Аве, Христе! Эпизоды истории христианства в III веке н.э. Роман надиктован Духом Эммануэля

I Испытания и борьба

Тяжёлые тучи нависли над 250-м годом...

С восхождения Децима на имперский трон римская метрополия и провинции переживали ужасные смятения.

Новый император ненавидел постулаты христианства, и, как следствие, развязал дикие систематические преследования против адептов нового религиозного идеала.

Он издал разного рода жестокие декреты, приказал предпринять строгие меры и организовал карательные миссии.

Повсюду совершались угрозы, преследования, расследования и заключения в тюрьму. Костры, хищники, мечи, когти раскалённого железа, деревянные кони, щипцы и кресты повсеместно использовались как способы избиения. Тем, кто придумает новые типы мучений, предлагалось вознаграждение.

Магистраты, почти все преданные культу страха и угодничества, даже превосходили в наказании пожелания нового Цезаря.

В Карфагене христианские семьи страдали от притеснений и избиений; в Александрии совершались бесконечные казни; в Галлии суды были полны жертв и доносчиков; в Риме множились смертельные зрелища в цирках...

По причине этих событий вилла Ветурия в Лионе выглядела менее праздничной, чем в прошлом, хотя была более активной и продуктивной.

Со времени смерти Варуса Опилий в компании Гальбы уехал из имения и жил в столице мира. Никогда больше он не обменялся ни единым словом со своим пасынком.

Ужасные сюрпризы, произошедшие после самоубийства Флава Субрия, вырыли меж ними молчаливую пропасть, в глубине их душ поселилась холодная неприязнь и горькие откровения, полученные ими, как непередаваемые тайны сердца.

С момента, когда они узнали истину прошлого, поражённый Тациан пытался в работе утопить печаль и мучения, сжигавшие его изнутри.

Преданный своей жене, не всегда заслуживавшей его любовь, он старался сосредоточить на ней свои любящие чувства, но Елена была чрезвычайно фривольной, чтобы понимать его преданность. Занятая многочисленными общественными делами, она часто путешествовала. Иногда она наносила визиты своим старым знакомым в приграничных местностях или навещала своих родителей в имперской метрополии. Вначале она находила странным отцовское отдаление, поскольку никогда не знала истинной причины этого, но, в конце концов, привыкла к отсутствию Ветурия, предполагая, что её отец находит больше радости в спокойном старении в городе, бывшей его колыбелью.

Всегда в сопровождении Анаклеты, своей былой гувернантки, она упорно посещала театр, цирк, бега и игры.

Несмотря на повторяющиеся просьбы своего мужа, который посвящал себя медитации и домашнему достоинству, она не меняла своего поведения.

Каждый день молодая женщина находила тысячи предлогов своему отсутствию, став рабыней общественного мнения, условностей, моды и фривольностей, неприличных для её положения.

Ветурий действительно отвернулся от своего пасынка, но не оставил своих наследных интересов, и для своей гарантии послал в земледельческое имение свободного грека по имени Феодул, которому он доверял. Он передал ему право разделить с его пасынком управленческие задачи.

Феодул был умным и хитрым холостяком, всегда готовым склонить хребет, чтобы добиться преимуществ в свою пользу. Он стал другом Тациана, но ещё большим другом его жены, и умело расширял дистанцию между ними.

Если хозяйка дома хотела поехать в Вену или в Нарбонну, он первым сопровождал её в путешествии; если она желала пересечь Средиземное море, чтобы отправиться на экскурсию в Рим и его окрестности, его назначали составлять ей компанию, поскольку муж, к её удивлению, не был расположен видеться со своим отчимом.

Несмотря на юношескую прыть своих тридцати четырёх лет, Тациан глубоко изменился. Он уже не был тем молодым человеком, каким был раньше. Он стал более закрытым.

Поскольку он не мог найти в своей спутнице то доверительное лицо, которое хотел, он жил в психологическом уединении и направлял всю свою энергию на полевые работы.

Он не мог считаться богатым, поскольку был связан с интересами Ветурия, он был, в какой-то степени, узником этой домашней неизбежности.

Собственность приносила достаточные доходы, но в семье он был чем-то вроде экономического подчинённого, поскольку Елена была законным ребёнком, с которым владелец сельских угодий постоянно общался напрямую по почте.

Много раз он думал приобрести маленькую ферму, где он мог бы иметь свой авторитет, но этому проекту никогда не суждено было исполниться. Расходы его жены были чрезмерными, чтобы он мог начать новое предприятие.

Елена тратила огромные суммы на роскошь своей общественной жизни.

А поскольку он прервал свои тесные отношения с отчимом со времени смерти Варуса, Тациан мучился постоянными финансовыми проблемами, которые его многочисленные виды деятельности едва могли решить.

Его единственным вознаграждением было утешение, которое он находил в постоянной нежности своей второй дочери, Бландины, родившейся в 243 году, как благословение неба его сердцу. Если старшая дочь с раннего детства была привязана к матери, проводила всё своё время в копировании её предпочтений и отношений, младшая дочь словно приклеилась к своему отцу. Она сопровождала его в одиноких прогулках в лесу или следовала за ним в моментах его медитаций в саду.

Ничего не помогало, ни упрёки гувернантки, ни замечания близких, Бландина походила на цветок, постоянно прикреплённый к руке своего отца.

Она была единственной в доме, кто ежедневно, на рассвете, молился в компании с Тацианом перед статуей Сибиллы, богини-матери.

Однажды, будучи вместе на винограднике, они разговорились.

— Папа, - спросила она, и волосы её развевались на ветру, освещаемые солнечным светом, - кто создал такую прекрасную сельскую природу?

Счастливый отец, улыбаясь, ответил:

— Боги, доченька, боги даровали нам деревья и цветы, чтобы украсить нашу жизнь.

С детской радостью малышка взяла гроздь спелого винограда и снова спросила:

— Папа, а какой бог принёс нам такой сладкий виноград?

Довольный её любопытством, Тациан усадил дочь к себе на колени и стал объяснять:

— Богиня, что приносит благословения урожая - это Церезия, щедрая богиня жатвы.

И, предвидя возможные новые вопросы малышки, продолжил:

— Церезия совершала долгие путешествия среди людей, чтобы обучать их обрабатывать землю и готовить добрый посев... У неё была дочь по имени Прозерпина, такая же любящая и красивая, как ты, но Плутон, жестокий царь ада, выкрал её ...

— Да? А зачем? - спросила внимательно слушавшая Бландина.

Отец терпеливо продолжал:

— Плутон был таким некрасивым, таким некрасивым, что не мог найти женщину. Чтобы любить её. Тогда однажды, когда Прозерпина собирала цветы в сицилийских полях, ужасный Плутон схватил её и унёс с собой в своё мрачное жилище.

— Бедняжка! - с сожалением сказала малышка, - а её мать нашла ли средство спасти её?

— Церезия много страдала, пока не открыла место, где та находится. И тогда она спустилась в ад, чтобы забрать свою дочь, но тот был так нежен и любезен, что дочь полюбила тирана и согласилась выйти за него замуж. Она уже не хотела покидать своего мужа. Обеспокоенная, Церезия призвала Юпитера, Хозяина Олимпа, но возникли такие волнения, что великий бог посчитал, что будет лучше, если Прозерпина будет каждый год проводить шесть месяцев с матерью и шесть оставшихся месяцев со своим спутником.

Тогда малышка облегчённо вздохнула и сказала:

— Юпитер, отец наш, сущий на небесах, был мудр и добр ...

Затем её живые тёмные глазки зажглись. Она порывисто обняла Тациана и спросила:

— Папа, если бы Плутон забрал меня, ты бы пришёл за мной?

— Несомненно, - смеясь, ответил Тациан, - но такой опасности не существует. Это чудовище нас никогда не потревожит.

— Откуда ты знаешь?

Её отец обнял её и ответил:

— Бландина, у нас есть наша мать Сибилла. Божественная защитница никогда не оставит нас.

Доверчивая малышка выразила своё удовлетворение, и её невинное личико посветлело.

Пока молодой патриций отдавал нескольким рабам приказания по работе, ребёнок стал гоняться за большой бабочкой, которая порхала с цветка на цветок.

Очень нежно Бландина схватила её за крылышко и представила своему отцу, говоря ему:

— Папа, есть ли у бабочек бог, чтобы придти на помощь?

— Конечно, дочь моя! Небесные духи занимаются всей природой.

— А как помочь такому бедному созданию, как это?

Тациан улыбнулся, взяв её за руку, сказал:

— Пойдём со мной, я покажу тебе.

Через несколько шагов они достигли ручья с прозрачной водой. Тациан показал ей на журчащий ручей и нежно объяснил:

— Источники воды, дочь моя, это дары неба. Положи свою бабочку на край воды, она хочет пить.

Счастливая, малышка подчинилась.

Так оба они провели свой день в прогулках и играх или наблюдениях за ящерицами, гревшимися на солнышке.

Сын Варуса Квинта говорил себе, что в этот час своей жизни присутствие дочери было, возможно, единственным его счастьем на земле.

Вернувшись к себе, загорелые и полные задора, они были встречены большим оживлением. Из Рима прибыл гонец. Для раздосадованного Тациана это всегда было неприятным событием. Его жена становилась всё более требовательной.

И действительно, как только он вошёл, Елена позвала его на разговор и представила ему длинное письмо, подписанное его отцом. Опилий настаивал, чтобы он со своими дочерьми приехал в метрополию. Он сильно скучал по внучкам, и особенно был встревожен ситуацией с Еальбой, который целиком увлёкся нежелательными общениями. Он никак не мог принять мысль, что молодой человек до сих пор холостяк. Он доверительно молил Елену изучить со своим пасынком возможность брака между дядей и племянницей. Люцила, внучка, которую он видел лишь при рождении, теперь достигла своих пятнадцати лет. Не было бы своевременным сблизить её с холостяком и испробовать, таким образом, обновительную реакцию, несмотря на разницу в возрасте?

По словам старика, римское общество в полном упадке. Большие богатства проматывались из- за отсутствия предусмотрительности традиционных патрицианских семей.

Не было бы оправдано, спрашивал он себя, стремиться сохранить своё имущество в новом союзе в их домашнем окружении?

Тациан прочёл письмо, и на его лице явно читалось огромное недовольство посланием. Раздосадованным тоном он прокомментировал его:

— Старый Опилий лишь деньгами и дышит. Никаких других идей в голове, кроме денег, защиты и приумножения своего богатства. Думаю, он мог бы жить спокойно в аду, если бы царство теней состояло из золотых монет. Какая глупость! Какое счастье может родиться из брака молодой пятнадцатилетней девушки и таким распутником, как Гальба?

Расстроенная жена побледнела и обратилась к нему:

— Я не выношу неуважения к моему отцу. Он всегда был любезен и щедр.

Затем, оглядев мужа с ног до головы, продолжила:

— Что мы могли бы предложить Люциле в провинции, полной рабов и нищих? К тому же, брак нашей дочери с моим братом был бы актом великой мудрости. Мой отец всегда знает, что делает.

Внутренне её муж хотел бы взорваться гневом и закричать от возмущения. По какому праву они решают судьбу его старшей дочери? Она ещё слишком молода, чтобы сделать подобный выбор. Почему бы не доверить это юное сердце мудрости времени, чтобы всё решить спокойно? По своему опыту он знал, что счастье никогда не будет плодом принуждения.

Но он отказался от всех аргументов.

Между ним и Ветурием существовало море грязи и крови. Никогда он не простит его за несчастье своего отца. Дружба, связывавшая их раньше, обратилась в молчаливую ненависть. Но жена была его дочерью, и ради своих детей он был вынужден признавать его членом этой семьи.

Он мог спорить, бороться, но в одиночку он был беден, и никогда бы не смог победить финансового гиганта, которого судьба навязала ему в качестве отчима. Поэтому вместо того, чтобы словесно сражаться с Еленой, не лучше ли помолчать?

Видя мрачное молчание мужа, она продолжала:

— Уже больше года я не виделась с отцом. Я должна поехать туда теперь. У меня нет другого выбора. Корабль на Массилию[13] будет, возможно, на следующей неделе... На этот раз я рассчитываю на тебя. Уже несколько лет, как отец ждёт тебя...

Словно пробудившись от кошмара, Тациан ответил:

— Я не могу... Не могу...

— Вот как! Каждый раз, когда мне нужна твоя помощь в важном путешествии, ты демонстрируешь своё отсутствие. Перед нами мир, полный радостей и развлечений, а ты предпочитаешь запахи коз и лошадей ...

— Елена, это не так, - в смущении сказал муж, - работа...

В раздражении она сухо прервала его:

— Всё время работа, постоянный предлог. Не волнуйся. Я поеду с Анаклетой и Феодулом, в компании дочек.

Хозяин дома почувствовал себя уязвлённым при одной лишь мысли о разлуке с младшенькой, и инстинктивно заметил:

— Тебе что, нужна такая большая свита?

— Не жалуйся, - саркастически ответила жена, - каждый получает по заслугам. Если тебе нравится одиночество, не жалуйся на отсутствие компании.

Муж ничего на это не ответил.

Дочь Ветурия стала собираться в путешествие.

Портнихи, цветочники, ювелиры и мастеровые с усердием принялись за работу.

Но посреди всеобщего восторга постоянно капризничала Бландина. Она хотела остаться. Она не хотела покидать своего отца. Хозяйка дома, однако, не меняла своего мнения. Девочки должны были ехать, чтобы увидеться со своим дедом.

Накануне путешествия малышка так плакала, что Тациан посреди ночи вставал, чтобы утешить и приласкать её, тогда как его жена, занятая последними приготовлениями, ещё не ложилась. Идя из одной комнаты в другую, он услышал на ближайшей небольшой террасе приглушённый шум. Оставаясь незамеченным, он различил Елену и Феодула в любовных объятиях. Эта близость не оставляла никакого сомнения в их любовной связи.

Сердце Тациана учащённо забилось.

Он всегда верил своей жене, несмотря на её взрывной темперамент.

Ему захотелось задушить Феодула своими холодными и неумолимыми руками, но стоны Бландины пробудили в нём отцовские чувства. Скандал не принёс бы возмещения ущерба, и вместо улучшения судьбы, теперь совершенно расстроенной, он опустился бы зажигательной стрелой на семью, которую ему даровало небо.

Наказать жену означало бы приговорить своих дочерей.

Инстинктивно он вспомнил о Варусе, и впервые надолго задумался о бурях, которые гремели на пути, пройденном его отцом.

Какие сверхчеловеческие силы могли его поддерживать? Как он мог выдерживать домашнее несчастье, не выдавая нравственного превосходства, которое он знал за ним?...

Он вспомнил слова, произнесённые им при смерти, и теперь анализировал возвышенный характер уважения прав жены, упомянутого его отцом... Он хотел бы быть носителем таких благородных понятий, но чувствовал себя далёким от подобных побед духа. Для него прощение было лишь трусостью, а смирение выражало отсутствие достоинства.

Затем он вспомнил о Цинтии, о печали своей матери, качавшей его колыбель. Вынужденный отступить в своих воспоминаниях детства, он говорил себе сейчас, что даже в великие моменты нежности, проявлявшиеся его отчимом, он никогда не видел свою мать поистине счастливой. Долгие годы душа матроны была покрыта вуалью неописуемого разочарования.

Не обретает ли Елена то же наследие боли и страдания?

Ночное дыхание донесло до его ушей несколько нежных слов, произнесённых парочкой любовников, но, как сделал это Варус Квинт, когда он, Тациан, был всего лишь нежным ангелочком, он вернулся в комнату, чтобы заняться дочерью.

Счастливая Бландина обняла его, словно отцовское присутствие рассеивало все опасности, и спокойно уснула.

Молодой человек поцеловал её и, глубоко встревоженный, не говоря ни слова, пошёл спать.

В постели ему на память пришло настойчивое воспоминание об отце. В этот миг он молил помощи у бессмертных богов своей веры. Он хотел бы оставаться без сна, но молитва, как мягкое снотворное, окутала его вялым оцепенением, и он забылся тяжёлым сном.

На заре следующего дня его шумно разбудила жена, которая пришла попрощаться.

Караван отправлялся в путешествие очень рано.

Елена со своей свитой собиралась сделать остановку в Вене, чтобы повидаться с друзьями.

Грустный, с мрачным лицом, Тациан поспешно произнёс несколько слов, но когда дошёл черёд Бландины прощаться, она в слезах бросилась в его тревожные объятия. Разволновавшись, глава семьи вздрогнул.

— Не давай мне уехать, папа! Я хочу остаться! Мне страшно! Увези меня на виноградники! - всхлипывала в отчаянии малышка.

Отец нежно обнял её и посоветовал:

— Успокойся! Делай, как тебе мама велит, добрый дедушка с нетерпением ждёт тебя! Тебе понравится это путешествие, дочь моя!

— Нет, не понравится, - вскричал ребёнок с глазами, полными слёз, - кто будет молиться с тобой по утрам?

Была ли это нравственная мука, которую он испытывал со вчерашнего дня, или тревога прощания, разрывавшая ему сердце, но в этот миг патриций ощутил, как глубокое волнение стало сжимать ему грудь. Он передал Бландину на руки Анаклеты, которая ждала этого с нетерпением, и резким жестом повернулся и ушёл к себе, чтобы остаться в одиночестве и предаться слезам. Он хотел бы избавиться от горечи, царившей в его существе, но когда коляски удалились под прощальный шум рабов, он почти обезумел, услышав вдали голос своей дочери, которая кричала:

— Папа!... Мой папочка!...

Как только экскурсия началась, Елену охватила тревога.

Несмотря на все уговоры, Бландина отказывалась кушать. Красота природы Родоса не интересовала её.

После многих волнений их прибытие в Вену было отмечено мрачными событиями.

У малышки был сильный жар, и её сердечко в маленькой груди было подобно напуганной птичке в клетке.

С дикими глазами, она казалась полностью отрешённой от действительности. Она произносила имя своего отца в странных криках и говорила, что видит Плутона в огненной колеснице, который хочет её выкрасть.

В тревоге Феодул позвал врача, который констатировал у девочки тяжёлое состояние и запретил продолжать путешествие.

Отца сразу же предупредили, и он собрался, чтобы оказать ей помощь.

В сильном волнении быстро прибыл Тациан. Группа Елены передала ребёнка на руки отцу, затем продолжила путь без неё; Бландина была довольна, что могла вернуться к себе домой.

Таким образом, для патриция и его ребёнка начался мягкий период восстановления.

Они любили друг друга нежной и совершенной любовью тех, кто старается всё отдать, никогда не ожидая ничего взамен, поскольку им хватало друг друга.

Полностью предаваясь окружавшей их природе, они совершали прелестные прогулки в виноградниках и в лесу, на пастбищах и на песчаных равнинах.

Им уже не хватало простых прогулок в сельской местности. Тациан приобрёл небольшое судно, и они совершали долгие экскурсии по Роне.

Со временем отец стал затрагивать вопрос воспитания и образования дочери.

Он говорил ей, что думает нанять услуги хорошего воспитателя, но в их сельскохозяйственных владениях не было ни одного раба на уровне поставленной задачи.

— Тогда, папа, почему бы тебе самому не стать преподавателем? - однажды спросила его дочь, когда они плыли за пределами города, очарованные величием реки, вспученной последним весенним паводком.

— Я не могу, - тихо говорил Тациан, - мы не смогли бы гарантировать дисциплинарную программу, как это необходимо.

Бландина созерцала чудесный окружавший их пейзаж ...

Медленно садились сумерки, погружая землю в полумрак, и начинали сиять звёзды на небе ...

С помощью вечернего бриза, идя вверх по потоку в точке слияния с Соной на обратном пути к центру города, Тациан с лёгкостью управлялся с вёслами.

Они казались поглощёнными великой тишиной, едва нарушаемой время от времени быстрым полётом некоторых запоздалых птиц, когда услышали бархатный голос женщины, которая пела на берегу реки ...

— Кто это так прекрасно поёт? - в восхищении спросила Бландина. Изумлённый Тациан почти инстинктивно стал грести в направлении ближайшего гостеприимного пляжа, и увидев поющую девушку, он и его дочь не смогли удержать свою симпатию, внезапно рождённую в их сердцах.

Он причалил к берегу, и они вышли из судна.

Удивлённая девушка пошла навстречу малышке, восклицая:

— Прекрасный ребёнок, да благословят тебя боги!...

— И да благословят также нашу прекрасную незнакомку, - с добротой прошептал Тациан.

Намереваясь развеять робость, он добавил:

— Клянусь Сераписом! Никогда я не слышал такого прекрасного гимна звёздам. Кто написал такую красивую поэму?

— Мой отец, господин.

Экскурсант почувствовал странное покалывание в сердце. Этот голос необъяснимо проникал в его самые глубинные фибры души и трогал самые заветные струны. Что могла делать эта одинокая девушка на пляже, населённом теперь тенями? Затем он заметил, что в естественном порыве тёплых чувств Бландина обняла девушку. Он уже забыл о мысли вернуться на судно и любезно сказал:

— Откровенно говоря, я был бы счастлив поближе познакомиться с автором этой нежной композиции.

— Это легко сделать, - радостно объяснила девушка, - мы живём здесь рядом.

Протянув руку малышке, она пошла впереди.

После нескольких шагов трио вошло в простой дом, самая большая комната которого являлась узким и мало уютным залом. Два факела освещали комнату, посреди которой старик чинил лютню.

Рядом находились в беспорядке различные музыкальные инструменты, выдававшие профессию хозяина дома.

Слегка смущённая, молодая девушка представила посетителей, объяснив отцу:

— Папа, это два путешественника с реки. Они слышали песню звёздам и заинтересовались её автором.

— О, как это благородно!

Затем, широко всем улыбнувшись, старик добавил:

— Входите! Дом крохотный, но он ваш.

И начался дружеский разговор.

У старца, которому было около семидесяти лет, в глазах блестела лучистая юношеская сила, проявлявшаяся в произносимых им словах.

Он просто, без формальностей, представился.

Его звали Василий, он родом из Рима. Его родители были греческими рабами. Хоть и задолжав своему бывшему хозяину Юбелию Карпу, освободившему его, он жил свободно и работал только на себя.

Карп был благородным римлянином почти его возраста. В детстве они росли вместе; оба женились практически в одно и то же время.

Цецилия Присцилиана, жена хозяина, болела чумой, и после рождения своего второго сына Юния Глаура, его жена, рабыня и подруга семьи Карпа, проявляла столько преданности, что спасла жизнь матроны, но заплатила собственной жизнью, подхватив опасную болезнь. Невольно Юния вынудила его ко вдовству, оставив его с маленькой девочкой по имени Ливия, которая, к несчастью, ненамного её пережила.

Сочувствуя его горю, наниматели освободили его при условии, что он однажды возместит им тяжкие долги, наработанные для спасения семьи.

Но он не мог жить в Риме, где столько мучительных воспоминаний бередили ему душу.

В досаде он удалился на остров Кипр, где в течение многих лет оставался погружённым в свои философские занятия, таким образом стараясь бежать от своего прошлого.

Там он получил подарок богов, улыбаясь, подчеркнул он, свою новую дочь, которой он дал то же имя, что и первой дочери.

Ливия появилась в то время, когда он ощущал себя самым одиноким и несчастным человеком на свете.

В отчаянии от постоянных препятствий, не имея возможности найти средства избавиться от своих долгов, удерживавших его в доме хозяина, он был готов встретить смерть, когда на чудесной дороге, на перекрёстке путей, небо послало ему эту маленькую девочку, возродившую тогда его надежды.

Отныне он обрёл мужество сражаться, энергию трудиться и возобновил свою обычную деятельность человека, решающего ежедневные проблемы.

В качестве настройщика он восстанавливал музыкальные инструменты. Но он скоро понял, что на острове его доходы не могли отвечать на новые нагрузки. И тогда они решили уехать в Массилию, где он нашёл достаточно работы, что позволяло ему удовлетворять все нужды в воспитании своей дочери.

Однако многочисленные неприятности вынудили его переехать, и он решил выбрать Лион, как новое поле его деятельности.

Удивлённый большим количеством арф, лютней и кифар, требовавших его внимания, и довольный новыми перспективами экономического улучшения, он оставался в этом городе уже шесть месяцев, где обустраивал свою жизнь.

Василий говорил уверенно и мягко, но можно было заметить в его голосе какую-то боль, которая не могла выйти наружу. Невидимые раны просвечивали сквозь его слова, тронутые горечью.

Восторженный и довольный патриций ободрил его и дал понять, что перед ним скоро откроются новые горизонты.

У него много друзей, он найдёт ему выгодную работу.

Чтобы развеять атмосферу, слишком помрачневшую из-за затронутых тревожных тем повседневной жизни, Ливия ответила на просьбу отца и стала играть на арфе какую-то мелодию, которую Тациан и Бландина восторженно слушали.

Молчаливая и спокойная, малышка была очарована, тогда как сын Варуса Квинта, словно перенесённый в прошлое время, мысленно блуждал в многочисленных воспоминаниях, с трудом перенося поток эмоций, которые слезами поднимались к его глазам.

Он рылся в своём прошлом, напрасно стараясь вспомнить, где, когда и как он мог встречать этого старика и молодую девушку, с такой добротой смотревшей на него и певшей голосом, выражавшим смесь радости и грусти... Он хранил ощущение, что знал и любил их, но память отказывалась узнавать их во времени.

Вскоре Ливия умолкла, а посетитель оставался, погружённый в раздумья ...

Его размышления прервала Бландина, с любовью спросив:

— Папа, как ты считаешь, не могла бы Ливия быть моим учителем?

На лицах у каждого присутствовавшего в этой комнате появилась улыбка.

Идея была принята с всеобщей радостью.

В эту ночь, попрощавшись, Тациан уходил от них с чувством нежности и симпатии. Он нашёл своё влечение. Это было подобно тому, как если бы он внезапно выпил чудесного нектара от богов, а сражения и проблемы собственной судьбы улетучились.

Ранее молчаливое и тревожное, сердце патриция казалось вновь ожившим.

II Мечты и печали

Окутанный мягким бризом реки, со взглядом, устремлённым в небосвод, населённый созвездиями, Василий беседовал с Тацианом, в восхищении слушавшим его:

— Для нас жизнь всё ещё представляет непроницаемый небесный секрет. Мы всего лишь думающие животные. В руках человека власть - это фантазия, как красота - это приманка в сердце женщины. Я посещал Египет в компании двух священников из Амафы, и там мы нашли различные воспоминания о бессмертной мудрости. В пирамидах Гизы я скрупулёзно изучал проблемы жизни и смерти, погружаясь в глубокие размышления о переселении душ. То, что мы изучаем в наших осязаемых культах - всего лишь тень реальности. Отовсюду политическая живость последних веков приносила вред служению божественного откровения. Думаю, что мы приближаемся к новым временам. Мир жаждет живой веры, чтобы быть счастливым. Я не допускаю, что мы ограничены физическим существованием, и Олимп должен открыться для ответа на наши чаяния...

— Вы, случайно, не думаете, - вмешался собеседник, - что чистой и простой веры в защиту богов достаточно коллективному счастью, согласно культу наших предков?

— Да, да, - сказал ему старец, - простота также является одним из аспектов тайны, однако, дорогой мой, в данном случае во времена неизмеримых нравственных расстройств, проблема человека не перестаёт расти. Мы - не марионетки-узники щупальцев фатальности. Мы - души, носящие одежду плоти в переходе к более возвышенной жизни. Я прошёл великими путями веры и искал в архивах ведической Индии, Египта, Персии и Греции, а также у наших почтенных наставников, и наблюдал то же видение вечной славы, которой мы предназначены. Лично я считаю, что мы - живой строящийся храм, чьи алтари до бесконечности выражают божественное величие. Во время нашего опыта на земле нам удаётся построить лишь основания алтаря, и мы продолжаем по ту сторону смерти нашего тела эту инициацию для завершения возвышенного творения. Через борьбу существования мы развиваем наш духовный потенциал, позволяющий нам восходить на вершины жизни.

В этот момент он сделал паузу, в течение которой, казалось, размышлял о понятиях, которые только что выразил, затем добавил:

— Проблема намного обширней. Нам необходимо уметь ценить человеческое достоинство, присущее всем существам. Рабы и хозяева - дети одного Отца.

Собеседник, внимательно следивший за его словами, сразу же возразил:

— Равенство? Да это разрушило бы структуру нашей общественной организации. Как можно нивелировать классы, не нарушая традиций?

Старец спокойно улыбнулся и заметил:

— Сын мой, я не говорю о равенстве через насилие, которое уравняет в одной категории добрых и дурных, праведников и несправедливых. Я говорю об императиве братства и образования. Я хочу сказать, что жизнь подобна большой машине, чьи живые детали, которыми мы являемся, должны гармонично функционировать. Существуют те, кто рождается для определённой задачи, далёкой от нашей задачи, и существуют те, кто видит путь по-иному, глазами, отличными от наших. Храня уверенность, что наш дух может проживать неисчислимое количество раз на земле, мы изменяем течение нашей эволюции, от существования к существованию, как ученик, который постепенно учится писать, чтобы достичь самых высоких выражений культуры. Поэтому мы не знаем, как нивелировать классы, и это было бы неосуществимо. Личные усилия и заслуги, исходящие из них - вот естественные границы между душами здесь и в ином мире. Иерархия будет существовать всегда, как неизбежная поддержка порядка. Каждое дерево производит, согласно типу, которому оно принадлежит, и каждый заслуживает более или менее уважения, согласно качеству его собственной продукции. Поэтому заменим слова «хозяева» и «рабы» на «руководители» и «сотрудники» и, возможно, достигнем равновесия, необходимого для нашего понимания.

Стараясь придать спокойное течение беседе, старец сделал небольшую паузу и с улыбкой добавил:

— Мы должны ещё раз доказать человечность, чтобы действительно быть людьми. Сдерживать чувственность и разумность неправомерно, и чтобы наш мир адаптировался к совершенству, которое его ждёт, нам надо иметь достаточно мужества, чтобы рассуждать в терминах, отличных от тех, которые управляют нашим коллективным ходом многие тысячелетия. Условия борьбы и ученичества на земле действительно изменятся, когда мы поймём, что все мы - братья.

В самой своей сути Тациан не принимал таких понятий. Никогда он не мог слышать слово «братство» без возмущения. Хоть и менее импульсивный теперь, он вспоминал о разговорах, которые вёл со своим отцом в былые времена.

Василий был истинным последователем Варуса Квинта.

Он допускал, что новый друг также пропитан мистикой назареян, но всё ещё слишком презирал христианство, чтобы задавать вопросы. Для него боги Олимпа, должно быть, являлись субъектами исключительного поклонения. В прошлом он бы взорвался грубыми и хлёсткими словами, но нравственное страдание изменило его способ существования, и в глубине души он не хотел лишаться подобного прекрасного друга.

Он предпочёл сменить тему разговора и, перейдя к философскому аспекту вопроса, спросил:

— Значит, по-вашему, мы уже проживали другие жизни? Мы уже жили вместе в другом климате?

Старик убеждённо и весело заявил:

— У меня нет ни малейшего сомнения в этом. Я гарантирую даже больше, говоря, что никто е оказывается на земле без причины. Симпатия или антипатия не создаются в один миг. Они - продукты времени. Доверие, с которым мы понимаем друг друга, тёплые чувства, связывающие нас со вчерашнего дня, не являются чем-то случайным. Случайностей не существует. Высшие неосязаемые силы, конечно же, соединяют нас снова для осуществления каких-то задач. Как сегодня является продолжением вчера в ходе времени, мы происходим из прошлого. На земле мы проходим испытания и испытываем сами, в постоянном движении к иным сферам мы идём от одного мира к другому, постепенно, чтобы достичь славного бессмертия.

Их трансцендентные разговоры могли бы, конечно же, продолжаться и далее, но внезапно появились Ливия и Бландина. Улыбающиеся, они пригласили собеседников испробовать фруктов и прохладительных напитков.

Наши оба друга с удовольствием согласились.

После этой новой встречи Тациан выглядел более радостным и открытым к общению.

Он говорил о радости своей дочери, которая ликовала при мысли сближения с хозяйкой дома, затем счастливым голосом прокомментировал планы, которые наметил.

Василий будет жить в доме рядом с виллой Ветурия, где настройщик найдёт средства, необходимые для того, чтобы достойно устроиться вместе с дочерью.

Таким образом, они будут жить в постоянном общении.

Энтузиазм, который идёт рука об руку с чудесами радости, материализовал этот проект.

За одну неделю желанные изменения были реализованы.

Для философа был снят небольшой участок, и первая утренняя прогулка для Тациана, Ливии и Бландины стала восхитительным праздником света.

Влажный от росы лес продувался прохладным бризом, ласкавшим цветы, издалека неся их ароматы.

Нежные птицы пищали и щебетали в пышных кронах зелёных красивых деревьев, словно живые приношения земли безоблачному небу.

Пока порозовевшая на солнце девочка, развлекаясь, гонялась за стайкой бабочек, Тациан остановился перед гнездом, полным ещё неоперившихся птенцов и, показывая на него своей спутнице по прогулке, взволнованно воскликнул:

— Какая радость в этой счастливой семье!

Девушка очарованно взглянула на эту картину и радостно согласилась:

— Природа - это всегда божественная книга.

Патриций посмотрел на неё с явной нежностью и, проявляя на своём лице неописуемые чувства, обуревавшие душу, сказал:

— Ливия, существуют моменты, когда чем больше мы верим своим богам, тем более наше сердце подобно лабиринту вопросов без ответов... Почему птица может вить своё гнездо в гармонии, а человек вынужден страдать от влияния других людей в осуществлении своих малейших желаний? .. Почему река спокойно следует своему курсу, чтобы затем влиться в огромное море, тогда как дни души человеческой протекают в мучениях в направлении смерти? Будет ли больше милосердия со стороны бессмертных божеств для низших существ? Или мы - просто сознания, впавшие в полное забытьё самих себя, осуждённые переживать на земле очищение?

Смущённая любовным пламенем, сиявшим в его взоре, девушка пробормотала несколько слов, чтобы сменить течение разговора, но Тациан, ободрённый невольной краской на лице собеседницы, с чувством продолжил:

— Я всегда считал, что семейные традиции должны руководить нашими чувствами. И поэтому я женился из чувства подчинения, и в этом контексте я создал семью, следующую за моими шагами. Я искал в жене, которую мне даровали боги, сестру для путешествий в этом мире. Я полагал, что любовь, такая, какой мы видим её в обычной жизни, как начало стольких преступлений и конфликтов, всего лишь плебейский порыв существ, менее заботящихся о социальном достоинстве. Откровенно говоря, я не нашёл в Елене того друга, которого ждала моя душа. Как только мы оказались более близки, я почувствовал нравственную дистанцию, разделявшую нас. Но она стала любящей матерью моих дочерей, и я смирился.

