываться? Сердце, не способное уступать во имя счастья других - это высохшее зерно, которое ничего не производит.

Духовный посланник сделал короткую паузу, словно собираясь с мыслями, и продолжил:

— Как и мы, Тациан - сын Творца. Не требуй от него того, чего он дать не может. Любовь неуправляема. Она даёт всё! Те, кому мы хотим помочь или спасти, не всегда сразу понимают смысл наших слов, но могут быть склонны или приведены к обновлению нашими деяниями и нашим примером. Очень часто на земле мы забыты и унижены теми, кому мы преданы, но если мы умеем упорствовать в отречении, мы зажигаем в их душах благословенный огонь, который осветит их путь по ту сторону могилы!... Всё проходит в этом мире... Менее созидательные крики юности превращаются в музыку медитации в старости! Поддерживай своего сына, который является и нашим братом в вечности, но не старайся поработить его на свой лад! Чудовищным стало бы дерево, которое стало бы пожирать свои собственные плоды; достойным осуждения стал бы источник, который пил бы собственные воды! Те, кто любит, поддерживают жизнь и переносятся туда как герои, но те, кто желает быть любимым, очень часто становятся лишь жестокими тиранами... Вставай! Ты ещё не испил своей чаши. К тому же, дом Иисуса и наш дом, которым является церковь, ждут тебя... Существа, стучащие в твою дверь, потрясённые, разочарованные, также являются нашими ближними... Эти покинутые старики, приходящие к нам, также имели родителей, которые их обожали, и детей, которые разрывали их сердца... Эти больные, нуждающиеся в нашей помощи, близко познали детство и милость, красоту и молодость!... Мы не одиноки, друг мой, в перенесении боли. А страдание является очистительным горнилом, где мы теряем груз низших страстей, чтобы возвыситься к высшей жизни... Почти всегда именно во мраке бедствий мы получаем лучи божественного вдохновения, где обычно земное пресыщение усыпляет наш дух ...

Посланник сделал короткую паузу, с большей нежностью посмотрел на него, затем сказал:

— Варус, смотри на своего сына с лампой любви, зажжённой в своём сердце детьми других, и Господь благословит тебя, превратив твою горечь в покой... Встань и жди стоя борьбы, благодаря которой ты перевоспитаешь тех, кого ты больше всего любишь в мире ...

С чувством радости и боли, эмоций и тревог, священник размышлял о мучившем его истощении, но духовный посланник, читавший все его потаённые мысли, посоветовал ему:

— Не предавайся холодному дуновению несчастья, не верь в силу усталости... Что стало бы с нами, если бы Иисус, уставший от наших ошибок, предался бесполезной подавленности? И даже если твоё тело страдает от превращений смерти, оставайся твёрдым в своей вере и будь оптимистом... Все те, кто проходит через ночь могилы с видением надежды и труда, попадают в свет нового дня.

И тогда священник сказал себе, что эта информация, касающаяся будущего, помогла бы ему во многом... Он спрашивал себя, сможет ли он надеяться на сближение с Татиеном? Если бы он смог восстановить школу, которую он потерял?

Достаточно было этим вопросам пройти через его разум, чтобы сущность доброжелательно сказала ему:

— Сын мой, пока что не надейся ни на что, кроме отречения и жертвы... До сих пор Иисус не был понят даже теми, которые называют себя его учениками. Он помогает, прощает и надеется!... Лишь по ту сторону духа сияют высшие победы духа.

Затем развоплощённый апостол поклонился и заключил его в свои любящие объятия.

Варус Квинт догадался, что тот прощается с ним.

О, он бы всё отдал, чтобы открыть свою душу и рассказать ему о событиях всех этих лет тоски и разлуки, но его голосовые связки оставались парализованными.

Корвин по-отечески погладил его волосы, словно отец, покидающий сына перед сном, и, направившись к выходу, обратил к нему трогательный знак прощания.

За окном ночь, полная звёзд, была словно окутана свежим благоухающим бризом.

В своей постели умиротворённый больной чувствовал это ощущение покоя, которое могут понять лишь сумевшие победить самих себя в великих битвах сердца.

И поскольку он выпил лёгкое снотворное, то через несколько мгновений он уже спокойно спал.

На следующий день он проснулся и почувствовал какое-то странное воодушевление.

К всеобщему удивлению, он пришёл в церковь ранним утром, чтобы участвовать в культе радости и признательности. Как только молитвы закончились, он заметил недалеко от паперти необычное оживление. Раздавались оглушающие крики. В ответ на вопросительное выражение его лица кто-то объяснило ему, что несколько разряженных танцовщиков объявляют на общественной дороге о праздничном зрелище, которое состоится в амфитеатре в честь заключения брака Татиена с юной Еленой Ветурий.

Дом Опилия планировал отметить это событие различными публичными развлечениями, поскольку богатый владелец, обладавший крупными имениями в области, претендовал быть ещё более уважаемым городским сообществом.

И в самом деле, на великое торжество прибыл Ветурий с семьёй, в сопровождении длинной свиты знакомых и сторонников.

Земледельческие владения, ранее очень простые, хоть и импозантные, теперь превратились в настоящий римский дворец, заполненный элегантными дамами и трибунами-говорунами, ленивыми политиками, комментировавшими интриги двора, и льстивыми гостями в поисках напитков.

Множество рабов поспешно сновало по дворцу.

Пышные носилки и коляски прибывали со всех концов провинции.

Елена не сдерживала своей радости между любовью к своему супругу и восхищением всех тех, кто угодничал перед её красотой.

Прекрасно свыкшаяся с общественной жизнью, она делала чудеса, чтобы удовлетворять галльскую аристократию, стараясь оказывать внимание всем.

Цинтия же прибыла преобразившейся. Она умышленно избегала празднеств, оживлявших её дом. Её отсутствие при разговорах и на вечеринках, на вопросы посетителей по этому поводу, Ветурий и Тациан оправдывали тем, что она больна.

Но старик, знавший Опилия с юности, утверждал втихомолку, что хозяйка дома стала христианкой.

Этот человек был ни кто иной, как Флав Субрий, старый хромой воин, который тоже изменил свой способ восприятия жизни.

Субрий получил от Рима неоценимые благодеяния со стороны евангельского сообщества, и поэтому изменил принципы, направлявшие ранее его судьбу.

От атеизма и сарказма он перешёл к вере и медитации.

Он не был собственно адептом Христа, но проводил созидательные чтения, почитал память Иисуса, давал милостыню и избегал преступлений, которые, в своё время, были для него лишь малозначимыми тривиальностями.

Иногда он появлялся даже на службах в катакомбах, он изменился. Ему удалось сохранить в своём сознании благословение угрызений совести, он пересмотрел свой пройденный путь...

Тем не менее, из всех мрачных драм, мучивших его сознание, убийство Корвина было, возможно, единственным, которое разрывало ему сердце.

Много раз он спрашивал себя, не имея ответа на вопрос, что стало с Варусом Квинтом... Где он высадился? Удалось ли ему выжить? С тех пор у него не было никаких вестей о нём. Он никогда не забудет выражение спокойствия во взгляде Корвина, когда он ударил его кинжалом в дряхлую грудь. Он говорил себе, что апостол закричит от возмущения, но он ничего не произнёс. Охваченный тревогой, старик поднёс правую руку к раненой груди без малейшей реакции. Кстати, выходя из его каюты, он видел, как тот молился... Эта картина никогда не сотрётся из его памяти. Она преследовала его повсюду. Погружаясь в горячительные напитки или меняя атмосферу и спутников, в намерении бежать от самого себя, он всегда видел этот нестираемый образ молящегося старого проповедника, выгравированный в его душе, когда он наносил ему удар кинжалом.

Мучимый совестью, он не мог больше выносить той кары, которую наложил на себя сам, и стал сходить с ума.

В этих испытаниях он обратился за помощью к христианам, чьи молитвы облегчили его страдающий разум. С того дня он изменил своё поведение, хоть и хранил свои тревожащие тайны при себе.

Когда Опилий пригласил его наведать Галлию, он ничуть не колебался.

Он знал, что умерший посланник принадлежал лионскому сообществу, и предложил себя в помощь организации, которую тот так любил. Он знал о враждебности Ветурия к Евангелию, но всё равно воспользуется возможностью, чтобы анонимно помочь духовной семье брата Корвина.

Привязанный к дому Ветурия, он услышал от одной рабыни доверия, что когда Цинтия страдала, то тайком принимала христианскую помощь в своих апартаментах, и уже выздоровев, духовно изменила свои собственные убеждения.

Он симпатизировал новому отношению матроны[12] , но никогда не вёл с ней бесед по этому поводу.

Эта информация оказалась верной, Цинтия внезапно стала склоняться к христианству.

Вскоре после временной разлуки по причине отъезда сына она также заразилась чумой, и её вылечило вмешательство одного святого человека, которого рабы тайно привели к её постели, и который в молитве возложил на неё руки, вернув утраченный внутренний покой.

Но встав с постели, она оказалась в плену невыносимой меланхолии.

Часто стали повторяться эмоциональные кризисы.

Когда дом был погружён в тишину, она выходила в сад, предпочитая медитацию любому домашнему шуму. Много раз Опилий вынужден был под руки приводить её в дом и вытирать обильные слёзы.

Вначале он считал, что она одержима памятью о Варуса, и старался её развлечь, но потом понял, что его любимая жена приняла новые религиозные учения.

И тогда он завязывал с ней споры, которые постепенно становились всё более резкими и трудными, и, в конце концов, рассудил, что разумнее всего им будет удалиться из Рима на неопределённое время, надеясь, что слова Татиена приведут её в порядок.

В Лионе отчим договорился с гордым и несгибаемым молодым человеком, который мрачно и удивлённо слушал его доверительные слова.

Молодой человек ждал удобного случая для подобного разговора с ней. Накануне своей свадьбы он улучил надлежащий момент, чтобы удалиться в её компании. Он сказал, что хотел бы представить своей матери несколько новых работ, которые он применит в ближайшем сборе винограда.

Перед картиной закатного солнца, которое в этот вечер более походило на раскалённые угли в воспламенённом небе, молодой человек вспомнил по пути, что это его последний холостяцкий день. Утром следующего дня он пойдёт навстречу своей новой судьбе.

Под раскидистым старым дубом, который, казалось, охранял зарождавшуюся посадку виноградника, он взял руки матери в свои и стал говорить ей об опасениях, мучивших его душу ...

Неужели она забыла святые обеты сердца? Он узнал от своего приёмного отца, что она очарована колдовством назареян... Правда ли это? Он не мог допустить мысли, что она изменила ⁶ направление своей веры. Он говорил себе, что она сильная, всегда посвящала себя домашним богам, не предавая своих предков, и что он до конца доверял ей.

Мать выслушала его слова, её глаза словно заволокло туманом слёз, которые не могли скатиться по лицу, и словно храня в своей душе тень сумерек, которые уже покрывали пейзаж, она с печалью в голосе ответила ему:

— Сын мой, завтра я завершу свою задачу матери. В этом смысле твой брак означает конец моей ответственности. Поэтому мы можем говорить с открытым сердцем, как старые друзья... Вот уже несколько лет, как я чувствую необходимость в духовном обновлении...

— Но к чему эта нужда в духовном обновлении, если любовь богов живёт в нашем доме? - спросил он с раздражением и тревогой. - Может, тебе чего-то не хватает? Разве мы не живём ради друг друга в мягком взаимном доверии, которое нам передали небесные хранители?

— Изобилие материальных благ не всегда приносит счастье сердцу, - заметила матрона с печальной улыбкой, - богатство Ветурия может не быть богатством ...

Она устремила на сына свои влажные и спокойные глаза, которых облагораживало внутреннее страдание, и продолжила после долгой паузы:

— Пока мы молоды, наша личность - это словно ценный камень, готовый к огранке. Но время в своей повседневности пожирает нас и преображает, пока новое понимание жизни не заставит сиять наше сердце. Я чувствую себя в новой фазе. Сегодня ты уже мужчина и можешь понять... Уже долгое время я наблюдаю окружающий нас упадок. Упадок тех, кто нами правит, проявляется через нарушения разного рода, упадок тех, кем правят, превращает их существование в охоту за удовольствиями... В иные времена мои глаза тоже были закрыты вуалью. Чем больше осторожные слова твоего отца пытались пробудить меня, тем более глухой я становилась... Сегодня, однако, его слова звучат в моём сознании с большей ясностью. Мы оказались увязшими в грязи порока и нравственной нищеты. Только духовное вмешательство, отличное от того, в которое мы до сих пор верили, может поднять мир ...

— Но мой отец, - стал объяснять Тациан, явно раздосадованный, - был философом и не отдалялся от наших традиций. Документация, которую он оставил, свидетельствует о его культуре. К тому же, он был убит при исполнении благородного долга, борясь с христианской чумой.

В этот момент мать стала проявлять очевидные признаки печали, но сохранив спокойствие, объяснила ему:

— Ты ошибаешься, сын мой! Ты вырос рядом с Ветурием в плотном тумане, скрывающем наше прошлое... Сегодня же я могу уверить тебя, что Варус был адептом Иисуса...

Услышав это неожиданное откровение, молодой человек изменился в лице.

Странная краснота разлилась по его лицу, вены на лбу набухли, губы скривились, а лицо обрело звериные черты.

Напуганная Цинтия онемела.

Как в день смерти Сильвена, молодой патриций вышел из себя.

В этот час он не мог возмущаться, поэтому вскричал, чтобы облегчить себе душу:

— Всегда я оказываюсь лицом к лицу с Иисусом, хоть и не ищу его! Клянусь славой Юпитера, я никогда не уступлю, никогда, никогда не уступлю!...

Охваченная ужасом, мать отступила назад.

Никогда она не видела его в таком состоянии.

Тациан представлял собой неописуемую маску страдания и ненависти, словно внезапно оказавшись перед самым ужасным противником.

Дрожа, он смотрел на Цинтию, напрасно стараясь успокоиться, затем, упав духом, сказал:

— Мать, Опилий прав. Ты действительно безумна. Чума свела тебя с ума!...

И после нескольких мгновений молчания, в течение которых он слышал лишь своё прерывистое дыхание, печально добавил:

— Завтра я женюсь на Елене, но в моей груди уже будет торчать отравленное жало.

Затем он нервно обнял мать с отношением того, кто поддерживает серьёзно больного человека, и, не говоря ни слова, оставил её в своей комнате, разочарованную и печальную.

С того незабываемого вечера Цинтию Юлию стали считать сумасшедшей в кругу семьи.

Брак молодых людей был заключён в пышной атмосфере торжественности. В течение трёх дней подряд земледельческое имение и амфитеатр были наполнены приглашёнными для игр и празднования в радостных церемониях восхвалений и признательности благодетельным богам Олимпа. Но посреди всей этой пышности публичной радости два человека были охвачены бесконечной тревогой. Вынужденные держать хозяйку в режиме домашних забот, Опилий и Тациан сохраняли фальшивую улыбку тех, кто получает радость народа как взрывную горькую чашу, полную желчи.

Апартаменты Цинтии оставались под наблюдением Эпипода.

Посещения ей были запрещены.

Вход слуг также строго контролировался. Жена Ветурия могла видеть лишь самых близких.

Теперь находясь ближе к Гальбе, Опилий посвящал себя разведению крупного рогатого скота, тогда как Елена и Тациан нежно любили друг друга, улыбающиеся и счастливые. Со своей стороны, Варус, пав духом без понимания своего сына, вновь занял своё положение защитника обездоленных и занимался обычными задачами самопожертвования и созидательными молитвами, чьи возвышенные слова словно омывались искупительным светом.

Авторитет брата Корвина с каждым днём рос, находясь между ненавистью насмешливых римлян и признательностью простых душ, которые искали у него приюта и утешения, здоровья и надежды...

235-й год начался под мрачной эгидой.

Империю раскачивали постоянные волнения. Важный патрицианский поток, подстрекаемый священниками, преданными Олимпийским богам, злобно обвинял адептов Благой Вести и считал их причиной бедствий, сотрясавших общественную жизнь.

Чума, вырезавшая латинский мир повсюду, утерянные урожаи, треволнения войны и политическая нестабильность считались последствиями карательного дела богов, которые повсюду всё в большем количестве осуждали на смерть христиан.

Ужасные тучи собирались над тружениками Евангелия, которые в молитвах ожидали, пока на них свалятся новые бури.

Посреди всех этих мрачных предсказаний взошёл на римский трон Г ай Юлий Верус Максимин.

Александр Север был жестоко убит, а с ним исчезло и влияние милосердных женщин, поддерживавших христианство.

Новый Цезарь, завладевший пурпуром, походил на чудовище, жаждавшее крови и власти.

Скоро он усилил влияние тиранов администрации и армии, и кампания преследований адептов Христа получила новый разрушительный толчок.

И хоть Максимин занимался военными вопросами в провинциальном мире, вихрь смерти вскорости завитал над Римом, пробуждая автократию и насилие.

Стали весомыми различные прокламации. Вначале они были нацелены лишь на истребление епископов и священников, близких к этому течению, и предлагали амнистию тем, кто отрекался от своей веры, но очень скоро разрушительная волна простёрлась над всеми проповедниками мученического кредо.

Множество церквей, воздвигнутых с великими жертвами, начиная со времени Каракаллы, стали жертвами ужасных пожаров.

В метрополии преследуемые отправляли культы лишь в катакомбах и в отдалённых городах, а репрессии зависели от властных особ на местах.

Тем временем сторонники Евангелия подвергались судебным процессам, в тюрьмах и амфитеатрах везде начинались великие кровопускания.

В Лионе была запрещена церковь Святого Иоанна, а святые вещи перешли в непочтительные руки бессовестных власть имущих. Служители культа и священники безжалостно изгонялись. Но некоторые из них, включая брата Корвина, воспротивились ситуации и остались в городе охранять измученную паству.

В Галлии, однако, несмотря на изнанку этой огромной борьбы, непобедимые ученики Иисуса мужественно упорствовали в своей вере. Как друиды, их героические предки, они стали прятаться в лесах, чтобы петь свои гимны восхваления Богу. После повседневного труда, они направлялись в свои дружественные и молчаливые леса. В деревянных соборах, построенных среди природы, при свете звёздного небосвода, они молились и обсуждали божественные откровения, словно заранее уже дышали радостями Царства Небесного.

Квирин Евстазий, местный судья, ткал нити клеветы и самых мрачных интриг, чтобы начать великую бойню. Но Артемий Цимбр, патриций, одарённый почетными титулами, противопоставлял своё мощное влияние всем принимавшимся крайним решениям.

Перед лицом препятствий своим желаниям Квирин запустил идею, чтобы крупные владельцы осуществляли в своих собственных резиденциях «справедливое наказание». Рабы, признаваемые христианами, будут приговариваться к смерти, а их потомки - продаваться в другие области, чтобы таким образом подвергнуть город полной чистке.

Приказ имперского сенатора, который он без труда получил, скреплял печатью его намерения, и он начал с резни в своём собственном доме.

Шесть мужчин-пленников были зарезаны зрелищно, под звуки музыки и народные игры, затем он распространил эти меры на множество домов римской знати.

Когда пришёл черёд сельскому дворцу Опилия, судья нанёс ему визит, чтобы установить все необходимые меры.

— Насколько я знаю, - сказал Ветурий, когда его спросили, - у нас здесь всего один упрямец.

— Я в курсе, - хитро ответил Евстазий, - это Руфус, упрямый старик, мы его хорошо знаем.

Поделиться своим мнением попросили и Тациана.

Сын Цинтии был в сопровождении своей молодой супруги, которая держала на руках спящую новорожденную Люцилу.

Завязался оживлённый и жестокий разговор.