Молодой человек горько улыбнулся и продолжил:

— Мы не заказывали жизнь, поскольку являемся её подчинёнными, и наш долг - использовать её уроки. Поэтому я закрыл все двери для любых идеалов и стал просто существовать, как существуют столько других людей, стирая в себе любое проявление сердца. Но теперь, когда мы встретились, я плохо сплю по ночам... Я начинаю думать, что шанс ещё мне предоставит счастье сближения с тобой с достаточной долей свободы, чтобы предложить тебе то, что у меня есть... Я знаю, этого мало. Но я всем сердцем желаю видеть тебя счастливой.

Я уже представлял себе новую жизнь, которая будет только для нас, вдали от этого места, где так много тяжких воспоминаний печалят мою душу... Мы возьмём с собой Бландину и твоего отца, отдалимся от всех, что сможет изменить ритм нашего счастья. Но разве справедливо представлять себе столь дерзкий план, не выслушав тебя?

Молодой человек нежно взглянул на девушку, в тревоге следя за состоянием её души. В этот миг он заметил нежность в её глазах, полных слёз.

— Мы едва знакомы, всего несколько дней, - с чувством продолжил Тациан, - но я у меня такое впечатление, что мы старые друзья... Моя жена со старшей дочерью, которая ей ближе, задержатся на какое-то время в Риме... Я не хочу обвинять их в неблагодарности, но у меня есть причины думать, что ни одна, ни другая долго ещё не заметят нашего с Бландиной отсутствия... Дома мы держимся словно в стороне... Поэтому я подумал о возможности отложить наше возвращение... Считаешь ли ты, что наше счастье возможно где-то в другом месте? Мы покинем Галлию и будем искать другие земли в Азии или в Африке...

Обратив свой взгляд к густому лесу, он продолжил:

— Несмотря на свою красоту, это сельскохозяйственное угодье - могила моих самых прекрасных надежд юности... Дыхание смерти преобразовало здесь мою судьбу... Иногда мне хотелось бы сжечь лес, уничтожить посадки, разрушить дворец и распустить всех слуг, чтобы вырвать новый мир из моего одиночества, но, как бы ни был человек могуч, делает ли он действительно то, чего хочет?

Он посмотрел на приёмную дочь философа с невыразимой надеждой во взоре и, нежно взяв её за руку, взмолился:

— Что ты скажешь насчёт такой горькой исповеди?

Ливия, покрасневшее лицо которой делало её ещё более привлекательной, с грустью и простотой ответила ему:

— Тациан, мой отец часто говорит, что души, способные выткать совершенное супружеское счастье, обычно встречаются слишком поздно. Если они не захвачены врасплох смертью, в самый разгар радости разделяющей их, то они сдерживаются неразрешимыми обязанностями, тормозящими их сближение...

— Но мой брак не является непреодолимым препятствием, - вмешался слегка раздосадованный молодой человек, - Елена освободится от меня как от ненужного ей груза.

Сохраняя спокойствие, девушка с грустью подчеркнула:

— Но цепи давят не только на одну чашу весов. Я тоже замужем...

Её собеседник почувствовал, как дрожь охладила его сердце, но остался хозяином своих чувств и продолжал слушать.

— Когда отец сообщил мне о неприятностях, которым нам пришлось противостоять в Массилии, он ссылался и на мою тревожащую личную проблему.

Девушка сделала паузу, словно пробуждаясь от старых воспоминаний, затем продолжила:

— Почти два года тому назад Массилия отдала последние почести патрицию Авлу Сергию Тулиану, который был проездом в этом городе во время одного роскошного праздника. Подстрекаемый друзьями, мой отец позволил, чтобы я сыграла несколько музыкальных отрывков во время большой вечеринки публичного празднования. Там я познакомилась с Марселем Волюзианом, молодым человеком, который заинтересовался мной и стал моим мужем несколькими месяцами поздней. Мой отец всегда поддерживал необходимость знания своих предков прежде чем одобрить этот брак, но чувствуя себя уже в возрасте и больным, он хотел удовлетворить мои страстные желания молодой женщины, поскольку я не питала ни малейшего сомнения в отношении исправления молодого человека, который пробудил меня к радостям любви. Он уверял, что происходит из благородной семьи с достаточными ресурсами в различных делах, чтобы обеспечить свою жизнь, и выказывал такое финансовое благополучие, что я не сомневалась и приняла за чистую истину ту информацию, которой он меня потчевал. Но после свадьбы Марсель проявил свою безответственность и жестокость, а аристократические манеры друга Авла Сергия куда-то исчезли. Мало того, что он показал себя истинным тираном, он оказался ещё и закоренелым игроком в амфитеатре, погружённым в подозрительную деятельность. Вначале мы с отцом делали всё, чтобы отвлечь его от порока, который владел им, и для этих целей я согласилась работать арфисткой на празднествах, полагая помочь ему избавиться от многочисленных долгов, но скоро заметила, что он использует мой артистический дар для привлечения внимания важных деловых людей, с которыми он пускался в выгодные финансовые авантюры, о развитии которых я никогда ничего не знала.

Девушка вздохнула, тронутая этими тяжкими воспоминаниями, и продолжила:

— Если бы проблема ограничивалась неприятностями материального порядка, мы были бы ещё в Массилии в поисках решения этих вопросов. Но несмотря на мою любящую преданность в течение шести месяцев, которые мы прожили вместе, Марсель, казалось, устал от моей любви и влюбился в Сублицию Марцину, умную поэтессу и известную танцовщицу, с которой он и стал жить, не оставляя нашего дома. Мы вынуждены были выносить столько отвратительных сцен, что мой отец принял решение уехать оттуда и жить здесь, и здесь же изменить свою жизнь...

— А каково было твоё отношение к этому негодяю? - спросил Тациан под сильным впечатлением от рассказанного.

— Как любая женщина, - объяснила Ливия, чья философская глубина в сочетании с девичьей свежестью делали её восхитительной в этот час, - сначала я много страдала, но с помощью неба моя ревность превратилась в жалость. Я считаю Марселя слишком несчастным, чтобы осуждать его. Не думаю, чтобы он мог радоваться спокойствию достойной жизни.

Тациан с восхищением и сожалением посмотрел на неё, затем с любовью сказал:

— Что заставляет тебя говорить такое? Подобный способ мышления у юной девушки, которой нет ещё и двадцати лет, необычен!... Не лучше ли было бы жить, как живут другие женщины?

Слегка печальная, Ливия улыбнулась и заметила:

— У меня не было матери, которая любила бы меня. Всем пониманием вещей я обязана приютившему меня отцу! Очень скоро я привыкла следовать за его философскими рассуждениями и толковать жизнь в соответствии с реалиями, которые предоставляет нам мир. В то время, когда почти все девушки живут и расстраиваются иллюзиями, я была подведена к выполнению своих обязанностей и к труду. В Массилии всё, что у нас было, мы дорого оплатили своими собственными усилиями, и я узнала, что мы не достигнем мира без прощения ошибок другим, ошибок, которые в иных обстоятельствах могли бы быть нашими.

— Но разве ты не сожалеешь о мужчине, которого ты любила? Неужели ты не оспаривала его у другой женщины?

— Зачем? - спокойно спросила собеседница. - Отсутствие другого человека, которое я могу испытывать, не мешает небу указывать мне лучший путь. Было бы хорошо, если бы я могла быть счастлива с мужем, но если это общение вынуждает меня совершать преступление в разладе с прямотой сознания, не будет ли более справедливым его отсутствие? В том, что касается оспаривания внимания и любви других, я не думаю, что любовь могла бы быть предметом торга. Любовь, доверие и нежность, по-моему, должны быть такими же произвольными и свободными, как и хрустальная вода источника.

— Значит, ты не веришь, что можно быть счастливой по-иному?

И понизив голос, что придало ему больше нежности, муж Елены спросил:

— Значит, ты не думаешь, что мы могли бы построить новое гнёздышко в новом порыве понимания и счастья?

Сильно покраснев, Ливия бросила на него незабываемый взгляд и согласилась:

— Думаю, что могли бы! Я чувствую в твоей преданности, благородной и спокойной, тихий берег, способный защитить ход моей судьбы от любых бурь. Я люблю тебя, я это знаю! Я открыла эту истину, как только мы впервые увидели друг друга! Теперь я понимаю, что Марсель познакомил меня с очарованием юной девушки, тогда как в твоей компании я различаю в себе страстные желания женщины... Я бы не могла желать никакой другой женской славы, чем слава делить твои чувства, но мы больше не принадлежим друг другу ...

Отметив эту последнюю фразу с нотками горечи и разочарования, сын Варуса Квинта импульсивно прервал её:

— Если ты любишь меня, а я тебя, зачем нам оглядываться на тех, кто нас презирает? Мы возобновим наш шанс, будем счастливы, твой отец поймёт нас...

Ливия дала волю потоку эмоций, охвативших её сердце, и прерывистым голосом сказала:

— У тебя есть жена, которая дала тебе двух дочек...

— Моя жена? - в нетерпении бросил собеседник. - А если бы я сказал тебе, что она не нашла во мне мужчину, которого ждала? И если бы я заявил тебе с очевидными доказательствами, что она посвящает себя другому типу любви?

В печали, молодая женщина вздохнула и сказала:

— Я не сомневаюсь в том, что ты говоришь, но время и жертвенный дух могут изменить ситуацию...

И, взглядом указав на его дочь, игравшую неподалёку, с уверенностью добавила:

— Бландина - тоже любовь, которая доверяет нам. Если бы мы приняли на себя поведение, подобное тому, которое ранит нас, может, мы бы непоправимо отравили бы её сердечко. Что бы мы выиграли от того, если бы вырвали её из материнских рук? Она стала бы духовной узницей деревьев своего детства... В этой разлуке она бы стала видеть в матери незабываемую героиню, которую мы оттолкнули с презрением, и чистая и простая преданность, которую мы ждали бы от неё, превратилась бы, вероятно, в недоверие и боль... Если однажды она должна будет испытать горечь истины, пусть чаша тревоги прольётся на неё из других рук ...

Тациан посмотрел на малышку и умолк, и голос его был перехвачен сильными чувствами.

— Мы будем вместе! - объяснила молодая женщина, будто оживляя его, - любовь - это, прежде всего, согласие, единение, доверие, проявление души, она может существовать без обязательств материального порядка... Мы будем встречаться в Бландине, которая станет нашей чувственной опорной точкой. Дни пролетят как волны красоты и надежды и... как знать? Может, время...

Она не успела закончить фразу, как девочка присоединилась к ним и с очаровательной улыбкой предложила им прекрасную ветвь красной герани.

Её отец ушёл в молчание, а малышка завязала разговор, принявшись рассказывать о своих приключениях, полных грации.

Через несколько минут трио пустилось в обратный путь.

При входе в скромный дом, который они переоборудовали, их ждал Василий, проявляя очевидные знаки нетерпения. В нескольких словах он передал им то, что угнетало его.

Неожиданно появился Марсель.

Ливия побледнела. Она хотела избежать встречи двух мужчин, но Тациан с мрачным лицом решил войти, чтобы увидеть его вблизи.

Молодой человек, в возрасте около тридцати лет, был высок и элегантен, у него была прекрасная шевелюра и живой взгляд на таинственном лице.

Он с радостью обнял жену, словно ничего серьёзного между ними и не происходило, затем горячо поприветствовал Тациана, чем привёл его в замешательство. Он казался почти довольным, видя свою жену в компании нового друга, словно это освобождало его совесть от тяжкого груза.

За несколько минут он рассказал им о цели своего путешествия.

Он был в Лионе, поскольку сопровождал известную группу певцов, которая должна была участвовать в больших артистических зрелищах.

Возможно, желая косвенно предупредить свою жену, он добавил, что не сможет задержаться надолго, его спутники ждут его возвращения в Вену. Прекрасный праздник у Тита Фульвия, богатого патриция среди его знакомых, вынуждал его поторопиться.

Отец Бландины заметил у него дух, отличный от духа семьи, к которой питал тёплые чувства.

Марсель был шумным, открытым, большим говоруном. Он оставлял впечатление умного парня, играющего с жизнью. В его рассуждениях не было фраз, которые бы выдавали зрелость его ума.

Он имел страсть к амфитеатру, который часто посещал. Он знал количество хищников, запертых в клетках Массилии, знал, сколько гладиаторов могли блеснуть на арене и сколько танцовщиков, достойных аплодисментов публики, жило в городе, но не знал имени того, кто правил богатой Галлией, где сам проживал, и ничего не знал о его промышленности и традициях.

Тациан, сначала слушавший его со скрытой горечью, быстро ощутил фатовство его речей, и стал анализировать его с большим спокойствием и меньшей строгостью.

Ему скоро наскучили его речи. Этот неожиданный посетитель был препятствием на его пути. Если бы он мог, он сослал бы его на другой конец мира.

Ему пришла мысль устранить его в какой-либо хорошо устроенной ловушке, но он не был рождён с призванием убийцы, и скоро он отбросил соблазн, который промелькнул в его голове.

Тем не менее, он не оставит всё как есть, и на деле постарается держать его на расстоянии.

Красноречивый Марсель задерживался на описании своих собственных бравад, пока сын Варуса размышлял, как наилучшим способом заставить друзей отдалить самозванца. Не вмешиваясь в разговор, он искал средство оттеснить мужа Ливии к каким-либо дальним направлениям.

Он не выносил его присутствия. Надо было любой ценой отдалить его.

Именно тогда Марсель предложил ему возможность, заявив о намерении вернуться в Рим.

Он чувствовал себя задыхающимся от финансовых трудностей. Только великая метрополия могла бы позволить ему осуществить лёгкую прибыль на уровне его ожиданий.

Тациан ухватился за искомую брешь. Выражение лица его расцвело, и он заявил, что может представить его Клавдию Лицию, племяннику старого Евстазия, которого уже прибрала к себе смерть, и который был уважаем в Риме своей организацией и руководством цирковых игрищ. Он вырос в Лионе, откуда уехал, чтобы соответствовать приключениям, коронованным успехом. Поскольку его ценили многие политики, они не отказали бы ему в помощи или своих милостях. Марсель, конечно же, нашёл бы превосходный способ показать свои интеллектуальные качества, руководя различными артистами.

В словах нового приятеля было столько уверенности, что зять Василия без колебаний и с восторгом принял его предложение.

В этом смысле и было написано выразительное письмо.

Сын Варуса Квинта просил у своего спутника юности наделить его некоторыми функциями, рентабельными и заслуженными.

Прочтя письмо, Марсель рассыпался в благодарностях и, не принимая в расчёт свою жену и тестя, решил отправиться в Вену в тот же день. Он обещал скоро вернуться, чтобы обустроить будущее своих близких. Он ссылался на добродетели своей супруги, словно питая свою любовь комплиментами, и подтверждал старику свою дружбу и восхищение.

Затем, словно птица, ошеломлённая и счастливая свободой, он попрощался с ними и шумно удалился с друзьями к ближайшему городу.

Отныне для виллы Ветурия настал прекрасный период гармонии и обновления.

Три вечера в неделю дворец разражался чудесной музыкой и созидательными разговорами. Пока Ливия и Бландина пели при звуках арфы и лютни, Тациан и Василий комментировали Гермеса и Пифагора, Виргилия и Ульпиена в прекрасных разумных речах.

В течение многих недель небесное счастье витало над семьёй, пока в имение не появился Феодул с вестями из Рима.

Елена написала мужу длинное письмо, информируя о своём решении остаться в Риме ещё на несколько месяцев, чтобы удовлетворить желание больного отца и решить проблему с дочерью. Гальба, устав от удовольствий, казалось, был готов жениться на Люциле. Это был просто вопрос времени.

Тациан не захотел придавать вопросу большого внимания и холодно отпустил слугу Опилия.

Феодул, задетый его холодностью, поклялся отомстить.

Лукавый и злобный, он скоро понял, что между мужем Елены и дочерью Василия существует глубокая любовь, и стал воображать самые интимные отношения, согласно с жалкими мыслями, которые он подпитывал.

Он воздерживался от любого личного визита к философу, но, проинформированный, что старик и девушка одну ночь в неделю отсутствовали у себя дома, отправляясь в неизвестное место, решил однажды украдкой проследить за ними. И он открыл, что они оба христиане и тайком посещают всеми презираемый культ. Он хранил эту тайну при себе и стал очень скрытным, даже пытаясь найти уединение. Он лишь мимоходом сообщил Тациану, что получил приказ Ветурия ездить в Лион и Рим столько раз, сколько будет нужно, пока Елена будет оставаться в отцовском доме.

И жизнь продолжалась без сюрпризов и каких-либо неожиданностей.

Сын Варуса, снова счастливый, и не подозревал, что боль скоро набросится на его судьбу с неумолимой жестокостью.

III Души во мраке

Недалеко от термального источника Трои, в самом сердце античного Рима, проходили празднества в одной роскошной вилле.

Приём организовала матрона Юлия Цембрия.

Атмосфера была окутана различными благоуханиями.

Под звуки завлекающей музыки блестящие танцовщики исполняли странные и эротические танцы, которые повторяли очарованные и чувственные приглашённые в зелёных и цветущих массивах очаровательного сада.

Хозяйкой празднества была вдова знаменитого военного начальника, погибшего в одной из кампаний, проводимых Максимином. Покойный оставил ей большое состояние, многочисленных рабов и настоящий дворец, где он с удовольствием выращивал растения и цветы, привезённые с Востока. Поэтому имение выглядело очень утончённым. Меж двух цветников в форме «полумесяца» кустики, источники воды и мраморные скамьи производили впечатление картин роскошной красоты.

Бездетная вдова, казалось, хотела взять реванш над природой, которая безжалостно стала отражаться на её лице, хоть она и боролась, чтобы сохранить свою молодость и пользоваться хорошо оплачиваемыми удовольствиями, поскольку окружала себя молодыми жуирами; возможно, чтобы утвердить перед другими свою постоянную победу женщины, не покорившейся старости.

Среди негромких фраз и взрывов весёлого смеха, оживляемого обильными возлияниями вина, которое разносили в промежутке между различными артистическими номерами, находилась красивая молодая женщина в компании нескольких друзей.

Это была Люцила, вкушавшая удовольствие свободы от пробуждения своих первых девичьих грёз, отравленных жаждой приключений в лоне римского общества того времени. Она знала, что мать предназначала её руку и сердце своему порочному дяде, который не вызывал у неё ни малейшего чувства любви. Но поскольку она чувствовала себя неспособной бежать от намерений своего деда, который требовал от неё этой жертвы ради того, чтобы сохранить своё собственное состояние, она, неосторожная и легкомысленная, предавалась распутству, словно пытаясь убежать от своей собственной судьбы.

Накануне этой вечеринки она встречалась с привлекательным Марселем Волюзианом, который при упоминании Галлии сразу же привлёк её внимание. С того момента, когда своей старинной подругой по амфитеатру она была представлена ему, она не беспокоилась более о том, что происходило на арене. Всё её внимание было приковано к нему. Как только они увидели друг друга, меж ними возникло притяжение, настолько сильное, что молодая женщина уже не колебалась пойти на это празднество Юлии, мобилизовав для этого все свои связи.

Полностью развязавшись от уз, которые связывали его с далёкой семьёй, Марсель предавался соблазнам новых приключений.

Нежный голос и ласкающие жесты Люцилы, звонкая речь, где преобладал римский акцент, близкий к галльскому миру, пленили его сердце.

Очарованный, он смог попасть на виллу Цембрии и, сидя рядом с внучкой Ветурия на скамье, окружённой гранатовыми деревьями из Сирии, шептал ей в пьяное от счастья ушко:

— Я путешествовал по наиболее выразительным местам Роны, но даже не догадывался о том, что именно здесь найду самый прекрасный цветок латинской молодёжи. Нежная Люцила, как бы я хотел броситься к твоим ногам и обожать тебя! Могу ли я в нескольких словах выразить чувства и удовольствие, которые охватили меня?

Пока девушка, полная радости, предавалась ласкам его томного взгляда, дерзкий завоеватель сердец продолжал с чарующей интонацией нежности:

— Не важно, что лишь со вчерашнего дня мы чувствуем себя близкими друг другу, испытывающими одни и те же ощущения доверия и любви! Жизнь - это всего лишь минута счастья, которым мы дышим посреди теней прошлого и будущего... Всё есть чудесное «сейчас»!... Моя небесная дива, не скрывай своего чудотворного призыва любви!

Видя молящие глаза молодого человека, находясь между радостью и пониманием, девушка пробормотала:

— Я понимаю твои страстные желания, которые охватили и мою душу... Ты даёшь мне то, что я так тревожно ждала! Но, Марсель, не лучше ли будет, чтобы прошло какое-то время?

— Ах, старый Хронос! - вздохнул раздосадованный молодой человек, - моя страсть никогда не будет слушать его!... Ты бы не думала об этом, если бы открыла во мне то ослепление, которое вызывает твоё присутствие ...

— Не говори так! Я принимаю тебя как героя моей первой любви, но прошу тебя!... Давай успокоимся! Не будем горячиться! Призовём вдохновение богов, которое направит наши судьбы!...

— Богов? - переспросил искатель приключений после того, как выпил чашу с вином, - боги, конечно же, являются благодетелями нашего счастья... Аполлон, реформатор природы, благословит наши мечты! Разве не будет в глазах Венеры самой большой радостью созерцать и соперничать с такой нимфой, как ты? Люби меня, божественная! Ответь на мою жажду любви! Уже давно я блуждаю в поисках твоего взора, говорящего мне о далёких звёздах... Не закрывай передо мной двери своей нежности, которая обогатит сердце усталого путешественника, прибывшего издалека!...

Он окутал её завораживающей лаской, и Люцила задрожала, ощутив поцелуй на своих дрожащих и смешливых губах.

На следующий день и последующие ночи они скрепляли тайные соглашения в уединённых уголках садов Ветурия.

Прошли четыре месяца, и девушка выглядела уже глубоко изменившейся. По просьбе Елены Анаклета занялась поисками того, что с ней происходит, она открыла их ночные встречи и узнала молодого человека.

Она собрала всю информацию по Марселю и узнала, что это удачливый игрок в цирке, протеже Клавдия Лиция.

От имени своей хозяйки, верной гувернанткой семьи которой она всегда была, она захотела встретиться в лионский другом, чтобы получить объяснения, но Клавдия не оказалось на месте, он со своей семьёй уехал в путешествие по Испании.

Проснувшись как-то ночью, Елена услышала, как её дочь пробирается к своим личным апартаментам. Когда она увидела, в котором часу утра возвращается Люцила, она строго позвала её к себе и стала упрекать за непонятное для неё поведение.

Она обещана Еальбе, знает свою ответственность в семейном круге, знает о причине их долгого пребывания в Риме. Тогда как же она могла опуститься до уровня деклассированной женщины? Как она могла так поступить, что связалась с незнакомцем, который мог происходить из таверны или тюрьмы?

Елена ждала, что её дочь, затронутая в своих женских чувствах, будет оправдываться или возмущаться, отвечая на означенное требование, но, к своему удивлению, она увидела, как её дочь, зашатавшись, рухнула к её ногам.

Привлечённая разговором на повышенных тонах, Анаклета также вошла в комнату в намерении оказать посильную помощь.

— Мама! Дорогая мамочка! - плакала подавленная девушка, - помоги мне! Я больна... Не оставляй меня!... Мы с Марселем любим друг друга, принадлежим друг другу... Не приговаривай меня к браку, которого я не вынесу! Боги знают, что я не могу...

Елена и её давняя подруга обменялись красноречивыми взглядами, словно вспомнив свою далёкую юность.

— Ты не можешь? - вскричала оскорблённая мать. - я не позволю никакого вмешательства твоей капризной воли в решения моего отца. Я пошлю гонца в Кампанью, чтобы твой дядя срочно прибыл домой. Мы заключим твой брак, и я объясню Тациану, что твоя свадьба должна состояться как можно раньше, и здесь же!...

Трогательным жестом девушка обняла её за талию и тихо сказала встревоженным голосом:

— Не обвиняй меня, если я совершила ошибку!... Ради любви к предкам, прости меня! Но я не одна... Очень скоро я стану матерью ...

— Несчастная! - вскричала дочь Ветурия, словно одержимая духом отчаяния.

Но когда она подняла руку, чтобы ударить дочь, Анаклета удержала её от этого жеста, воскликнув:

— Успокойся, моя дорогая! Мы женщины и должны понимать друг друга ...

Она строго и нежно посмотрела на неё, словно навязывая благожелательность к дочери, и продолжила:

— В скольких римских семьях появляются проблемы, подобные этой? Разве мы одиноки в страдании от такого несчастья? Не думаю, что мы можем решить подобный серьёзный вопрос, не сохраняя спокойствия.

Елена рухнула в объятия гувернантки, охваченная рыданиями:

— Что с нами будет? Я чувствую себя побеждённой, мне стыдно... Столько жертв, чтобы воспитать дочь, столько борьбы, чтобы выдержать материнство!... Столько усилий, чтобы придти к такому жалкому результату!... Я беспощадно отомщу!...

Пока её слова не стали более жёсткими, Анаклета стала с любовью молить её:

— Елена, контролируй себя.

Затем, изменив тон голоса, словно прося её вспомнить своё прошлое, она предложила:

— Кто из нас не отклонялся от своего пути в жизни? Давай пока помолчим. Не призывай своего больного и пожилого отца в эту комнату! Жёсткие фразы не исправляют совершённых ошибок. Если хочешь поддержать свою дочь, наберись терпения. Раздражение ещё никому не помогало. Если ты сегодня не можешь помочь нашей Люциле, молча соберись, подумай, а мы подождём, сколько нужно. Возможно, завтрашний день принесёт нам желаемую помощь...

Женщина, плача, согласилась с этими советами и, морально раздавленная, вышла из комнаты, тогда как старая служанка уложила опечаленную девушку в постель и, полная преданности и доброты, осталась возле неё.

Анаклета, казалось, всё понимала.

На следующее утро в метрополию из Лиона прибыл Феодул.

Елена почувствовала огромное облегчение.

Она нашла доверительное лицо, способное оказать ей решающую помощь.

Не теряя времени, они уединились в комнате и долго о чём-то беседовали. Но после долгих и обильных слёз, когда она в ужасе информировала своего друга о новой ситуации, матрона услышала всё, что он хотел сказать о событиях в провинции.

Посланник Ветурия как мог, преувеличил свою версию фактов. Он сказал ей, что не сомневается в супружеской неверности Тациана, и уверил её, что он и Ливия безумно любят друг друга. Он описал его жизнь под влиянием этой женщины, которая овладела не только сердцем её мужа, но и сердцем её дочери, потому что Бландина стала её послушной ученицей. Он рассказал, что старый философ, должно быть, старый конспиратор, эксплуатирующий прелести девушки, поскольку он, Феодул, уверен, что разумный старик получает огромные суммы денег от Тациана за молчание и согласие с такой жалкой ситуацией. И добавил, что отец и дочь являются ничтожными лжецами секты назареян.

Его собеседница слушала его слова с видом раненой львицы.

Она подняла руки к небу и призвала проклятия богов на всех тех, кто нарушает её домашний покой, но благодаря жестам любви, которые её друг расточал ей, она взяла себя в руки и стала молить интенданта Опилия направлять её в своих решениях.

— Во-первых, - прозорливо сказал он, - необходимо иметь полную информацию о соблазнителе Люцилы. Женат ли он? Есть ли у него какое-либо состояние? Мог бы он соперничать с Гальбой на пути к свадьбе? Ввиду деликатности ситуации я могу сам проследить за ним. Я начну эту задачу сегодня же. У меня есть друзья в амфитеатре. Мне будет нетрудно добраться до него. А найдя его, я постараюсь завоевать его доверие, а после вино доделает оставшееся... Естественно, он будет говорить о себе. И мы увидим, стоит ли соглашаться на союз с ним...

— А если он - самозванец, как я полагаю? Если он - негодяй, носящий одежды респектабельного человека?

— В этом случае что бы ты хотела сделать? - с широкой улыбкой спросил Феодул.

При этих словах красивые кошачьи глаза Елены блеснули в своих орбитах, и она сухо ответила:

— Мой реванш - это разрушение. Смерть - это лекарство в непоправимых ситуациях. Я буду непоколебима. У меня достаточно яда, чтобы расчистить путь...

И оба они принялись анализировать мельчайшие детали зловещего плана, рождённого в разговоре, и беспрекословный друг её направился в амфитеатр в самых роковых намерениях, под предлогом присутствия в упражнениях школы гладиаторов.

Ему не стоило труда найти старинных приятелей, среди которых Септим Сабин, старый игрок, которого он ловко расспросил, и который подтвердил, что знает Марселя. Он обещал представить ему его в этот же день, чуть позже.

Молодой человек будет на вечеринке у Апригии, знаменитой танцовщицы, которая умела собрать большое количество людей в одном месте, чтобы тешить свою непревзойдённую красоту.

Итак, на вечеринке Сабин и Феодул вели беседу в освещённом салоне её резиденции, построенной на берегу Тибра, когда вошёл раздражённый Волюзиан.

У него был печальный и озабоченный вид.

Желая оказать услугу своему приятелю, Септим не стал терять времени. С гостеприимной улыбкой он пригласил его за свой стол.

Феодул и вновь прибывший принялись оживлённо беседовать о гладиаторах и аренах цирков. Как только было установлено определённое доверие и близость в разговоре между ними, Сабин удалился, что в точности соответствовало моменту, когда прибыли первые кувшины с вином, за которыми последовали множество других.

Оставшись вдвоём, посланник Елены, который догадывался о мучениях молодого человека, после нескольких чаш вина сделал вид, что хочет ещё выпить, и воскликнул:

— Чем был бы мир, если бы боги не дали нам вина? В бокале изменить состояние души - вот секрет счастья! Выпьем, чтобы вино напоило нас!

Марсель нашёл интересным это изречение и вынужденно улыбнулся, подчеркнув:

— Это чистая истина. Пить в эту тёмную ночь - значит, бежать, уединиться, забыть...

Он погрузил губы в полный бокал, а Феодул, видя его пьяный взгляд, осмелился намекнуть:

— Я тоже хочу убежать... Нет ничего тяжелей, чем несчастная любовь...

— Несчастная любовь! - слегка удивлённый, поддакнул собеседник, - нет более несчастного человека, чем я... Я один бьюсь в мрачном лабиринте, совершенно один ...

— Если я могу чем-то помочь, располагайте мной.

Затем, скрывая нетерпение, охватившее его, интендант Ветурия спросил:

— Вы давно живёте в Риме?

И, вероятно, испытывая непреодолимую нужду поделиться с кем-либо своими проблемами, не догадываясь об истинных намерениях расспросов, Волюзиан доверительно сообщил:

— Я римлянин, но долго жил вдали от столицы. Я пересекал Средиземное море в различных направлениях, и несколько месяцев назад покинул нарбоннскую Галлию. Я приехал с намерением придать новый смысл своему существованию, но бессмертные не позволили мне то превращение, которого я чаял ...

Марсель сделал глоток вина и продолжил рассказ:

— Неотразимая красота очаровала моё сердце. Я был недостаточно стоек и безумно полюбил её... Моя дива живёт так высоко, что если даже я бы ждал её вечность, она не могла бы соединиться со мной, чтобы согреть мои холодные руки...

— Значит, это Венера редкой красоты?

— Да, - вздохнул опьяневший молодой человек, - это красота, которая топит моё сознание и жжёт душу.

— Она отсюда?

— О, кто может знать точное происхождение богини? Это застенчивая голубка. Она мало говорит о себе, вероятно, боясь, чтобы не разрушили наше счастье. Я только знаю, что она живёт в Лионе и уже долгое время находится в гостях у своего деда.

— А, - проницательно заметил Феодул, именно в Лионе? Я тоже там живу, я оказался в городе по делам...

Волюзиан выразил некоторое удивление во взгляде, где ещё оставалось немного ясности, и сказал, сдерживая невольную радость:

—Какое совпадение! Я задержался там на несколько часов перед возвращением в Рим.

И словно в присутствии человека, знавшего о его прошлых приключениях, он на всякий случай подготовился защищаться и заметил:

— Представьте, невезение накрыло меня своим чёрным крылом. В Массилии я обручился с девушкой, которая отправилась вверх по Роне, чтобы устроиться в Лионе вместе со своим старым отцом. Когда я соскучился по ней, я поехал навестить её, но к своему великому удивлению, узнал, что у неё новые обязательства. Какой-то мошенник по имени Тациан полностью овладел её сердцем.

Феодул, который ничего не знал о супружеском опыте Ливии, принял ложь Марселя за истину и со сладострастием охотника перед дичью заметил тоном восхищения:

— Тациан? Я его хорошо знаю. И по тому, что ты говоришь, я думаю, что знаю твою галльскую невесту, красавицу Ливию, которая развлекает его теперь, в моменты праздности.

Улыбнувшись по-дружески, он добавил:

— Как тесен наш мир! Мы живём, связанные друг с другом.

Удивившись внезапно, его собеседник хотел было уйти, но, опасаясь последствий своего несвоевременного бегства, разочарованно подтвердил:

— Да, он самый. Значит, ты знаешь женщину, которой я полностью доверился?

— Поверхностно. Я всего лишь видел эту пару во время их встреч и бесконечных соглашений, когда приходил к старому настройщику.

И словно говоря себе, что занимается ценными исследованиями, Феодул воспользовался этим и спросил:

— А этот странный философ, который уже почти что твой тесть, он кто - грек, египтянин, римлянин?...

— Не знаю! - ответил уже насторожившийся молодой человек, - знаю только, что он бывший вольноотпущенник дома Юбеллия Карпа, которому он до сих пор должен большую сумму денег. Как-то он мне очень наскучил своей автобиографией, которая мне была совершенно не интересна, и из которой я запомнил лишь эту подробность.

Заметив, что Марсель начинает повторяться, его спутник уменьшил давление своих вопросов и сказал:

— Молодой друг, забудь о прошлом! Выпьем за настоящее! .. Если вчера наши жизни пересекались, кто знает, может, сегодня я могу помочь тебе тем или иным способом?

Почувствовав, что его подначивают, молодой человек стал менее подозрительным и со вздохом сказал:

— Но как это возможно! Я имел несчастье влюбиться во внучку богатейшего Ветурия...

— Опилия Ветурия? - оборвал его собеседник, приняв озадаченный вид.

— Да, да...

Притворяясь охваченным радостью, Феодул подчеркнул:

— Я и его знаю. Ты, конечно же, имеешь в виду очаровательную Люцилу.

В восторге от случая, Марсель бросился в долгую доверительную беседу, объясняя ему, что обычно он ежедневно встречается с девушкой в небольшом павильоне сада, но вдруг, без каких-либо причин, сегодня вечером Люцила не пришла на встречу.

Поэтому его охватили уныние и тревога.

Феодул утешил его, посоветовал быть понастойчивей и быть на свидании на следующий день.