— Полагаю, - объяснил надменный сановник, - у нас нет альтернативы. Или мы уничтожим каналью, или она уничтожит нас. Я вижу, как некоторые наши соотечественники, и одни из самых знатных, опасаются противостоять галилеянской угрозе в нашем городе; вероятно, таких патрициев большинство. Тем не менее, необходимо реагировать. Лион - это нравственная метрополия галлов, как Рим - это центр мира. Что с нами стало бы, если бы мы стимулировали фаворитизм? То, что Артемий Цимбр защищает мошенников, рискуя своим престижем перед сенаторами и высокими магистратами Рима, бедствие, которого нам не избежать, но разве мы должны поступать так же с нашими отвратительными слугами и ворами, достойно ли это нашего благородства?

Присутствовавшие одобряли эти слова выразительными знаками поддержки.

— Рабы, - убедительно продолжил Квирин, - это пассивные инструменты труда, а инструмент сам по себе не может рассуждать. Мы ответственны за это. Принимать меры - это наш долг.

И, возможно, потому что паузы затянулась, Елена решительно выразила своё мнение:

— Я согласна. Уже давно я вижу, что назареянская чума повсюду распространяет свой психологический смертоносный эффект. Похоже, что она обезображивает характер и стирает живость индивидуумов. Раньше приговорённые к смерти были неустрашимы, в цирках они дрались с хищниками или с гладиаторами. И часто им удавалось обрести своё право жить и даже свободу. В наши дни, по вине наставлений распятого, они утратили свою отвагу. Повсюду это стыдно. Противостояние в бою всегда было прекрасным символом. Теперь же, вместо нацеленного копья, мы видим окрещённые руки и слышим гимны...

Евстазий пронзительно расхохотался и добавил:

— Хорошо сказано! Прекрасно! Если наступит такая мода, мы будем жить на коленях, чтобы эти бродяги оставались на ногах.

Жёсткая беседа продолжалась ещё долго.

Они назначили дату для попытки призвать Руфуса к разуму.

Затем они отметили событие.

Рабы не избегут последней сцены.

Евстазий приведёт покупателя из Аквитании, и если упрямец не уступит, он продаст его жену и детей, начиная с момента, когда будет подвергнут уничтожению.

Эта мера была бы предупреждением для всех; что, возможно, остановит другие непокорные дома.

Меж собой они обсудили тип смерти, наиболее подходящий в ситуации, если Руфус останется непреклонным.

Ветурий заметил, что топор в руках Эпипода был бы не напрасен. Но Квирин, с его извращённым характером, напомнил, что умирающий слуга, привязанный хвосту молодой кобылицы и волочимый ею - это всегда наиболее ценное зрелище.

И в атмосфере тягостного ожидания в сельском владении Опилия настал день чистки.

Тревожная очевидность была написана на лицах многих тружеников, собранных в большом внутреннем дворе.

Ветурий, Тациан и Еальба, сопровождаемые Квирином и многими другими личностями, включая торговца рабами, вошли во владения, наглые, властные и невозмутимые.

По бокам Руфуса стояли мускулистые охранники, его подвели в центр площади, окружённой толпой мужчин, женщин и детей.

Ветурий приказал, чтобы женщина с двумя дочками подошли к заключённому.

Диоклезия, жена узника, и его две малышки Руфилия и Диония, поспешно и радостно обняли его.

— Папа! Папа! ...

Их звенящие от избытка чувств голоса вызвали сочувствие к ним, а слёзы, словно алмазные капли, стекали по выразительному загорелому лицу раба.

Эпипод, внимая знакам своего Хозяина, разделил нежную семью, и прозвучал властный голос Опилия:

— Руфус! Настал решительный момент! Или ты поклянёшься в верности богам и будешь спасён, или последуешь за галилеянским разбойником, приговорив себя к смерти, а своих близких - к окончательной ссылке. Выбирай! Мы больше не можем терять времени!...

— Ах, Еосподин, - сказал слуга, пав в рыданиях на колени, - не судите меня! Сжальтесь надо мной!... Я раб этого дома с самого своего детства!...

Охваченный тревогой, несчастный умолк, а его голова, ранее столь достойная, склонилась к пыли у ног Ветурия.

— Нечего вспоминать прошлое! Отвечай за сегодняшний момент! Зачем тебе предаваться назареянским иллюзиям, когда наши боги предлагают тебе хлеб насущный и счастливую жизнь?

Но, вновь обретя спокойствие, Руфус поднял голову.

Он посмотрел на свою жену, в печали глядевшую на него, затем протянул руку Дионии, и его маленький четырёхлетний ангелочек снова бросился к нему, радостно спрашивая:

— Ты пойдёшь с нами, папа?

Тот посмотрел на свою дочь с невыразимой нежностью, но не ответил.

Никто не мог и представить себе ту драму, которая разворачивалась в голове узника, изнемождённого страданиями.

В этот момент его застывшие глаза перестали плакать.

Внезапная и нерушимая решительность отпечаталась на его лице.

В положении глубокой молитвы он возвысил свою мысль к небу; но язвительный Опилий снова задал свой вопрос, вскричав:

— Поторопись, поторопись! Отказываешься ли ты от назареянских суеверий, питаешь ли отвращение к мошеннику на кресте?

— Евангелие - это божественное откровение, сказал ему впечатляюще спокойный Руфус, - а Иисус не мистификатор, а Учитель вечной жизни...

— Как смеешь ты? - гневно прервал его Ветурий, - твоя смерть будет лишь самоубийством, а ты будешь палачом своей собственной семьи. Диоклезия и твои дочери будут изгнаны, а ты через несколько мгновений будешь общаться с инфернальными силами.

Он бросил на него злобный взгляд и заключил после короткой паузы:

— Несчастный, неужели ты ничего не боишься?

Поддерживаемый духовными силами, раб с грустью посмотрел на него и пояснил:

— Господин, идущие на смерть идут впереди истины... Сердце моё страдает от мысли видеть жену и дочерей униженными неопределённой судьбой, которая их ждёт на земле, но я передаю их в этот час суду небесному. Сегодня вы можете судить. Дом, земля, лес и золото остаются в ваших руках. Но завтра вам придётся давать отчёт перед божественным судом. Где те, кто в былые времена преследовали и судили? Все они ползают в пыли, где перемешаны рабы и господа. Носилки тщеславия и гордыни со временем чахнут... Я не боюсь смерти, которая для вас является загадкой и тайной, но для меня представляется освобождением и жизнью...

Большое собрание слушало его, охваченное непреодолимым оцепенением и ужасом.

Возможно, сдерживаемый неощутимыми нитями, Опилий оставался словно пригвождённым к месту, как резная трость, на которую он опирался, и которая являлась знаком его власти.

— Вы комментировали жалкую ситуацию моей спутницы и дочерей, - продолжал Руфус после короткого интервала, - и исходя из ваших решений изгнания их в другие земли, несмотря на уважением, которое ваша семья нам всегда выказывала, я вынужден задаться вопросом о ваших предках... Где же сегодня ваши родители? Титулы патрициев не избавили ваших предков от долгов перед могилой. Вы так же разлучены в ними, как я буду отныне разлучён со своими... И пока ваша тоска блуждает словно бесполезная тень, преследуя ваши дни, боль моей жены, как и моя боль, создаст в нас крепнущую уверенность в том, что мы помогали строительству лучшего мира... Да, мы рабы, рождённые в тяжком и жестоком иге плена, однако, наш дух свободен обожать Бога, согласно нашему пониманию. Другие спутники, до нас, тоже познали мученичество... Сколько их будет убито в цирках, на крестах, на кострах и в судах?! Сколько их пойдут к могилам, под тяжким грузом печали!... Но наши раненые сердца, как брёвна, брошенные в огонь, питают пламя священного идеализма, которое осветит человечество!

«Наши дети никогда не будут сиротами. Охраняемые Христом в миру, являются благословенным наследием нашей веры, нацеленной на великое будущее... Счастье небесное с нами в земных тюрьмах. Наши страдания подобны редким теням рассвета, которые смешиваются с зарождающимся светом нового дня!...

Узник с отважным спокойствием посмотрел Ветурию в глаза и заявил:

— А вы, римляне, трепещите! Пока вы смеётесь, Иисус царит над Цезарем!...

Преодолевая охватившую его усталость, Опилий Ветурий вскинул руки и закричал:

— Замолчи! Ни слова больше! Эпипод, плеть!...

Палач щёлкнул бичом в лицо праведного раба, а Ветурий в нескольких словах заключил сделку с торговцем рабами.

Диоклезия и ей малышки были проданы за смехотворную цену.

Пока запрягали молодую кобылу, жена мученика хотела броситься в его объятия, но несколько женщин оттащили её и дочерей в дальний угол комнаты.

Руфус готовился быть привязанным к хвосту неукротимого животного, когда Берзелий, покупатель рабов, подошёл к нему и тихо прошептал на ухо:

— Твоя семья найдёт приют у меня в Аквитании. Умирай с миром, я тоже христианин.

Впервые за весь день ужасных событий добрая улыбка расцвела на лице мученика.

Вскоре несколько милосердных женщин собрали его останки на ближайшей площадке.

Руфус освободился, чтобы с большей уверенностью служить намерениям Господа.

Из окна своих апартаментов, куда она была заточена, Цинтия наблюдала за этой ужасной сценой. Видя, как животное бросилось в лес, таща за собой безоружную жертву, она от ужаса потеряла сознание.

По приказу глубоко обеспокоенной Елены рабы доверия суетились, стараясь привести Цинтию в чувство. Тациан забыл о своих визитах и был рядом с больной, раздосадованный и печальный.

В тяжёлом ожидании прошли два часа.

После нескольких массажей и множества возбуждающих лекарств, вдувавшихся ей в нос, она пробудилась, но, к всеобщему удивлению, разразилась странным смехом.

Цинтия Юлия сошла с ума ...

Отныне семья Ветурия была отмечена серьёзными испытаниями.

Прошёл год, без каких-либо серьёзных новостей.

Напрасно вместе с больной они совершали различные экскурсии в Галлию, в компании Опилия и Тациана, в поисках улучшения её состояния, бесполезны оказались и консультации у оракулов и знаменитых врачей.

Даже усилив наблюдение за домом, охранять больную становилось всё трудней.

Нередко она оставалась одна, вслух разговаривая сама с собой, словно страдая одним из самых значительных ментальных расстройств.

Однажды она обманула охранников дома и направилась в старую хижину, где брат Корвин помогал всем страждущим.

Варус Квинт молился, правая рука его была возложена на двух детей-паралитиков, когда он заметил присутствие своей любимой супруги, которую он сразу же узнал.

Неодолимое чувство печали охватило его.

От прежней Цинтии оставалась лишь тень.

Её высохшее тело сморщилось, её шевелюра была почти вся седой, а искривлённые губы беспощадно обезображивали её лицо.

Вначале она смотрела на него равнодушно, но как только визиты закончились, заметив, что он остался один, она взглянула на него с выражением веры и доверия.

Она почтительно подошла к апостолу и смиренно стала молить:

— Отец Корвин, я давно слышала о вашей работе. Вы толкователь Иисуса! Сжальтесь надо мной! Я больна и от всего устала.

Но, видимо, заметив озадаченность благодетеля, она поспешно добавила:

— Вы не узнаёте меня? Я - вторая жена Опилия Ветурия, одного из врагов христиан! Моя семья говорит, что я помешалась рассудком ... О, да, кто знает? Что может сделать бедная женщина, как не стать безумной, когда она видит себя полностью обманутой жизнью? Может ли её сердце победить эти непоправимые страдания? Как дерево может сопротивляться молнии, которая его разрушает? Видел ли кто-нибудь того, кто остановил бы поток реки простой веткой дерева? Раньше я была женой человека, которого не смогла понять, а теперь я мать сына, который не понимает меня ... Я иссякла... Я ошиблась, предпочтя ад золота, тогда как Бог предлагал мне рай покоя. Я презирала спутника, который действительно любил меня ради славы духа, и все решили, что я сделала правильный выбор. Теперь я стараюсь вернуть себе душу, а меня считают сумасшедшей... Я устала от иллюзий... Мне нужно благословение Христа-утешителя... Я жажду обновления...

Несчастная матрона вытерла слёзы, стоя перед миссионером, который смотрел на неё, поражённый и растроганный, и затем продолжила:

— Стали бы вы уважать, к примеру, жертву материнского сердца, которое питало бы ежедневно своего ребёнка слезами своей боли и укрепляло лучами своей радости, чтобы затем увидеть его осмысленно преданным жестокости? Могли бы вы представить себе страдания этой женщины, которая, став жертвой самой себя, находится в прострации между разочарованием и угрызениями совести, ранимая в своих малейших чаяниях? Ах, отец Корвин, за кого вы будете? Посочувствуйте мне!... Я хочу отыскать Учителя, но осуждена дышать среди идолов, обманувших меня... Помогите моей окровавленной душе!...

Она стала на колени, как человек, который не может больше ничего дать от себя, кроме своего крайнего смирения, и с удивлением увидела, что по лицу брата всех несчастных обильно текут слёзы.

— Вы плачете? - озадаченно вскричала больная, - только посланник Господа может так чувствовать... Я грешна! Грешна!...

Затем, подняв глаза к небу, она принялась причитать в состоянии явного расстройства:

— Прости меня, о, Боже! Мои грехи огромны. Я совершила преступления, которые вызывают страдания Твоих избранных!. .. Да будут прокляты каменные боги, которые бросают нас в бездну невежества! Да будут прокляты демоны эгоизма, гордыни, развращённости и амбиций!...

Варус Квинт, чьё лицо также сильно постарело, а длинная борода делала его неузнаваемым, склонился и, охваченный невольной любовью, прошептал ей:

— Цинтия! Жди и верь!... Бог не забывает нас, даже если мы вынуждены забывать Его...

Странный свет промелькнул во взгляде больной, которая оборвала его слова, воскликнув:

— О! Этот голос, этот голос! .. Кто вы? Как вы узнали моё имя, если я вам его не говорила? Неужели вы привидение, которое возвращается из могилы, или тень человека, который умер, не будучи никогда погребённым?

Миссонер нежно погладил и поцеловал её волосы, инстинктивно воспроизведя жесты времён своей юности.

Озадаченная, матрона отступила назад, взгляд её выражал глубокое просветление, словно какое-то внезапное великое чувство вернуло её к действительности ...

С невыразимым удивлением она посмотрела в глаза собеседника и воскликнула:

— Варус!...

В интонацию, с какой она произнесла это простое слово, она вложила всю любовь и всё изумление, которые она ощутила в этот миг.

Апостол напрасно ждал окончания фразы, которая затихла на её губах.

Цинтия какой-то миг жадно рассматривала его в слезах, храня на своём лице выражение неизменного счастья от того, что наконец-то нашла долгожданное сокровище...

Паломник веры, обнаруживший рай, не выразил бы столь великого блаженства, нежели её лицо, преображённое чрезвычайной внутренней радостью.

Незабываемая картина, однако, была коротка, как вспышка пороха в ночи.

С потрясённым от радости этого обретения сердцем бедная женщина внезапно побледнела, глаза выкатились из орбит, тело зашаталось, и она стала падать на землю.

В тревоге Варус поспешил поддержать её.

С покорностью ребёнка умирающая притихла в его руках.

Отважный патриций, вера которого преобразила в священника, заплакав, набожно прикрыл глаза.

Цинтия Юлий угасла, словно птичка, без хрипов, без судорог.

Прижимая её к сердцу, Варус Квинт плакал, шепча молитву.

— Господи! - воскликнул он, - Ты, соединивший нас в своей доброте, не разлучай нас навсегда!... Божественный друг, дающий нам свет дня после мрака ночи, дай нам спокойствия после бури!... Поддержи наше сердце, заплутавшее в извилистых путях мира, и открой нам горизонты покоя! Мы столько раз умираем во мраке невежества, но Твоё сочувствие поднимает нас каждый раз к божественному свету! Я не могу ничего у Тебя просить, я, как служитель, и так уже вознаграждён столькими незаслуженными мной благословениями, но если возможно, молю Твоей защиты для той, кто сегодня ищет Тебя с духом, изголодавшим по любви. О, Учитель душ наших, помоги нам найти решение нашим нуждам! Без Твоего света мы ничего не можем!...

Охваченный волнением, он умолк.

Его молитва затухала в горле, но его страстный дух продолжал молчаливую мольбу, которая была прервана лишь при бытием одного из братьев, который пришёл помочь в организации последних почестей покойной, чьи губы, остававшиеся приоткрытыми и неподвижными, несли на себе неопределённую улыбку..

Во дворец Ветурия был послан гонец доверия, но, опасаясь репрессий, посланник уведомил его лишь в том, что у Госпожи случился внезапный приступ, требовавший срочную помощь.

Эта весть была принята с явным неудовольствием.

Побег в христианский круг был инцидентом, достойным сожаления.

Эпипод, руководивший наблюдением, получил строгий выговор, а человек, имевший доверие семьи, во главе многочисленных помощников, был назначен следить за перевозкой больной в резиденцию.

Избранным человеком был Флав Субрий.

Старый воин посетил брата Корвина и, удивлённый голосом, который показался ему знакомым, он был проинформирован о плачевном событии.

Бросая недоверчивые взгляды на апостола, чьё имя было идентичным имени жертвы, которую он уже забыл, он в почтении организовал перевозку тела покойной, которое Варус с необычайной нежностью помог установить в повозке, превращённой в катафалк.

Бесконечное чувство подавленности охватило римскую резиденцию, ранее цветущую и счастливую, а вечером взвод легионеров окружил хижину, где медитировал брат Корвин ...

Ветурий приказал заключить его под стражу, чтобы провести расследование.

И священник, без каких-либо обвинений, был заключён в тюрьму.

Высшее мученичество Варуса Квинта только начиналось.

VII Мученик и любовь

Брошенный в тюрьму, Корвин ощутил на себе последствия неумолимых преследований, начатых Опилием Ветурием.

Постепенно приказы, исходившие от помощников Максимина, прибывали в Галлию и осуждали на пытки и муки так называемых «галилеянских агитаторов».

Артемий Цимбр и другие влиятельные соотечественники старались, несмотря на это, противостоять этой преступной резне, поскольку это плачевное движение расширялось безудержно.

Посланник властительного тирана, Альций Новициан, старый воин из Фракии, в компании нескольких групп, прибыл в город, где был принят во время празднеств.

Зрелища в амфитеатре города были организованы с великой помпой.

Друг Максимина привёз с собой несколько писем лионским властям. Они рекомендовали самую большую строгость в отношении наказаний, назначенных сторонникам назареянского культа и, как реакция на полученные властные послания, десятки плебеев, под звуки пьянящей музыки, были брошены на съедение африканским хищникам, чтобы насытить их плотоядную свирепость.

Благодетель бедных и другие узники, к которым публичное мнение было более благосклонно, должны были отвечать на вопросы, которые заготовил для них властный посланник.

В нужный день судебный процесс кишел людьми. Толпа скопилась на больших галереях.

В этот день там присутствовали все противники новой веры, чтобы продемонстрировать свои сарказм и презрение.

Почти ухаживая за послом императора, Опилий, Гальба, Тациан и Субрий с мрачным выражением лиц следили за развитием событий.

Постаревшие черты лица выдавали крайние озабоченность и печали, мучившие его. Время от времени он проводил рукой по глазам и не скрывал эмоций, одолевавших его. У Тациана, вспоминавшего о преданном санитаре, на лице витало сочувствие, смешанное с презрением. Гальба, как всегда, был холоден, а Флав Субрий, хоть и уменьшился физически, с кошачьей живостью следил за всеми слухами в просторном помещении, словно готовый записывать малейшие детали этого зрелища.

Окружённый охранниками, в большом салоне появился брат Корвин.