Не он ли был другом старого Ветурия с самого его детства? Он утверждал ему, что надо пользоваться определённой близостью с Еленой, и заявил о готовности направлять его в необходимых шагах.

Он пообещал договориться с семьёй девушки и посоветовал Марселю ждать в саду в обычный час, куда он лично придёт и принесёт ему добрые вести.

Волюзиан не мог сдержать радости.

Вне себя о волнения и радости, он пожал руки своего защитника и смотрел на него в восторге, словно перед ним был полубог.

Довольные как один, так и другой, своей беседой, они подошли к нескольким весёлым женщинам и стали восхищаться их экзотическими танцами.

Затем расстались как старые друзья, искренне смеясь.

Рано утром Феодул навестил Елену, чтобы передать ей полученную информацию.

Она выслушала до конца отчёт со смешанным чувством любопытства и негодования.

В конце этих подробных сведений, тронутая гневом, она воскликнула:

— Так значит, это жених жены захватил мой дом!... Печальная парочка врождённых преступников! Она крадёт у меня мужа, он же развращает мою дочь. К счастью, я ещё жива и здорова, чтобы помешать появлению новых жертв!...

Она иронично улыбнулась и спросила своего спутника:

— Что ты предлагаешь?

— Елена, ещё вчера я мог уничтожить этого субъекта. Мы вместе пересекли Тибр. В том пьяном состоянии, в котором он был, он отлично мог упасть в воду и остаться там навсегда. Никто ничего бы не узнал. Этот негодяй никому не приносит никакой пользы. Вся собранная мной в амфитеатре информация соответствует действительности и прекрасно выдаёт его. Это бродяга, лентяй и игрок. Не знаю, чем он заслужил интерес Клавдия Лиция.. без имени, без денег, без происхождения, как он мог бы соперничать с нашим Гальбой в браке подобного уровня? Тем не менее, я не хотел брать на себя ответственность, не посоветовавшись с тобой. Я посоветовал ему придти сегодня, чтобы проинформировать его о предпринятых мерах. Конечно же, я буду действовать по твоей воле.

Его собеседница долго раздумывала и затем, после паузы, решительным тоном заявила:

— Ты правильно сделал. Меня радует твоя преданность. Я только что подумала об эффективном плане, который уничтожит наших врагов, и выполнение которого заставит Тациана считаться со мной. Грязный старик Василий, о котором ты мне говорил, не должен бы быть объектом такого внимания, но для того, чтобы мы могли беспрепятственно идти, навестим семью Карпов, чтобы знать из его уст истинное положение вещей. Прежде всего, надо достичь ближайшей цели. Волюзиан умрёт сегодня же в павильоне. У меня есть соответствующий продукт, ты подсыпешь его ему в бокал, с которым встретишь его приход.

— А как же ваша дочь? - спросил Феодул, впечатлённый дерзостью плана.

— Ну, ну, - бесстрастно сказала матрона, - коляска не выбирает пассажира. Люцила пока что всего лишь невинная кукла. Она забудет о совершённом безумии, примет реальность и позже благословит наше вмешательство. Брак - это, прежде всего, сделка. Я не допущу, чтобы она предпочла какого-то бродягу человеку ранга моего брата. Я вышла замуж из подчинения своему отцу. Теперь, думаю, моя очередь подчинять себе.

Феодул ничего не ответил. Было бы бесполезно спорить с ней, ввиду её железной воли.

Пока Анаклета утешала девушку, Елена с другом провели день в планировании событий на сегодняшний вечер.

Марсель сдержал слово. В назначенный час, элегантно одетый, он вошёл в сад, чтобы встретиться там с предполагаемым благодетелем вчерашнего дня. Он ждал его в укромном уголке, окружённом зеленью, где он имел привычку мечтать вместе с Люцилой.

Он приветствовал Феодула, как всегда невозмутимого.

— Моё сердце трепещет от чувств, - сказал ему молодой человек, дрожа от возбуждения; - боги благоприятствуют мне?

— Ещё как! - сердечно ответил интендант Опилия, - бессмертные никогда не презирают юность...

— А где же Люцила? - нетерпеливо прервал его молодой человек.

— Они с мамой придут к нам позже. Дед желает, чтобы субъект женитьбы был исследован со всей тщательностью. Если молодые голубки понимают друг друга и счастливы, никто не будет им препятствовать.

Довольный, Марсель потёр руки, и у него невольно вырвалось:

— О, наконец-то слава!... Победная любовь, крупное наследство!...

— Да, действительно, - подтвердил друг с неопределённой интонацией в голосе, - конечно же, ты можешь рассчитывать на получение справедливого наследия жизни.

Молодой человек посмотрел на освещённые окна роскошного здания и, повернувшись к собеседнику, в восторге воскликнул:

— О, как медленно течёт время!... Феодул, ты будешь вознаграждён. Я дам тебе добрых коней и плотно набитый кошелёк! Рассчитывай на меня. Я - самый счастливый человек на земле!...

В порыве радости Марсель обнял его. Его спутник очень спокойно выразил своё согласие:

— Да, по милости богов ты, наконец, будешь на своём достойном месте.

Затем он попросил молодого человека подождать несколько мгновений, якобы он должен переговорить с дамами. И сразу же направился к зданию.

Спустя несколько минут, Феодул вновь появился, неся серебряный поднос, на котором стояли два изысканных бокала рядом с красивым глиняным кувшином вина. Он воскликнул:

— Отметим нашу победу! Мать с дочерью скоро будут здесь. Через несколько минут зажгут факелы.

Пьянящее вино пенилось в бокалах, и молодой человек взял тот, который протянул ему Феодул.

Пьяный от надежды, искатель приключений из Массилии произнёс тост:

— За Диониса, Защитника вина, природы и счастья!

— За Диониса! - не колеблясь, повторил его спутник.

Марсель выпил вино до последней капли. Но когда он захотел поставить бокал на место, то почувствовал неописуемый огонь в горле. Его первой реакцией было закричать, но он не смог. Несколько мгновений ему казалось, что его голова необъяснимым образом кружится на плечах. Он более не держался на ногах и, в конце концов, упал навзничь на цветастый мрамор, повредив затылок.

Феодул склонился, чтобы помочь ему лечь на спину.

Хриплые стоны вырывались из груди молодого человека.

В полумраке Марсель посмотрел налитыми кровью глазами в глаза своего отравителя, меча у него стрелы ненависти и горечи. Он искал средство избавиться от кровавой пены, наполнившей ему рот, и умирающим голосом спросил:

— Зачем убивать меня... негодяй?...

— Ты рассчитывал на защиту богов, - цинично заметил Феодул, - смерть является наследием, которое бессмертные приберегают для таких типов как ты.

— Будь ты проклят!... Проклят!...

Это были последние его слова, потому что очень скоро все его конечности застыли, а зловещее выражение лица приобрело трупный вид.

Убийца быстро удалился, он пошёл к тому, кто за густыми липами наблюдал за сценой.

Это была Елена, которая довольно улыбалась, видя, что действо свершилось.

Она прошлась со спутником до крохотного павильона, увитого растениями, и в слабом свете факела стала рассматривать ещё не остывший труп.

— Он был красивым мужчиной! - почти неслышно сказала она, - он мог бы быть любим и счастлив, если бы держался в рамках своего рождения.

Она обменялась красноречивым взглядом с исполнителем своих решений, словно заключила в молчании дополнительный зловещий моральный пакт, и удалилась.

Когда настала глубокая ночь, Феодул, переодетый в раба дома Ветурия, покинул сад, перевозя какой-то груз на маленькой тележке, обычно используемой для службы гигиены.

Он осторожно удалился из сада и старался избегать любых контактов с запоздалыми прохожими. Со спокойным видом он прошёл большую часть общественной дороги, когда, наконец- то, достиг берега реки.

Набегавший со стороны Тибра бриз ласкал его возбуждённый разум. В тревоге и опаске он присел отдохнуть немного.

Скрываясь за облаками, луна, походившая на неподвижную лампу на небе, словно следила за его преступным сознанием ...

Он долгое время оставался в раздумье, измученным взглядом окидывая небольшую кучку холодной плоти, в которую превратился Волюзиан ...

Тайны жизни и смерти теребили ему душу. Закончит ли он своё существование в могиле? Ещё несколько часов назад он говорил с Марселем, очарованным радостью жить. Его руки, которые он видел, нервные и горячие, теперь были ледяными и неподвижными. Его красноречивый рот теперь одеревенел. Неужели всего несколько капель яда уничтожили человека навсегда?

Тревожные мысли витали в его разуме.

Есть ли правосудие для такого типа преступления, без иной формы суда?

Имели ли Елена и он право судить кого бы то ни было?

Угрызения совести пытались грызть его душу, но он решительно этому воспротивился.

И тогда, пытаясь бежать от себя, он пошёл к Тибру, сконцентрировав своё внимание на его неспокойных водах. В течение долгих минут он ждал возможности избавиться от груза.

Наконец, огромная туча заслонила слабый свет луны, и стало ещё темней. Тогда он проворно вскочил на ноги, развернул труп и пустил его по реке.

В облегчении, он отправился в обратный путь.

На следующий день жертва был найдена. Но в кулисах амфитеатра, там, где он оставил множество друзей, кто из них не вспоминал факт господства Марселя в вине и приключениях? И его смерть была истолкована, как несчастный случай, не стоящий большого внимания. К тому же, его останки оказались недалеко от владений Апригии, чьей привлекательностью и молодостью он страстно восхищался.

Весть быстро распространилась и не преминула прибыть в дом Ветурия, где молодая Люцила впала в невыразимую печаль.

Елена, которая предвидела последствия, причинённые этой вестью, изолировала её в комнате, где растерянная угнетённая девушка предалась тягостной депрессии.

Хоть и поддерживаемая своей матерью и Анаклетой, она три дня была в полуобморочном состоянии, на грани смерти.

Понемногу, однако, она выходила из своей прострации. Сила молодости преодолела глубокое уныние, охватившее её.

Всё ещё в печали и отчаянии, Люцила возобновила приём пищи и вновь обрела прекрасный цвет своего лица.

Заметив чёткое улучшение состояния дочери, Елена возобновила свою задачу, поскольку хотела привести в исполнение план, скрывавший её жестокость.

Под предлогом быстрейшего ответа на различные просьбы друзей-галлов она информировала Опилия о своём желании нанести несколько визитов, чтобы узнать новости о семье Юбеллия Карпа.

Старый патриций понимал всё без иллюзий.

Он объяснил ей, что речь идёт о бывшем земельном владельце, чей солидный дом находился многие годы на дороге Пинциана.

Он знал Юбеллия с юности, но потом потерял его из виду. Он не знал, кем он стал, и теперь полагал, что его дочь должна оставить подобные исследования.

Однако, Елена была слишком решительно настроена, чтобы предаваться унынию. В компании Феодула она отправилась в его резиденцию, согласно сведениям, которые были ей переданы.

Принятые с любезностью, посетители были препровождены молодым безусым человеком в огромный салон, где глава семейства их тепло принял.

Администратор Ветурия взял слово, чтобы изложить причины, приведшие их сюда. Перемежая своё изложение почтительными вопросами, он сослался на великодушие Юбеллия, который превратился в благодетеля в отношении своего друга.

Хозяин, чьё слегка красное лицо зрелого мужчины выдавало привычку к потреблению вина, любезно выслушал его, затем объяснил:

— Прежде всего, я должен сказать, что вот уже десять лет, как умерли мои родители. Я Сатурнин, старший сын и теперешний ответственный за дела в семье.

Что же касается короткого замечания Феодула, подчеркнувшего доброту его родителей, он саркастическим тоном заметил:

— Мои родители были и в самом деле чемпионами по ненадлежащей эмансипации. Если бы им пришлось править, они бы разорили Римскую Империю. Кстати, они часто обвинялись в том, что они назареяне, поскольку их доброжелательность граничила с безумием.

Посетители сразу же поняли, с каким типом коммерсанта они имеют дело.

Тогда слуга Опилия осмелился задать вопрос о старом настройщике из Лиона, на что Сатурнин поспешно ответил:

— Согласно нашему регистру, Василий, раб нашего дома, был избавлен от его обычных обязанностей, как и несколько других слуг, о которых у меня нет сведений.

Он улыбнулся таинственной улыбкой и добавил:

— Наши интересы были низко использованы. Вот уже более десяти лет, как я пытаюсь исправить серьёзные ошибки и остановить незаконный захват.

С большой нежностью в голосе Елена очень спокойно сказала ему:

— Уверена, мы без труда придём к соглашению. Оказалось так, что Василий, сейчас уже очень пожилой, является нашим ценным помощников в Галлии. Он оказывает нам большие услуги, но наш прекрасный помощник настолько угнетён своими долгами прошлого, что мы предлагаем произвести перевод нужной суммы денег.

Глаза Сатурнина внезапно зажглись.

С очевидными признаками жадности и радости, в порыве восторга, он ответил:

— Клянусь Юпитером! Ещё существует честность на земле! Впервые я встречаю должника, озабоченного помочь нам. Мы не будем против этой трансакции. Василий будет окончательно свободным.

Он извинился и на некоторое время удалился. Вскоре он принёс существующую документацию.

Посетители не торговались.

Сатурнин прибавил к законной сумме свой денежный интерес и, с согласия своей спутницы, Феодул без колебания заплатил всю сумму.

Завладев документами, доказывающими оплату, оба они удалились.

По пути Елена заметила своему спутнику:

— Теперь старая каналья в наших руках. Они с дочерью теперь от нас никуда не денутся. Мой план постепенно прогрессирует. Пойдём теперь дальше. Я улажу с отцом твоё немедленное возвращение в колонию. Ты отвезёшь моё письмо к Тациану, и будешь умолять его немедленно посетить Рим в компании с Бландиной. Моим извинением будет болезнь Люцилы, которую ты опишешь со всем своим воображением, как постепенно приближающую её к смерти. Убеждена, что муж откликнется на мой призыв. Мы высчитаем время, необходимое для возвращения в Лион, раньше, чем он пересечёт воды. Прибыв сюда, он не найдёт нас, я попрошу отца оправдать наше поспешное возвращение, следуя советам врача, в отчаянной попытке спасти больную. Мы встретимся, таким образом, в Лионе, достаточно свободными, чтобы начать карательную работу. Я получу несколько важных писем, чтобы стимулировать преследование назареян, и мы сможем представить настройщика как беглого раба и опасного революционера. Мы представим это дело властям. С документацией, которой мы обладаем, философ и его дочь, конечно же, будут устранены.

Склонив голову, она несколько мгновений раздумывала, и затем заключила:

— Таким образом, когда Тациан и Бландина будут дома, они будут захвачены врасплох уже свершённой работой.

В удивлении, её друг сразу же согласился:

— Действительно, план превосходен.

Елена умолкла.

Феодул в раздумье смотрел на неё, не зная, чего больше он ощущал в отношении Елены - восхищения или страха.

Спустя несколько минут повозка прибыла в сады Ветурия.

Опускалась ночь...

Сумерки были тронуты плотным туманом, подобно тому, как нравственный туман плотно окутывал эти души, погружённые во мрак.

IV Жертва

В Лионе был неизменный покой.

Отсутствие Елены длилось уже более двенадцати месяцев. Сам удивлённый, Тациан чувствовал себя хорошо, он был счастлив.

Значительные события изменили Империю.

Децим умер, и имперский скипетр захватил Галлус, который приступил к правлению римским миром плачевными зрелищами, которые развязывали руки невежеству и разврату. Советники и магистраты, воины и политики - все, казалось, были охвачены нравственным разложением, которое распространялось с разрушительной скоростью.

Во всех провинциях свирепствовала ужасная эпидемия.

В Неокесарии чума появилась во время праздника, и отовсюду были слышны голоса, что ужасная болезнь - это плод христианского колдовства.

Некоторые священники, чествовавшие богов Олимпа, захотели воспользоваться этой возможностью и старались усилить суеверия в этом направлении. Они распространили весть, что боги бичуют народ, чтобы развеять назареянскую мистификацию, которая неумолимо распространялась.

Поэтому дни и ночи в алтарях читались коллективные молитвы. Многочисленные храмы открывали свои двери, чтобы выказать сочувствие народу, принимая больных и умирающих.

Священники, посвятившие себя Юпитеру, Сибилле и Аполлону, объединялись в молитве, чтобы молить о помощи Эскулапа, петушиные и змеиные жертвоприношения которому множились на алтарях, принимавших просьбы и пожелания.

Но с объединением культов и верующих вокруг бога медицины ненависть к христианству лишь усиливалась.

Побивание камнями и поджоги снова коснулись милосердных приютов. Насилие в отношении сторонников Иисуса становилось всё более жестоким, их до смерти забивали камнями, бросали в тюрьмы, изгоняли или беспощадно уничтожали.

В память о своём отце Тациан оставался молчаливым, если речь заходила о Евангелии, даже если духовно он никогда не менял своего мнения, и в глубине души считал, что новое движение репрессий оправдано.

Сознательно игнорируя всё, что происходило вне стен его семьи, он делил своё время между малышкой и своими двумя друзьями. В то время, как философ и его дочь скрывали боль своих сердец, он считал себя самым счастливым из смертных.

Он чувствовал, что начинает жить заново, ему казалось, что он нашёл в любви, целиком проживаемой его духом, благословенный источник энергии и силы.

Тем временем, пока он считал своевременным долгое пребывание своей жены в Риме, что гарантировало их счастье, из имперского города прибыл Феодул с явно озабоченным выражением на лице. Он привёз Тациану послание от его спутницы, которая умоляла о его немедленном присутствии.

В своём длинном письме Елена, казалось, пролила все слёзы своего сердца.

В письме она говорила, что хоть и желает вернуться к себе, но борется с тяжёлой болезнью своей старшенькой, и врачи считают, что она близка к могиле. Люциле с каждым днём становится всё хуже. И Елена молила его приехать к ним и привезти Бландину. Преданная и одинокая, она с чувством описывала критическую ситуацию своей материнской озабоченности. Гальба, дядя и жених, должен был оставаться в Кампаньи, чтобы контролировать их особые интересы, а Анаклета страдала от неизбежного истощения. Сам Ветурий, измотанный и угнетённый, молил его навсегда забыть о неприятностях прошлого, он ждёт его не только как тесть, но как отец, с раскрытыми объятиями.

Тациан чувствовал себя достаточно далёким от Елены и Ветурия, чтобы их жалеть, но риск потерять больную дочь страшил его.

Слёзы подкатывали к его глазам, когда он думал о первом цветке своих идеалов отцовства.

Что он сделал для дочери, которая была на грани смерти? Люцила росла в тени материнских капризов. В самом деле, он никогда не был склонен уделять ей большое внимание. Не было бы разумным в этот час проявить всю свою отцовскую любовь к ней?

Но перспектива встречи с тестем отталкивала его, и возвращение Елены не доставляло ему ни малейшего удовольствия.

Напрасно Феодул ждал от него каких-либо слов.

После долгого молчания он, разочарованный, заметил ему:

— Я привёз не очень приятные вести о юной Люциле и...

— Я знаю, знаю, - сухо прервал его Тациан.

Слуга Опилия повернулся на каблуках и удалился, тогда как его собеседник вернулся в свой кабинет, чтобы там поразмыслить, не находя, несмотря ни на что, решения мучившей его проблемы.

В сумерках, в компании своей дочери, он отправился к настройщику, чтобы там более скрупулёзно подумать над вопросом.

Письмо было прочитано с любовью.

Ливия побледнела, но постаралась совладать с собой, не желая проявлять недостойные чувства. Послание их Рима расстроило её.

Слова далёкой супруги оставляли в ней тягостное убеждение, что любовь Тациана никогда не сможет принадлежать ей. Внезапно её охватило чувство горечи, словно она предчувствовала скорое несчастье. Ей захотелось разрыдаться, но отцовское спокойствие и явная учтивость любимого человека налагали на неё обязанность хранить равновесие духа.

Тациан вслух комментировал трудности своего возможного сближения с тестем...

К тому же, со времён своей юности он не видел метрополии и не имел никакого желания возвращаться туда.

Может, лучше было бы проигнорировать этот призыв?

К чему его присутствие у больной дочери, если Опилий, с его огромным состоянием, мог окружить её врачами, санитарами и слугами?

Крайне раздражённая, Бландина слушала эти слова, обнимая свою опечаленную учительницу.

Старик, в свою очередь, с чисто отцовской нежностью обратился к Тациану.

Заметив его нерешительность и видя, что все ждут его слов, он спокойно посоветовал:

— Дитя моё, существуют крупные обязательства в сфере текущих долгов нашей жизни. Те, которые отмечают отцовство, имеют основной аспект, которым нельзя пренебрегать. Не сомневайся. Если старый тесть задел твоё достоинство мужчины, прости и забудь. Более молодым надлежит понимать более старых и поддерживать их. Я страстно желаю, чтобы небо послало нам исцеление твоего ребёнка, но если смерть заберёт его без утешения твоей личной прямой любви, не думай, что ты будешь освобождён от теней угрызений совести, которые будут сопровождать тебя, словно изощрённый палач.

Погружённый в размышления, охватившие его нерешительную душу, патриций воздержался от ответа.

В этот момент Ливия захотела поддержать его в нежелании путешествия и сказала:

— Но, папа, а если Тациан вдохновлён силами высшего порядка, и он, действительно, не должен туда ехать?... Не лучше ли ему довериться своей интуиции? А если его застанет какое-либо бедствие во время путешествия? А если он вдруг заразится чумой?

Старик покачал головой и добавил:

— Дочь моя, в сфере добрых дел, я думаю, мы должны идти до конца. Даже если нас разрывает зло, даже если нас выдаёт невежество, я считаю, что долг требует наших личных усилий в мельчайших деталях жизни. У Тациана больна дочь, и её мать сама говорит, что она при смерти. Обе они молят о его помощи. По какому праву ему уклоняться?

После короткой паузы Василий, который доверял опыту своего сердца, спросил:

— Если бы ты была измученной печалью супругой, ты бы простила его отсутствие?

Девушка оставила все аргументы, но Бландина, делая привнести немного доброго настроения в эту сцену, вмешалась и спросила:

— Папа, почему бы не взять нам Василия и Ливию с собой? Мы могли бы путешествовать вчетвером?

Старик погладил её тёмные волосы и весело заметил:

— Нет, Бландина! Такое долгое путешествие нам всем не совершить. Мы будем ждать здесь. К твоему возвращению мы создадим новые мелодии. Возможно, ты вернёшься с прекрасной арфой. Конечно, твоя мама узнает о твоём артистическом прогрессе и захочет вознаградить твои усилия более современным инструментом... Как знать?

Девочка гордо улыбнулась.

Нежные мелодии баюкали мечты этих четырёх душ-сестёр, которые никогда бы не разлучались, если бы это зависело от них.

Тациан попросил Ливию спеть гимн звёздам, который был в начале их первой встречи, и девушка сразу же откликнулась на его пожелание, повторив песню с волнением и красотой.

В воздухе витало ощущение очарования, смешанного с бесконечной печалью ...

За исключением Бландины, чей лёгкий смех выдавал детскую беззаботность, остальные, казалось, старались надеть на лица маску спокойствия в полном несоответствии с печальными предчувствиями, охватившими их сердца.

Зять Ветурия никогда не казался таким чувствительным в час прощания.

Он обещал Ливии скоро вернуться.

Он не станет задерживаться.

Поскольку ему навязано это путешествие, которого ему не избежать, он уедет на следующий день с твёрдым намерением отвечать лишь на самые необходимые обязательства.

Ей нечего было бояться. Он намеревался изучить с женой возможность достойного развода. Хоть они с Ливией не могли наслаждаться семейным счастьем, он желал посвятить себя её благополучию и благополучию Василия, которого он уважал, как отца.

Участок земли по соседству был бы идеальным для этого момента.

Он был убеждён, что, как только она осуществит брак Люцилы, в случае, если больная сможет выздороветь, Елена предпочла бы римский бомонд в компании Феодула, и он, Тациан, решил изменить своё собственное семейное положение.

Так, он вернёт собственность своего тестя и переедет с Бландиной в какой-нибудь уголок, где они могли бы жить все вместе.

Он чувствовал себя молодым и крепким, кстати, он мог трудиться более энергично. Он никогда не терял своей блестящей физической формы, поскольку делал упражнения, которым посвящал себя вместе с рабами дома, и некоторые из них были прекрасными гладиаторами.

Почему он должен бояться будущего, когда всё, казалось, улыбается его желаниям?

Пока Ливия обескураженно соглашалась на его планы, Бландина следила за разговором своим сверкающим взором, убеждённая, что никакая сила не смогла бы противиться отцовским утверждениям.

Они обменялись чувственными объятиями и пожеланиями.

Но когда Ливия заметила, что силуэт Тациана, сплетённый с силуэтом дочери, теряется во мраке соседнего леса, обильные и горючие слёзы заволокли её глаза... Непреодолимая тревога сжимала ей сердце, словно ей была осуждена пожизненная разлука с ним, и она никогда его больше не увидит.

В цветущем домике в Лионе проходили дни и ночи, окрашенные ностальгией и надеждой, когда, к огромному удивлению виллы Ветурия, прибыла Елена со своей дочерью и братом, в сопровождении Анаклеты и небольшой свиты слуг.

Люцила была совершенно здорова. Гальба, перезрелый жених, окружал её своим вниманием.

В семье Василия это нежданное событие было воспринято с большим изумлением.

Хозяйка дома Ветурия добралась до города вместе со свитой Октава Игнация Валериана. В сопровождении своей жены Климены Августы он должен был посетить Галлию с официальным визитом.

Валериан был мужественным и хитрым воином, отличившимся в Мезии, где он потерял четыре пальца во время сражения с готтами. Его назначили специальным посланником, он должен был произвести осмотр города и освободить его от подрывных элементов.

Правительство Требониана Галлуса разбросало подобных посланников по многим направлениям.

Их присутствие ощущали на себе самые важные города Галлии. Они были окружены лестью и угодничеством наиболее видных личностей, им преподносились специальные подарки в обмен на политические преимущества, начиная от зрелищных празднеств и вплоть до жалкого вымогательства. Они проводили долгие дознания под предлогом оздоровления Империи от революционного проникновения, сохраняя, тем не менее, своей тайной целью преследования христиан и их ограбление.

Дети Евангелия проходили жестокое испытание в своей вере. Много было тех, кто, всё ещё привязанные к своим материальным благам, оставляли Благую Весть и платили очень высокую цену за своё здоровье, затем сменяли своё место проживания. Но наименее удачливые или те, кто подтверждали свою веру в Иисуса, предавались смерти или были брошены в тюрьмы, таким образом отказываясь от всех своих личных благ.

Посланники подобного порядка имели большую власть и обогащались деньгами, которые они получали за обвинение или изгнание, за вынесение приговора или замалчивание такового, становясь, естественно, центрами ненависти и интриг, порочности и доносов.

Галлус избрал этот способ действий, чтобы помогать своим товарищам по военной кампании, поскольку считал, что в Риме пустые сундуки не оставляли никакой перспективы лёгкой добычи.

Зная об этом, лионское общество опасалось осложнений с императором, и поэтому массово прибегало к восхвалениям его представителя.

Несколько дней празднеств отметили его прибытие, и Елена, которая смогла привлечь внимание Климены во время путешествия, была первой дамой города, предложившей богатый банкет высочайшей супружеской паре.

Как и в прошлом, с огромным успехом открылись освещённые салоны аристократической резиденции.

Встревоженный Василий не мог объяснить происходивших событий.

Почему жена Тациана написала письмо, которое, казалось, противоречило фактам?

Напрасно старик с дочерью искали ключ к разгадке этой тайны.

За пределами виллы Ветурия, с тех пор, как уехали Бландина с отцом, они не нарушали правил благопристойности, и когда закончились церемонии во дворце, они постарались нанести почтительный и сердечный визит хозяйке дома, которая отказалась принять их.

Слегка растерянный, Феодул передал им извинения от имени Елены и сказал, что придёт повидать отца и дочь и поговорить с ними на следующий день.

Заинтригованные и разочарованные, настройщик и девушка ушли.

Чем они заслужили подобное пренебрежение?

Между собой они всегда считали мать Бландины особой, достойной высокого уважения. Никогда они не оскорбляли её имя, даже в мыслях.

Почему же с её стороны столь непонятная враждебность?

Но утром следующего дня философ с дочерью получили ещё менее приятный сюрприз.

Интендант Опилия пришёл к ним и предъявил документы на выкупленный их долг. Он сослался на то, что Карл является родственником семьи Ветуриев, и что Елена узнала о том, что Бландина берёт уроки у настройщика. Она, не колеблясь, выкупила его огромный долг в ответ на просьбу её родственников, и теперь требовала немедленного возмещения.

Василий стал мертвенно-бледным.

Это был возврат к рабству или объявление о заключении его в тюрьму.

В этот час он спрашивал себя, к чему были все тягостные сражения его столь долгого существования? Зачем он прожил столько лет, считая себя свободным, доходя до крайней преданности дочери, посланной ему небесами, чтобы в конце концов, на краю могилы, вновь ощутить призрак рабства?

Перед лицом мира и жизни он всегда искал лучшее средство сохранить уравновешенность, слушая свою совесть, но теперь он уже стар.

Сколько лишений и трудностей он испытал на пути столь долгого паломничества на земле, но ни одно из них не имело такой тревожной силы как эта, где он уже видел себя жертвой всяческих унижений.

И в этот миг он понял. Эта женщина должна была ненавидеть его присутствие.

В Риме она, должно быть, узнала, что Тациан и Бландина полюбили его скромную обитель и, наверное, считала себя ограбленной в своих чувствах.

Он поднёс правую руку к больному сердцу, а слёзы неутомимо катились по его глубоким морщинам на лице.

Ливия заметила его подавленность и подбежала, чтобы поддержать его.

Старик молча обнял её, затем униженно попросил Феодула дать ему немного времени.

Он хотел дождаться возвращения Тациана, чтобы поговорить с ним по этому вопросу.

Посланник Елены, однако, был неумолим. Проблема не может ждать своего решения более недели. Посланник вернётся в имперскую метрополию, чтобы увезти с собой деньги, потраченные Опилием Ветурием.

В смятении старик стал настаивать, чтобы мать Бландины даровала ему милость аудиенции, но администратор развеял его надежды. Елена не опустится до того, чтобы говорить с плебеями, должниками или слугами.

Не зная более, что делать, Василий, наконец, заявил, что посетит нескольких престижных друзей, чтобы изучить неожиданное требование, и пообещал решить вопрос в ближайшие сроки.

Оставшись наедине с дочерью, он встревоженно проанализировал проблему, которую посылала ему судьба.

Он был раздавлен. Никогда ему не собрать сумму, которая выкупила бы его долг.

Несмотря на усилия девушки утешить его словами поддержки и любви, ему не удавалось отвлечься от охватившей его подавленности.

Убеждённый, что единственными благодетелями, способными помочь ему в преодолении этого препятствия, будут его спутники по христианской деятельности, он в ту же ночь отправился в скромную резиденцию Лукена Вестина, старого священника, жившего в приюте, где собиралась молитвенная группа.

Василий и его дочь не могли представить себе, что Феодул тайно следит за ними. Открыв то место, где собираются христиане, интендант вернулся во владения Ветурия, где стал громоздить планы для начала преследований.

В доме Вестина евангельская группа находилась в состоянии глубоких опасений. В церемонии молитвы участвовало едва ли не двадцать человек. Многие семьи, внешне преданные Евангелию, бежали, боясь присутствия Валериана.

Церковь Лиона, столько раз подвергавшаяся испытаниям, познала развитие римского насилия.

Среди не дезертировавших новообращённых начали проявляться элементы отступничества.

И как следствие, лишь самые отважные духи в своей вере с восторгом воспринимали идею противостояния наметившейся новой волне преследований.

Вестин взял слово и сформулировал трогательную молитву. Он прочёл из священных посланий возвышенный совет Иисуса: — «Да не убоятся ваши сердца. Вы, верящие в Бога, верьте и в меня»[14].

Размышляя над этим стихом, воспламенённый верой, он возвысил голос и сделал следующее замечание:

— Друзья мои, мы считаем, что настал самый значительный час для нашей духовной семьи.

«Симпатизирующие нашему делу, функционеры правительства сообщают нам, что начинается жестокое угнетение.

«Наша вера, столько раз отмеченная кровью наших предков, возможно, потребует свидетельства нашей жертвы!

«Будем же созерцать жизнь с более высокой точки!

«Если Учитель попросил нас оставаться мужественными, он также предупредил нас о засадах, которые будут бить по нам во времени.

«Дети невежества и верующие в кровавых богов, принимающих приношения живой плоти, могут располагать земной властью... В повозках, покрытых золотом и пурпуром, опьяневшие от удовольствий, как безумцы, они бессознательно радуются и смакуют жизнь на куче трупов, но позже проснутся под хлёстким бичом истины, которая подстерегает их в час смерти.

«Что касается нас, слуг, приглашённых трудиться вместе с Еосподом на земле, увязшей в нищете человеческой, можем ли мы ждать в отдыхе?

«Со дня, когда поднялся крест Голгофы для Посланца небесного, никакой другой путь воскрешения нам не был показан.

«Вплоть до пришествия Христа миром владели варварские боги. Храмы были истинными домами торговли, где совершались сделки с инфернальными духами. Принесённый в жертву голубь, мёртвый баран или ещё тёплые внутренности бычка обменивались на преимущества материального порядка.

«С Иисусом мы призваны построить славное царство духа. Небо спустилось к нам, препятствия, ограничивавшие наш рассудок в узком кругу низшего животного порядка, разорваны, и достоинство души человеческой стало божественным, приоткрыв нам свою вечную красоту!

«Мы не думаем, что христианство на пороге конца своего апостольства среди живых существ.

«Христос не делает исключений.

«Пока хоть один ребёнок будет стонать на земле, творение Господа будет вести нас к служению и отречению!...

«Как следствие, пока наши более слабые братья бегут от свидетельства реалий, и пока наименее убеждённые впадают в несчастный обман неверия и сомнения, мы пойдём без страха и с уверенностью, что мир ждёт нашей части пота и мученичества, чтобы восстановиться в своих возвышенных основах.

«Более двух веков мы плакали и страдали.

«Наши первопроходцы вырваны от своих семей изменой, клеветой, избиением и смертью.

«Мы - наследники бессмертной веры почитаемых апостолов, которые передали её нам со своей кровью и слезами! Зачем же лишаться их доверия, говоря, что мы покинуты?

«Да не убоятся ваши сердца, говорит Иисус, вы, верящие в Бога, верьте и в меня!».

«Мы в мире, потому что мы верим! Страх нас не тревожит, потому что мы верим! Духовная победа будет за нами, потому что мы верим!...».

Затем, на какой-то миг, вдохновенное слово старого проповедника умолкло.

Внезапно небольшой зал, казалось, воспламенился светом. Перед духовными глазами Вестина стены словно стёрлись.