Худосочный и бледный, он словно представлял собой весь голод, которым наказывали в тюрьме. На его запястьях были кровавые раны, а на лице - отметины ударов плетью, которые доказывали муки, переживаемые в камерах, где пьяные легионеры имели привычку упражняться в жестокости. Но глаза осуждённого сияли большим светом. Они излучали не только терпение, говорившее о его духовном величии, но и неописуемое превосходство, смешанное с пониманием и милосердием к своим палачам.

При виде миссионера представители дома Опилия сразу же побледнели.

Отовсюду неслись оскорбления, настраивая толпу против беззащитного апостола.

— «Долой колдуна! Смерть убийце, казнить убийцу детей и женщин!».

Подобные кощунства неслись из сотен разгневанных и яростных губ.

Варус Квинт, чьё спокойное сознание, казалось, было короновано невозмутимой безмятежностью, добрым и спокойным взглядом окинул раздражённое собрание. И сразу же толпа успокоилась, словно под влиянием какой-то непреодолимой силы.

Сам Альций, привыкший к агрессивности казармы, был удивлён.

Он медленно поднялся. Напрасно он пытался принять респектабельный вид магистрата. В течение нескольких минут он укорял толпу, подчёркивая заботы власти в отношении уничтожения запрещённого культа, таким образом настраивая граждан против религиозной идеологии, которая собиралась перемешать рабов и хозяев.

Затем, торжественно обратившись к священнику, сказал:

— Я считаю себя свободным от какого-либо мнения насчёт безымянных узников, призванных к почитанию Государства. Но в вашу пользу было предпринято столько усилий и обращений ко мне, столько аристократических семей интересуются вашей судьбой, что я должен рассмотреть ваше положение с особой благожелательностью.

Корвин спокойно слушал посланника, а толпу охватывал непреодолимая тревога.

— Вас обвиняют в том, что вы спровоцировали смерть ребёнка, - с высокомерным видом продолжал Новициан, - что вы практиковали зловредные колдовские чары и убили именитую патрицианку, больную и неразумную, после того, как, возможно, завлекли к себе, пообещав воображаемое исцеление. Но, имея в виду ходатайства многих известных личностей, я соизволю проанализировать процесс вашей вины, обращаясь с вами как с гражданином империи. Но прежде всего я желаю удостовериться в вашей преданности нашим традициям и принципам, поскольку все считают вас активным членом запрещённой секты, в отношении которой у нас есть если не изгнание, то наказание или смерть, для прекращения её деятельности.

Он на какое-то время прервался, посмотрел в глаза священнику, напрасно стараясь выдержать его спокойный и доверительный взгляд, затем спросил:

— Во имя Императора Максимина, я призываю вас поклясться в верности богам и подчинении римским законам!

Сконцентрированный на своих мыслях, Варус своим выражением лица демонстрировал, какое большое духовное расстояние отделяет его от жестокой атмосферы низости, которая витала над толпой. И он просто и решительно ответил:

— Прославленный посланник, согласно урокам моего Учителя, я всегда оказывал Цезарю то почтение, которого Цезарь ждал от меня, но я не могу посвящать себя идолам, поскольку я христианин и не желаю оставлять своей веры.

— Какая дерзость! - воскликнул раздражённый Новициан, в то время, как толпа безумствовала и кричала:

— «Смерть предателю! Зарезать негодяя!...».

Священник, однако, не выразил ни малейшей реакции на эти вопли.

Чтобы восстановить тишину, судья воспользовался бронзовым молоточком. Затем вновь обратился к Варусу:

— Похоже, твоя дерзость доходит до оскорблений?

— Прошу прощения, если мои слова вас расстроили, но если вы спрашиваете меня, то я, в свою очередь, отвечаю.

Спокойное и достойное поведение Корвина снова навязало тишину в собрании.

Вытирая обильный пот со своего морщинистого лба, Альций возразил ему:

— Значит, вы исповедуете союз с проклятой сектой назареян?

— Я не вижу проклятия в этом, - без горечи ответил узник, - сторонники Евангелия являются друзьями братства, служения, доброты и прощения.

Посланник Цезаря провёл правой рукой по своей лоснящейся лысой голове, взял серебряный скипетр с возвышения, на котором он лежал, и вскричал:

— Вы - банда старых обманщиков! Какому чувству братства мог бы вас научить неизвестный галилеянин, доведший вас до мук на протяжении вот уже более двухсот лет? Какое служение вы могли бы оказать сообществу, проповедуя непокорность среди рабов с ложными обещаниями царства небесного? Какую доброту вы могли бы практиковать, приводя женщин и детей на кровавое зрелище цирков? И какой пример прощения могли бы дать, когда ваш героизм - не что иное, как гнусность и унижение?

Варус понял интеллектуальную твёрдость следователя и возразил:

- Наш Учитель пострадал на кресте, поскольку считал себя старшим братом человечества в нужде, и братом не по жестокости и насилию, а по нравственной ценности для понимания величия вечного духа. Служение для нас является не эксплуатацией человека человеком, а свободным доступом существа к труду, вырастая через свою личную заслугу. Доброта, по нашему мнению, это...

В этот момент взбешённый Альций оборвал его речь, яростно жестикулируя:

— Замолчите! К чему без толку терпеть вашу проповедь? Или вы не понимаете, что я могу решить вашу участь?

— Наши судьбы находятся в руках Божьих! - спокойно возразил Варус.

— Вы знаете, что я могу объявить вам смертный приговор?

— Почтенный посланник, преходящая власть мира в ваших руках. Вы подчиняетесь Цезарю, приказываете, что хотите! Я подчинюсь Христу, предав себя вашей воле.

Новициан обменялся выразительным взглядом с Ветурием, словно в молчании скрепляя свои точки зрения в общем согласии, затем воскликнул:

— Я не выношу сарказма!...

Он пригласил одного из своих заседателей и приказал, чтобы узнику были нанесены три удара плетью по лицу.

Был избран стражник с устрашающим внешним видом.

Даже в процессе избиения Варус, казалось, произносил молитву.

Кровь пеной выступила у него на губах и текла на скромную тунику, когда один молодой человек подошёл к нему. Он преклонил перед ним колени и воскликнул в рыданиях:

— Отец Корвин, я твой сын! Ты приютил меня, когда я в одиночестве блуждал по улице! Ты дал мне профессию и достойную жизнь... Ты не будешь страдать в одиночестве! Я с тобой...

К всеобщему изумлению присутствующих, окровавленный благодетель склонился к молодому человеку и взмолился:

— Креспин, сын мой, не выступай против власти! Зачем тебе возмущаться, ведь тебя ещё не вызывали?

— Отец мой, - плакал юноша, почти мальчик. - Я тоже хочу свидетельствовать! Я хочу доказать свою верность Господу!...

И повернувшись к представителю Императора, заявил:

— Я тоже христианин!

Корвин погладил его волосы в беспорядке и продолжил:

— Ты не забыл, что самый великий пример сторонников Евангелия - это не смерть, а жизнь? Ты знаешь, что Иисус ждёт от нас урока любви и веры там, где мы живём и дышим? Моё свидетельство на суде или в амфитеатре - одно из самых лёгких, но ты сможешь почитать Нашего Учителя жертвенным и более благородным образом, трудясь во имя него, в интересах наших братьев по человечеству и страдая во имя его ежедневно... Иди с миром! Имей уважение к посланнику Императора!...

И, как если бы атмосфера была намагничена невидимыми силами, утирая слёзы, юноша вышел, никем не досаждаемый.

Придя в себя от удивления, Новициан повысил голос и заметил:

— Посланник Августейшего не может терять времени. Признайтесь в верности богам, и суд над вами будет тщательным образом проанализирован...

— Невозможно! - без всякого жеманства настойчиво заявил Корвин, - я адепт христианства и в этих условиях я желаю умереть.

— Тогда ты умрёшь! - вскричал возмущённый Альций.

И он тотчас же подписал приговор, указывавший, что узник должен быть обезглавлен на заре следующего дня.

Варус невозмутимо слушал его. На лице расцветали глубокая вера и спокойствие.

Но в собрании царило великое смятение.

Явно довольные, Опилий и Гальба обняли посланника. Тациан же не мог объяснить себе, почему он вдруг разволновался в борьбе с самим собой, он старался преодолеть чувство симпатии к Варусу. Ему приходили на память беседы, которые в былые времена он вёл с санитаром. Несмотря ни на что, подавленный узник вызывал в нём восхищение. Он бы всё сделал, чтобы не думать об этом, но его нравственное величие смущало его и склоняло к размышлениям. Инстинктивно он хотел защищать его, но был не вправе ввязываться в подобную авантюру. Корвин мог быть примером героизма, но был христианином, а он, Тациан, презирал назареян.

Он сделал несколько шагов, чтобы оценить великолепную статую Фемиды, которая находилась в помещении, когда какой-то человек подбежал к осуждённому, который смиренно возвращался в тюрьму.

Этим человеком оказался Флав Субрий, он подошёл к священнику и тихо сказал ему:

— Я узнаю тебя! Теперь у меня нет сомнений. И двадцати лет не хватило бы, чтобы забыть тебя!...

Не отвечая, Варус Квинт бросил на него взгляд, полный боли.

Старый воин посчитал это молчание подтверждением, которого он ожидал, и, с трудом сдерживая слёзы, поднимавшиеся к глазам, он взял его руки, скованные тяжёлой цепью, и добавил:

— Друг мой, не могла бы быть более мягкой смерть в море? Мне очень тяжело осознавать, что я способствовал твоей жертве! Как я сожалею о твоём несчастье, думая о грузе треволнений, который ты несёшь на своих плечах!...

Но собеседник грустно улыбнулся ему и ответил:

— Субрий, рабство для Иисуса является истинной свободой, как смерть в компании нашего божественного Учителя является возрождением к бессмертной жизни! Мы должны бояться лишь одного груза — груза виновного сознания!...

Удивлённый, он заметил на лице Субрия слёзы глубокой боли, которые стояли у него в глазах, и добавил:

— Если сейчас ты ищешь доступ к истине, не откладывай на потом свою встречу с Христом. Сделай что-нибудь ради своего спасения, а Господь совершит остальное ...

В этот миг, однако, начальник охраны, посчитав, что Субрий оскорбляет узника, подошёл к ним и прорычал саркастическим тоном:

— Благородный римлянин, дай-ка я займусь этим колдуном! Я подготовлю его тело ударами палки к завтрашнему зрелищу ...

И прежде чем Субрий успел отреагировать, Варус снова был водворён в тюрьму.

Старый воин в отставке казался охваченным необъяснимым расстройством.

Он поспешно удалился и отправился в земледельческие владения, где достал из старого сундучка все золотые монеты, которые у него были, затем стал разыскивать спутников Корвина.

Согласно сведениям милосердных женщин, он отправился к Эннио Пуденсу, который проживал в покинутой хижине возле церкви.

Он открылся этому почтенному священнику и передал церкви Святого Иоанна все деньги, которые смог собрать за долгие годы, умоляя благословить его новые решения. Охваченный волнением, Эннио стал молиться вместе с ним, прося небесной помощи, и утешил его словами, полными доброты, понимания и веры.

Несмотря на полученную помощь, старый воин казался каким-то другим, рассеянным, слабоумным...

Опилий и Тациан напрасно искали его.

Субрий отправился в сельскую местность, чтобы посвятить себя молитве и пересмотреть уже пройденные им пути.

В первых часах нового дня он вернулся в поместье, но никак не мог успокоиться.

Когда Ветурий пошёл разбудить его, чтобы вместе отправиться на место казни, оказалось, что он уже ушёл, а Гальба с отцом присоединились к нему уже на месте.

Тациан же предпочёл воздержаться от присутствия там. Он сослался на внезапное ухудшение здоровья, чтобы не видеть этого зрелища. Он не хотел встречаться с Корвином, чьё спокойствие смущало его.

Несмотря на ранний утренний час, на площади уже собралась огромная толпа, и редки были те знатные личности, которые не присутствовали там. Новициан также был под сильным впечатлением от нравственного сопротивления узника.

Закончив все формальности, представитель Максимина приказал палачу подойти.

Выказывая невыразимую тревогу в своём пронзительном и светлом взгляде, брат Корвин смотрел на группу Опилия в поисках того, кто пока что не появился...

Последовали тягостные мгновения.

Равнодушная к преступлениям и несчастьям человеческим, природа сияла ослепительным светом.

Солнце освещало пейзаж своими золотыми лучами, пел ветер. Прохладное его дуновение приносило издалека благоухание цветущих ветвей.

В печали от того, что не нашёл Тациана в толпе собравшихся, Варус Квинт стал молча молиться.

Духовно он уже был далёк от оглушительного шума толпы, он уже видел, как световые сущности ласкали его... Живое воспоминание о почтенном Корвине пришло ему на ум, и он почувствовал себя окрепшим от мысли, что также умирает в подтверждении своей веры... Он старался заострить свои чувства, чтобы с уверенностью попасть в невидимый мир, когда услышал резкие крики возле себя.

Это был Флав Субрий, который в одержимости вопил:

— Я тоже христианин! Долой каменных богов! Да здравствует Иисус! Да здравствует Иисус! Арестуйте меня! Арестуйте же и меня! Я преобразившийся убийца! Я уже многих убил! Убейте же и меня! .. Несчастные римляне, почему вы обратили честь ваших предков в кровавые реки? Мы все необратимые негодяи! Поэтому мне нужна новая вера!...

Видя всеобщее замешательство, Ветурий подошёл к посланнику и сказал:

— Прославленный Новициан, ускорьте казнь. Флав Субрий привязан к моему дому уже долгие годы и, возможно, ввиду своего преклонного возраста, он сошёл с ума. Я займусь тем, чтобы он удалился без проблем.

Приказ посланника был выполнен.

Осуждённый встал на колени.

Артемий Цимбр, которому никто не мог воспрепятствовать, ввиду его полномочий, мужественно подошёл к нему и покрыл его лицо небольшой салфеткой из тонкого льна, чтобы он не видел этой брутальной сцены.

Глабр Геркулес, бывший гладиатор амфитеатра, обращённый теперь в палача, дрожащими руками опустил меч на шею жертвы. Но невидимые силы действовали так, что лезвие меча не достигало своей цели. После осуществления третьего удара мечом мученик получил прощение Цезаря, что остановило действие приговора.

Существовал закон, запрещавший четвёртый удар при любом обезглавливании.

Обливаясь кровью, Варус Квинт, таким образом, был препровождён в свою камеру, где теперь имел право медленно умирать.

Без каких-либо реакций Ветурий следил за каждой деталью ужасной сцены, а когда пошёл к Флаву Субрию, который был удалён с площади, то не нашёл его.

Клиент Опилия сел в коляску и быстро вернулся к себе.

Глубоко потрясённый, почти неузнаваемый, он попросил у Тациана частной беседы и стал рассказывать ему о прошлом.

Поражённый, разинув рот, молодой патриций слушал его воспоминания, когда встревоженный, весь в поту Ветурий, догадываясь о том, что произошло, попытался прервать его.

— Флав Субрий, ты с ума сошёл! - вопил он в гневе.

— Нет, Тациан, нет! - протестовал он решительным голосом, - мой разум в порядке! Моё здоровье как никогда прекрасно! Просто начинает просыпаться моя совесть, чтобы установить справедливость. Я совершил множество преступлений, но я больше не стану скрывать действительность. Беги на место казни, и если твой отец ещё жив, не лишай его твоей любви в его последний час! Я пойду с тобой, я пойду с тобой!...

В этот момент, охваченный отчаянием, Опилий проявил компрометирующую его слабость, которая не соответствовала его расчётливому и галантному темпераменту, поскольку он резко вмешался, вскричав:

— Назад, пёс! Тебе не разрушить гармонии моего дома! Для нас священна память об отце Тациана!..

Набухшие вены Субрия выдавали волнение, угнетавшее его душу. Его лицо, ранее флегматичное и непроницаемое, выражало теперь ярость, и он возопил:

— Это неправда, Тациан! Опилий приказал мне заколоть Варуса Квинта на воде, но по милости прошлого я избежал этого, убив апостола, который сопровождал его и, конечно же, передал ему своё имя. И даже если я умру сейчас, я облегчил душу, я почти счастлив. Я излил жёлчь, которая отравляла мне сердце, я изгнал свою собственную низость... Не теряй зря время, пойдём!

Ветурий немедленно схватил его за талию и сковал движения рук, и в тревоге, мертвенно- бледный, вызвал помощников.

Подчиняясь хозяину, мускулистые рабы заключили его в приятно меблированную комнату, но тёмную и мрачную комнату.

Бывший легионер, несмотря на свой преклонный возраст, выказал в этот час проворство тигра, пытаясь достойно отреагировать на агрессию.

Но прежде чем Опилий и Тациан ушли, Субрий необъяснимым образом замолчал.

Его глаза теперь сияли и, охваченный странным просветлением, он степенным голосом заговорил:

— Тациан, моя история - это реальные факты. Что-то говорит мне, что дух твоего отца ещё не ушёл. Ветурий заключил меня, думая заставить замолчать истину... Естественно, он полагает, что сможет остановить меня, как сделал это с твоей несчастной матерью, но он снова ошибается, и поскольку я не могу исповедоваться перед посланником Августейшего, чтобы понести заслуженное наказание, я умру, чтобы ты поверил мне! Я меняю свою ничтожную бесполезную жизнь на моменты утешения, заслуженные Варусом...

Опилий нервно рассмеялся, повторяя своё убеждение, что его спутник бредит.

Глубоко спокойным тоном Субрий обратился к юноше:

— Когда я сам себя накажу, задумайся о моём откровении и не сомневайся больше...

Ветурий помешал новому обмену словами, увлёк своего пасынка вглубь дома и пригласил его разделить с ним ужин.

В триклинии он старался развеять грусть своего приёмного сына, рассказывая весёлые безобидные истории. Затем, закончив ужин, они отправились на террасу, где вместе отдохнули, стараясь развлечься и придти в себя.

И когда сын Цинтии пришёл в себя от удивления, появился Эпипод с бледным лицом и заявил, что старый Субрий повесился на верхней перекладине потолка своей камеры.

В ужасе пасынок и отчим переглянулись. Инстинктивно они бросились в мрачную комнату, где нашли недвижимое тело старого друга, висевшего на толстой деревянной перекладине.

Старый воин сдержал обещание, покончив с жизнью.

Словно подталкиваемый непреодолимой энергией, Тациан больше не сомневался. Он поспешно направился к конюшне, и пока садился в лёгкую коляску, его схватил за руку Опилий, сказав:

— Я еду с тобой. Таким образом, ты убедишься, что жалкий колдун уже мёртв, а Субрий стал жертвой безумия и иллюзии.

Послеполуденное солнце сверкало меж листьев гигантских дубов, обрамлявших дорогу, по которой молча ехали оба партнёра судьбы; каждый внутренне пережёвывал свои мысли. Пока Тациан, молодой и сильный терялся в бездне вопросов, Опилий, похудевший и озабоченный, был погружён в мучившие его страдания. Как избежать огорчений этого часа, если осуждённый ещё жив? Как вновь обрести доверие своего пасынка, если слова Субрия подтвердятся?

У дверей тюрьмы их встретил подобострастный охранник и словоохотливо и любезно сообщил, где находится камера умирающего брата Корвина ...

По просьбе Артемия Цимбра тюремщик Эдулий оказал ему помощь, поскольку благородный патриций получил разрешение похоронить его тело, как только он скончается.

Охваченный волнением, Опилий молил о разрешении нанести умирающему частный визит. И эта просьба была сразу же удовлетворена.

Как только санитар удалился, оба они вошли в узкую комнату, где приговорённый с глубоко просветлённым взором ожидал последнего мгновения жизни.

Тонкие покрывала, подаренные безымянными руками, были все в крови.

Удары Геркулеса пробили ему лопатку, грудь была вскрыта.

Под действием невыразимой тревоги Тациан обменялся с ним незабываемым взглядом ...