В восторге шесть женщин и четырнадцать мужчин очарованно переглянулись. Притянутые друг к другу общей судьбой, они почувствовали счастье, доступное лишь тем, кто смог всё преодолеть и всё забыть во имя любви к священному идеалу.

Василий сжал руку Ливии с отцовским восторгом великой любви, которая не знает смерти...

Рядом с ними вдова Цезидия и её дочери, Люцина и Приска, обменивались счастливыми взглядами.

Лучась от счастья, обнялись Илларион и Марциана, Тибурс и Скрибония, две пожилые супружеские пары, отдавшие всё во имя дела Господа.

Ливия видела окружавшие её восторженные лица и более не ощущала страха, который угнетал её вначале. С большим спокойствием она вспоминала о Тациане и Бландине, единственных близких друзьях, которые у неё остались.

Как глубоко она их любила!

У Тациана была жена и дом. Что же касается Бландина, то она вырастет и, конечно же, у неё будет прекрасная судьба.

Что другого она могла сделать, как не смириться перед волей Божьей? Разве не должна была она радоваться тому, что могла утешить преданного отца, который с такой любовью принял её в этой жизни? Разве не должна была она чувствовать себя бесконечно счастливой, видя себя среди верных сторонников Христа, почитаемая за возможность доказать свою веру?

И она смотрела в спокойное лицо Василия, чьи глаза сияли от радости и надежды ...

Никогда её приёмный отец не казался таким красивым. От его белых волос словно исходили лучи лазурного света.

Ей снова пришли на память печали и сражения, которые старый философ испытал в своей жизни... она могла представить себе ностальгию, которую он переживал с самой далёкой своей юности. Она размышляла о любви, которую он посвятил ей, покинутой всеми в песчаных равнинах на восходе дня, и почувствовала к этому согбенному старостью мужчине дочернюю любовь, более сильную и более чистую, обновлённую и новую...

Кое-что в ней стало более возвышенным.

Инстинктивно она убрала руку из морщинистых ладоней, которые держали её, и обняла его с нежностью, до сих пор ей не ведомой.

Она ощутила, как бьётся его сердце в усталой груди, и, поцеловав его с большим волнением, тихо сказала ему:

— Отец мой!...

Тронутый таинственной радостью, Василий проронил несколько слезинок и пробормотал:

— Счастлива ли ты, дочь моя?

— Очень счастлива...

Он поцеловал её тёмные волнистые волосы, скреплённые золочёной нитью, и прошептал:

— Да не убоятся наши сердца!... Пусть те, кто любят друг друга во Христе, живут и по ту сторону разлуки и смерти...

В этот момент Вестин спокойно поднял голову, его переполняло счастье, неведомое ему на земле, и он продолжил:

— Наш притвор посетили мученики, которые предшествовали нам...

Затем, голосом, почти перехваченным рыданиями, рождёнными в радости сердца, продолжил:

— Они ослепляют мои глаза благословенным светом, в которые они облачены! Впереди них - Иренэ, наш незабываемый пастырь, держащий ослепительный рулон... За ним другие духовные друзья, прославленные в Царстве Божьем, вошли в нашу дверь с улыбками, полными любви!... Я их всех вижу... Я знаю их со своей ранней юности! Это мои старые спутники, убитые во времена императором Септима Севера и Каракаллы![15] Здесь же Ферреол и Ферруций, с сияющими ореолами, выходящими из их уст, словно напоминание о казни, когда их языки были жестоко вырваны изо рта!... У Андеола, отважного иподьякона, на лбу диадема из четырёх звёзд, ему солдаты разрубили голову на четыре части... Феликс, у которого они вырвали из груди ещё живое сердце, носит на груди лучистую звезду! Валентиниенна и Динократа, девственница, выносившие ужасные оскорбления со стороны легионеров, облачены в белоснежные туники!... Лаврентий, Аврелий и Софроний, трое молодых, с которыми я играл в дни моего детства, и которые были забиты деревянными мечами, носят на груди пальмовые ветви из белых лилий!... Прибывают и другие и приветствуют нас всех, победителей... Иренэ приближается ко мне и достаёт один из фрагментов светящегося рулона ... Он рекомендует мне прочесть его вслух!...

Вестин сделал короткую паузу и в восхищении воскликнул:

— О! Это Второе Послание апостола Павла Коринфянам!

Взволнованным голосом он принялся читать[16]: «Мы спешим отовсюду, но нас уменьшилось не намного; в нужде, но не в отчаянии; преследуемые, но не покинутые; побитые, но не потерянные; неся всегда в нашем теле смерть Иисуса, чтобы жизнь Иисуса также проявлялась в нашем теле...»

После краткой паузы он объявил:

— Дорогой наставник говорит нам, что час нашего свидетельства близок. Он просит нас хранить спокойствие, мужество, верность и любовь... Никто не будет покинут... Некоторые из нас познают отложенную смерть, но все выпьют жертвенную чашу...

Затем он заметил, что посетители поют гимн милости, восхваляя любимого Учителя.

Проповедник долгие мгновения оставался в молчании, словно слушая мелодию, не доступную восприятию его спутников.

Обильные слёзы текли по его старческому лицу.

Перед тем, как завершить это памятное собрание, Люкен воззвал ко всем:

— Братья мои, мы - всего лишь небольшая паства, идущая к небесам!... Великое число наших собратьев, охраняемых богатством, покинуло город, выплатив контрибуции посланнику Цезаря. Думаю, что те, кто в достатке, не будут победителями в приближающейся буре... В бедных кварталах мы делимся на группы веры в ожидании божественной доброты... У нас нет имущества, которое могло бы пробудить в нас тревогу. Господь передал нам волнения обладания золотом на земле... Почему бы нам не объединяться ежедневно по вечерам в нашем алтаре веры в течение какого-то времени? Этот приют может быть гаванью молитвы, а молитва - единственное оружие, которым мы умеем управлять перед лицом наших преследователей...

Всеобщая радость была ответом на эту идею, и собрание завершилось трогательной молитвой.

Установилось братское понимание.

Все пришли к дружескому согласию.

Они каждый вечер будут приходить на службу веры.

И пока разносились фрукты с лёгким вином, каждый говорил о своём личном опыте.

Когда настал черёд Василия, старик рассказал о проблеме, осаждавшей его. Он был освобождён, но остались тяжкие обязательства, и он теперь должен был возместить свой долг без промедления, что его очень угнетало.

В тягостном раздумье братья переглядывались... Ни у кого не было денег, чтобы помочь ему.

Лукен сказал, что касса помощи пуста. Последнее ушло накануне, чтобы помочь трём отчаявшимся вдовам.

Но Вестин пригласил философа и его дочь оставаться в их доме необходимое им время. Его простенький домик мог принять много гостей.

С согласия девушки старик принял приглашение.

Он не доверял Феодулу и опасался нападок на достоинство семьи. Рядом же с друзьями, даже если они страдают, у них было бы преимущество разделить свою боль. Ливия не была бы одинока. Спутники группы поддержали бы её.

Они обещали вернуться на следующий день и, воспрянув духом, провели ночь, освещённые своей верой.

На следующее утро Василий отправился к Феодулу, чтобы оставить свой дом в залог.

Он долго размышлял и заключил, что это самая надёжная мера. Если бы они остались дома, они, возможно, стали бы жертвами насилия, поскольку не имели средств к оплате, тогда как, закладывая своё жилище администратору, они имеют шанс усмирить его требования. Рассматривая также возможность заключения в тюрьму из-за культа, которому они преданы, он говорил себе, что ничего не будет потеряно в их скромном доме, и что, вернувшись из столицы Империи, Тациан узнает о ситуации и, конечно же, сохранит его рукописи, которые, кстати, были единственным его богатством.

Невозмутимый интендант выслушал настройщика, говорившего с ним с большим смирением.

Он говорил, что будет отсутствовать несколько дней и умолял сохранить его жилище, как частичную гарантию суммы, которую он должен Опилию Ветурию.

Он не забудет своих обязательств.

Получив такое неожиданное предложение, заинтригованный Феодул стал испытывать терпение философа.

Он не мог ответить на него, не поговорив с хозяйкой дома.

Простота поведения старика обезоруживала его.

Может, лучше не доверять ему, думал хитрый интендант, но куда пойдёт Василий без знакомств, без денег, если не в эту ничтожную хибару Лукена Вестина? Просьба была сделана без какого-либо тайного умысла, поскольку старик не мог знать, что у него, Феодула, есть средства тайно следить за ним и открыть его новое прибежище.

С такими размышлениями в голове он отправился к Елене, которая выслушала его замечания с восторженным видом. Она, казалось, ничего не опасалась. Наоборот, она выглядела довольной и спокойной.

Видя растерянность своего друга, радостная и злобная, она заметила:

— Всё идёт по моему плану. Не волнуйся. Предлог долга - это ограничение, в котором мы нуждались, чтобы заставить чужестранцев уехать. Если мы сможем поймать их, как птиц, запутавшихся в беззаконии, тем лучше. Арестованные и наказанные как христиане, они исчезнут с пути Тациана и Бландины без особых забот для нас. Мой муж ненавидит назареян. Узнав, что его друзья уехали, раздосадованный очисткой, даже если он от этого будет страдать, он сумеет урезонить себя.

Улыбающийся Феодул в восхищении спросил:

— А как же дом? Мы тогда получим его?

— Без сомнений, - решительно ответила она, - ведь сам Василий предлагает его нам. С нашими объяснениями мы, таким образом, одобрение Тациана. Мы скажем, что старик, уверенный в любви нашего дома, попросил нас о нравственной поддержке, оставив нашим заботам свою резиденцию, а мы всё сделали, чтобы спасти его, но всё было напрасно. Наконец, мы сохранили его дом нетронутым, чтобы он нашёл его в том же состоянии, в каком оставлял его... Это будет демонстрацией нашей искренности, которая навяжет Тациану нужное смирение перед свершившимися фактами.

— Великолепно! - воскликнул администратор, ему показалось, будто он нашёл счастливое решение деликатной проблемы.

В весёлом расположении духа он вернулся к Василию и сказал ему, что решение принято, что хозяйка дома согласна с этой новостью, и что резиденция будет охраняться до их возвращения.

Вольноотпущенник Карпа с облегчением улыбнулся. Одобрение означало свободу.

Теперь он мог вернуться к Лукену, к дочери, без сюрпризов или принуждения.

Философ и Ливия поспешили привести в порядок старинные архивы и предметы искусства, принадлежавшие им, чтобы в этот же день в сумерках уехать...

Чтобы не очень касаться нравственного страдания при прощании, держась вдвоём, они комментировали красоту неба, по которому пробегали одинокие облака, раскрашенные воспламенённым солнцем, или обращались к сильному благоуханию окружавших их цветов.

Растроганные, они созерцали пейзаж, погружённые в свои мысли. Каждый из них уносил в своём сердце самые нежные воспоминания. Поскольку они не хотели взаимно мучиться жалобами, они притворялись весёлыми и спокойными перед природой, не ведая того, что Феодул неустанно следит за каждым их шагом...

Доведавшись о месте, где прячется настройщик, Елена на следующий день потребовала аудиенции у Эгнаса Валериана, ссылаясь на срочный разговор с посланников Августейшего.

Высокий сановник безоговорочно принял её.

Оставшись наедине с легатом, она без обиняков изложила ему проблему.

— Самые высокопоставленные семьи этого города, - тоном затронутого самолюбия начала она, - противостоят непреодолимым трудностям, чтобы поддерживать порядок в доме. Проповедуя неосуществимое братство, христианство расстраивает самые здоровые умы, развращает рабов и слуг. Неповиновение становится всеобщим. Растёт разногласие. Здоровые мужчины и сильные женщины бегут от работы после контакта с учениями распятого пророка, который стал ужасным противником Империи. Более не уважаются традиции, а римская семья теряет свои законные основы.

Легат внимательно выслушал её и почтительно спросил:

— Может, у вас есть какие-либо предложения, чтобы осуществить коллективную задачу? Со времени моего прибытия сюда методически проводятся расследования. Нам уже удалось предупредить большое количество сторонников Христа, которые согласились уехать.

И, подав идею о существующих вымогательствах, подчеркнул:

— Зная, что представительный человек не может без ущерба забыть об ответственности, которую он несёт, я доказал своё долгое терпение. И решил, что все симпатизирующие презренному делу должны быть услышаны... Я имел удовольствие констатировать подтверждение их верности богам и Цезарю, и получил от них щедрые дары, предназначенные для нашего великодушного императора. Эта мера имела благоприятные результаты, короновав наши расследования полной победой. Теперь я допускаю возможность очищения низших классов нашей социальной структуры. Правосудие не замедлит проявить себя.

— Вы озабочены этим! - гарантировала довольная Елена, - никогда мы не были свидетелями стольких проявлений возмущения! Никогда мы не присутствовали при столь великих зрелищах возмущения и деградации! Некоторым из нас известно существование различных групп заговорщиков против законности в бедных кварталах. Наш администратор, например, знает одно такое место, где презренные людишки заключают заговоры, угрожающие нам. В нашем собственном доме есть один беглый раб и его дочь, которые скрываются в под такой крышей. Они строят козни во мраке против патрициев и землевладельцев. Неудивительно, если кровавое смертельное возмущение разразится в любой момент...

И прежде, чем собеседник начал задать ей вопросы, она многозначительно добавила:

— У меня с собой есть доказательные документы.

Заинтригованный Валериан почесал затылок и сказал ей:

— Заявление действительно серьёзное. Может ли сотрудничать с властями администратор виллы Ветурия?

— Конечно.

— Мы начнём чистку без промедления. Я могу рассчитывать на его присутствие вечером?

— Феодул придёт, - решительно заявила она.

И в самом деле, в сумерках интендант Опилия пришёл в казарму. Его представили Либерату Нумицию, начальнику когорты, назначенному пропретором по просьбе Валериана, чтобы начать карательные меры.

Чувства, оживлявшие одного и другого, были настолько близкими, что как только они увидели друг друга, они сразу прониклись взаимной симпатией.

Феодул сказал своему новому другу, что укажет ему место, не компрометируя дом Ветурия. Он сослался на то, что возмущения назареян уже имели место в различных группах совместных действий, и, зная другие центры заговоров, он мог бы быть полезным помощником в репрессиях, если сохранит свою анонимность для подобной разведывательной службы.

Красноречивый Либерат согласился, и после радостно выпитых нескольких бокалов вина они тронулись в путь.

Командуя небольшой экспедицией назначенных воинов и судебных исполнителей, направляемый слугой Ветурия, Нумиций окружил прибежище сторонников Евангелия, когда хозяин дома произносил последние слова молитвы, преподанной самим Учителем:

— ... не введи нас в искушение, но избавь нас от зла, так как твоё есть царство, и сила, и слава во веки веков, аминь!

Лукен открыл глаза, и спокойствие в них было таким великим, будто он пробудился от небесного видения. В этот момент посланник преследователей, почти пьяный, предстал перед христианским собранием, крича грубым воинам:

— Входим! Это здесь. Банда лис в своём логовище!...

Никто не ответил.

Вооружённые агенты шумно ворвались в притвор.

Нумиций саркастически заметил:

— Я уже посещал подобные собрания. Никогда я не видел расы, более трусливой, чем раса учеников распятого Еврея. Они получают пощёчины, предают своих женщин, страдают в тюрьмах и умирают от оскорблений без какой-либо реакции со своей стороны! Это действительно отвратительные летучие мыши!

Он выплюнул ещё несколько проклятий и, оглянувшись вокруг, громко спросил:

— Кто руководитель банды?

Видя, что никто не отвечает, он повторил вопрос:

— Кто хозяин этого дома?

Лукен с достоинством поднялся и представился:

— Хозяин дома - Иисус, а я ответственный за дом.

— Иисус? Ну, ну... - смеясь, воскликнул Нумиций. - Те же безумцы!...

Он иронично взглянул на Вестина и продолжил:

— Ничтожный старик, за что ты отвечаешь? Если у тебя есть мозги в черепе, отрекись от колдовства! Отдай дань уважения богам и подтверди свою верность императорам. Тогда картина ночи, возможно, будет исправлена.

— Я не могу! - спокойно сказал апостол. - У меня нет других богов, ка Отец наш небесный, чьё величие и любовь проявились на земле через нашего Господа Иисуса Христа.

— Отрекись от своих чар, колдун! - потребовал побагровевший от гнева Либерат, - отрекись или почувствуешь на себе тяжесть моего решения!...

— Я не могу менять свою веру, - спокойно и просто ответил Лукен.

Сжатый кулак жестокого собеседника обрушился на лицо почтенного старца.

Вестин пошатнулся, но, поддержанный двумя братьями, которые поспешили ему на помощь, сразу же взял себя в руки и вытер струйку крови в углу рта.

Ливия, Люцина и Приска, самые молодые женщины притвора, разразились рыданиями, но старик поспешил их утешить:

— Дочери мои, не плачьте за нас! Плачьте за наших преследователей, молясь за них. Разве не будет самым большим несчастьем довериться заблуждениям власти и проснуться однажды в ужасных лапах смерти?

Он сочувственно посмотрел на палача и объяснил:

— Человек, бьющий нас, это Либерат Нумиций, начальник римской когорты. Я дважды видел, как его руки били учеников Евангелия... Бедный брат! Он думает, что он господин жизни, когда преступные удовольствия господствуют в его сердце! Напрасно он старается уйти от ударов болезни и болей старости, которые теперь подстерегают его тело... Завтра, когда политическая немилость бросит его в глубокую долину самоанализа, возможно, он обратится к Иисусу, чтобы найти справедливость и нравственную поддержку!

Спутники Нумиция в изумлении слушали старика.

Агент Валериана напрасно старался ответить, неощутимые силы сковали его горло.

Лукен, с лицом, освещённым верой, продолжал твёрдым голосом:

— Возможно, преследователи навяжут нам смерть. Мы, вероятно, будем немедленно препровождены к более печальным свидетельствам!

Он сделал короткую паузу, затем, повернувшись к своим друзьям, продолжил:

— Но не будем бояться визита мученичества! Мы все были призваны следовать за нашим Господом, неся тяжкий крест на своих больных плечах. Голгофа на месте, перекладина перед нами, избиение продолжается... Возрадуемся нашему состоянию Сирены Вечного Друга! Это счастье - умереть за добро в мире, где царит ещё победное зло... Нам было бы стыдно нашего счастья рядом со столькими сердцами, погружёнными в нищету, рабство и страдания!... Всё проходит! Императоры, унижавшие нас, прославляясь трубами победы, никогда не думали о кошмарах, которые ждут их в могиле!... Сегодня наши противники превращают нашу плоть в кровавую грязь, но обновляя мир ради вечного счастья, дух Господа распространит наш пепел на полях, где, суровые и несчастные, они напрасно сражаются!... Сегодня это господа, сидящие на троне иллюзии, руководящей ими, но завтра они взмолятся о мире и понесут свои язвы нищенства в великий дом Божий!... Несчастные! Для них борьба на земле всё ещё означает погружение в золочёную грязь... Они толкают друг друга, оспаривают могилу, где их мечты величия превращаются в горсть пыли. Они убивают друг друга под властью ненависти, которую распространяют и в которой исчезают. Они рвут друг друга на куски в своих кровавых делах и воплощают крах собственных дней!... Давайте поплачем за них! Оплачем их несчастье! Сколько времени пройдёт, прежде чем они согреют душу на солнце веры?...

Затем, в ставшей тягостной тишине, Вестин взглянул в трусливые глаза Нумиция и воскликнул:

— Дай работу своим помощникам! Если у тебя мисси открыть нам двери камеры, не сдерживайся! Дух Евангелия сияет и над тюрьмой.

Видя, как Лукен отважно протягивает ему свои морщинистые руки, Либерат вышел вперёд, произнеся несколько привычных слов от имени государства, и надел ему наручники.

Его помощники последовали этому движению, заковывая других. Некоторые члены рабской экспедиции бросали похотливые взгляды на дрожавших молодых женщин, но присутствие Вестина, бросившего им в лицо столько истин, налагало на них почтение.

Путешествие прошло в молчании.

Словно послушные животные, христиане ни на что не реагировали, поддерживая себя страстными молитвами, и когда вошли во внутренний дворик тюрьмы, в тревоге переглянулись.

Словно в ответ на их ожидания, здесь кое-что произошло.

Сухой голос Нумиция приказал им остановиться на мгновение, и Ливия, Люцина и Приска были грубо отделены от группы.

Существовал старинный закон, запрещавший принесение в жертву девственниц на аренах цирков, и под этим предлогом обычно от прибывавших отделяли самых молодых девушек, и жестокие палачи крали их телесную чистоту перед тем, как допрос становился более суровым.

Старый настройщик обнял Ливию, чьи глаза были подёрнуты вуалью слёз, и взволнованно сказал ей:

— Прощай, дочь моя! Думаю, что мы больше не увидимся в этой смертной жизни, но знай, что я жду тебя в вечности... Если ты задержишься на земле, не считай себя далёкой от моих шагов. Мы будем вместе в духе... Лишь плоть остаётся во мраке могилы... Если тебя обидели, прости... Прогресс мира происходит благодаря поту тех, кто страдает, а справедливость у существ человеческих - это алтарь, воздвигнутый болью побеждённых... Не возмущайся, не считай себя покинутой!..

Он поднял глаза к небу, чтобы показать, что Небо - это последняя родина, которая у них осталась, и заключил с горькой улыбкой:

— Однажды мы снова соединимся в доме без слёз и без смерти!...

Пряча своё бледное лицо, не говоря ни слова, девушка нежно обняла его. Непреодолимые чувства давили ей грудь.

Либерат закричал, что они всех задерживают, а два легионера насильно отрывали девушек от группы, и те, в конце концов, без сопротивления дали себя увести.

Все три девушки уходили в тревоге и сомнении, но Сезидия, вдова и мать, сказала им трогательным тоном:

— Дочери сердца моего! Не будем поддаваться злу... Будем отважно искать воли Христа! Бог помогает нам, а истина направляет... Лучше смерть на свободе, чем жизнь в рабстве! Решительно пойдём же вперёд! Хищники амфитеатра - это наши благодетели!... Прощайте! Прощайте!...

С заплаканными, но не отчаявшимися лицами Приска и Люцина направились к грязной тропе, которую им указали, посылая поцелуи своим друзьям, оставшимся позади.

Узники пошли дальше.

Немногим позже матроны также были брошены в различные камеры, а четырнадцать встревоженных, но твёрдых в своей вере мужчин были отведены в большой тёмный и сырой зал.

Зажгли несколько факелов.

Один легионер с отталкивающей внешностью подошёл к начальнику и тихим голосом спросил, в каких камерах находятся три девушки.

Нумиций с иронией ухмыльнулся и дерзко заметил:

— Даже не думай! Мы уверены, что все они - девственницы, и легат имеет право первого выбора. Валериан увидится с ними завтра. А уж после него ...

Затем, беззаботно и без всякого почтения, добавил:

— Мы их разыграем.

Приглушённый смех рассыпался среди слуг имперского правосудия.

Через несколько мгновений Эгнас Валериан торжественно вошёл в притвор.

Посланник Галлуса хотел придать больше важности начавшейся работе. Отовсюду стекались слухи о возможном восстании низших классов, и все боялись быстрого присоединения к восставшим группам.

Поэтому он жил в окружении коварных требований.

Зажиточные семьи требовали у него принятия крутых превентивных, и донос Феодула был одним из первых заключений в тюрьму в великом насильственном движении, которые он намеревался удесятерить.

В сопровождении многих судебных заседателей он обратился к скромным узникам высокомерным и угрожающим тоном:

— Плебеи! - сухо сказал он, - я широко практиковал в этом городе прямоту и терпимость, согласно традициям наших предков, но честные и почтенные патриции жалуются на ваше отношение в последнее время, что составляет серьёзную угрозу спокойствию граждан. Вы обвиняетесь не только в культивировании низкой магии назареян, но и в заговоре против государства с целью узурпировать состояние и наследие избранных Августейшего, которые руководят вами. Поэтому я не могу отложить требуемое нашим обществом наказание. Чистка необходима.

Римский посланник прервал свою речь, окинул сверкающим взглядом смиренное собрание и спросил:

— Кто из вас поможет нам, указав на очаги неповиновения? Наше великодушие ответит освобождением всех тех, кто будет сотрудничать с нами в достойных похвалы действиях.

Христиане оставались в молчании.

Раздражённый воцарившимся молчанием, которое он принял за знак неуважения к его власти, Валериан обратился кВестину и Василию, самых пожилым людям, воскликнув:

— В Риме мы думаем найти у старцев слова, полные опыта, которые мы должны услышать в первую очередь.

Он сосредоточил всё внимание на Вестине и лично спросил его:

— Какую информацию о готовящемся подрывном движении ты можешь нам дать?

Без малейшего колебания Лукен ответил:

— Почтенный посол Цезаря, мы не доносчики.

Имперский представитель был раздосадован и, глядя на Василия, спросил его:

— А вы? Что вы скажете?

Старый вольноотпущенник выдержал его пронзительный взгляд и спокойно ответил:

— Высокочтимый Легат, мы служим Иисусу, который советует нам воздержание от любого развязного суждения, чтобы самим не быть необдуманно судимыми. Евангелие не одобряет бунт.

— Какая наглость! - вскричал задетый за живое бывший воин Мезии, - похоже, эти старики шутят!... Вместо ясного ответа они пользуются случаем, чтобы хвалить себя за добродетели и пропагандировать еврейского агитатора! Но они ошибаются!...

Затем он приказал Либерату открыть соседнюю большую комнату и сказал:

— К станкам!

С характерной для них пассивностью сторонники Распятого вошли в зловещую комнату.

Там были выставлены в ряд многочисленные инструменты пыток.

Согласно полученным приказам, помощники Нумиция привязали двух стариков к двум деревянным коням, ноги и руки связали жёсткими кожаными шнурами, чтобы можно было вытягивать тела вплоть до расчленения.

Противостоя жестокости ситуации, Вестин со смирением стал молить своих спутников:

— Братья, не волнуйтесь за нас! В программе труда, которую набросал нам Учитель, нет печали и отчаяния. В нашем возрасте смерть за Иисуса будет почётной милостью. К тому же, он советовал нам не бояться тех, кто убивает тела, поскольку они не могут убить душу. Помогите нам молитвой! Бдительные уши Господа есть везде.

Эгнас потребовал тишины.

Так как они были привязаны за руки, голову и ноги к большим перекладинам для бичевания, он посоветовал солдатам быть готовыми поворачивать колесо, чтобы в случае необходимости постепенно усиливать пытку.

Лукен и Василий обменялись тревожными взглядами.

Они говорили себе, что их истощённые тела не выдержат ужасной муки.

Без сомнения, это был конец ...

Они ушли в молитву, чтобы молить о божественной помощи, когда Валериан пронзительным голосом вскричал:

— Несчастные! Исповедуйтесь! Где прячутся непокорные христиане?

— Христианство и непокорность несовместимы! - спокойно ответил Вестин.

— Нам нечего сказать, - смиренно добавил Василий.

— Стая воронов! - гремел в одержимости Эгнас. - Клянусь всеми инфернальными божествами! Они развяжут языки или очень дорого заплатят на свою дерзость!...

Он подал сигнал, и верёвки натянулись.

Оба апостола-мученика почувствовали, что их грудные клетки и головы отделяются, а руки вырываются из туловища.

Наполовину задохнувшиеся, стеная, они не теряли своей решимости.

— Исповедуйтесь! Исповедуйтесь! - кричал высокий римский сановник, с пеной у рта от гнева.

Но поскольку откровения заставляли себя ждать, он приказал сильнее натянуть верёвки.

Груди мучеников болезненно трепетали.

Оба они смотрели в потолок, словно напрасно ища созерцания небес.

Густой пот струился с разрываемых тел.

В какой-то момент Василий издал незабываемый крик.

— Иисусе!..

Мольба вылетела из глубины его души в невыразимом смешении боли, горечи, печали и веры.

Глаза старого настройщика сделали круг по своей орбите, тогда как у Вестина были те же тревожные симптомы.

Как только было сломано основание черепа, и разорваны вены между раздробленными костями и растерзанной плотью, кровь фонтаном брызнула из открытого рта.

Его смерть была быстрой.

Странная бледность разлилась по обоим лицам, замученным ранее.

Смятение безбожников и немой героизм сынов Евангелия обратил в шок людей в зале.

Самый молодой из присутствовавших христиан, Люций Аврелий, безусый юнец, подошёл к деревянным коням-инструментам пыток, полным крови, и, противостоя смятению палачей, стал молиться громким голосом:

— Господи, прими с любовью твоих служителей и наших незабываемых друзей! Поддержи их в славе твоего царства! Они направляли нас в трудностях, ободряли в печали, они были нашим светом во мраке! О, Учитель, дай нам возможность последовать за их примером добродетели и мужества с той же храбростью в вере! Вестин! Василий! Восхитительные благодетели! Где бы вы ни были, не оставляйте нас! Всегда учите нас, что только жертва позволит нам построить вместе с Иисусом лучший мир!...

Аврелий умолк.

Разбитый сердцем, он прервал молитву, угасшую в его горле, перехваченном слезами.

Положив конец тягостной тишине, Валериан в гневе вскричал:

— В тюрьму! Отведите этих людей в тюрьму! Мне здесь не нужны назареянские чары. Продолжим охоту! Необходимо захватить всех заговорщиков... Мобилизуем все средства, которыми мы располагаем! Моё терпение на исходе, я напрасно ждал!...

Сторонники Благой Вести бросили последний взгляд на кровавые останки, и их отвели в грязные камеры.

Преследования продолжались со всей неумолимостью. В течение ночи шумной охраной, состоявшей в большинстве своём из низших элементов, жестоких и диких по своей природе, были схвачены и заключены в тюрьму другие группы.

На следующий день, на рассвете, представитель Галлуса проводил инспекторскую проверку. Он отдал многочисленные приказы, набросал планы, представил отчёты, которые должен был отослать в имперский город, чтобы утвердиться в качестве законного защитника государства и верного спутника императора. Эгнас посетил десятки узников, чтобы подготовить умелые допросы.

По просьбе Либерата его последней деятельностью утром было посещение комнаты, где находились девушки.

Опечаленные и напуганные, десять подавленных молодых женщин предстали перед ним.

Валериан разглядывал их со злобой волка, хозяина положения, и остановился на Ливии. Он спросил у судебного исполнителя:

— Откуда такая необычная красота?

Либерат тихим голосом ответил:

— Это дочь одного из стариков, казнённых вчера.

— О-о!... Почему я не знал об этом раньше? - сказал Эгнас, заинтригованно почёсывая голову. - Она стоит многих стариков вместе взятых.

Он сосредоточил своё внимание на девушке, стоявшей в глубоком смущении. Затем потребовал перевести её в более комфортабельную камеру, недалеко от его личного кабинета.

На несколько часов приёмная дочь настройщика, встревоженная и напуганная, оказалась в большой, приятно меблированной комнате, куда представитель Галлуса пришёл лишь вечером, чтобы повидать её.

Ливия с опаской отнеслась к этому визиту.

— Галльская красавица, - начал он со странными нотками любви в голосе, - знаешь ли ты, что имперский сановник свободен от любых просьб. Но мне нравится забывать титулы, которыми я облечён, чтобы представляться самым обычным из смертных.

Девушка подняла на него свои умоляющие глаза, в которых стоили слёзы, готовые скатиться по щекам.

Валериан почувствовал, что в нём зарождается какое-то новое чувство... Он заметил, как неожиданное сочувствие смягчает его мужскую жестокость. Удивлённый, он воззвал к своей памяти, чтобы вспомнить, где он мог знать эту девушку, но всё было напрасно.

Где он мог пересекаться с ней? Он чувствовал себя тронутым воспоминаниями, которые он никак не мог уточнить.

— Как твоё имя? - спросил он с нотками, близкими к нежности, спросил он.

— Ливия, мой господин.

— Ливия, - продолжал он почти родственным голосом, - мы уже встречались где-нибудь?

— Я не помню, мой господин.

— Однако, могла бы ты понять внезапную страсть мужчины? Знаком ли тебе, к примеру, тот тип чувства, который ты внушаешь? Готова ли ты принять мои предложения счастья и любви?

— Господин мой, я замужем...

Эгнас ощутил глубокое недомогание и заметил:

— Брак может быть тормозом нашим заблуждениям, но не непреодолимым препятствием для истинной любви.

Он нервно стал ходить из угла в угол комнаты, затем спросил её:

— А где тот счастливец, который обладает тобой?

— Муж пока отсутствует...

— Тем лучше, - снова успокоившись, настойчиво заговорил легат, - наша любовь с сегодняшнего дня сможет быть, если ты захочешь, красивым романом... Принимаешь ли ты это предложение?

— Мой господин, я не только замужем, но ещё и христианка...

— О, христианство - это безумие Иерусалима, который собирается удушить здоровье и радость Рима. Ты ещё достаточно молода, чтобы отказаться от этой чумы! У меня есть средства, чтобы ответить на все твои нужды. Дворец, окружённый садами и наполненный рабами, будет естественным богатым и заслуженным обрамлением, которым я окружу твою красоту.

Заметив, что блестящее обещание не меняет выражение лица узницы, он язвительным тоном добавил:

— Ты представляла себя когда-нибудь мёртвой на арене амфитеатра? Разорванные одежды, распотрошённое тело, вместо грудей - кровавые дыры, волосы, раскиданные по арене, вырванные зубы, лицо, истоптанное хищниками!... и поверх всего этого - грубые руки пьяных гладиаторов, собирающих твои останки!... Откровенно говоря, я не понимаю понятий стыдливости назареянских семей. Они уклоняются от славной восторженности плоти, как если бы природа была проклята, они ссылаются на императивы стыдливости и проповедуют обновление обычаев, но не стыдятся наготы в амфитеатре!... Ты никогда не задумывалась над подобным противоречием?

— Мой господин, думаю, что мы должны принимать эти зрелища как жертвы, которые невежество мира нам навязывает...

— Однако, мне кажется, - иронично заверил Эгнас, - что избегая удовольствий живой любви под предлогом сохранения добродетели, «галилеянские» женщины хранят в себе сладострастие обнажения на публичном месте. Я вижу здесь лишь неслыханное ментальное расстройство!...

— Мой господин, - сдержанно, спокойно и с недоверием сказала Ливия, - не было бы более достойным для женщины выставлять себя животным, которые пожирают её тело, чем предлагать себя бесстыдным банкетам преступности человеческой? В Массилии я видела матрон и девушек имперского города, которые предлагали себя угнетающим выставкам, и даже издалека я не могла видела в них идеала величия... Поэтому я прошу дозволения не согласиться с вашей точкой зрения. Я считаю, что предаваясь пыткам ради Иисуса, женское сердце помогает в строительстве нового человечества...

Валериан понимал всю силу аргумента, который оспаривал его слова, но не признавал себя побеждённым.