Разум, просветленный истиной, как это часто происходит с душами, близкими к смерти, с большим усилием Варус Квинт открыто заговорил с ним:

— Сын мой, я молил Иисуса не отправлять меня в долгое путешествие, пока не найду тебя... Я убеждён, что Флав Субрий открыл твоему сердцу всё, что произошло ...

И поскольку напуганный молодой человек поворачивался к Ветурию, его отец продолжил:

— Я знаю... Это Опилий, который вырастил тебя, как отец. Я понимаю его смущение, слушая нас, но я молю его разрешить эту последнюю беседу... Вчера ушла с земли Цинтия, сегодня уйду я...

При этом воспоминании умирающий смиренно улыбнулся. Молодой человек дал волю своим чувствам и спросил:

— Если вы мой отец, как понимать ваше спокойствие? Если Субрий сказал истину, не является ли мой отчим вашим самым большим врагом? Если Ветурий приказал убить вас, чтобы присвоить себе судьбу моей матери, как вы можете выносить подобную ужасную ситуацию, когда одно простое слово, исходящее от вас, могло прояснить все сомнения? О, Боже, как выйти их этого мрачного лабиринта?!...

Осуждённый, чьи черты лица восстанавливались, хотел было жестом выразить свою любовь, но сдержанно добавил:

— Тациан, не печалься в час нашей разлуки. Не считай Ветурия противником нашего счастья... Вспомни, сын мой, ту любовь, с какой он направлял твоё развитие... Никто не достигает достоинства человеческого без преданных воспитателей. Или ты забыл ту щедрость, с какой он беспокоился о твоём благополучии? Искренняя благодарность - это закон для благородных и верных сердец. Даже если бы он был простым преступником, от заслуживал бы нашего уважения за ту нежность, с которой он следил за твоими шагами... Ты считаешь, что должен выявить в нём врага нашей семьи, но мы не можем забывать, что этого человека любила твоя мать... Я всегда уважал желания Цинтии в малейших деталях, поэтому я всегда понимал выбор её сердца...

Не несколько мгновений израненный священник остановился, чтобы собраться с силами, и затем продолжил:

— Не считай меня лишённым чувств... С Иисусом я познал, что любовь, прежде всего - это средство сотрудничества ради счастья тех, кому мы преданы... Любить - значит, дарить себя... Я допускаю, что прошлое могло бы следовать иным обстоятельствам, но кто из нас может проникнуть с уверенностью в сознание другого человека? Что бы мы сделали, будь мы на их месте? Опилий, конечно, был желанным с бесконечной нежностью души, которой мы стольким обязаны, и может, именно поэтому он не колебался в проявлении своих самых глубоких чаяний...

— Если я должен признать вас своим отцом, - рыдал коленопреклонённый молодой человек, - я не понимаю прощения обид!

Варус погладил его по голове и, словно поддерживаемый невидимыми силами, сказал ему:

— Ты ещё молод, чтобы понимать бури, вздымающие наши сердца... Я тоже начинал понимать жизнь через традиции наших предков. Юпитер представлялся мне высшей силой, и я считал, что сущности - это лишь существа, вознаграждённые милостями или преследуемые неудовольствием богов... Но затем я встретил Иисуса Христа на своём пути и понял величие жизни, которой мы предназначены... Каждый человек - это вечный дух в развитии во имя славы небесной. Мы счастливы или несчастны по своему выбору... Поэтому мы не сможем развиваться без благословения великого понимания ... На нас смотрит божественная справедливость... Как же нам расти в добродетели, не придя к забвению тех рук, какие ранят нас?... Смирись!... Время стирает все печали... Помогай тем, кто мучит тебя, поддерживай тех, кто не понимает тебя... Как часто преступник - это всего лишь несчастный человек?!... Не бросайся в бездну тщеславия и гордыни!... Ты слишком молод... Ты можешь принять Евангелие Господа и осуществить бессмертные творения!...

— Я не могу, не могу!... - воскликнул юноша, близкий к отчаянию, - я чувствую, что не могу бежать от истины! Я ваш сын, это так, но я против Христа... Я не принимаю веры, которая уничтожает живость и ценность! Если бы вы не были христианином, мы, возможно, не достигли бы этой пропасти нравственного страдания! Я умру вместе с нашим былыми наставниками. Я отдал своё доверие богам, я не могу отдалиться от алтаря нашей веры!...

— Не волнуйся! - доброжелательно и спокойно заметил его отец. - не сейчас, в последние мгновения моей жизни в этом теле, я скрещу оружие с тобой в различиях религиозных мнений... Ты едва начинаешь жить. Сколько проблем готовит тебе будущее? Сколько уроков заставят тебя контактировать со страданиями человеческими? Наши боги волочатся в пыли, откуда они пришли, а Иисус будет жить вечно. Он поможет тебе на каких-то перекрёстках путей, как он помог мне!... Завтра, когда стена теней будет стоять меж нами, я буду продолжать следить за тобой!... Я буду следовать твоей борьбе и буду снова с тобой, возможно, в ином теле... Мы всегда будем возрождаться, вплоть до полного совершенства нашей души... Любящи е друг друга никогда не разлучаются.... Умереть - не значит, непоправимо удалиться... В более свободной жизни мы можем сопровождать живые существа нашего пути, вдыхая в них новые маршруты... Пока что ничто во мне не может помочь тебе, но я верю в эффективность молитвы и буду продолжать молить о благословении Иисуса для нас... Твоя временная неспособность понять ничего не значит... В свою очередь, я ничего не сделал, чтобы заслужить божественную защиту, и, несмотря на это, я постоянно получал небесную поддержку... Духовно, сын мой, мы ещё дети на великом благословенном пути.... Как это случается во время земного детства с несознательным мальчиком, который развивается, не ощущая величия солнце, освещающего нас, мы проходим человеческими тропами, не ведая бесконечной мудрости, окружающей и направляющей нас... Несмотря на это, за дарами, делающими нас счастливыми, стоит Бог, создавший нас для вечного добра и в отцовским внимание ждущий, чтобы мы выросли...

В этот момент, возможно, от перенапряжения, у умирающего открылось обильное кровотечение.

Кровь вытекала через рот и ноздри, осложняя дыхание.

С глубоким чувством сыновней растроганности Тациан склонился над умирающим, чтобы помочь ему. Наконец-то его охватило сочувствие.

Возможно, ощущая любовь, которая возрождалась в духе его зятя, не говоря ни слова, Ветурий вышел, оставив их одних. Но священник уже не мог продолжать беседу с сыном. Когда он открыл глаза, они были непомерно большими, словно он увидел другие горизонты жизни...

Варус Квинт уже не чувствовал узости своей камеры. Перед его видением стены тюрьмы исчезали. Его шаткая постель была той же, и он мог видеть Тациана рядом с собой, но пространство вокруг уже было наполнено духовными сущностями.

Среди них умирающий сразу же узнал старого Корвина и малыша Сильвена, которые с любовью глядели на него.

Святой апостол, который опередил его в великом путешествии смерти, присел у его изголовья и погладил его потный лоб...

Сильвен, в свою очередь, был в сопровождении десятка детей, которые несли с собой нежные музыкальные инструменты.

У Варуса на лице расцвела широкая добрая улыбка.

И он обратился к Корвину со словами, которые молодой патриций посчитал проявлениями бреда. Тихим, но странным образом оживлённым голосом он сказал:

— Дорогой благодетель, это сын моей души! .. Это нежный мальчик, к которому я всегда обращался в Риме во время наших прошлых бесед... Он вырос на других руках и развивался в другом окружении!... О, отец мой, тебе знакома долгая и мучительная тоска, которая разрывала моё сердце!... Ты знаешь, как я надеялся на этот час понимания и гармонии! .. Но горе мне! Те, кто глубоко любит на земле, обычно вновь встречаются лишь в момент великой разлуки... О, дорогой отец, не отсылай меня к печали, которую я ношу в своей измученной груди... Успокой мой разорванный разум, поддержи меня в этом путешествии к смерти! .. Дай мне силы оставаться в покое, чтобы я мог идти вперёд по пути, который начертал мне Господь! Не позволяй моим ногам колебаться на этом новом пути! Я отдал бы всё в этот час, чтобы остаться и раскрыться своему сыну, но наш божественный Учитель почтил меня своим доверием! .. Я должен уйти, оставив это усталое тело, служившее мне дароносицей!... Тем не менее, я утешаюсь уверенностью в том, что мы продолжим любить друг друга возвышенной любовью, которая везде является славным наследием нашего небесного Отца!... Прости мне настойчивость, с которой я привязан к Тациану в эти последние минуты прощания с землёй! .. Он ещё молод и неопытен... У него пока недостаёт духовного величия, чтобы понимать Евангелие, но будущее поможет ему победить... Преданный Корвин, не оставляй меня!... Помоги мне задуматься о величии жизни и открыть свет христианского знания!...

Умирающий сделал долгую паузу, а молодой человек гладил ему руки, задыхаясь от слёз.

Затем он снова заговорил, воскликнув:

— Я знаю, что надежда на великодушие Вечного должна быть теперь моей единственной мыслью... Я знаю, что единственно доброта Господа может наполнить пустоту моей незначительности, однако... Тациан - мой сын, и Иисус обещал нам высшее прощение, если мы сильно любим!... Тациан...

Мученик хотел продолжить, пока сын тревожно слушал его, но его силы подошли к концу...

Умирающий онемел.

Только глаза, устремлённые в глаза молодого человека, молчаливо говорили о всей любви и тревоге, наполнявших его душу.

И тогда Сильвен и другие ребята, сопровождавшие его, окружили его бедную постель и запели ...

Варус Квинт услышав старый гимн, простой и нежный, который он сам сочинил для приветствия посетителей своей школы, а дети повторяли эти слова:

Как только детский хор закончил гимн, Варус в восхищении встал.

Он посмотрел на своё неподвижное тело, угнетённое и бескровное. Его благодарность к этой оболочке, которая предоставила ему столько уроков, омывала теперь его душу в молитве. За несколько минут он пересмотрел все страдания и сражения прошлого с неописуемым ощущением покоя и радости.

С нежностью отца Корвин обнял её, а многие друзья издалека посылали ему любящие мысли.

В глубине души развоплощённый священник чувствовал огромное облегчение, он был почти счастлив. Но внезапно, словно проснувшись прекрасным ясным утром, тягостные тревоги прошлого дня пришли ему на память. Его словно охватила невидимая рана, которая глодала ему сердце. Он вдруг посмотрел на молча плакавшего Тациана и признал в нём свою единственную боль.

Он порывисто склонился над молодым человеком и обнял его. Ах, тепло его тела, казалось, давало ему новое существование, лучи чувств, испускаемые его сыновним сердцем, его внутренне успокаивали, облегчая его измученный разум!... С бесконечной нежностью он прижал его к своей груди и почувствовал несказанную радость, смешанную с горечью, но старый Корвин тихо обнял его и сказал:

— Варус, есть тысячи более мудрых способов помочь ему, вместо бесплодных чувств грусти и угнетения. Поднимайся! Тациан - сын Божий. Многие спутники после смерти заключили себя под мрачные крыши менее созидательной чувствительности, словно насекомые, узники нежности мёда, и превращаются в чувственных и бессознательных палачей своих собственных родителей... Отбрось содержимое своих чувств и иди вперёд. Ты, несомненно, увидишь своего сына и откроешь ему свои щедрые и крепкие объятия, но пока что нашими основными заботами служителей Евангелия должны быть Иисус и человечество.

Священник взял себя в руки и возвысил мысль к Господу, моля о покое ...

Вскоре он почувствовал себя хозяином более тонких способностей, и увидел вдали, как серебряные голоса поют гимн славе Господа.

В этот миг Варус вспомнил о путах труда и идеала, которые удерживали его в христианском сообществе, и нашёл силы отделиться от своего ребёнка.

Подчиняясь мягкому позыву Корвина, он отдалился от своего сына. Снаружи, на природе, его ждали сотни спутников, радуясь его возвращению. Многие мученики Галлии держали в руках пальмовые ветви света, которые сияли в соответствии с духовным ростом каждого; радостные, они пели, отдавая тем самым дань уважения новому герою.

Пока слёзы радости ласкали его лицо, Варус Квинт вспоминал о своих старых друзьях, среди которых был и Клавдий, его бывший благодетель. Ему сказали, что он увидит апостола этой ночью, на кладбище Каллисты в Риме.

Поздно вечером ассамблея света отправилась в путь, подобно череде архангелов, к имперскому городу.

Немногим позже, усеивая небосвод гармоничными благословениями, они достигли великой метрополии.

Бесчисленные миссионеры духовности присоединялись к галльским братьям, и когда путешественники прибыли на кладбище, огромная толпа уже была сформирована.

В таинственном общении любящих мыслей образовалась сказочная атмосфера, под мантией ночи, вышитой возвышенными золотыми точками, которые сияли со всех сторон.

Корвин произнёс трогательную молитву признательности Иисусу, и когда закончил свой гимн славы, в небе появилась одинокая звезда, которая спускалась к этому световому собранию.

Она скоро оказалась рядом и превратилась внезапно в старца в ореоле света.

Это был Клавдий, который с улыбкой пришёл, чтобы приветствовать своих спутников по вере.

Он встретил Варуса Квинта долгим и горячим объятием, затем взошёл на трибуну, где произнёс речь неописуемой красоты, касающуюся жертвенных задач Евангелия во имя искупления мира...

Все слушали его слова в радостном восхищении.

Всеобщая возвышенность коллективной мысли рассылала феерические излучения, проявлявшиеся в слёзах, в восторге проливаемых многими первопроходцами Благой Вести ...

Заканчивая, светлый оратор с большим волнением сказал:

— Сегодня мы празднуем возвращение Варуса, нашего преданного брата по идеалам и борьбе.

Защитник нашего дела, он почитал все возможности, которые представлялись ему. Отважный воин Христа, будучи раненым, он никого не ранил в ответ, будучи униженным, никого никогда не унижал... В самые мрачные часы он смог отличиться своей ясновидящей душой, и когда мир думал, что довёл его до краха, он, поддерживаемый верой и любовью, дал Учителю самые высокие доказательства своей веры... Он понял евангельское учение личной жертвы для счастья других, и именно отдавая жизнь своего земного тела, он обрёл славное бессмертие!

В прошлом, в отдалённые века, он сражался вместе с нами, защищая ложную человеческую власть, испытывая тогда болезненные разочарования... Знаменосец идеала политического господства, он без колебаний подчинял себе подобных силой, дабы насытить своё тщеславие и принципы. Но теперь, после оправданных сражений с самим собой, ему удалось очистить свои чувства и принципы. Он искупил себя и посвятил себя долгому и упорному восхождению... Как сын, он исполнил свой долг перед семьёй; как муж, он превозносил женщину, которая разделила его судьбу, уважая её идеи, отличные от его идей; как отец, он испытал страдания вплоть до высшего отречения ради гарантии счастья ребёнка, которому он отдавал всю свою любовь, и, как человек, он посвятил себя нравственному вознесению всех людей...

Чемпион служения и братства, он преодолел ненависть примером любви и восхвалял неизменные дары духа через смирение, с которым он был предан Благой Вести!

Теперь, когда его душа, кредитор нашей великой признательности, отличилась выдающимися победами в самых возвышенных сферах божественной любви, поприветствуем же нашего отважного спутника в его переходе к сияющим вершинам жизни!...

Если он хочет, он сможет теперь, ввиду знаний и добродетели, сотрудничать с Учителем в дерзких предприятиях освящения мира!

Да благословит его Господь в его высшем пути во имя славной победы будущих времён!...

В заключение улыбающийся Клавдий зааплодировал ему, а тем временем под небом, освещённым сверкающими звёздами, вибрировала трогательная мелодия осанны...

Плача от радости, Варус приблизился к возвышенному посланнику и скромно сказал:

— Преданный друг, твои слова трогают меня до глубины души. Я принимаю их как милосердное поощрение моей бедной доброй воли, поскольку я действительно не заслуживаю их... Я знаю, что твоя щедрость открывает мне новые горизонты, что твоя доброта может привести меня к высотам, но, если возможно, дай мне вернуться на землю... Пока что я не считаю себя способным идти дальше, именно потому что моя задача не завершена. Кое-кто...

Клавдий погладил его по голове и прервал фразу, подчеркнув:

— Я знаю. Ты имеешь в виду Тациана. Поступай, как хочешь. Это твоё решение. Ты получил разрешение помогать ему в течение века, и ты располагаешь остатком времени.

Он посмотрел на него своими добрыми проницательными глазами, которые выдавали красоту его души, и спросил:

— Как ты хочешь продолжить свою задачу?

— Я хотел бы возродиться во плоти и служить сыну, которого Небо доверило мне, - скромно ответил Варус.

Посланник подумал несколько мгновений и заявил:

— От имени наших руководителей я могу разрешить выполнение твоей просьбы, но должен сказать, что Тациан упустил свои лучшие возможности физической молодости. Напрасно ему предлагались ценные возможности, чтобы он возвысился к славе добра. Хоть и поддерживаемый твоей любовью, он теперь будет подвергнут уколам боли, чтобы пробудиться обновлённым к божественным благословениям.

Варус терпеливо и понимающе улыбнулся и трогательно поблагодарил.

Возвышенный братский банкет продолжался, и когда спутники распрощались, чтобы вернуться к своим обычным обязанностям, подбадриваемый старым Корвином к отдыху, лионский герой пожелал увидеть Тациана прежде, чем уйти...

Почтенный друг сразу же ответил на его просьбу.

Счастливые и солидарные, они отправились в Галлию. Они спокойно вошли на территорию дворца, где священник был скромным садовником.

Им не пришлось искать долго.

Ещё на подходе они услышали недалеко мысленные призывы молодого патриция...

Неспособный отделаться от тревоги, поглощавшей его с тех пор, как он удалился от отцовского трупа, съедаемый болью, Тациан оставлял свои апартаменты и спускался в сад в поисках свежего воздуха. Охваченный ужасной подавленностью, он пошёл к месту розовых кустов, где так часто он обменивался впечатлениями со своим отцом, тогдашним любящим санитаром.

Казалось, он ещё слышал его ссылки и комментарии, припоминая ценные разговоры о писателях, философах, воспитателях и людях науки.

Мысленно он вновь видел его спокойное лицо, и только теперь он признавал в той извечной просьбе знакомую нежность, которую его порывистый характер не мог определить ...

Глубокая тоска, смешанная с непреходящей болью, терзала его душу.

Под покровом утренних созвездий, блестевших незапятнанной чистотой, Варус Квинт подошёл и погладил его лицо, смоченное обильными слезами.

— Сын мой! Сын мой!... - сказал он, обнимая его, - Бог - это бесконечная любовь! Не сгибайся! Возможность искупления всегда предстаёт с божественным милосердием!... Успокой своё измученное сердце и вставай! Наша добрая и священная борьба только начинается...

Не ушами плоти услышал молодой человек эти слова, обращённые к нему, а в форме вибраций ободрения и надежды.

Ему необъяснимым образом стало легче, он вытер слёзы и посмотрел на небо, светлое от звёзд.

— Ну же!... - продолжал его преданный отец, - не трать понапрасну свои силы!...

В нежном объятии, не зная, почему, юноша поднялся и, поддерживаемый своим духовным благодетелем, отправился домой, чтобы предаться отдыху.

Сохраняя на нём свои руки, невидимый миссионер стал молиться у его изголовья.

Окутанный утешительными вибрациями мягкого магнетизма, Тациан заснул ...

Будучи в компании с Корвином, с внутренней убеждённостью выполненного прекрасного и священного долга, он, счастливый, удалился.

Переплетённые между собой два друга направились к алтарю мира и утешения, который послужит им резиденцией в сферах вечной радости.

Вокруг зарёй багровел горизонт ...

Свет звёзд таял, и утренние птицы заявляли земле, что наступает новый сияющий день.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