Он ухмыльнулся с явным добрым настроем и, улыбнувшись, воскликнул:

— Что за катастрофа! Очарование женщины, которая страдает манией философов! Минерва не может быть советницей в твоём возрасте. Послушай лучше вдохновение Венеры, и яснее поймёшь мои слова.

Легат подумал несколько мгновений и заметил:

— Твой отец, должно быть, был безумным стариком.

Желая знать, что случилось с отцом, девушка с интересом добавила:

— Мой отец тоже здесь.

Валериан почувствовал себя в смущении от выражения доверия, с каким были произнесены эти слова, и, опасаясь необходимости объяснений, посчитал более разумным уйти, чтобы за следующий день вернуться.

Ночь за ночью приходил Эгнас в комнату, которую Синезия, достойная доверия служанка, бережно охраняла.

Тягостные события повергали в печаль христианскую деятельность города. Праздничные зрелища были отмечены ужасными избиениями. Жестокие допросы заканчивались возмутительными казнями, которые сопровождались и стимулировались долгими публичными аплодисментами.

Изолированная от всех, Ливия была избавлена от всего этого.

Слуха о девушке, содержавшейся в течение двух недель посланником императора, в конце концов, достигли его семейного очага.

Как-то ночью Климена, которая была очень ревнивой женщиной, пришла в кабинет своего мужа в поисках впечатлений, и с помощью служанки стала подслушивать за задёрнутым занавесом.

— Не отвергай меня! - страстно говорил Валериан, - я не хочу заставлять тебя подчиниться мне. Свободная любовь женщины, которую мы обожаем, это как нежный нектар, собранный в стране чудесных мечтаний! Полюби меня, Ливия! Будем же счастливы! Считай, что ненормально не уступать призывам жизни. Я не такой плохой, как ты думаешь. Я женат, но моя жена не лезет в мои дела. Я свободен... Я дам тебе королевский дом, какой ты пожелаешь. Вилла в Арелате[17], дворец в Риме, дом в Кампаньи, дом отдыха на Силиции!... Выбирай! Мы будем жить вместе в рамках возможного. Моё подчинение государству временно. Я надеюсь, что скоро смогу воспользоваться долгим отдыхом!... Если у нас будут дети, я обеспечу им будущее. Забудь опасную мистику евреев, носи одежды самых красивых девушек семи холмов[18], у тебя будет существование, достойное твоей красоты и твоих интеллектуальных талантов... Разве ты не видишь, что я унижаюсь у тебя в ногах?...

Слышны были конвульсивные рыдания девушки.

— Почему ты плачешь? Ты ни в чём не будешь нуждаться. Скажи только слово, и выйдешь отсюда хозяйкой моего счастья. Не отказывайся больше от призыва моей любви! Встань и иди сюда! Что тебе надо, чтобы построить своё счастье?

— Мой господин, - рыдала обескураженная девушка, - по словам Синезии и других слуг дома, я знаю, что мои спутники по вере каждый день идут на жертвы... Мой отец, возможно, уже отдал великое свидетельство своей веры!... Чтобы я благословила его щедрость своей вечной признательностью, окажите мне милость умереть рядом со своими спутниками ...

— Никогда! - ревел голос раздражённого Эгнаса, - ты не выйдешь отсюда, пока не отречёшься от этой подлой веры! Я не откажусь, пока не смогу окунуть свои глаза в твои, как изнемогающий от жажды, тонущий в источнике чистой воды! Я люблю твои таинственные глаза, которые пробуждают во мне нечто таинственное, странное, и глубокие чувства, которые я не могу объяснить. Ты будешь моей, только моей!... Я изменю твои убеждения, я заставлю склониться твою непонятную гордость!...

Уши Климены не могли более выносить всего этого.

Матрона, проливавшая слёзы, которые разбивались у неё на груди, быстро удалилась.

Придя к себе. И даже после возвращения мужа в супружескую постель, она не могла заснуть.

Многие картины возмущения и отчаяния пересекали её измученный разум.

Потрясённая и возмущённая, она вспомнила о Елене и подумала, что нашла в ней подругу, которой могла бы довериться.

На следующий день, как только занялся новый день, она отправилась на виллу Ветурия, где в слезах детально всё рассказала своей спутнице.

Полная внимания, жена Тациана выслушала её и, в конце концов, заметила:

— Эта женщина - самозванка. Я знаю её по имени. Она уже принесла нам великие тревоги какое-то время тому назад. У неё мания выбирать самых значительных мужей. Полагаю, наш долг окончательно удалить её от нас. Не могли бы мы включить её в какой-состав рабов, предназначенных для арены?

— Нет, только не это! - возразила охваченная ужасом Климена. - Валериан не простит мне этого. Подобная мера приведёт к тому, что я потеряю его навсегда. Я знаю его мстительный темперамент. Я заметила его безмерную страсть к этой презренной плебейке. Он говорил, что очарован её глазами, и собирается даже возвысить её до положения настоящей королевы!

— Ах! Он открылся в её глазах? - хитро спросила Елена.

— Да, да, он заверил её, что она - единственная любовь в его жизни, и кстати, это не помешало ему свести меня до положения простой подчинённой!...

Дочь Ветурия, чьи кошачьи глаза жестоко сверкнули, с улыбкой заметила:

— В Риме у нас есть искренняя подруга Сабиниана Порция, преданная нашей семье с детства моего отца. Сабиниана замужем за Велизаром Дорианом, который никогда не опускался до того, чтобы иметь всего лишь одну женщину. Однажды в доме муж стал шумно восторгаться перед своей женой красотой зубов Эвлиции, греческой рабыни, в которую был безумно влюблён. Наша подруга с великим спокойствием выслушала эти пламенные речи, и на завтраке следующего дня на столе появился серебряный поднос с прекрасными зубами. Если зубы были мотивом его страсти, мудро сказала Сабиниана, то она смогла поднести их своему спутнику, не больше и не меньше.

В заключение своего рассказа она разразилась смехом.

Видя свою подругу опечаленной, она провела рукой по её шевелюре, убранной тонкими золотистыми нитями, и заявила:

— Воспоминание о Порции навело меня на прекрасную идею.

Она долго думала, размышляла, а затем сказала:

— Попросим у Феодула совета. Это единственный человек, способный помочь нам.

Администратор послушно появился.

Он выслушал драму Климены через трогательный рассказ Елены и заявил:

— Я готов помочь. Есть женщины с фатальным влиянием на достойных мужчин. Она из их числа. У неё дар приносить несчастье другим.

Елена, сохранявшая контроль над разговором, тихо объяснилась с ним. У неё в доме есть едкое вещество, способное вызвать непоправимую слепоту. Эгнас Валериан безумно влюблён в глаза дочери Василия. Значит, будет правильным уничтожить эти органы. Для достижения своих целей Климена купит соучастие Синезии, которая даст ей проглотить сильный наркотик, чтобы та уснула за несколько минут. Затем служанка положит на глаза Ливии компресс, пропитанный этим веществом. И девушка проснётся навсегда слепой... Синезия сыграет роль благодетельницы, она утешит её неэффективными лекарствами. А вечером Климена лично придёт в тюрьму и принесёт кое-что из своей одежды, чтобы переодеть Ливию. Климена задержится в кабинете мужа, пока Синезия будет помогать узнице переодеваться, и тайком выведет её за пределы тюрьмы. Охранники, конечно же, примут её за Климену, которую будет поддерживать гувернантка тюрьмы, а недалеко от тюрьмы Феодул будет ждать Ливию, чтобы забрать её и отвезти далеко от Лиона... Он высадится с ней в Массилии, пообещав ей найти её старого отца и Тациана, где и оставит её одну на галльском берегу.

Ошеломлённые жена Валериана и служанка Опилия слушали его, они восхищались плодовитостью его удивительного мозга, погружённого в поток зла.

— Проект замечательный, - с облегчением заметила Климена, - пляж не так далёк ...

Елена сделала таинственный знак своему спутнику, слушавшему их, и подчеркнула:

— Феодул сможет отвезти её на другую сторону моря...

И, подмигнув, добавила:

— В Африке, например, любой слепой женщине было бы трудно вернуться обратно.

Улыбаясь, она заключила:

— Нам нельзя терять времени. Если эта женщина властвует над мужчиной своими глазами, то правильно будет, если она их лишится.

Опасаясь каких-либо осложнений в выполнении плана, Климена в сомнении вздохнула:

— Если Валериан узнает об этом, мне придётся очень дорого заплатить.

— Не отступай! - сказала властная спутница, - сомнение в осуществлении нашей цели - это всегда удар, направленный на нас.

Супруга Эгнаса согласилась и подчинилась приказам, продиктованным ей.

Елена проводила её до дома.

Синезию пригласили в дом представителя Августейшего, она охотно согласилась на всё, что ей было предложено, затем вернулась в тюрьму уже с инструкциями и упомянутыми наркотиками.

Она дала Ливии выпить успокоительного, и та быстро уснула. И пока она отдыхала, Синезия положила ей на глаза компресс, который станет роковым для Ливии.

Когда она проснулась, глаза у неё были налиты кровью.

В тревоге она ощупывала свою постель, надеясь вернуть зрение, но всё было напрасно...

— Синезия! Синезия!... - поражённая, вскричала она.

Услышав голос гувернантки, любезно говорившей с ней, она в глубокой тревоге спросила:

— Разве сейчас ночь?!

— Да, - намеренно сказала собеседница, - уже ночь ...

— А где я была? Я что, обезумела?

— Ты потеряла сознание, - разыгрывая обеспокоенность, сказала служанка.

— Мои глаза горят. Зажги факел, мне как-то не по себе.

И хоть Синезия ощущала сочувствие к жертве, она склонилась над ней и, согласно полученным от Елены инструкциям, сказал ей на ухо:

— Ливия, мужайся, оставайся спокойно и терпеливой!... Твой отец умер на станке пыток!...

Девушка издала приглушённый крик, за которым последовали конвульсивные рыдания.

— Казни во время зрелищ довольно часты. Думаю, твои христианские друзья не смогли избежать этого. Однако есть и добрая весть. Патриций Тациан интересуется тобой. Я не знаю, где он сейчас, но мне сказали, что он послал письмо моему господину Феодулу, прося его сопровождать тебя во время путешествия, которое ты должна будешь совершить, чтобы найти его... Он сказал, что малышка Бландина больна и требует ухода...

Несказанное выражение отразилось на лице девушки, глаза которой были теперь погружены в плотную ночь.

— Мы должны забрать тебя подальше от жестокости Валериана, который хочет поработить тебя и любой ценой завладеть тобою, - коварно продолжала Синезия. - С каждой прошедшей ночью он становится всё более безумным, и он, возможно, постарается учинить насилие над твоими женскими чувствами, поскольку каждый раз перед входом к тебе в комнату начинает нервничать. Мне тяжело видеть, что ты противостоишь нападкам этого бесстыдного человека. И я уладила с моим господином Феоду лом твой отъезд... Через несколько часов я получу соответствующие одежды, чтобы ты без труда могла выйти отсюда. А за стенами тюрьмы нас будет ждать администратор виллы, он проводит тебя до конечного пункта твоего нового назначения...

Заметив, что в воздухе повисла тягостная тишина, Синезия спросила:

— Ну, разве ты несчастна? Тебя не радуют обещания новой жизни?

Но Ливия, оставаясь погружённой в горькие размышления, ответила:

— Если бы не смерть моего отца, я была бы довольна... К тому же, я стала калекой...

— Феодул сказал, что бывший наниматель виллы Ветурия и его дочь Бландина - твои друзья.

— Да, я знаю, но жена Тациана, кажется, ненавидит нас, господин Феодул знает об этом.

Она протянула вперёд руки, словно блуждая среди теней, и добавила:

— Почему бы не прибавить немного света?

— Нам нужна темнота, чтобы освободить тебя.

Больная успокоилась, но, проведя рукой по опухшим глазам, с болезненным признанием воскликнула:

— Ах, Синезия, ты единственный человек, с которым я могу жить в этом заточении!... Я - христианка, а ты ещё привязана к культам древних божеств... но в глубине души мы обе женщины с общими проблемами! Смерть моего отца открывает такую пустоту во мне, которую никто на земле не сможет заполнить! Я одна на земле! Одна! Очень скоро я привыкла к пути печали! Я никогда не восставала против концепций небес, но теперь я чувствую себя растерянной и несчастной!... Какой грех я совершила, что Бог избегает меня? Посочувствуй моему несчастью! Я всего боюсь!...

Интонация, с которой были произнесены эти слова, глубоко растрогали служанку.

Её внезапно охватило чувство живого раскаяния ...

Из её совести появились слёзы. Она хотела бы спасти девушку, отослать её в свободный мир, открыть двери тюрьмы и отдать её в руки благословенной судьбы, но было слишком поздно. Ливия ослепла. Никогда ей не удастся изменить ситуацию. Среди группы Валериана и друзей Климены она останется связанной с неизбежной опасностью. Поэтому она ограничилась смятенным плачем.

Девушка услышала её стоны и почувствовала себя утешенной. Она полагала, что служанка сочувствует ей, и эта мысль смягчила её внутренние мучения. Она более не чувствовала себя одинокой. Кое-кто понимал её нравственные страдания и разделял её боль.

Вечером появилась Климена.

Она передала Синезии одежду повседневного пользования.

Несмотря на тяжкие угрызения совести, галльская гувернантка разбудила девушку и стала тщательно одевать её.

Через несколько минут обе они без труда покинули тюрьму. Поскольку на ней была одна из туник Климены, и она была такого же высокого роста, стражи приняли Ливию за жену Валериана.

Их встретил ожидавший поодаль Феодул.

Взволнованная Синезия быстро простилась, сказав, что ей надо вернуться на своё место. Прежде, чем девушка смогла горько прокомментировать прощание своей спутницы, интендант Опилия любезным тоном постарался развеять все сомнения, которые могли волновать её разум.

— Мне приятно принести вам добрые вести, - деликатно сказал он. - Наш друг Тациан не может приехать в Лион так быстро, как того желал бы, по причине коварной болезни, которую подхватила его дочь, и просит вашего утешительного присутствия.

Красноречивым тоном он, следуя инструкциям Елены, объяснил Ливии, что они совершат путешествие морем.

— Тациан, - лицемерно повторял он, - как только вернулся в метрополию, увидел внезапно заболевшую Бландину, без чьей-либо помощи, поскольку Елену снова вызвали в Рим, чтобы оказать помощь её страдающему отцу. По совету бортового врача зять Ветурия высадился на полпути, откуда послал письмо, умоляя её и Василия приехать к нему. Он настаивал на том, чтобы старого настройщика сопровождала его дочь и, конечно же, не знал, что философ погиб. Поэтому он, Феодул, остался здесь, чтобы сопровождать её...

Ливия слушала эти вести, приложив дрожащую руку к сердцу.

В задумчивости она потрогала свои ужасно опухшие глаза и печально сказала:

— Мой господин, я глубоко признательна за вашу доброту. Знать, что Тациан просит моей скромной помощи, является утешением для меня, но всё же я не в состоянии совершить это путешествие... Что-то случилось с моими глазами... Вот уже несколько часов, как я, по-моему, потеряла зрение... Я слышу ваш голос, но не вижу вас. Почти невыносимые боли одолевают мою голову. От меня никакой пользы... В чём я могла бы помочь ожидающим меня друзьям? Не лучше ли остаться здесь и смиренно принять все обстоятельства? Тациан просил, чтобы мой отец привёз меня. Мой отец мёртв... Что же касается меня, я бессильна и одинока, что я могла бы сделать? Я буду лишь грузом в таком долгом путешествии... Не лучше ли будет, если вы оставите меня?!...

— Конечно же нет! - с очевидным лицемерием вскричал собеседник, - я не могу оставить вас. У нас есть хорошие врачи. Вы получите необходимое лечение. Далёкая от того, чтобы быть препятствием, болезнь - это ещё одна причина для истинных друзей выказать свою преданность. К тому же...

И понизив голос, словно желая пробудить страх у спутницы, добавил:

— Легат безумен. Настолько мне известно, весь город знает, что вас отделили от группы молодых назареян, дав вам преимущества привилегированности. Синезия рассказала мне о жестоких испытаниях, которые вы перенесли во время заключения. Теперь, когда вашего отца больше нет, я считаю, что мой долг оказать вам помощь. Если бы ваша жертва являлась компенсацией вашим идеалам, я бы понял этот рискованный жест остаться, но продолжать жить в Лионе, чтобы удовлетворять животную натуру мужчины, было бы, по-моему, чистым безумием...

Аргумент смог переубедить её.

Девушка больше не колебалась.

Она оперлась на его руку, и они скрылись в простеньком гостинице предместья, которую покинули на рассвете.

В Вене Феодул потребовал помощи врача, который предписал сложные лекарства для глазных ран.

Горькие дни потекли для Ливии, пребывавшей с тех пор в большом унынии ...

Феодул, в свою очередь, заметив её сильную физическую подавленность, вспомнил о предложениях Елены, которая просила облегчить смерть девушки, дав ей нужным образом приготовленное блюдо или утопив её в водах... Но в его разум вошло милосердие.

Смирение, с которым Ливия принимала своё несчастье, трогало его до глубины души.

Он хотел было избавиться от неё, как от ненужного груза, но теперь его отталкивала сама мысль о её убийстве.

В порту Массилии они нашли единственное судно, способное перевезти их за рубеж. Это была красивая римская галера, которая шла в Сиракузы, поскольку ветер был попутный.

Представитель Елены не колебался.

Проанализировав время, которым он располагал, он проинформировал девушку, что, согласно полученным вестям, Тациан в Сицилии и ждёт их, поэтому оба они отправились в путь морем.

Терпеливо перенося свою болезненную слепоту, но не теряя надежды исцелиться, больная не нашла это путешествие привлекательным. Закрытая в себе, она ограничивалась беседами с Феодулом, если администратор Ветурия задавал ей вопросы. У неё была одна-единственная мысль — сблизиться со своими друзьями и отдохнуть.

И одним прекрасным утром, полным света, её спутник по путешествию объявил о их прибытии в Дрепанон[19], который был построен, как предполагаемое место пребывания сына Варуса. Сердце Ливии было вне себя от радости.

Они спокойно высадились на берег.

Феодул, который, казалось, знал эту местность, разжёг её надежды. Лицемерным тоном он сказал ей, что через несколько мгновений она обнимет малышку Бландину, и что обе они будут вспоминать счастливые дни на вилле. Без сомнений, Тациан предоставит ей необходимое лечение, чтобы вернуть ей зрение, и она скоро будет полностью здорова, довольна и счастлива.

Идя, опираясь на его руку, девушка в восторге улыбалась...

Да, какие ещё друзья оставались у неё в этом мире?

Предместье, полное виноградников, ласкаемое нежным бризом с моря, дышало праздничным спокойствием и благоухающей природой.

Здесь и там серебряные голоса пронизывали воздух.

Продавцы фруктов громко объявляли о своих продуктах на площади. Смех молодых людей и детские крики достигали ушей слепой, которая всё бы отдала, чтобы своими глазами увидеть окружающий её пейзаж, который она представляла чарующим.

В одном из наиболее оживлённых уголков города, под портиком храма, посвящённого Минерве, Феодул своим успокаивающим голосом предложил ей присесть на небольшую каменную скамью и попросил подождать его несколько минут.

Он должен был встретить одного друга, чтобы уточнить адрес Тациана.

Он скоро вернётся.

Довольная Ливия сказал, чтобы он делал то, что считает нужным. Но как только он стал свободным в своих движениях, слуга Ветурия исчез ...

Сначала девушка ждала его, терпеливо и доверчиво, но по мере того, как протекали часы, её тревога возрастала и постепенно начинала душить её сердце ...

Она не могла допустить, что Феодул способен оставить её в таком полном одиночестве. Её спутник по путешествию мог серьёзно заболеть. Могло произойти что-то непредвиденное ...

Прошёл полдень, она чувствовала, что голод и жажда начинали тревожить её, но опасалась сдвинуться с места.

Администратор виллы мог появиться с минуты на минуту.

Сумев преодолеть колебания, она стала звать многочисленных прохожих, умоляя дать ей информацию о Тациане, но никто не мог предложить ей помощь. И от Феодула не было ни малейших известий.

В течение долгих часов она оставалась на публичной дороге, под палящим солнцем, открытая ветрам.

Вечером, окончательно потеряв надежду вновь увидеть администратора виллы Ветурия, она впала в глубокое уныние.

Она ощутила, что солнце садится, что бризы пополудня становятся прохладней, и поняла, что судьба ещё раз отрекается от неё...

Время от времени она слышала непристойности, произносившиеся жестокими людьми, предлагавшими ей недостойные предложения, и в тревоге спрашивала себя, как ей быть.

Она была так же одинока в Сицилии, как во время своего рождения, в песках Кипра...

Почему она явилась на свет с такой судьбой? - измученная, размышляла она. - Будет ли ещё в этом мире у неё мать? Какой семье она принадлежала? Какая трагедия страсти предшествовала её рождению? Новорожденная, она не испытывала чувства покинутости, но теперь... Осознающая себя женщина, со столькими утраченными мечтами, она испытывала великое нравственное страдание.

Куда идти ей? Да, она хоть могла трудиться... Но она чувствовала себя бесполезной и слепой. Как ей поступить перед лицом будущего?

Она отдала должное Богу за возможность свободно плакать... С момента разлуки с Василием никогда она не вспоминала об отцовской нежности с такой силой, как в этот час.

Старый философ учил её. Что смерти не существует, что души живут и по ту сторону земли в сферах, совместимых с нравственным улучшением, носителями которого они являются. Никогда она не ставила под сомнение любые его уроки. Любящий охранник продолжал, конечно же, жить где- то. . Но мог бы он, к примеру, сопровождать её в боли?

Она вспомнила евангельские собрания у Вестина и постаралась укрепиться в своей вере. Она была уверена, что её друзья, ушедшие до неё в смерти, не забудут её, оставленную в одиночестве.

Слёзы текли по её лицу, которое обдувал неумолимый сильный ветер сумерек, и она мысленно молила:

— Любимый отец, не оставляй меня!... Где бы ты ни был, взгляни великодушно на меня... Вспомни о том дне, когда ты принял меня в пустынных песках и защити меня снова своей любовью! Я ещё раз отвергнута... Я не знаю, какая противоречивая судьба давит на мою душу, даже если я верю, как ты учил меня, что Иисус на небе следит за нами! Теперь, когда я подавлена и слепа, не дай мне утратить внутренний свет надежды и помоги мне обрести вновь энтузиазм!... Сколько раз ты говорил мне, что страдание очищает и возвышает нас до Бога! Дай мне понять эту реальность с большей силой, чтобы боль не бросила меня в бездну возмущения!... Ты всегда говорил мне, что наша жизнь не останавливается со смертью, что душа возвышается к вершинам вечности, где царит покой! Ты верил, что усопшие более живы, чем люди, одетые в саван из плоти, и уверенно допускал, что наши любимые существа по ту сторону могилы могут помогать и защищать нас! .. Как же забыть тебя, который все дни был постоянным другом и благодетелем! Как я была бы счастлива, если бы могла следовать за твоими шагами! Но у меня не было привилегии умереть за Иисуса в мучениях арены. Отец мой, почему мне не даровали милости уйти с нашими? Почему меня отделили от судьбы моих спутников, нашедших смерть в муках? Посочувствуй мне! Объясни мне жизнь, как в прошлом!... Направь мои стопы в этот лабиринт! Помни, что я - всего лишь ребёнок во мраке человеческих джунглей, и будь снова моим защитником! Меня привезли сюда с обещанием найти моих друзей, которые находятся неизвестно где! Конечно, я больше не пожму им руки в этом мире. На земле разлука всегда более холодна из- за препятствий, которые отдаляют наше видение любимых существ, но в духовной жизни сердце должно иметь другие применения, чтобы укрепить любовь и помочь ей!

Ливия хотела было закричать, воззвать к небу, обратиться со словами, которые приходили ей на ум, надеясь, что ветер отнесёт их, но оживление пешеходов заставляло её быть осторожной ...

И она продолжала плакать в молитве, когда вдруг, словно в чудесном сне, увидела, как возник световой путь во мраке, в который были погружены её глаза, и на этом сверкающем пути она узнала Василия, который шёл ей навстречу.

В восторге она, пьяная от радости, попыталась произнести вслух его имя, но нежданное ликование, казалось, парализовало её голосовые связки.

Старый друг, окутанный несказанным, омолаживающим его светом, подошёл, положил свою правую руку ей на плечо, как в прошлом, и произнёс:

— Дочь моя, ученики Иисуса, как и он сам, знают одиночество, но не оставление! Не оплакивай туман, где небо испытывает тебя! .. В самых мрачных ночах всегда больше света от звёзд... Наши надежды сверкают с намного больше силой зимой великих страданий. Наберись мужества и верь в возвышенную силу нашего Отца.

Дух Василия сделал короткую паузу, погладил её шевелюру, растрёпанную дыханием ветра, и продолжил:

— Действительно, мы ушли раньше тебя в неизменное путешествие в могилу!... Для нас борьба во плоти была временно прервана, и как ты говорила, нам была дарована прерогатива страдать во имя распространения Евангелия в мире... Но не считай себя свободной от свидетельства и бичевания. Инцидент с глазами - это знак того, что ты не забыта... Конечно, те, кто направляет нас на небесном уровне, доверили твоей верности несколько задач, более высоких, чем наши, в этом мире! .. Господь не даёт определённой ответственности ещё хрупким сердцам, так же, как не вешает созревший плод на нежную вервь растущего дерева... Имей мужество! Иногда надо погрузиться во мрак, чтобы помочь тем, кто находится в нём!... Очень скоро ты присоединишься к нам! Обопрись на посох своей веры и не сгибайся!... Мы будем следовать за тобой в работе, шаг за шагом... Когда жертва покажется тебе более тяжкой и жестокой, возблагодари Иисуса за возможность этого ценного сражения! Если и есть в этом мире способ показать, что мы служим Богу, то лишь полностью осуществляя благородную задачу, которую предписывает нам жизнь. Зная, что усилие отречения недоступно всем в одно время, принимай свою постепенную жертву как благословение неба. Не спрашивай у меня причин, которые навязали тебе физическую слепоту! Не чувствуй себя жертвой несправедливости!... Жизнь - это всегда чудесная ткань божественной мудрости. Иногда печаль является кануном счастья, как удовольствие часто бывает плодом тревог... Никогда не забывай Посланника, советовавшего нам прощение семижды семьдесят раз для каждой обиды, которое склоняет нас к любви к врагам и к молитве за наших преследователей... Проход нашего духа короток в трясине земной жизни... Боль - изнанка радости, как тень - оборотная сторона света... Но в хозяйстве вечных истин только радость и свет никогда не умирают. Мрак и страдание - это состояния, которые открывают наше несовершенство перед Всевышним... Поэтому спокойно и без страха предайся праведной борьбе. Мы рядом с тобой будем направлять твой трудный путь!...

Василий ещё какое-то время вызывал свои воспоминания, полные нежности, обвитый вокруг ликующей дочери.

Ливия ответила на его жест любви, поскольку хотела удержать его в своём сердце. Хоть и окрепшая и счастливая, она всё же размышляла о немедленных проблемах мира.

Что случится, когда она снова останется одна?

Опускалась ночь... Где найти ей приют?

Или она осуждена на холод на общественной дороге?

Духовный благодетель прочёл её мысли и ответил:

— Не бойся! Отец, который каждое утро питает птиц, никогда нас не забудет. Помощь не задержится ... Не закрывай своего сердца доброте и доверию, чтобы Господь мог без труда помочь тебе. Слепота глаз не бесполезна для души... Вспомни нашу трудолюбивую бедность. Разве не нашли мы оба в музыке причину жить?

В этот момент Ливия услышала невдалеке трогательный голос ребёнка, который пел под плохо настроенную лютню:

Малыш семи лет, крепкий, но плохо одетый, остановился возле неё, сопровождаемый худосочной туберкулёзной больной.

По всей очевидности, это были нищие.

Малыш-артист, который играл и пел, был привычным к публике, поскольку многие звали его по имени, восклицая:

— Цельс, спой ещё!

— Цельс, поиграй ещё немного!...

Довольный мальчик исполнял их просьбы, собирая разбросанные мелкие монеты и отдавая их больной.

Ливия не видела больше отцовской фигуры, возможно, отвлёкшись на новые эмоции, которые проникали в её дух, но всё ещё слышала слова Василия, который нежно говорил ей:

— Открой своё сердце, дочь моя! .. Слышишь? Бедный ребёнок призывает к доброте людей на улице... Помоги им, чтобы они помогли тебе, откройся другим, чтобы другие открылись тебе...

Девушка ощутила, как новые силы проникают в её душу.

И когда малыш закончил свои областные песни, она инстинктивно вышла на публике, сказав ему:

— Цельс! Цельс, дай мне сыграть на твоём инструменте.

Он сразу же согласился.

Как только в её руках оказалась лютня, слепая мысленно перенеслась в свой бывший дом.

Она забыла, что является чужеземкой здесь, на незнакомой земле, и пела от всей души, словно проживая самые счастливые часы своей жизни перед своим отцом.

Великое молчание сопровождало её прекрасные римские песни.

Теперь прохожие стекались в маленький дворик храма, посвящённого Минерве. В конце каждой песни ребёнок получал вознаграждения от растроганных дам и господ, которые наполняли его старый кошелёк.

Живая картина выступающей слепой, вместе с тошнотворного вида больной туберкулёзом и малышом в лохмотьях вызывала слёзы у многих прохожих.

После длинного репертуара, который она тщательно отобрала по мелодиям, чтобы не ранить чувствительность публики, поскольку время было поделено между культом Иисуса и культом древних божеств, Ливия умолкла.

Многие взволнованные дамы, прощаясь, поздравляли её.

Постепенно дворик храма опустел.

И Цельс с нежностью бросился в её объятия.

— Как тебя зовут? - спросил он просто и чистосердечно.

— Ливия. А тебя, мой прекрасный певец?

— Цельс Квинт.

— Ты один?

— Со мной моя мать.

После знакомства они сердечно обнялись все вместе.

Гортензия Випсания, мать Цельса, в нескольких фразах рассказала свою историю.

Она вдова Терция Авелина, бесславно погибшего военного, который оставил ей единственного ещё маленького сына. Муж погиб в Сиракузах, где они жили со времён их отъезда из Рима, а жизнь стала тревожной в большом городе, и она, ослабшая и изнемождённая, решила остаться жить в Дрепаноне, где они оба могли жить с меньшими трудностями. Она много боролась за жизнь, создавая маленькие фабрики по производству сахара, который потом продавала, но заразилась этой стойкой болезнью, которая потихоньку поедала её... Чтобы преодолеть нищету, хоть и несовершенно, но она обучала своего сына играть на лютне, чтобы взывать к милосердию публики.

Но теперь она была на грани истощения. Она боялась умереть с минуты на минуту. Дважды у неё были приступы кровохарканья, и она жила в постоянном страхе...

Ливия постаралась найти слова утешения для неё, гладя малыша по голове, который нежно обнимал её. Когда её попросили рассказать свою собственную историю, она поделилась с ними частью своего трудного опыта, который она сейчас переживала. Она потеряла своего отца в Галлии и, слепая, была отвезена в Тринакрий[20] одним проводником в поисках старых друзей, которых она так и не нашла. Чужая всему, она не знала, что с ней станет, и одна она не могла передвигаться ...

Малыш, который, казалось, заинтересовался разговором, вмешался в этот момент и попросил:

— Мать, а не могла бы Ливия жить с нами?

И, возможно, вдохновлённый её песнями, он невольно добавил:

— Мы пойдём вместе, и ты отдохнёшь у нас.

Печальная бедная мать улыбнулась и заметила:

— Я согласна с Цельсом. Но, дочь моя, знай, что мы живём в крохотном жилище. Если ты согласна, пойдём с нами.

В порыве признательности радостная девушка взяла её руку и в слезах поцеловала. Она считала это предложение благословением небес.

Хоть она не теряла надежды увидеть Тациана и Бландину, она согласилась на эту поддержку.

Они сразу же принялись за составление планов.

Цельс будет её гидом на публичной дороге, а она будет помогать ему, давая начал образования и искусства для подготовки его будущего.

Приют Гортензии оказался крохотной крышей, которую из милосердия уступила ей одна благородная семья. Здесь, в одной-единственной комнатке, несчастная вдова готовила еду и спала.

Но в эту ночь в лачуге был праздник.

Из заработанных денег мать взяла добрую часть и послала сына купить продуктов.

Хлеб и мясные пирожки, к тому же большое количество козьего молока были принесены этими маленькими ручонками, готовыми услужить ...

Все трое в молчании поблагодарили небо за радость, вибрировавшую в их душах, разделили еду, более счастливые, чем весёлые придворные во дворцах земных королей.

Гортензия, желая сохранить здоровье сына, изолировала его в углу комнаты на соломенной постели, и Ливии постелили рядом с ним.

Прежде, чем заснуть, очень довольный, Цельс обратился к своей матери, с кристальной искренностью детства спросив её:

— Мама, а как же наша молитва? Сегодня мы не просим благословения Иисуса?

Ливия поняла смущение своей благодетельницы, молчавшей, возможно, из уважения к её убеждениям, которые могли быть отличными от её убеждений, и сразу же предложила:

— Давайте я прочту вечернюю молитву. Слава Богу, я тоже христианка.

Мать и сын почувствовали необыкновенную нежность к ней, а она принялась молиться, переполненная волнением:

— Господь Иисус, благослови веру, с которой мы ждём тебя!... Мы благодарим тебя за счастье нашей встречи и сокровище дружбы, вытканное нашим союзом. Мы возносим тебе хвалу за помощь, оказанную нашими спутниками, и за уроки нашим врагам! Научи нас познавать твою волю на мрачном пути наших испытаний... Помоги нам смириться перед болью и уверенностью, что мрак приведёт нас к истинному свету! Господи, даруй нам смирение твоего примера и воскресения твоего креста! Да будет так!...

Охваченные невыразимым чувством надежды в присутствии этой девушки, которая, слепая и одинокая, находит в себе силы ободрять их, Гортензия с сыном повторили в сердце «да будет так», и все заснули мирным сном.

На следующий день маленькая группа переживала новое своё существование.

Сильно окрепшая в этом домашнем алтаре, Ливия старалась с уверенностью способствовать спокойствию их троих, занимаясь небольшими задачами по дому и делая весёлой атмосферу благословенных уроков, которой она научилась у своего отца. Будучи слепой, она охотно помогала по уборке дома. В конце дня она оставляла Гортензию отдыхать и уходила с мальчиком на общественную дорогу, где благодаря музыке, они зарабатывали деньги.

Немного волнуясь за сына, несчастная вдова казалась теперь более сосредоточенной на своей болезни, которая обретала признаки ухудшения. Она с тревогой замечала изменения температуры, а страдания становились всё более сильными. Ночью она испытывала приступы удушья, а днём долгие изнуряющие приступы кашля истощали её последние силы.

С восхитительной детской интуицией Цельс Квинт заметил, что состояние его мамы стало ухудшаться. Поэтому он удвоил любовь к ней, чтобы она придавала ей мужества, и постоянно старался сделать ей приятное.

Он привязался к Ливии, как если бы нашёл в ней свою вторую мать, и окружал больную неистощимой нежностью.

Ежедневный доход в компании Цельса увеличился, и дочь Василия нанесла визит владельцам хижины, чтобы молить их о помощи в смене жилья.

Вдова нуждалась в просторе и чистом воздухе, и теперь они был в состоянии оплатить аренду скромного домика.

Владелец согласился и оказал им свою поддержку. Он сам располагал скромной хижиной, которую уступил им за смехотворную цену.

Очень быстро они втроём устроились в простом жилище из четырёх комнат, недалеко от благословенных деревьев, возле которых больная смогла продлить своё пребывание на земле.

Там они стали принимать визиты Экзюпери Грато, старого христианского евангелиста, который по просьбе пациентки приходил так часто, как только мог, чтобы читать священные тексты и произносить молитвы.

Дружба Ливии и ребёнка стала ещё более тесной и нежной. День за днём, ночь за ночью, они говорили, работали и составляли планы на будущее.

Но одним прекрасным утром Гортензия проснулась с глазами, вылезшими из своих орбит, словно увидела дальние видения земли ...

Её подкосило сильное кровохарканье.

Она зажгла свечу и стала молить свою спутницу открыть окно, чтобы чистый и благоуханный воздух апельсиновых деревьев проник в комнату и наполнил её своими ароматами.

Будучи внимательной, Ливия не смогла оценить изменений, но умный и наблюдательный мальчик удивился, заметив её потрясённое лицо. Тонкая маска воска, казалось, приклеилась к лицу пациентки. Несмотря на вылезшие из орбит глаза, выражение лица у неё было ангельским.

Встревоженный, Цельс спросил:

— Мама, что случилось?

Бедная женщина погладила его голову и с большим усилием сказала:

— Сын мой, это последняя ночь, которую мы проводим вместе на земле!... Но я не оставляю тебя в одиночестве... Иисус привёл нам Ливию... Прими её как свою вторую мать!... Она была для меня бесценной сестрой в эти трудные дни, а теперь я должна уйти...

По тону голоса девушка поняла, что та прощается с ней, и в слезах стала перед ней на колени.

— Нет, мама! Останься с нами! - плакал в отчаянии малыш. - Мы будем работать, чтобы увидеть тебя счастливой! Я скоро вырасту! Я стану мужчиной, у нас будет красивый дом, он будет только наш! Не уходи, мама! Не уходи!...

Слёзы, которые она не могла сдержать, катились из глаз умирающей. Гортензия приласкала растрёпанные волосы малыша и добавила:

— Не плачь!... Где же твоя вера, сын мой?

— Я храню веру, мама! Я хранил веру, когда соседская собака бродила у нашей двери, или когда ночью буря застала нас на улице, но сегодня мне страшно... ты не можешь оставить меня...

— Успокойся!... - взмолилась его растревоженная мать, - у меня не так много времени... Я оставляю тебя на попечение нашей Ливии, во имя Иисуса... Не удерживай меня здесь... Неспособный рассуждать как взрослый, ты не ощущаешь протяжения чувств, с которыми я обращаюсь к твоей душе... Однако, сын мой, храни эту последнюю минуту в памяти! .. Позже, когда мир призовёт тебя к более крупным сражениям, не забывай нашей трудолюбивой бедности!... Будь добрым тружеником!... Если тебя приведёт кто-либо ко злу, вспомни этот час... От твоей умирающей матери, доверяющей и уверенной в твоей ценности... Расти во имя Иисуса, во имя идеала доброты, которому он, наш божественный Учитель, учил нас ...

Затем она посмотрела просветлевшими глазами на слепую спутницу и смиренно попросила её:

— Ливия, Цельс Квинт будет моим бьющимся сердцем рядом с тобой! .. Если ты найдёшь своих друзей, будь сочувственна моему сыну и не оставляй его...

Собеседница вытерла слёзы и тревожным голосом стала молить:

— Сестра моя, не беспокойся! Постарайся уснуть!... Ты так устала...

Гортензия печально улыбнулась и добавила:

— Нет, подружка моя!... Нет никакой ошибки... Я вижу Терция рядом с вами... Он крепок, как в свои самые прекрасные дни... Он говорит мне, чтобы мы будем вместе... ещё сегодня... Мы соединимся в великой семье... Зачем же оставаться прикованной к этому телу, если Цельс нашёл в твоей преданной душе необходимую помощь?... Я счастлива, счастлива.

Затем внезапно Гортензия умолкла.

В течение ещё нескольких часов, задыхаясь, она оставалась преданной крайнему истощению из-за потока крови, который выходил из её рта, пока, согретая первыми лучами утреннего солнца, она не собрала всю свою энергию, чтобы заснуть великим сном...

Итак, Ливия и Цельс остались одни. Милосердные руки братьев по вере помогли им предоставить последние почести усопшей страждущей.

Когда Экзюпери закончил молиться у скромной могилы в сумерках, которые уже гасили возвышенный закат солнца, Цельс обнял Ливию и сильно разрыдался.

— Оставь свою мать с миром, дитя моё! - посоветовала она ему. - Мёртвые остаются привязанными к нашим слезам! Не мешай той, которой мы стольким обязаны!... Ты не будешь одинок!... С сегодняшнего дня я также твоя мать ...

И девушка выполнила то, что обещала.

Она долго размышляла о своей собственной ситуации и поняла, что артистические выступления на публичной площади теперь им больше не подходят.

Цельс должен был расти с солидным понятием ответственности. Он должен был получить образование и быть готовым к жизни. Хоть и слепая, она готова была работать, чтобы способствовать воспитанию его характера на будущее.

Она навестила Экзюпери, единственного друга, который мог посоветовать ей что-нибудь, и изложила план, который пришёл ей на ум.

Возможно ли было бы найти какую-нибудь оплачиваемую работу в Дрепаноне, чтобы гарантировать образование мальчика?

Довольный тем, что может помочь ей, опытный старец выслушал её и попросил немного времени. План был разумен, но местность была бедной, чтобы быстро осуществить его.

Поэтому он подождёт посещения спутников-христиан из других земель.

Он был убеждён, что проект будет возможен в другом месте.

Ливия ушла, полная надежды, с сердцем, вдохновлённым крепкой верой.

Без каких-либо новостей пролетели несколько недель, когда почтенный проповедник Евангелия принёс им важную весть.

У них в деревне проездом был друг из Неаполиса[21]. Булочник Люций Агриппа был готов выслушать её и помочь ей в границах возможного.

Сопровождаемая Экзюпери, Ливия появилась перед благодетелем, лицо которого выражало нравственную красоту великих христиан античности. Его волосы были белоснежными и ложились вокруг его морщинистого лица серебряным контуром. Его спокойные глаза пытливо взглянули на неё, и, выслушав, Агриппа сказал ей без обиняков:

— Дочь моя, думаю, что должен предупредить тебя о нашей ситуации. Раньше у нас было много рабов, и мы не были счастливы, но с тех пор, как мы с Домицией приняли Иисуса своим Учителем, наши привычки изменились. Пленники были отпущены на свободу, а мы упростили нашу повседневную жизнь. Состояние в смысле денег бежало из нашего дома, но стало устанавливаться спокойствие, как небесный дар. Сегодня мы так же бедны, как и те, кто помогает нам в работе хлебной фабрики. Если ты примешь нашу умеренную жизнь, мы сможем принять тебя с ребёнком. Я знаю, что ты желаешь трудиться, и ты не будешь без работы. На мельнице ты сможешь делить повседневную работу с Понцианой, нашей слепой сотрудницей. Слепота вынуждает к большему вниманию к задачам подобного рода, в этом смысле камень для перемолки совершенен. Но предупреждаю, что мы можем предложить тебе лишь смехотворную плату, которой едва хватит, чтобы оплачивать необходимое воспитание малыша.

Широко улыбнувшись, благородный чужестранец заключил:

— Но ты будешь жить в нашем домашнем кругу. Мы практикуем молитвы в покое и в радости. Слава Богу, Неаполис не познал ещё преследований.

Ливия не знала, как выразить свою радость.

— Ах, господин мой, это всё, чего я желала бы! - лучась светом радости, воскликнула она. - Я охотно буду ухаживать по дому. Я вместе с вами буду радоваться спокойствию, в котором так нуждаюсь, а Цельс научится дисциплине, необходимой, чтобы достойно вырасти.

Булочник, человек простой и услужливый, стал говорить с ней о музыке и был приятно удивлён, когда узнал, что приведёт к себе не только сотрудницу для выполнения ручной работы, но и прекрасную арфистку.

Прошло несколько дней, и Ливия в компании Цельса отправилась морем к новому городу.

По прибытии восхищённый малыш стал громко высказывать своё счастье. Великолепный залив, группы домов на берегу моря и постоянное зрелище Везувия с его клубами дыма, теряющиеся высоко в небосводе, были предметом долгих и скрупулёзных вопросов мальчика.

Несмотря на физическую слепоту, Ливия не теряла надежды.

Домиция, жена благодетеля, приняла их с распростёртыми объятиями, и после недели отдыха Ливия была готова к работе.

Собственность, находившаяся на оживлённой и лесистой улице, имела свои привлекательные черты в глазах публики.

Как почти во всех древних городах, зерно поступало на фабрику в необработанном состоянии, где затем превращалось в муку для изготовления хлеба.

Находясь возле Понцианы, дочь Василия занималась мельничным жёрновом. Сначала работа показалась ей очень тяжёлой, но Ливия благодарила Иисуса за то, что нашла, чем занять свой опечаленный разум, и тихонько напевая по себя, пыталась приспособиться к своей новой деятельности.

В первую ночь она отправилась спать измотанной в маленькой комнатке, которую Домиция приготовила для неё. Цельс, как её собственный сын, опечаленный уставшим её видом, спросил:

— Мама, зачем так много трудиться? Может, легче взять лютню и собирать деньги, которые прохожие дают нам на улицах?

— Нет, дитя моё. Служение - это единственное средство, которое может позволить нам придти к богатствам сердца, становясь взрослым по жизни. Ты любишь Иисуса и желаешь служить ему?

— Да, да.

— Тогда надо уметь сотрудничать с ним и быть счастливым возможностью выполнять самое трудное. Если мы все будем искать радости собирания урожая, то кто займётся жертвой посева?

Далёкий от вопросов философского порядка, Цельс продолжал спрашивать:

— А где Иисус, мама?

— Он следует за каждым нашим шагом, сын мой. Он знает, когда мы стараемся подражать ему, и понимает наши ошибки и слабости. Так же, как солнце посылает нам с неба свой свет, постоянно присутствуя на нашем пути, Господь также является божественным светом наших душ, освещает нас изнутри, чтобы пробудить нас к добру и вести нас к бессмертной жизни.

— Моя мама Гортензия говорила, что он самый большой друг детей.

— Он был, есть и будет всегда им, - с любовью добавила Ливия. - Иисус доверяет своим детям и ждёт, когда они вырастут во имя славы добра и мира, чтобы мир превратился в царство Божие.

Цельс Квинт с большой нежностью обнял свою духовную мать, сел и стал читать молитву благодарности и признательности божественному Учителю, затем, держа руку Ливии в своей, заснул с беспечностью счастливой птички.

Дочь Василия наощупь укутала мальчика и ещё долгое время не могла заснуть в ночи.

Какими неизмеримыми замыслами она появилась в этом доме с ребёнком, ей кровно не принадлежавшим? Каким таинственным намерением Господа она была приведена в Сицилию, а из Сицилии в Неаполис, где жизнь казалась ей такой новой? Где могли быть Тациан и Бландина, которых она уже не чаяла увидеть?

Ливия вспоминала каждый из трудных дней, которые она прожила с тех пор, как рассталась со своим старым отцом, и благодарила Иисуса за то, что нашла эту тихую и уютную гавань.

Гладя спокойно спящего малыша, она молила о благословении неба для них обоих и чувствовала себя почти счастливой. Но она ещё не знала, что знакомство с Гортензией, которая пустила в неё зародыши новой боли, приведёт её к смерти.

V

Искупление

Одним прекрасным сияющим утром Тациан и его дочь вернулись в Лион.

Проинформированный тестем, присутствие которого он с трудом переносил, что врачи советовали Елене срочно отвезти Люцилу в провинциальный климат, он сразу же решил отправиться в обратный путь домой.

Но по причине встречного ветра, дувшего в Средиземноморье, возвращение оказалось более длительным, чем он предвидел.

Желая обрести покой в провинции, наши путешественники были опечалены этой задержкой.

Что же касается больной дочери, то патриций был теперь спокоен. Если его жена решила совершить путешествие по советам врачей, подобная мера хорошо показывала, что пациентка так страдает, как он полагал.

Люцила, конечно же, выздоровеет в тишине виллы Ветурия. Семья не будет более страдать от сильных эмоций.

Поэтому он предался единственному желанию - вновь увидеть старого философа и его дочь, чьи тёплые чувства были благословенным стимулом, который давал ему силы жить.

Он проводил с Бландиной долгие чесы в разговорах о музыке или планировал совершать прогулки на природе, ожидая момента, когда они все увидятся и долго будут обниматься, с сердцами, полными счастья...

Но их ждало тягостное разочарование. Действительно, они нашли Люцилу в хорошей форме, выздоровевшую, в восторге от мысли о близком браке со своим дядей, но отец и дочь были потрясены, когда узнали о зловещих событиях, произошедших в городе.

Настройщик и его дочь стали жертвами так называемых законных преследований.

Имперский посланник осуществлял скрупулёзные расследования, и назареяне, испытывали на себе всю строгость закона. Многие бежали, иные были убиты.

Опечаленный Тациан слушал те вести, которые передавали ему домашние слуги ...

Через несколько часов после их прибытия на виллу Елена спровоцировала более интимную встречу с мужем, она осыпала его вопросами о здоровье своего отца и объяснила ему причины, вынудившие её срочно покинуть Рим.

Она с тревогой ждала его, когда врач доверия посоветовал ей срочное возвращение к галльскому климату. Люцила была такой хрупкой, что походила на цветок, готовый завянуть. Поэтому она не колебалась в скорейшем возвращении.

Поглощённый своими мыслями, муж слушал её, но разум его витал в другом месте.

Дочь Ветурия знала о причинах подобной рассеянности. Она только что оставила плачущую Бландину в своей комнате, и по отношению дочери она не могла не догадываться, что в глубине души её муж находится в смятении и растерянности.

Она внимательно взглянула на него и тоном горечи, смешанной с угрозой, сказала ему:

— Тациан, я не могу замалчивать справедливое возмущение, глядя на то уныние, которому ты подверг нас в доме. Я искренне ждала твоего возвращения, не только как жена, ждущая своего спутника, но и как мать, озабоченная возвращением издалека своего ребёнка.... Но я вижу, что отсутствие недостойных христиан, которые лишь перенесли обращение, заслуженное ими по закону, склоняет тебя к ужасному переживанию, и что ты позволил, чтобы Бландину совратили эти колдуны. Наша дочь больна и страдает от твоего пренебрежения. Чему могла служить подобная долгая жертва для нашей старшенькой, когда ты предаёшь нашу самую младшую суевериям и бреду, потому что я не верю, что Бландину не затронуло галилеянское безумие. Если бы мы хотя бы были перед респектабельными особами ...

— Елена! - прервал её явно раздосадованный спутник. - Думай, что говоришь! Василий и его дочь были дорогими нам друзьями. Если они приняли христианство за правило своей веры, никогда они не говорили об этом в наших разговорах. Наши отношения всегда были самыми достойными.

— Мне так не кажется, - иронично заметила супруга. - Твоя реакция говорит о чувствах к ним. Когда я вернулась, мне сообщили, что дочь вольноотпущенника Кампа имела намерение заменить меня. Под чарами такой женщины любой неосторожный мужчина, конечно же, ничего не видит ...

— Это клевета! - воскликнул Тациан, начавший сердиться. - Ливия была замужем и была бы неспособна желать освободиться от своей ответственности перед мужем.

Патриций хотел бы бросить ей в лицо всё, что он знал о её собственном опыте, с тем, чтобы выявить её связь с Феодулом, но посчитал более осторожным промолчать.

После короткой паузы он продолжил:

— Когда я ещё находился в Риме, во время моей беседы с Клавдием Люцием, которому по дружбе я порекомендовал её мужа, я узнал о её вдовстве... Разве несчастье бедной беззащитной женщины не трогает тебя?

— Ах, значит, она была замужем?

— Да, у меня была возможность познакомиться с её мужем, Марселем Волюзианом, который хотел начать свою жизнь заново в Риме, где и был найден мёртвым в водах Тибра. Я думал увидеться с нашей подругой, чтобы передать ей эту весть, но...

Удивлённая Елена побледнела и поняла, что соблазнитель Люцилы лгал до самого конца.

Она стала размышлять о мрачной ткани судеб своей семейной группы, но желая вновь обрести спокойствие, решила обо всём забыть и, надев на лицо красивую маску, притворяясь затронутой в своём достоинстве, воскликнула:

— Дорогой, давай поговорим без раздражения. Ясно, что я не могла согласиться на то, чтобы наш дом был захвачен чужеродным влиянием, но, в какой-то мере, я всё делала, чтобы не утратить твоего доверия в отношении друзей твоего личного круга. Старый настройщик и его дочь были арестованы во время одного из тайных собраний запрещённого культа у старого мерзавца, явно безумного, который отзывался на имя Лукена Вестина. Эгнас Валериан и его жена, которые сейчас отсутствуют - это римляне из выдающейся семьи. Они путешествовали к этим местам в моей компании, поэтому у нас была возможность завязать узы дружбы. Понимая опасное положение заключённых, поскольку я не забывала, что девушка выполняла функции преподавательницы для моей дочери, и согласно рекомендациям Феодула, я вымолила прощение у властей для них обоих... Легат Августейшего, однако, объяснил нам, что Василий был настолько дерзок в оскорблениях наших традиций и законов, что хоть и неохотно, но он был вынужден подвергнуть его пыткам на деревянном коне, на котором, как мы полагаем, он и умер от приступа страха, поэтому и не был казнён. Я не переставала просить об освобождении его дочери, но все мои попытки были напрасны, потому что, по слухам, представитель Цезаря влюбился в неё и отделил её от других женщин-узниц. Ливия, согласно сведениям, которые мне удалось добыть, жила в изолированном кабинете, где Валериан ежедневно виделся с ней. Насколько я знаю, его жена Климена, охваченная ревностью, приказала своей служанке по имени Синезия наложить ей на глаза компресс из серной кислоты. Но узница, неизвестно как и неизвестно, с чьей помощью, смогла вырваться из заточения, воспользовавшись темнотой ночи. Я не знаю. Удалось ли бедной девушке вызваться невредимой, или её глаза стали жертвой извращённости Климены. Я пошла навестить единственную особу, способную дать нам точные сведения - служанку Синезию. Но когда Эгнас Валериан узнал о бегстве, его охватило странное безумие. Он звал любимую женщину, а затем, жестоко избив служанку в желании вырвать из неё какие-нибудь признания, приказал заковать её в цепи для допроса на следующий день. Но на рассвете в тюрьме был найден труп несчастной. Синезия была убита человеком, кто смог спрятаться за полотном непроницаемой тайны...

— Как это всё ужасно! - с мрачным взглядом сказал Тациан.

Елена почувствовала разницу, произошедшую в его отношении к ней, и продолжила с оттенком нежности:

— Зная, что эти печальные события могут неприятно поразить тебя, я предприняла меры, чтобы домик Василия тщательно охранялся от любых посягательств со стороны властей. Надеюсь, ты сможешь найти скромное жилище таким, каким его оставил старик. Без изменений...

Видя своего спутника, угнетённого болью, она дополнила ложную версию фактов:

— Тем не менее, я обеспокоена не только этим аспектом ситуации. Убеждённая в том, что ты скоро будешь здесь, я поручила Феодулу посетить порт Массилии в надежде собрать сведения о возможной высадке девушки там.

Встревоженный Тациан произнёс несколько слов признательности. Ложная доброта его жены в какой-то мере искупала её в его глазах.

В конце дня он отправился в это скромное жилище.

Один в узенькой комнатке, он дал волю чувствам, переполнившим его душу ...

Он взглянул на арфу, теперь молчаливую, уселся в кресло, такое ему знакомое, и вдалеке от чужих глаз предался рыданиям.

Он вспоминал Василия, постаревшего и доверчивого, он в мыслях вновь видел Ливию. Воспоминание об их прощальной ночи приходило ему на память, и он уже не мог сказать, плакал ли он от любви или от сочувствия.

Шатаясь, он подошёл к небольшому кабинету, где старик предавался своим обычным изучениям, и, просмотрев некоторые из его записей, нашёл евангельские замечания настройщика, выдававшие его религиозные предпочтения.

Там были некоторые из откровенных автобиографических записей.

Василий не был давним христианином.

На Кипре он ещё предавался культу Сераписа, бога-целителя.

И только в Массилии, за несколько месяцев до их переезда в Лион, он познакомился с Евангелием и принял Иисуса.

Рецепты и инструкции больным, со времени, когда он почитал древнего египетского бога, тогда превратившегося в спутника Эскулапа, смешивались с ценными замечаниями в отношении Нового Завета. Здесь были собраны стихи восхваления древним божествам и апостольские замечания зарождавшегося христианства, всё это раскрывало перед Тацианом его духовный путь.

Наконец, Тациан в восхищении задержал взгляд на любопытном труде, названном «От Сераписа до Христа», который означал его окончательный переход.

Зять Ветурия просмотрел эти документы с уважением, которое он никогда не выражал кому бы то ни было, связанному с галилеянским Мессией.

В этот момент он почувствовал себя глубоко разделённой личностью...

Почему его постоянно преследовал этот Христос?

Он вспомнил свой первый контакт со своим отцом, потрясённым мученичеством во время высшего свидетельства своей веры.

Он вспомнил далёкий праздник на вилле Ветурия, где малыш Сильвен расстался с жизнью...

Жертва Руфуса, решительного и верного своим идеалам раба, пришла ему на память, и он, в слезах, увидел вновь последние дни своей матери, изолированной в домашнем кругу.

Перед ним ясно всплыли воспоминания о том, как повесился Субрий...

Но он по-прежнему ненавидел назареянские принципы.

Он не мог принять землю, где хозяева и рабы были бы на одном уровне, он отрицал теорию безусловного прощения. Никогда он не согласится с братством патрициев и плебеев...

Древние боги, римские эпопеи, завоевания императоров и слова философов, создавших право Республики и Империи, господствовали в его сердце с чрезвычайной силой, чтобы он мог легко избавиться от нравственного мира, на котором он основывал свою собственную причину существования, начиная со своего далёкого детства...

Он посвящал себя Сибилла и носил в себе жгучую печать веры, которая вела его предков, и с этими убеждениями он собирался и умереть.

Как сравнить Аполлона, торжествующего благодетеля природы, с Иисусом, этим печальным евреем, распятым среди злодеев? Зачем отделяться от культа радости и изобилия, чтобы подчиниться зловещим банкетам крови в цирках? Почему Василий и Ливия примкнули к движению, которое он считал ненавистной идеологией инфернальных духов?

Но он любил их, несмотря на то, что они были христианами.

У этого старого вольноотпущенника он нашёл эмоциональную жизнь отцовской души, а у девушки открыл сердце, подобное его, способное сделать его счастливым в качестве его спутницы или сестры.

Ласкаемый прохладным ветром сумерек, патриций задержался у одного из окон и размышлял... размышлял...

Была почти ночь, когда он решил вернуться в комнату. В этот момент появилась Бландина, она разыскивала его.

Встревоженная, непоседа искала его по всем закоулкам земледельческого хозяйства. Она сильно обняла его и расплакалась.

В молчании Тациан вернулся с ней домой...

На следующий день о договорился с владельцем хижины, которую снимал настройщик на неопределённый срок.

Тациан предлагал свою помощь в сохранении её с тем, чтобы хранить там собственные воспоминания.

Найдёт ли он Ливию?

Он думал поговорить с легатом Августейшего, но Эгнас Валериан, после краткого пребывания в Аквитании, вернулся в лоно Империи.

Как только он завладел скромным жильём, где проживал какое-то время Василий, он все дни стал проводить там по нескольку часов, после того, как завершал обычные свои функции. И почти всегда в компании с Бландиной, которая не забывала своих отсутствующих друзей.

Под аплодисменты отца, который радовался её ловкости, крохотные и хрупкие детские ручонки заставляли вибрировать инструмент, а она старалась имитировать подругу, которая отправилась навстречу своей туманной судьбе. И чем больше мать запрещала ей подобные прогулки, тем больше она старалась обмануть надзор слуг, чтобы застать своего отца в его размышлениях.

Дружба к философу и к учительнице в изгнании становилась с каждым разом всё более сильной и живой в её детском воображении.

Очень часто она спрашивала отца, не выкрадена ли Ливия Плутоном, и иногда она утверждала, закрыв глаза, что дедушка Василий находится рядом с ней, улыбается и обнимает её.

Однажды ночью, когда Тациан задержался долее обычного в хижине, Бландина у двери созерцала звёздный небосвод и вдруг вскрикнула от радости и удивления:

— Дедушка! Папа, здесь дедушка Василий! Посмотри! Он идёт к нам!...

Она сделала жест, словно обнимала кого-то очень дорогого, и в восторге добавила:

— Папа, дедушка рядом с тобой! Он рядом с тобой!...

Тациан ничего не видел, но выражение счастья своей дочери отзывалось в его сердце.

Он вспомнил старые истории, когда мёртвые приходили жить вместе с живыми. Охваченный эмоциями из-за слов дочери, он допустил, что тень их друга действительно витает в воздухе.

И поскольку он мог чувствовать его горячее дыхание на своём лице, у него складывалось впечатление, что их дорогой невидимый спутник здесь.

С сияющими глазами, оживлёнными огнём скрытых чувств, он спросил у собеседницы:

— Бландина, если ты на самом деле видишь дедушку, почему он не говорит нам, когда мы найдём Ливию?

Малышка подчинилась и самым естественным образом обратилась к воскресшему старику с вопросом:

— Дедушка, ты слышал, о чём спрашивает папа?

Протекли несколько секунд ожидания в этой узенькой комнате.

— Что он тебе ответил, дочь моя?

Бландина нежно и доверительно посмотрела в глаза своего отца и сказала:

— Дедушка ответил, что мы будем вместе, когда снова услышим Гимн Звёздам ...

Тациан почувствовал, как неописуемая тревога охватила его голос и сердце. В молчании он взял за руку малышку, и они вернулись домой, где, уединившись в своём кабинете, он погрузился в печальные раздумья...

Жизнь в Лионе, монотонная, рутинная, продолжалась в ожидании чего-то...

Весной 256 года вилла Ветурия была украшена к свадьбе Гальбу и Люцилы со всей пышностью, характерной для зажиточных семей того времени.

Преждевременно состарившийся жених и его молодая спутница, красивая и легкомысленная, казалось, лучились оптимизмом, словно самые счастливые.

Усталый и увечный Опилий, который тоже был здесь, чтобы поблагодарить своего зятя за визит в Рим, сопровождал своего сына на церемонии брака.

Его возвращение после стольких лет возбуждало большой интерес в столице Галлии. Величественный провинциальный дворец снова превратился в важный центр политических интриг на несколько радостных и сверкающих ночей.

В честь свадьбы своей первой внучки старик, который процветал в своих делах, сделал множество подношений бедным. Пышные празднества длились несколько дней, среди которых выделялся прекрасно организованный зрелищный морской бой посреди цветущих садов сельских владений.

Пока его старый тесть множил свои любезности, чтобы хорошо выглядеть в глазах зятя, Елена осталась невозмутимой, но счастливой от того, что удалось осуществить мечту, которая мучила её материнское тщеславие. Тациан же не знал, как скрыть тревогу и печаль, охватившие его душу. Бландина же без какой-либо причины стала худеть. Охваченная непонятной меланхолией, девочка иногда часами сидела в своей комнате и думала, думала...

Ничего не помогало, ни советы, ни предписания врачей. Бледная, апатичная, она оставляла впечатление, что мыслями она очень далеко отсюда.

Она появилась на торжествах помолвки об руку со своим отцом, несмотря на неодобрение Елены, которая, видя её бледное и сильно похудевшее лицо, не имела мужества принудить подчиниться её решениям.

Заметив её слабость и, возможно, стараясь быть приятным своим детям, как только молодые уехали, отправившись прямиком в столицу империи, дедушка Ветурий предложил временно поселиться семье в Эбе[22], на берегу чудесного залива Неаполиса, где у него была летняя комфортабельная резиденция.

Юг Италии совершал чудеса, а привлекательность климата восстановила бы силы больной малышки. Экскурсии по ближайшим пляжам и периодические визиты, которые они могли бы совершать на остров Капри, вернули бы ей цвет лица.

Они оставят виллу под ответственность Феодула, поскольку он сам также отправится со своим зятем и дочерью. Он чувствовал себя уставшим от городской суматохи. Он жаждал природы...

Он выразил настойчивое пожелание, чтобы путешествие не откладывалось. Он был убеждён, что здоровье его внучки требовало неотложных мер.

И как следствие, ничто не могло отложить осуществление этого путешествия.

Вскоре прекрасная галера отвозила семью на означенное место, бывшее в то время одной из самых ценных термальных станций Италии.

Путешествие прошло спокойно.

Тациан и малышка радовались возвышенным пейзажам природы вокруг, в то время, как Елена, неизменно плодовитая на осложнения и пустые забавы, окружала себя целой свитой служанок, парикмахеров, певцов и танцовщиков, чтобы разогнать скуку.

Она уверяла, что красота неаполитанского побережья - всего лишь скучнейший покой, и множила усилия только ради удовлетворения капризов своего отца и нужд дочери. И планировала праздники и удовольствия, чтобы убить время.

Анаклета, с поседевшими волосами и явно усталая, пыталась склонить её к отдыху, но напрасно. Матрона, до сих пор не утратившая своего девичьего очарования, благодаря эликсирам и кремам, хохотала и насмехалась над ней. Она верила, что боги поддерживают её здоровье и неизменную радость тех, кто расположен культивировать в себе оптимизм и силу.

— Жизнь, - часто повторяла она, - принадлежит самым сильным. Счастье достаётся тем, кто идёт вперёд, уничтожая слабых и невежественных.

Путешественники и их окружение прибыли в великолепный залив без каких-либо сложностей.

Прекрасно ухоженная благожелательными руками, резиденция Ветурия в Бэе походила на небольшой дворец, фасад которого скрывали от моря вьющиеся растения.

Душа и тело находили здесь удивительные источники отдохновения. Зрелище голубых вод, где множество рыбацких судёнышек бормотали мелодичные кантилены, где дул мягкий ветерок, завораживало и пахло чудесной свежестью.

Для более прямого контакта с природой во время своих прогулок, Тациан вызвался починить два маленьких комфортабельных судна, тогда как Елена отдавала распоряжения для обновления колясок резиденции, необходимых для старых привычек интенсивной социальной жизни.

Для зятя Опилия и для Бландины эти прогулки стали источником вдохновения. На острове Капри они проводили часы во Дворце Тиберия (вилла Йовис), впечатляющем и прекрасном, на вершинах Анакапри или в других виллах, построенных во времена известных императоров.

С восторгом они интересовались населением, которое жило на побережье залива, открывали новые обычаи и любовались их скромным образом жизни.

Иногда, огибая мыс Мизены, блуждая по берегу, они любовались бликами заходящего солнца, прячущегося в водах сапфирного света, или серебряным сиянием луны на пляжах, которые очищались волнами, окаймлёнными пенными кружевами.

В один прекрасный день, отнесённые сильным ветром, они причалили к новому пляжу.

Скопление домов Неаполиса представало прямо перед ними.

Несмотря на то, что небосвод был спокоен и без облаков, Тациан посчитал разумным высадиться на берег.

Приближались сумерки.

Они с Бландиной решили подольше походить по берегу.

Слуга, сопровождавший их, приведёт судно туда, где они обычно оставляли его, как только утихнет ветер, а отец с дочерью, тем временем, принялись осматривать площади и рынки, монументы и сады.

Удовольствие каждого момента сдерживало их шаги.

И тогда они решили взять коляску на обратный путь.

Несколько раз они останавливались по пути, чтобы полюбоваться заходящим солнцем в потоке золотых лучей, когда оказались перед булочной Агриппы.

Приятный запах, исходивший от печей, привлёк их внимание, и в ответ на просьбу Бландины Тациан согласился войти в булочную.

На витрине были выложены различные лакомства.

Агриппа старался быть полюбезней с двумя посетителями, и вдруг они услышали нежный голос ребёнка, разрывавшего вечернюю тишину песней под звуки гармоничной арфы:

Тациан с дочерью молча переглянулись, охваченные невыразимым удивлением.

Гимн содержал некоторые изменения, но был всё тем же ...

В восторге они вспомнили эти незабываемые сумерки на Роне, когда они впервые вошли в дом Василия.

— Чей это был голос?

Когда песня была закончена, патриций, побледнев лицом, обратился в Люцию Агриппе:

— Друг, ради всего святого, не могли бы вы рассказать мне о той музыке, которую мы только что услышали в вашем доме?

Собеседник доброжелательно улыбнулся и объяснил:

— Славный господин мой, это голос мальчика, который поёт для своей умирающей матери.

— А кто эта женщина? - с тревогой спросил Тациан.

— Это слепая служанка, которая живёт у нас вот уже три года, и которая уже несколько месяцев прикована к постели, как больная чумой. Теперь она находится на исходе своих мучений...

Побледнев, патриций взял малышку за руку и попросил увидеть больную.

Видя этот молящий и искренний взгляд, Агриппа уже не колебался.

Он провёл посетителей через короткие аллеи деревьев до хорошо освещённой крохотной комнатки, находившейся в глубине сада.

Открытое окно пропускало мелодичные звуки хорошо настроенного инструмента.

Тациан с трепещущим сердцем переступил порог комнаты ...

Никогда не забыть ему картины, открывшейся его глазам. Подобная трупу, Ливия, задыхаясь, слушала скромного и симпатичного мальчика, который пел с огромной нежностью.

— Ливия! - вскричал он в потрясении.

— Ливия! Ливия! - страстно повторяла Бландина.

У больной на спокойном лице появилась несказанная улыбка, она протянула руки, бормоча сквозь слёзы:

— Наконец!... Наконец!...

Потрясённый патриций смотрел на ещё живые останки женщины, которую он любил, которой посвящал всю свою любовь с братской нежностью. Её потухшие глаза выражали горькую пустоту, а печальное лицо больше походило теперь на тонкую маску из слоновой кости, обрамлённую густой чёрной шевелюрой, которая ничуть не изменилась.

Бландина с любовью склонилась над постелью, а ему хотелось кричать от возмущения, охватившего его сердце, но тяжёлая туча боли сжимала ему горло.

Ливия догадалась о его тревоге и, отметив присутствие Агриппы, коротко представила его, чтобы облегчить тяжесть момента.

— Господин Люций, - воскликнула она, - это друзья, которых я жду уже давно... Господь не захотел, чтобы я умерла, не обняв их в последний раз... У Цельса Квинта теперь будет новая семья...

Владелец дома поприветствовал Тациана и Бландину и, догадавшись, что хотели бы побыть наедине, любезно удалился, обещая скоро вернуться вместе с Домицией.

Сын Варуса стал странно стонать, словно в груди своей хранил хищника, испускавшего ужасные рычания... И поскольку Ливия побуждала его к спокойствию и отречению, он взорвался пронзительным голосом, полным эмоций:

— Почему я нахожу тебя в этот ужасный миг прощания? Бедный я, бедный!... Я проклят, я узник безжалостных когтей инфернальных демонов! Я словно буря, пронесшаяся и просвистевшая меж руинами... Я всё потерял. Почему же я так привязан к зловещим богам? От счастья остались лишь дымящиеся останки... Я пробовал двигаться вперёд в мире с отвагой своих предков и всегда действовал согласно тому самому чистому, чему учили меня традиции, но, обманув все мои страстные желания, меня ждали испытания... Я - призрак самого себя! Я не узнаю себя!... Смерть следовала за мной по пятам... Я - неудачник, которого жизнь заставила идти посреди собственных разбитых идолов!...

Заглушаемый обильными слезами, которые текли по его лицу, зять Ветурия умолк.

Воспользовавшись этой паузой, больная с трогательными нотками в голосе вмешалась:

— Тациан, зачем питать подобную муку в сердце перед спокойствием жизни?... Ты жалуешься на мир... Не было бы более справедливым обижаться на самих себя?... Как ты можешь давать волю кощунствам, когда у тебя такое крепкое тело? Зачем возмущаться, когда ежедневный труд может рассчитывать на твои свободные руки?... Я узнала с Иисусом, что борьба так же важна для души, как скульптор ценен для создания статуи!... В прошлом щепетильность вынуждала нас хранить веру подальше от наших самых интимных разговоров... Отец советовал мне не обижать твоих убеждений... Но сегодня я больше не та женщина, которую мир может сделать счастливой... Я едва дотягиваю до сестры, которая берёт отпуск.. .За несколько месяцев до нашей встречи на берегах Роны мы встретили Иисуса в Массилии... Дух наш изменился... С ним мы узнали, что человеческой жизнью управляет божественная любовь... Мы - простые посетители на земле!... Наша истинная обитель сияет в ином мире... Надо отважно преодолевать испытания существования... По правде, я слепа и осознаю, что моя смерть близка, и тем не менее, в моём сердце зажигается свет... Христос...

Собеседник оборвал её колеблющуюся фразу и воскликнул:

— Всегда тень этого Христа пересекает мой путь... Ещё молодым, когда я открыл любовь своего отца, я удостоверился в её полной отдаче еврейскому пророку! Когда я пытался привести в равновесие разума мою мать, она ссылалась только на него и умерла, вдыхая влияние этого чужака... Когда я навестил Василия по возвращении из Рима, чтобы напомнить ему о своей любви, толкавшей меня к культу отцовской памяти, спутник, которого я так любил, принёс себя ему в жертву... Я бросаюсь на твои поиски, трачу свои лучшие силы, чтобы завоевать твою любовь, но найдя тебя, я вижу тебя также в невидимых руках незнакомого Спасителя, которого я не могу понять... О, инфернальные Боги, что вы со мной сделали?...

Ливия побледнела.

Бландина взяла его за руки и собиралась обратиться к нему с несколькими словами, но больная возвысила голос и со спокойствием тех, кто нашёл мир в самих себе, печально сказала:

— Твоя неоправданная реакция бесполезна! В этой постели, которая служит мне освободительным крестом, я живу рядом со многими тёплыми чувствами, которые предшествовали мне в смерти!... Мои плотские глаза выжжены навсегда, но мою внутреннюю жизнь обогащает новое зрение... Я вижу своего отца рядом с собой... Он обнимает меня со своей привычной любовью... И он просит тебя хранить молчание перед лицом истин, которые ты ещё не можешь понять... Он с любовью утверждает, что ты усовершенствовал свой разум на протяжении веков... но твоё сердце, хоть и благородное, является жемчужиной, заключённой в бронзовую коробку... Обилие разума затмило твоё видение... Ты страдаешь, как человек, утративший разум, отказываясь от освободительного лекарства... Слёзы твоего духовного возмущения накапливают тяжёлые тучи печали над твоей собственной головой!... Ты добровольно остановился в иллюзиях, ранящих твою душу ... Мой отец молит тебя успокоиться и побуждает к размышлениям... Он уверяет, что мы все связаны друг с другом через последовательные существования... Мы являемся и палачами, и благодетелями друг друга. . . Только хорошо пережитые уроки Христа смогут спасти нас, уничтожая зловещие путы ненависти и тщеславия, эгоизма и отчаяния, сдерживающие нас... Сжалься над всеми ... высшими и низшими существами, над теми, которые помогают тебе, и теми, которых ты отталкиваешь, над живыми и мёртвыми... Не отвечай злом на зло... Прощай всегда... Только так ты зажжёшь свет в себе и сможешь отличать истину... Мой отец говорит, что мой уход близок... Этот момент был задержкой лишь для тебя, мы ждали тебя, чтобы передать в твои руки последние долги, которые приготовила мне земля... Сегодня эта миссия завершена... Я счастлива милостью, которую ты мне оказал - видеть тебя и Бландину рядом с собой... Теперь же моя задача закончилась...

Во время образовавшейся паузы Цельс Квинт оставил арфу, забыл о посетителях и обнял умирающую.

Эти прощальные фразы заставили Тациана пережить воспоминание последних мгновений жизни ушедшей матери.

В ужасе он разрыдался, охваченный болью. Видя, как больная гладит малыша со словами нежности, Тациан заключил, что Ливия, возможно, обезумела от страданий.

В этот момент он не мог завязать религиозную дискуссию, что принесло бы неприятности всем.

Никакие ссоры по поводу Христа не принесли бы ни малейшего органического равновесия любимому существу, которое у него забирала судьба.

Он признал свою ошибку.

Он погладил её лоб, покрытый липким потом, и стал молить о прощении.

Улыбающаяся Ливия спросила об артистических успехах Бландины и предложила ей сыграть несколько старых мелодий, которые она играла в домике в Лионе.

Девочка немедленно согласилась.

Небольшая комнатка сразу же наполнилась благословенным лучистым ароматом мелодии.

Неторопливые слёзы стекали по исхудавшему лицу больной, которая после выразительной музыки ощупала плачущее лицо Цельса, передавая его своим друзьям с доверием и смирением:

— Тациан, это сын моего сердца, я вверяю его тебе! Его зовут Цельс Квинт... Он был моим спасителем в Тринакрии. Там мы вместе пели на публичной дороге... Он смелый... Если бы жизнь подарила мне сына, я бы хотела, чтобы он был как Цель, дружелюбный, преданный, трудолюбивый... Уверена, он будет бесценным ребёнком на твоём пути и преданным братом для Бландины.

Мальчик как-то странно взглянул на Тациана, и словно зачарованный, патриций стал искать в калейдоскопе своей памяти, где он мог видеть эти глаза.

Может, это был отцовский взгляд, который он видел в давние времена? Откуда пришёл этот ребёнок, который, к тому же, носил имя апостола, породившего его?

Словно подталкиваемый внутренним импульсом, мальчик отделился от Ливии и бросился ему в объятия.

Удивлённый Тациан обрадовался этому невольному жесту нежности.

Цельс походил на птицу, едва касавшуюся цветка. Он даже мог слышать, как билось его испуганное сердечко.

Но ребёнок не ограничился любящим объятием. Он поцеловал его в голову, где уже появились седые волосы, и погладил его по лбу, проведя рукой по волосам.

Сын Варуса Квинта ощутил невыразимое волнение, которое всколыхнуло все его чувства. Он попытался поговорить с мальчиком, но мог лишь гладить его, не произнося ни слова.

В этот момент Ливия в нескольких прерывистых фразах описала Тациану и Бландине ту борьбу, которая поколебала её домашний покой в Лионе. Елена не могла принять её в резиденции, несмотря на настойчивость Василия, и на просьбу о покрытии долга Карпов через семью Ветурия, что окончательно расстроило её приёмного отца. Поэтому они были вынуждены переехать к Лукену Вестину. Затем, после пережитых жестоких преследований, она была предана трудностям тюрьмы, своей внезапной слепоте, и, наконец, своему бегству и затем путешествию в Сицилию в компании Феодула, чьи обещания так никогда и не осуществились.

Её друг в ужасе слушал всё это, и сердце его было охвачено возмущением.

Тяжкие страдания девушки в Лионе и в Тринакрии разрывали ему душу.

Он заподозрил в этом зловещий заговор, приведший её к жертве.

Он заверил её, что не знал ничего о том, что произошло.

Он никогда не был на этом острове. Он совершил обычное путешествие в Рим, согласно подготовленной программе, и вернулся к себе без каких-либо изменений.

Но Елена должна была знать, что случилось.

Он прикажет привести её сюда.

Потрясённый, он вышел на улицу и, несмотря на ночь, послал гонца на виллу, который умолил его супругу и гувернантку срочно приехать за ним и за Бландиной в резиденцию Агриппы, под предлогом ухудшения здоровья.

Он потребует от своей жены её точку зрения перед этой бедной девушкой, жизнь которой приближалась к концу.

Через несколько минут Елена и Анаклета прибыли на элегантной и быстрой коляске.

Тациан встретил их и нервно сказал:

— Войдём в дом! Здесь случай неизбежной смерти.

— Что-то с Бландиной? - спросила опечаленная матрона.

— Нет, нет. Следуйте за мной!

Через несколько мгновений группа входила в узенькую комнатку.

Тациан указал на умирающую, чьи глаза блуждали без всякого выражения в своих орбитах, и взволнованно спросил:

— Елена, узнаёшь ли ты больную?

Женщина вздрогнула, сделав молчаливый жест отрицания, а муж добавил:

— Это Ливия, несчастная дочь Василия.

В этот момент Люций Агриппа с женой, остававшиеся в комнате в молчании и внимании, направились к своим апартаментам, уводя детей отдыхать.

Только четыре души, став жертвами подавляющей судьбы, ставшей для них общей, оставались друг перед другом, словно были вызваны невидимыми силами к высшим решениям.

Елена и Анаклета, казалось, застыли в созерцании этого лица, оживлённого интенсивной внутренней жизнью.

Слепая арфистка, приближаясь к смерти, чертами своего лица напоминала Эмилиена Секондина, любовь, которую время не стёрло из сердца дочери Ветурия.

— Ливия, - сочувственно сказал Тациан, - представляю тебе свою жену и нашу подругу Анаклету.

Лицо несчастной озарилось глубокой радостью.

— Благодарю Бога за этот час ... - смиренно воскликнула она тихим голосом, - я всегда желала попросить у вас прощения за то плохое впечатление, которое я оставила... Много раз я хотела придти к вам, чтобы выразить своё уважение и дружбу... но... обстоятельства не позволили мне...

Этот голос отзывался в голове странным резонансом... Почему она не заинтересовалась этой женщиной раньше?

Необъяснимым образом она изменила своё отношение к ней... Воспоминания мрачной фазы её жизни вставали в живых красках из глубины её памяти. Ей показалось, что Эмилиен в духе находится здесь, чтобы пробудить её к ужасной реальности... Она забыла о присутствии Тациана, не слишком беспокоясь об условностях личного порядка, и испуганно спросила:

— Где вы родились?

— На Кипре, госпожа.

— Кто была ваша мать в этом мире?

Умирающая с усилием улыбнулась и объяснила:

— Я не имела счастья узнать свою мать... Меня нашёл мой приёмный отец в песках ...

— А ты простила бы ту, которая дала тебе жизнь, если бы однажды встретила её?

— Почему нет?... Я всегда почитала её материнское сердце... в своих ежедневных молитвах ...

Побледнев, дрожащая от ужаса перед обнажённой истиной матрона продолжала свои расспросы:

— А ели бы твоя мать украла у тебя мужа, отца и здоровье, приговорив к публичному презрению?

— Даже если так... - подтвердила, не колеблясь, Ливия, - для меня не было бы никакой разницы... Кто из нас в этом мире может судить с уверенностью?... Моя мать... хоть и любила меня... возможно, была вынуждена нанести мне боль... для моего же блага... Думаю, во всём... мы должны благодарить Бога...

Видя поражённую немотой Елену, Анаклета подошла к умирающей с горячим интересом.

— А твоя мать не оставила тебе какой-либо сувенир? - тревожно спросила гувернантка.

Ливия на мгновение умолкла, словно ища сил для разговора, и утвердительно ответила:

— Думаю, моя мать... хотела отыскать меня... потому что оставила мне в кружевах колыбели камею, которую мой отец советовал носить на груди...

Поражённый Тациан наблюдал за сценой. Анаклета взглянула на её грудь и достала из-под туники драгоценность из слоновой кости, где блестел прекрасно сделанный образ Сибиллы, с которым Елена никогда не расставалась во время своих прогулок с Эмилиеном.

Бледность дочери Ветурия стала мертвенной.

Она узнала свою собственную дочь, на которую повесила весь свой груз исступлённого преследования.

Эта девушка была высохшим цветком её первых мечтаний... Она снова слышала в чудесной резонансе своей памяти слова, которые незабываемый мужчина её женских идеалов говорил ей в первый раз... Они вместе планировали для ребёнка их надежд самую красивую из судеб.

Почему же этот воображаемый рай обернулся адом?

Застывшая в ужасе, с широко раскрытыми глазами, она увидела, как из глубины её души воспоминания материализуют прошлое.

Стены комнаты внезапно исчезли у неё на глазах.

Она увидела себя молодой, охваченной вихрем банальностей, когда любовь Эмилиена пробуждала её сердце ...

Её мысли омрачились.

Где она была?

Она заметила, что из теней, окружавших её, какой-то мужчина шагал ей навстречу... Это был он, Секондин, как в древнем видении Оросия, и как во время мечтаний на острове Кипр, всегда в военной форме, он держал правую руку на окровавленной груди и звал её:

— Елена! Елена!... что ты сделала с дочерью, которую я дал тебе?

Эти слова мучили её душу, бесконечно повторяясь чудовищами совести в глубокой бездне, которая открывалась у неё под ногами...

Она вспомнила, что её покинутая дочь находится здесь, на расстоянии руки, и тем не менее, даже вытянув руки, она не могла найти её, чтобы вырвать из мрака, который усиливался вокруг неё ...

Лишь лицо Эмилиена чрезмерно росло перед её напуганным взором, и только этот тревожный вопрос достигал её ушей:

— Елена! Елена!... Что ты сделала с дочерью, которую я дал тебе?

Перед застывшими от удивления Тацианом и Анаклетой, с безумным взглядом, матрона разразилась ужасным хохотом, затем повернулась и бросилась прочь на публичную дорогу. Она схватила вожжи от коляски, которая привезла её, и вихрем помчалась в направлении виллы...

Муж Елены потребовал присутствия Агриппы, чтобы помочь больной, и уединился с гувернанткой в уголке сада, чтобы услышать, на протяжении двух долгих часов, печальные откровения о прошлом и настоящем.

Сражённый, Тациан казался пьяным от гнева.

Когда Анаклета закончила свои горькие откровения, её собеседник, уже зная жестокую истину, сжал кулаки и вскричал зычным голосом:

— Елена недостойна дышать среди смертных. Я задушу её собственными руками... Сегодня же она постигнет ужас инфернальных областей, где понесёт заслуженное наказание!...

—Тациан! Тациан! - плакала старая подруга, мешая ему двинуться с места. - Подожди! Подожди! Время всё расставит на места!...

Патриций старался вырваться из рук Анаклеты, когда Люций Агриппа, с утомлённым выражением лица, подошёл к ним и сказал:

— Друзья мои, наша больная, наконец, уснула вечным сном.

Дважды раненый в сердце, отец Бландины вбежал в скромную комнату и посмотрел в лицо Ливии, мёртвой и бледной в ореоле смерти.

Ангельское блаженство выражало её лицо. На губах, словно последнее послание свой короткой жизни тем, кто оставался жить, читалась таинственная улыбка радости, смешанной со смирением.

Плача, спутник, так любивший её, склонился над останками на несколько мгновений, но вдруг какая-то странная сила, казалось, подняла его, и он взвыл от душевной боли.

Крепко поддерживаемый Люцием, он молил его помочь ему. Он должен был вернуться на виллу Ветурия.

Спустя несколько минут служебная карета привезла его вместе с Анаклетой домой.

Во время всей поездки они не обменялись ни словом.

Уже занимался утренний свет в виде прекрасной зари...

Сопровождаемый гувернанткой, озабоченной тем, чтобы избежать любых вспышек насилия, патриций пронзительным, как у безумного, голосом позвал свою жену.

Но Елены не было в своей комнате.

После нескольких мгновений тревожных поисков её нашли в ванной комнате.

Потрясённая ужасающими сценами виновного сознания, несчастная матрона вскрыла себе вены.

Анаклета разразилась шумными восклицаниями.

И сразу же прибежали слуги, чтобы оказать помощь, которая казалась уже никому не нужной.

Услышав шум, появился старый Опилий и нашёл труп своей дочери, всегда присутствовавшей в его сердце. Он хотел было издать крик ужаса, но не смог. Ему сдавило грудь, и в его мозгу что-то вспыхнуло, словно порвались струны арфы. Старик упал навзничь на мраморные ступени, издавая стоны тревоги и ужаса.

Трагическая ночь промчалась, как неумолимый ураган.

В шоке Опилий Ветурий, руководитель, которым долгие годы восхищался весь Рим, слёг в постель, получив апоплексический удар.

Он утратил дар речи. Несмотря на невероятные усилия, предпринятые для его излечения, он теперь мог лишь издавать гортанные звуки с гримасами на лице.

Прошли дни...

Одним прекрасным утром, когда великолепная трирема с помощью Анаклеты везла его к Остии, Тациан и Бландина в сопровождении Цельса Квинта вернулись в Галлию, с сердцами, полными ностальгии и боли...

Горделивый сын Варуса Квинта, с самого детства презиравший плебс и лишь поверхностно опускавшийся до культа богов имперских побед, стал клонить к земле свой позвоночник. Обнимая детей, ставших отныне целью его существования, он носил глубокие морщины, изменявшие его лицо, а голова его уже была покрыта седыми волосами, которые появлялись всё быстрее. Теперь он лишь молчаливо вопрошал дальний горизонт, останавливаясь, чтобы полюбоваться им в тишине, поразмышлять и поплакать...

VI Одиночество и исправление

Осень 256 года началась борьбой и ожиданиями.

В Империи, которой теперь правил Публий Аврелий Люциний Валериан, вознесённый до пурпура власти за свои военные заслуги, продолжалось разложение общества...

Несмотря на победы над готтами, Императору не удавалось остановить нравственную деградацию, которая развивалась повсюду.

В Риме забыли о достоинстве и предавались саморазрушению. В провинциях росли безответственность и неповиновение.

Тациан же продвинулся далеко вперёд в обновлении своего внутреннего мира, чтобы остановиться на внешнем мире. Далёкий от политических и философских вопросов, мучивших его, он чувствовал себя призванным жизнью к исправлению всех своих побед и ценностей личного порядка.

По возвращении из Лиона, где жизнь протекала согласно заведённому порядку, он осознавал, что из Рима придут непредвиденные препятствия. Самоубийство Елены и болезнь его тестя, хоть он и не мог дать по ним ясных разъяснений своим друзьям, вызвали атмосферу антипатии и недоверия.

И ему приходилось выносить одиночество и тревогу.

Он прибыл на виллу с мыслью, которая не давала ему покоя: месть Феодулу. Он выльет на него всю свою желчь возмущения и презрения, которая переполняла его душу. Он решительно вызовет его и беспощадно отомстит. Но по возвращении он узнал, что представитель Опилия был срочно вызван Гальбой и уехал в метрополию двумя днями раньше.

Он был убеждён, что здоровье Ветурия шло на убыль. Но мысль вновь увидеть своего тестя раздражала его.

Пропитанный чувством гордости, культивированным старыми традициями, на которых строилась его жизнь, он чувствовал себя чужим в семье Ветурия, с детства отравлявшего ему жизнь. Он предпочитал ожидать враждебности и презрения в контексте дел, которыми он занимался со своей юности.

Боясь вмешательства Гальбы, он приказал обновить домик, где жил Василий, и украсить его, поскольку это было единственное имущество, записанное на его имя. Затем он устроился там вместе с Бландиной, Цельсом и старой супружеской парой рабов, Сервулом и Валерией, которые были ему чрезвычайно преданы.

Старая служанка была эффективной поддержкой в рамках домашних дел, а её муж превратился в преподавателя, который компетентно помогал в воспитании детей.

Цельс Квинт, научившийся читать с Ливией с самого детства, в свои одиннадцать лет обладал феноменальной памятью, к тому же был одарён великой способностью здравого рассуждения. Искренний христианин, он проводил долгие часы с Бландиной, рассказывая ей истории о мучениках Евангелия и передавая ей свою страстную веру в Иисуса.

Дочь Тациана слушала как зачарованная, в его речах она находила великое утешение.

Страдания Ливии, исчезновение Василия, смерть Елены, которая сопровождалась пышными похоронами, болезнь дедушки и серьёзные отцовские тревоги бросали её в глубокое психическое возбуждение. Она беспричинно плакала, страдала от необъяснимой бессонницы, а во время сильных приступов оставалась прикованной к постели, целыми днями страдая от сердечных расстройств.

Она утратила все положительные результаты, которые могла принести ей поездка в Неаполис.

Каждое утро она проводила с отцом в молитве Сибилле, но в глубине души своей чувствовала, что её мысль вращается вокруг любящего и мудрого Христа, который был центром всех замечаний и комментариев её приёмного брата.

Зная о неприязни своего отца к христианам, она старалась воздерживаться от любых комментариев, которые могли бы затронуть его принципы.

Скоро идеи и замечания Цельса обратили её простую и чувствительную душу в новую веру.

Заканчивая свои ежедневные занятия и задачи, мальчик находил ещё время читать короткие отрывки из архивов Василия, которые Тациан почтительно хранил дома.

С тех пор во время обычных бесед, будь то по случаю прогулки на природе или во время трапез в триклинии, Тациана всё больше удивляли здравомыслящие и разумные комментарии мальчика, даже когда Цельс Квинт также избегал любых прямых ссылок на христианство.

Сервул никогда не забывал просить детей о справедливом уважении к убеждениям их отца, и, таким образом, оба духовно близкие ребёнка разделяли тот же идеализм и те же чаяния в своих душах, укрепляя веру, которая притягивала их сердца.

Каждый вечер обитатели домика в лесу проводили нежные и благословенные часы в музыке и радости.

Словно давно зная психологические черты Тациана, Цельс имел специфическую манеру вести разговор.

Однажды, когда разочарованный патриций печально и обескураженно жаловался на трагедии страстей своего времени, мальчик тонко заметил:

— Но, отец мой, не думаете ли вы, что миру нужно новое движение идей, которое проникало бы в чувства людей, обновляя их способ мышления?

Удивлённый Тациан посмотрел на него и подумал, что мог знать Цельс о проблемах жизни?

В восхищении, но решительно он ответил ему:

— Я ничего не думаю, сын мой. Достаточно наших традиций и законов. Нам надо лишь адаптироваться к ним, поскольку основные линии там уже есть. Ты не веришь, что божества могут направлять нашу жизнь?

— Верю, отец мой, - задумчиво ответил малыш, - вы правы... И тем не менее, боги, кажется, так далеки от нас! Нам говорят, что Юпитер всюду руководит миром, что Церезия является защитницей урожаев, что Минерва направляет мудрецов, но не думаете ли вы, что нам нужен кто-то, кто пришёл бы в мир от имени богов разделить свою жизнь с людьми в их трудностях и страданиях?... Божества помогают существам по мере тех жертв, которые они получают в храмах; таким образом, защита неба изменяется в зависимости от положения людей. Есть те, которые могут принести на алтари быков и птиц, ладан и деньги, но большинство жителей города состоит из бедных людей, которые знают лишь жертвы и рабство... Вы считаете, отец, что рабы обделены небом? Что те, кто больше всех работают, должны быть получать меньше всех преимуществ?

В голосе его было столько смирения и любви, что сыну Варуса подобные слова показались фонтанами внутреннего света...

Он сам был достаточно хорошо обеспеченным, он вырос под защитой престижа золота, но сюрпризы судьбы постепенно лишили его всех преимуществ и привилегий.

Смерть жены и недовольство семьи ставили его на край наиболее полного экономического обнищания.

Самый последний удар нанесут ему тесть и зять.

Возможно, он вскоре познает тяжкое состояние людей, приговорённых к рабству, к положению униженных во мраке.

При таком повороте жизни на земле он ощущал, как дыхание бедствий холодит ему сердце.

Будет ли у него достаточно крепкая вера в надвигавшиеся неустойчивые дни?

Замечания его приёмного сына будили в его душе эту мучительную мысль.

Он слегка побледнел и сказал:

— Да, да, твои замечания весомы, но мы не можем забывать, что наше существование основано на классовых различиях.

Затем, вспомнив мудрые толкования древних римлян, добавил:

— Общество - это тело, неотъемлемой частью которого мы являемся. У вскинутой на плечах головы есть миссия рассуждать и решать. Руки и ноги созданы, чтобы служить.

В организме нашей политической жизни аристократия представляет собой такие чувства, как зрение, слух и осязание, которые помогают мозгу анализировать и различать, тогда как плебеи являются членами, у которых есть нагрузка труда и подчинения. Мы не могли бы обратить вспять порядок. Рождение и положение, имя и победы являются несущими колоннами нашего равновесия.

Юноша улыбнулся и, вдохновлённый, соглашаясь со всем, сказал:

— А разве боль в ногах не так же неприятна, как боль в голове? Разве пораненная рука не так же болезненна, как оплеуха? Уверен, отец мой, что каждый человек дышит на том месте, которое дала ему природа, но все люди заслуживают уважения, счастья и почтения... Принимая эту истину, я верю, что если бы вера могла проявляться в нас, в нашем внутреннем мире, делая нас более дружелюбными и более братскими друг к другу, чтобы мы сами начали службу добра, без каких- либо принуждений, гармония мира была бы более совершенной, поскольку состояние обеспеченных людей не расстраивалось бы несчастьем бедных, смех некоторых не прерывался бы стонами стольких других людей...

Вдовец Елены задумался на несколько мгновений и заключил:

— Твои замечания интересны и ценны. Действительно, чтобы достичь осуществления, на которое ты ссылаешься, нам в Империи был бы необходим великий реформатор... человек, который был бы на уровне всех наших публичных достоинств. Или философ, который взял бы в свои руки бразды правления на основе доброты и права, который мог бы понимать наши общие нужды...

Цельс обменялся с Бландиной взглядом несказанной радости и добавил:

— Но, отец, не считаете ли вы, что этот реформатор уже пришёл?

Тациан, который понял завуалированный намёк на Иисуса Христа, жестом выразил скуку и сменил тему разговора. Но в одиночестве он стал размышлять над аргументами этого ребёнка, которого преданность Ливии отдала в его руки, и который постепенно начинал занимать место в его сердце, как наставник, маленький, но уверенный в себе.

Прошли несколько недель, когда гонец от Гальбы принёс тревожные вести из Рима.

Люцила соизволила, наконец, написать своей сестре, чтобы мучить своего отца жёлчью неприязни, переполнявшей её душу. Она потребовала, чтобы Бландина приехала жить к ней, в столицу Империи, и уверяла, что утратила всякое доверие к отцу, который даже не попытался предотвратить ужасное самоубийство Елены. Она была убеждена, что та хотела покончить с собой раньше, вынуждаемая отношением Тациана к ней, который в течение многих лет, казалось, отказывал ей в своей любви. Она сказала, что их дедушка, прикованный к постели, находясь между болезнью и могилой, решил продать всю свою недвижимость в Галлии, чтобы семья избавилась от горьких воспоминаний, и информировала её, что через несколько дней патриций Альций Комуний станет обладателем виллы, куда Феодул уже больше не вернётся. Поэтому она советовала ей без промедлений присоединиться к ней в Риме. Она будет ждать ясного ответа, чтобы поручить Анаклете и другим служанкам организовать свиту, нужную для путешествия. Она молила её привезти драгоценности и материнские вещи для её личного хранилища чувств, и, наконец, сделала полный отчёт о преимуществах и интересах, которые представлял собой этот переезд, выражая надежду, что Бландина откроет для себя здесь другое существование, способное исцелить все печали и свою непонятную слабость.

При чтении этого письма Тациан с трудом скрывал слёзы. Он никак не мог ожидать подобного презрения. Решение тестя освободиться от своих земель означало для него самый серьёзный крах на социальном уровне, но его не столько ранила нищета, как неблагодарное поведение дочери.

Люцила не имела ни малейшей причины так ранить его. И он вспомнил о Варусе Квинте, своём преданном отце, который всё отдал ему, ничего взамен не получив. И он снова сказал себе, что его путь в этом мире весьма горек.

Вытерев слёзы, он взял себя в руки и показал послание дочери.

Бландина не скрывала своего возмущения, вызванного этими строками, и сразу же ответила своей сестре, что не собирается оставлять своего отца, пока он жив.

Посланник Гальбы вернулся в метрополию, принеся её короткое послание вместе с вещами Елены. С тех пор установилась глухая тишина в отношениях между Люцилой и её отцом.

Несколько дней спустя Альций вступил в право владения сельским хозяйством и привлёк к работе Сервула и его жену, чьи услуги принадлежали ему по праву покупки. И Тациан был вынужден нанять слугу, став, в свою очередь, воспитателем детей, поскольку не имел материальных средств для удовлетворения всех их нужд.

Наступила суровая зима.

Замёрзшие деревья с голыми ветвями, обращёнными к вершинам, походили на привидения, молившие о теплоте жизни.

В задумчивости, Тациан созерцал наказанную природу, вспоминая о собственной судьбе.

Холод враждебности осаждал его сердце.

Если бы здесь не было Бландины и Цельса, этих хрупких побегов жизни, требующих его любви, возможно, он предался бы нравственному страданию, пока смерть не принесла бы ему своё послание покоя и освобождения. Но нежность и доверчивость, с которыми они следовали за ним по пятам, придавали ему силы. Он будет бороться с невидимыми чудовищами своей собственной крепости, чтобы иметь шанс дать обоим детям жизнь лучшую, чем у него. Он откажется от всех удовольствий, чтобы они жили свободными и счастливыми.

Когда на равнины Роны пришла весна, он стал планировать свой отъезд, чтобы обрести больший домашний комфорт. Впервые в жизни, как это произошло с его отцом в давние времена, он понял, что очень нелёгкое существование человека, который хочет достойно зарабатывать хлеб свой насущный.

Средний класс был всего лишь опасным и мрачным коридором между ничтожными ордами рабов и золочёной горой господ.

Пребывая в печальных чувствах, он размышлял о препятствиях, возникавших между ним и его жизнью в его время.

Но он не мог отступать.

Он обращался к различным друзьям, но найти интересное положение без помощи высоких сановников двора было трудно, и подобная поддержка для него теперь была недоступна.

Здоровье дочери требовало срочного ухода, а значит, и роста материальных затрат.

От попытки к попытке, в поисках пристойной работы, возникали случаи, когда он завидовал шансу кузнецов и скромных гладиаторов, гордых и счастливых, которые могли обнимать своих детей каждый вечер, в простоте благословения жизни.

Отчаявшись, разрываемый между домашними нуждами и отсутствием средств, он решил участвовать в лошадиных бегах.

У него были две крепкие и лёгкие коляски и прекрасные беговые лошади.

В первый день он был глубоко задет ироничными взглядами большого количества людей, которые в дни его расцвета посещали его дом... Горделиво многие спутники прежних дней отказывались здороваться с ним, как раньше, замечая его участие в плебейской деятельности, но он выказал столько умения и проворства в лошадиных бегах, что быстро стал любимцем множества спорщиков.

Любимый одними и высмеиваемый другими, сын Варуса нашёл средство сосредотачивать своё внимание.

Он ненавидел праздничную толпу, которая шумно приветствовала его имя, когда он выигрывал в соревнованиях, он ощущал невыразимое отвращение к скоплениям праздных мужчин и женщин, но в глубине души он чувствовал себя довольным данной ему возможностью ценой собственных усилий обрести деньги, необходимые для семьи, которая уже начинала пользоваться большим комфортом.

Он нанял опытного преподавателя, и жизнь протекала в благословенной атмосфере покоя, время от времени волнуемой хрупким здоровьем Бландины, которая до сих пор так и не выздоровела. Готовая совершить свой взлёт в рай, его больная и печальная дочь проводила время в неизменной любви Тациана и Цельса.

Во время прогулок по реке или по лесу её поддерживали бережные руки отца, но никогда более на её лице не появлялся розовый цвет детского здоровья. Сколько раз её заставали горько плачущей, и когда отец или Цельс звали её, она с грустью говорила им, что видела тень Елены, молившей помолиться за неё.

Тациан знал, что по общему соглашению с Цельсом его дочь обратилась в христианство, но его душа была слишком сильно трансформирована, чтобы вырвать у мучительного отрочества единственный источник утешения, способный вернуть ему покой, утешение, надежду и радость.

Неизменный защитник бессмертных богов, он всегда был предан Сибилле, но горечь жизни на земле научила его сердце, что духовное счастье не для всех одинаково.

Быстро пролетели два года...

Крепкий, в прекрасном настроении, Цельс был теперь ценным спутником своего приёмного отца, участвуя в работах небольшой конюшни. А здоровье Бландины чувствительно ухудшилось.

Когда девушка пыталась играть на арфе и петь, долгие приступы кашля вынуждали её прекращать пение.

Её отец не отказывался ни от каких жертв, чтобы вернуть ей здоровье, но сама природа, казалось, приговорила больную к нескончаемым страданиям.

Проездом в Лион один знаменитый галльский врач из Медиоланума[23] предложил Тациану отвезти его дочь в город, где он жил, чтобы она прошла углублённое лечение по его специальности. Это временное изменение поможет ей набраться сил.

Преданный и любящий отец не колебался.

Не зная, как оплатить эти расходы, превосходившие их обычный бюджет, он взял крупную ссуду и поехал с детьми на всё лето 259 года.

Но несмотря на огромные долги и все жертвы во время лечения, которому больная подверглась, она вернулась домой без улучшений.

Мучительные отцовские сражения за жизнь Бландины продолжались.

Множились трудные дни, когда неожиданный визит застал их троих врасплох.

Пришла попрощаться Анаклета, верная служанка Елены.

В свои пятьдесят лет она решила, что больше не может выносить суеты имперского города.

Она говорила, что у неё не осталось больше сил.

Бландина с отцом в ужасе выслушали вести, которые она привезла.

Старый Опилий умер две зимы назад, измученный тягостными кошмарами, а Гальба, возможно, устав от происходивших эксцессов, хотел было отправиться в Кампанью, но его жена, всё более жадная к чувственным приключениям, помешала ему в этом...

Со времени кончины Елены, окончательно отдалившись от влияния своего бывшего домашнего очага, молодая супруга оказалась охваченной непонятной жаждой удовольствий. И когда её муж удалялся на природу, она поддавалась порочному влиянию Феодула, устроившегося во дворце Ветурия, словно близкий родственник. Интендант сопровождал её на всех празднествах и ¹² способствовал незаконным любовным утехам, пока однажды, застигнутый врасплох Гальбой в супружеской постели, не был безжалостно заколот кинжалом обманутым супругом.

Совершив преступление, которое, как и множество ему подобных, прошло незамеченным для властей, брат Елены остался прикован к постели, охваченный лихорадкой и бредом...

Анаклета насказала им, что в течение нескольких дней она оставалась при нём, выхаживала его, но однажды, усталая, она послушала наставления хозяйки дома и ушла отдохнуть. И в ту же ночь, когда она удалилась в свою комнату, Гальба умер весьма таинственным образом. Несколько рабов доверия втихомолку переговаривались, что владелец этих мест был отравлен собственной женой тщательно приготовленным ею отваром.

Слыша такие печальные вести, Тациан и его дочь плакали.

Нравственное разложение Люцилы их поразило.

Они настаивали, чтобы старая служанка осталась с ними, но преданная женщина сказала, что она стала христианкой и хочет побыть одной, чтобы проанализировать свой жизненный путь. И она решила вернуться на остров Кипр и быть со своими оставшимися любящими родственниками.

В сопровождении двух племянников, которые ухаживали за ней, она через неделю простилась со своими друзьями навсегда.

Возможно, под впечатлением от тягостных вестей из Рима, Бландина больше не вставала с постели.

Напрасно Тациан окружал её ласками и приятными сюрпризами... Напрасно Цельс рассказывал ей новые истории о героях и мучениках.

Вскоре больная стала отказываться от любой пищи. Вытянувшись на своей белоснежной постели, она с каждым разом всё более походила на ангела, изготовленного из слоновой кости, который оживлялся только её тёмными глазами, ещё живыми и сияющими.

Однажды ночью, как раз накануне великого зрелища, организованного в честь знатных патрициев, где Тациан должен быть ответственным, больная позвала его и с любовью сжала ему руки.

Они обменялись незабываемым взглядом, в котором читалась вся огромная боль, сжимавшая им души, потому что оба догадывались о близком расставании.

— Отец, - меланхолично сказала она, - я знаю, что скоро встречусь с нашими близкими ...

Напрасно Тациан пытался сдержать слёзы, заливавшие ему глаза.

Он хотел было заговорить с ней, чтобы облегчить её боль, но не смог.

— Мы всегда были вместе, папа! - печально продолжала девушка. - До сегодняшнего дня я ничего не делала без вашего одобрения... Но сегодня я хотела бы попросить вашего согласия, чтобы осуществить своё желание до того, как уйду ...

И прежде, чем отец успел задать вопрос, добавила:

— Вы позволите, чтобы я приняла смерть в христианской вере?

Для патриция этот вопрос оказался сродни кинжалу, вонзившемуся в глубину его души.

Невыразимая боль, смешанная с печалью и ревностью, жёлчью и тревогой, заставила его горько склониться перед ней ...

— И ты тоже, дочь моя? - в слезах спросил он. - Ему принадлежал мой отец, моя мать приняла его, Василий пожертвовал собой ради него, Ливия умерла, восхваляя его имя, Анаклета покинула нас в поисках его, Цельс Квинт, сын, дарованный мне судьбой, рождён, уже принадлежа ему... Всегда Христос!... Всегда Христос, который ищет меня, мучает и преследует меня!... Ты была единственной надеждой моих дней! Я думал, что галилеянский плотник минует тебя!... Но... ты тоже... Бландина, почему ты не любишь своего отца так, как отец любит тебя? Все покинули меня... почему ты тоже оставляешь меня? Я сражён, побеждён, одинок...

Девушка с трудом пошевелила своими высохшими и бледными руками и погладила его по голове, преждевременно поседевшей, склонившейся над ней в рыданиях.

— Не надо печалиться, папа! - смиренно сказала она. - Я хочу быть с Христом, но вы - всё, что у меня есть!... Я не нашла ничего равного вашей любви... Ваша любовь - огромное моё богатство!... Я прежде всего желала следовать за вами... Вы же видите, что мы всегда вместе по утрам молились Сибилле? Я сделаю всё, как вы скажете ...

Девушка прервалась на несколько мгновений, выказав на своём худом лице безмерную радость, и продолжила:

— Сегодня пополудни сюда приходила Ливия... Она приносила огромную арфу, украшенную розами из света... Она мне спела Гимн Звёздам тем же голосом, как во время нашей встречи на берегу Роны... Она сказала мне, что скоро мы все будем вместе, и что я не должна обижаться, если вы не сейчас одобрите мою обращение в христианство... Она уверила, что жизнь божественна и вечна, и что у нас нет причин мучить друг друга... Она заявила, что любовь Иисуса прославляет наш путь, и что со временем она воссияет повсюду... Кстати, дорогой отец, я никогда не войду в небеса, где не будет вас...

Она взглянула в потолок своими глубокими и сияющими глазами и воскликнула:

— Иисус - это тоже любовь, которая всегда надеется... Прощение будет для всех...

Тациан поднял голову и печально взглянул на неё.

Имеет ли он право противоречить своей дорогой дочери в этот трудный час? Может ли он в полном сознании мешать её доступу к вере, которую он презирал до сих пор? Зачем лишать Бландину утешения согласия по чисто духовному вопросу? В облегчении, он ощутил глубокое раскаяние и, обняв больную, искренне сказал ей:

— Прости меня, дочь моя! Забудь мои слова... Говори, что хочешь... Ты свободна принять христианство... Наша любовь - это не тюрьма страданий, а общение в совершенной радости! Говори, Бландина, и я подчинюсь!...

В этих фразах было столько веры. Столько нежности, что больная улыбнулась с выражением блаженства и удовлетворения и затем скромно попросила:

— Папа, в церкви Святого Иоанна есть один старичок по имени Эннио Пуденс, я хотела бы, чтобы вы лично позвали его, чтобы прочесть вместе со мной молитву и... когда я умру, я хотела бы, чтобы вы похоронили моё тело на кладбище христиан... Я знаю, что там царит радость уверенности в бессмертной жизни...

Тациан захотел развеять эти мысли. Зачем так заботиться о смерти, если надежда открывала им прекрасное будущее?

Но он постарался казаться спокойным и уверенным в себе и пообещал исполнить её волю, сменив затем тему разговора.

Он стал говорить о празднике, которого город ждал в нетерпении, и настоял на своём намерении выиграть красивый приз.

Он купил двух крепких лошадей, уроженцев Каппадокии, которые, казалось, обладал невидимыми крыльями на ногах.

Поэтому он надеялся на зрелищную победу.

Он был убеждён, что очень скоро его дочь, гордая и красивая, будет помогать ему на лошадиных бегах в освещении его побед.

Довольная и утешенная, Бландина улыбалась. Успокоившись, она удалилась отдыхать в ожидании завтрашнего дня.

Тациан поднялся рано утром и, согласно своему обещанию, скромно отправился в церковь Святого Иоанна, где без труда нашёл указанного старичка.

В возрасте восьмидесяти лет, согбенный и дрожащий, Эннио Пуденс, бывший спутником Варуса Квинта, когда был представлен как преемник Апия Корвина, работал на том же месте. Он был живым примером веры, служения, практики и самоотречения, пользовавшийся уважением всех в своём положении наиболее старого сотрудника сообщества.

С большой добротой и вниманием он принял Тациана, сказав, что постарается быть полезным ему.

Простота атмосферы придавала ему огромный внутренний покой.

Душа Тациана жаждала спокойствия, как пустыня жаждет благословения воды.

Патриций поинтересовался его прошлым, и Эннио рассказал ему, что был знаком с обоими Корвинами, стариком и молодым человеком, охотно показал ему сувениры от того, который никогда бы не мог представить себе, что будет несчастным отцом его собеседника.

Тациан открыл комнату, где жил Варус, посвятивший себя вере и милосердию.

Он долго рассматривал бедную, с любовью хранимую постель и размышлял о тех трудностях, которые, конечно же, осаждали его отцовское сердце.

Он никогда не мог бы себе представить, что он, Тациан, однажды постучит в эти двери, моля о помощи своей больной дочери.

Погружённый в глубокие раздумья, он был пробуждён к реальности голосом Пуденса, который сказал, что готов следовать за ним.

Так они отправились к их тёплому гнёздышку, где с радостью и почтением апостола встретила Бланд ина.

Миссионер давно знал зятя Ветурия. Он знал, что тот является упрямым противником Евангелия и закоренелым преследователем угнетённой церкви. Но холёная бедность, в которой он жил вместе со своими детьми, его нравственное мужество перед выстраданной изнанкой жизни и доброе настроение, с которым он принимал удары невезения, делали зрелым его разум и вызывали уважение и симпатию общественного мнения.

Смущённый вначале, он постепенно стал более общительным. Вопросы больной девушки, разумный разговор с Цельсом и почтительный взгляд хозяина сделали его более непринуждённым.

Старый верующий размышлял о тех огромных печалях, которые свалились на этого стойкого человека, внимательно слушавшего его. Но постаревший в опыте и боли, он замалчивал вопросы, которые поднимались из глубины его души, чтобы распространять вокруг себя лишь любовь, терпимость, доброту и понимание.

Через час беседы, ответив на все вопросы больной, старик вслух прочёл воскресную молитву:

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твоё, да придёт царствие твоё, да будет воля твоя на земле и небесах, хлеб на насущный дай нам сегодня, и прости нам обиды наши, как и мы прощаем обидевших нас, и не дай нам впасть в искушение, и избавь нас от зла, потому что твоя есть сила, и слава во веки веков. Да будет так.

Молчаливый и взволнованный, вдовец Елены слушал молитву, растрогавшись нежным доверием своих детей, которые повторяли её слово в слово.

Это был его первый контакт с вдохновением Христа, которого он никогда не мог понять.

Видя картину, составленную стариком, который уже не ждал от мира ничего, кроме покоя могилы, и его двумя детьми, которые имели право ожидать всего от жизни на земле, погружённый в ту же вибрацию радости и веры, он не мог сдержать слёзы.

С невыразимым почтением он слушал каждое замечание посетителя. В момент его ухода Тациан почтительно обратился к старику и просил не забывать его детей. Бландина и Цельс были ярыми христианами, и, как отец, он не мог мешать их чувствам.

С радостью больная смотрела на него.

Невыразимое спокойствие охватило домик в эту незабываемую ночь. Словно выпив прекрасного успокоительного, девушка спокойно заснула. Тациан, в свою очередь, предался тяжёлому сну без каких-либо сновидений...

На следующий день, однако, он проснулся с бесконечной грустью, охватившей его душу.

Он вспомнил, что дочь накануне обратилась в новую веру. И как следствие, он один отправился к образу Сибиллы, находившемуся в небольшой молельне напротив комнаты Бландины, и впервые за многие годы в одиночестве повторил свою обычную молитву в честь Великой Матери.

Никогда он не ощущал такого духовного холода. Никогда он не чувствовал подобного одиночества и такой сильной тревоги. Ему казалось, что он - единственное верное живое существо в храме мёртвых богов...

Несмотря на это, он твёрдо решил не отказываться от чистой веры своего детства. Он будет любить Сибиллу, он посвятит себя Бахусу и будет ждать Юпитера, великого учителя.

Он не мог измениться.

В слезах он помолился, обнял детей и отправился в цирк, где приготовил свою коляску для бегов, которые состоятся пополудни.

Позже он вернулся домой, чтобы слегка перекусить, и видя, что страдания Бландины по- особенному усиливаются, всё же отправился в город на большое состязание.

При наступающих сумерках цирк был переполнен людьми.

Коляски, выстроившиеся одна за другой, придавали цирку аристократический вид празднества. Биги и квадриги сновали в разных направлениях... Музыканты, переодетые в фавнов, играли на кифарах, трубах, лютнях и тамбуринах, оживляя толпу, которая неустанно издавала дикие вопли. Прекрасно одетые придворные и вакханки источали волнующие ароматы, матроны и девственницы, приехавшие из Рима и из Галлии, восторженные и полуобнажённые, выкрикивали имена фаворитов.

Тациан завоевал всеобщую симпатию.

Как только линия старта была сформирована, его стали шумно приветствовать сотни голосов, исходивших не только от простого населения, но и от почётной галереи, где находился пропретор со своей большой и шумной свитой.

Но в этот день фаворит толпы казался глухим и равнодушным.

Его мысли были обращены к любимой дочери, которая сражалась со смертью, и он ни единым жестом не выразил своей признательности восторженной народной массе, приветствовавшей его...

По сигналу старта он отпустил золочёные вожжи, и горячие кони помчались как вихрь. Но кандидат на победу не чувствовал себя таким же уверенным, как раньше...

После нескольких мгновений безумного галопа он заметил, что его голова на плечах теряет равновесие. Он сразу же постарался взять в руки управление своей коляской-бигой, которая начала запрокидываться, но внезапно его зрение помутилось. И он перестал слышать крики безумной толпы, ему казалось, что его череп заполняет пустота, и, не в силах себя контролировать, он склонился к бортам коляски, которая съехала со своей полосы.

Полностью неуправляемые, кони бросили коляску на огромную колонну декоративной арки, разнеся её в клочья.

Рухнув с коляски, Тациан сильно ударился лбом об искорёженные куски железа, которые серьёзно повредили его глаза.

Под крики толпы несколько служителей общественных игр бросились ему на помощь, чтобы вытащить его окровавленное тело из-под обломков.

Отважный чемпион был без сознания. И пока два раба отвозили его к себе, те же голоса, которые восторгались им, теперь улюлюкали ему вслед, выкрикивая оскорбления и язвительные замечания.

Огорчённые игроки, проигравшие свои крупные пари, обратились против своего идола...

Всё ещё неспособный рассуждать, стонущий от боли патриций был уложен в постель под тревожные взгляды Цельса Квинта.

Мальчик сделал всё возможное, чтобы скрыть от Бландины произошедшие ужасные события, и оказал посильную помощь своему приёмному отцу. Но признавая себя бесконечно одиноким, чтобы принимать решение о том, что должно быть сделано, он поймал лошадь и поспешил в приют к христианам.

Старый Эннио сочувственно выслушал его вести.

Он послал Цельса домой, а затем отправился к нему в коляске, чтобы оказать помощь раненому. Быстро, как только позволяли обстоятельства, он направился к домику в лесу.

Он привёз с собой лекарства, которыми располагал, и, вооружённый куском материи, принялся очищать ещё кровоточившие раны, но, охваченный внезапным опасением, констатировал, что Тациан ослеп. Гордый патриций, которого жизнь, казалось, медленно наказывала, лишая всех привилегий, делавших его уважаемым, разрывался теперь в своём собственном теле. Никогда больше он не вернётся к соревнованиям арены, и ему будет очень трудно найти работу, чтобы как-то отвечать на нужды своих близких.

Задумавшись, он заметил, что раненый приходит в себя. Приглушённые стоны усилились.

Старик обратился к нему с несколькими ободряющими словами, затем объяснил ему, что синяки уже должным образом обработаны.

Признательный своему благодетелю, Тациан поблагодарил его и попросил зажечь свет, поскольку его тревожила темнота.

Плащ ночи поистине опустился на этот несчастный день, но в комнате ярко горели два факела.

— Мой господин, - в огорчении ему ответил старец, - комната освещена, но ваши глаза...

Фраза повисла в воздухе.

Несказанный ужас появился на лице раненого. Сын Варуса поднёс руки к голове и понял всю протяжённость бедствия.

Присутствовавшие Эннио и Цельс подумали, что патриций взорвётся сейчас отчаянием и болью, но вдовец Елены странно умолк... Из потухших и окровавленных глазных орбит потекли обильные слёзы. И словно желая сказать хоть что-то своему сыну и другу, он воскликнул трогательным голосом:

— Я слепой! Но боги даровали мне ещё и милость плакать!...

Затем, шатаясь и идя наощупь, он направился в комнату Бландины, но прежде, чем войти, попросил у Эннио оставить комнату в темноте.

Он подошёл к дочери и погладил ей волосы. Больная рассказала ему о боли, которая мучает её, и тогда отец, с большим усилием, утешил её и извинился на опоздание...

Скрытый мраком, он стал описывать ей пополуденный праздник. Он рассказывал ей, что сотни женщин явились в оригинальных одеяниях несказанной красоты. Зрелище было великолепным. Он придумывал удивительные новинки, чтобы заинтересовать больную, привыкшую к его рассказам, описывающим радости публики.

Бландина поцеловала ему руку и заявила, что рада присутствию Пуденса, и спокойно заснула.

Охваченные эмоциями, Цельс и старик взволнованно следили за сценой. Их потрясла нравственная сила Тациана.

Ночь за ночью, словно возвращаясь к деятельности в цирке, отец в темноте обнимал свою дочь, долго рассказывая ей обо всём, оставляя впечатление, что всё проходит в климате покоя и безопасности.

Полная тревог и печали, тягостная ситуация продолжалась пятнадцать дней.

Ни один из бывших друзей так и не появился.

Ни один восхищённый арены не вспомнил о том, чтобы нанести ему хотя бы визит вежливости.

Только старый Пуденс невозмутимо укреплял дружбу с патрицием. Присоединившись к юному Цельсу, словно старые друзья, они вместе старались находить решения для домашних нужд, таким образом облегчая, насколько могли, жизнь Тациану.

Юноша посвящал своему приёмному отцу всю свою восхитительную любовь. Он заменял его в работе по дому, читал ему его любимые книги, описывал пейзаж за окном, окружал его своей нежностью...

С согласия хозяина дома Эннио стал ночевать в скромной резиденции, ухаживая за здоровьем Бландины, которой требовалась особая помощь. Этот цветок доброты и нежности медленно увядал, приближаясь к вздоху смерти.

И действительно, в одну холодную и облачную ночь ей внезапно стало совсем худо.

Старик понял, что конец близок, и стал умолять Тациана поскорее придти обнять свою дочь, чтобы она утешилась отцовским присутствием в этот тяжёлый час.

С тех пор, как он ослеп, Тациан думал, что не будет так страдать, видя, как уходит Бландина, любовь которой была для него неоценимым сокровищем. Он говорил себе: не лучше ли было, чтобы она освободилась от груза таких тяжких испытаний? Зачем держать её узницей при инвалиде? Как можно было радоваться, зная, что она будет порабощена бедностью и нищетой?

Но этот призыв в тёмной ночи был для него как смертельный удар кинжалом. Шатаясь, он с тревогой принял это сообщение...

Сев на край бедной кровати с помощью Эннио, он ласкал умирающую, которая уже не слышала его слов любви... Он прижал её к своей груди, словно желая удержать её своим собственным телом, поскольку она могла ощущать лишь его утешительное тепло, затем Бландина окончательно обмякла с блаженным спокойствием уснувшего ангела.

Безутешный, в отчаянии, сын Варуса издал крик боли, скоро затерявшийся во мраке ночи...

На следующий день, при поддержке Пуденса, были организованы похороны, согласно пожеланиям девушки.

Несчастный отец, поддерживаемый приёмным сыном, хоть и был глубоко не согласен с христианами, сопровождал останки своей дочери и остался в комнате за церковью, не имея мужества вернуться домой.

Привязанный к памяти дочери, он распорядился сделать мраморную пластину, на которой выгравировали барельеф двух переплетённых сердец с красивой эпитафией: Бландина жива.

С помощью Цельса он сам установил эту пластину на скромной могиле, затем ощупал на ней выразительные слова и, словно обнимая могилу, пал на колени и взмолился:

— Бландина, дорогая моя доченька! Где бы ты ни была, оставайся светом для меня! Ты, моя звезда, зажги свои лучи, чтобы я мог идти! Я одинок на земле! Если существует иная жизнь, за холодом могилы, которая неумолимо держит тебя, сжалься надо мной! Не дай мраку унести меня! Я видел, как многие уходили в странный лабиринт смерти!... Но никогда я не ощущал себя таким покинутым!... Благословенная дочь моя никогда не оставляй меня! Освободи меня от зла! Научи меня сопротивляться чудовищам отречения и уныния!... Покажи мне благословенный свет веры! Если я совершал ошибки под мрачным влиянием тщеславия и гордыни, помоги мне найти истину! Ты приняла веру, к которой я не готов... Ты избрала путь, отличный от нашего пути, и может быть, дочь моя, ты ошибалась!... Если ты нашла Учителя, которого ждала, оживи моё сердце, чтобы я также пошёл к нему навстречу!... Я не знаю богов, в которых ты веришь, но я имел счастье узнать тебя, и тебе я доверяю всецело!... Поддержи меня! Возвысь мою угнетённую душу! Вернись, Бландина! Разве ты сейчас не видишь, что твой отец слеп? Пока ты была в этом мире, я был горд тем, что направлял тебя!... Но сегодня я прошу у тебя помощи! Любимая моя доченька, живи всегда со мной!...

Его голос в маленьком некрополе умолк, подавленный потоком слёз...

И тогда Цельс обнял его своими любящими руками, поцеловал с невыразимой нежностью и доверительно сказал ему:

— Отец мой, вы никогда не будете одиноки...

Опираясь о него, Тациан, раздавленный болью, вышел из склепа, дрожащий и колеблющийся.

Невдалеке небольшое собрание пело христианские гимны в вечерних молитвах...

Несчастный слепой, хоть невольно и нашедший здесь приют со стороны учеников Евангелия, всё же говорил себе, что его существование не может закончиться в этом алтаре чуждых ему принципов и заключил, что его неумолимая судьба толкает его вперёд...

VII Конец борьбы

После нескольких дней раздумий в пристройке церкви Тациан поделился со старым Эннио своими решениями, а тот выслушал его с большим вниманием и спокойствием.

Будучи слепым, он не хотел быть обузой для церкви. Он не знал, как отблагодарить Пуденса за преданность, достойную его любви. Если бы он мог, он оставался бы служить ему и преданностью и уважением вплоть до конца своих дней на земле. Но он был не один. Он должен был заниматься будущим Цельса Квинта, и поэтому ему надо было торопиться.

С печалью в голосе он добавил, что не хотел бы возвращаться в домик в лесу. Воспоминание о дочери разрывали ему сердце. Отсутствие Бландины вызвало в нём непоправимую внутреннюю пустоту.

Он передаст Эннио ценные архивы Василия и продаст жильё, коляски и лошадей. Деньгами от сделки он оплатит все свои долги и уедет с сыном в Рим.

Там живёт старшая из дочерей. Люцила никогда не была ему особо близка, но это не могло подтолкнуть её к измене голосу крови. Она богата и, конечно же, посочувствует его положению. Естественно, она не откажет ему в своей протекции, когда увидит его крайнюю бедность.

Так он собирался оказаться под её покровительством вместе с приёмным сыном, возраст которого требовал его особого внимания.

В Риме, со связями, которыми, как он думал, он мог ещё воспользоваться, он устроит мальчику достойные условия, чтобы достойно ждать будущего...

Пуденс выслушал его планы и не стал противиться их осуществлению.

Однако, он снова подтвердил свою дружбу и любовь, предложив ему помощь. Зачем бросаться в авантюру такого долгого путешествия, чтобы начать свою жизнь? Церковь могла бы потихоньку заниматься образованием Цельса, и он сам, Тациан, не остался бы без работы. Есть столько больных, нуждающихся в утешении, столько ещё не решённых задач ...

Несмотря на это, вдовец Елены всё ещё не отказался от гордыни своего класса. Он обрёл некоторую терпимость, но был ещё далёк от истинного равнодушия к себе самому.

Он не отдаст Цельса на растерзание периодическим преследованиям. Он его слишком любит, чтобы оставить его беззащитным перед общественным неуважением. Он будет в большей безопасности в великой метрополии.

В Риме у него была не только дочь, которая, конечно же, гарантирует им кусок хлеба, но и могущественные друзья, имеющие влияние при дворе.

Он рассчитывал на связи прошлого, чтобы ввести приёмного сына в общественную жизнь.

Цельс Квинт был одарён разумом. Он испытывал к нему самые глубокие чувства любви и доверия. Он уважал его ревностно и нежно... С того момента, когда он получил его из рук Ливии при её уходе в области мрака, он открыл в нём драгоценность в живом ларчике своей души. Очень часто он долго размышлял над тайной возвышенного и совершенного общения, которое соединяло их. Ему казалось, что он нашёл в нём небесную любовь, которую время не смогло стереть. А слушая его, он иногда в восторге видел в нём компанию своего отца. Этот здравый смысл в оценке жизни, эта полиморфная культура и лёгкость точных выражений в разговоре с приёмным сыном напоминали ему незабываемые беседы с Варусом Квинтом в садах резиденции своего тестя. Грация и логика, понимание и врождённая мудрость были настолько похожи, что необъяснимым образом он начинал рассуждать в отношении великих моментов борьбы, как его сын. Инстинктивно он ожидал от него окончательного слова по наиболее серьёзным темам и соответствующего ориентирования на колючем пути жизни. Он любил его всей своей упрямой и дикой, но верной и искренней душой. Он хотел жить только для него и сражаться теперь в горьких битвах мира.

Поэтому как же он мог предоставить его неопределённой судьбе в Лионе?

Эннио говорил себе, что не должен противоречить ему. Христианство рассматривалось как нечто незаконное. Преследования политического порядка неизменно внезапно обрушивались на его адептов. Поэтому было бы незаконным настаивать на решении, поддерживавшем его точку зрения.

Что касается мнения Цельса, то он уверил, что хотел бы одного: чтобы отец его оставался им довольным. Он последует за Тацианом с всегдашней верностью.

Таким образом, патриций приступил к осуществлению своего плана действий.

Он продал дом, коляски и лошадей, которые принадлежали ему в новом владении бывшей виллы Ветурия. Но полученных от Альция денег хватило лишь, чтобы рассчитаться с долгами. И оставалась сумма, которой едва хватило на оплату путешествия..

Но даже теперь он не изменил своего решения.

Он задыхался в Лионе.

Он грустил по Бландине, а внезапная слепота терзала его сердце. Он хотел уехать, иметь больший простор, сменить идеи и всё позабыть.

Благородный и предусмотрительный, без ведома Тациана, Пуденс всё же передал Цельсу письмо для одного своего друга, бедного, но искреннего, который жил на Остийской дороге. Приёмный отец предпринял слишком мало предосторожностей. Возможно, им понадобится чья- нибудь помощь, чтобы войти в контакт с вдовой Гальбы. Так, в случае каких-либо осложнений, они могли бы обратиться к Марселину, старому христианину, оставленному своей семьёй, укрывшемуся в своей вере и жившему в смирении и милосердии.

Цельс охотно принял эти наставления, он не дутее одинок в преодолении трудностей. Чтобы не пугать отца, он тщательно запрятал письмо. Их прощание было трогательным.

Покинув Массилию, лёгкая галера высадила их в Остии, в которой до сих пор было много прекрасных памятников порта Трои.

Опираясь на мальчика, слепой с явной радостью вдыхал воздух своей родины.

Их ресурсы подходили к концу. Выслушав восторженные замечания Цельса о прекрасной шестиугольной бухте, построенной по приказу императора, он попросил сына найти резиденцию Фульвия Спендия, спутника его юности, который, согласно полученным в Галлии сведениям, удалился в свою роскошную обитель.

Конечно же, Спендий согласится принять их.

Он вспоминал своего импозантного спутника, участника игр, и ту невольную радость, с которой он предавались возлияниям вина после выигранных соревнований.

Эта встреча будет для него очень ценной.

Его друг, естественно, окажет честь приютить их у себя и даст в их распоряжение соответствующую коляску, которая с комфортом доставит их к Люциле...

Думая так, и следуя указаниям нескольких прохожих, Цельс постучал в дверь грациозной виллы, которая располагалась в центре спокойного сада.

Раб вежливо открыл им двери.

Полный надежд, Тациан спросил, дома ли хозяин, заявив, что является его приятелем в прошлом, и что не видел его вот уже несколько долгих лет.

Несколькими мгновениями позже появился небрежно одетый, хромой, с мало симпатичными чертами лица патриций декадентского вида.

Он долго рассматривал посетителей и с выражением холодного презрения, остудившего пыл Цельса, раздражённо спросил слугу:

— Чего они хотят?

— О! Тот же голос! .. - воскликнул сын Варуса, инстинктивно протягивая вперёд руки. - Фульвий, друг мой, ты не узнаёшь меня? Я - Тациан, твой старый приятель по играм ...

Римлянин в смущении попятился и возмущённо вскричал:

— Какая наглость! Клянусь Юпитером, я тебя никогда не видел!... Чумные мне не приятели...

Обманутый в своём доверии, прибывший, опершись на плечо своего сына, в лёгкой растерянности произнёс:

— Ты не помнишь наших тренировок у Ветурия, моего тестя? Я всё ещё вижу в мыслях, как ты управляешься со сверкающим мечом или правишь лёгкой бигой, посылая в галоп своих прекрасных белых коней ...

— Ты - презренный лжец! - в раздражении сказал ему Спендий. - Тациан - человек моего положения. Он достойно живёт в Галлии. Он патриций. Он никогда бы не предстал передо мной в таком отвратительном нищенском виде. Нелепый галл! По всей очевидности, ты воспользовался моим былым спутником, чтобы вытянуть из него сведения, захватить мою резиденцию и обокрасть меня!... Подлец! Бродяга! Ты, должно быть, переодетый назареянин, приведший сюда этого юного вора!... Прочь отсюда! На улицу!... Ну, пошли вон!... Вон!...

В ярости Фульвий указывал им на публичную площадь, пока его разорённый друг вытирал обильные слёзы, которые текли из его невидящих глаз.

Владелец дома с силой захлопнул металлическую калитку, и разочарованный путешественник отправился туда, откуда пришёл ...

Догадываясь о его страдании, юноша обнял его с большой нежностью, словно желая уверить, что он не одинок.

Выражая лицом смирение и унижение, наполненное чувством признательности, несчастный отец Бландины заметил:

— Похоже, теперь у меня остался только один друг, сын мой. Золото и социальное положение имеют привычку предлагать нам дружбу там, где дружбы не существует. Невозможно, чтобы Фульвий не узнал меня... Но сегодня я всего лишь тень на социальном уровне. Я всё потерял... деньги, юность, здоровье и семейную репутацию... Без подобных атрибутов, боюсь, и моя собственная дочь отвергнет меня...

Слыша болезненные нотки в голосе, юноша постарался помочь ему обрести оптимизм и надежды, говоря, что нет причин волноваться. Он, Цельс, молод и силён. Он будет работать за двоих. Они ни в чём не будут нуждаться. Что же касается крова над головой, то у него есть рекомендательное письмо от Пуденса одному из его старых друзей. По сведениям от благодетеля Лиона, Эраст должен жить где-то недалеко отсюда. Если Тациан согласен, им не нужно будет взывать к протекции вдовы Гальбы. Она будут жить очень неприхотливо вдвоём. Они смогут найти скромный домик, где смогут начать скромно жить. Знакомые Эннио в Риме обязательно помогут им...

Слегка утешенный, приёмный отец Цельса одобрил его, пояснив, что он с большим удовольствием последует за ним, но ничего окончательного не может сказать, пока не повидается с Люцилой, чтобы решить, что предпринять в дальнейшем.

Было бы несправедливо оставлять дочь в стороне.

Если же он найдёт у неё тот приём, на который рассчитывает, они ограничат капризы шанса, и у Цельса будут учителя, которых Тациан идеализировал в своих отцовских надеждах. Но если его дочь окажется чёрствой и неблагодарной, они оба отдадутся на волю обстоятельств и начнут новый путь, согласно печалям, которые судьба им продиктовала.

Они разговаривали, и юноша всю дорогу поддерживал его, словно был давним жителем дороги в Остию.

Желая облегчить страдания, юноша старался отвлекать отца, описывая ему красоты заходящего солнца и все интересные вещи, которые встречались им на пути.

Тациан улыбался.

Ему казалось, что глазами своей памяти он видел пейзаж, утопающий в сумеречном свете.

Спустя какое-то время они подошли к жалкому, недавно реставрированному зданию.

Судя по информации Эннио, юноша был убеждён, что они нашли дом Эраста.

Но ему казалось, что он уже был здесь в прошлом. Скромные стены, крыша, склонённая к земле, деревянная дверь, всё ему казалось знакомым.

Это была та же лачуга Лисиппа Александрийского, где Варус впервые встретил Корвина. Старый Лисипп также познал пальму мученичества, ушёл, как столько других, навстречу Учителю, и, переходя от одного христианина к другому, небольшое строение оставалось благословенным для служения вере.

В прошлом Варус не мог приводить своего дорогого ребёнка на евангельские собрания, как того хотел, поскольку Цинтия держала его под своим материнским контролем... Долгие годы он страдал от ностальгии и нравственного бичевания, прошёл через жертву и её собственную смерть, но смог смириться и ждать.

Время компенсировало его своим постоянством ...

Милосердием Божьим он вернулся к телесному существованию, обрёл путь плоти и свой вечный дух, преображённый в Цельса Квинта. Он обрёл направление судьбы Тациана, подталкивая его к Иисусу, согласно своему былому идеалу...

Почти сорок четыре года прошло с тех пор, как Тациан пришёл в мир... и работа любви продолжалась, кропотливая и возвышенная.

Словно точка отсчёта его духовной борьбы, лачуга Лисиппа оставалась той же... Простая, как неизменное спокойствие Христа и гостеприимная, как его учение света...

В восторге Цельс принялся описывать слепому чистую красоту этого гнезда смирения, и делал это с таким чувством, что его приёмный отец был тронут, предположив, что нашёл под этой крышей крохотный дворец, спрятанный в листве цветущего дерева...

Странно счастливый, юноша постучал в двери.

Ему открыл старик со спокойным лицом.

Юноша в молчании сделал знак, давая понять его состояние адепта Евангелия, и сразу же лицо старца прояснилось, уступая место светлой улыбке.

Он обнял прибывших с любезными словами и устроил им горячий приём.

Пока Цельс рассказывал старцу об Эннио Пуденсе, Тациан сел на старую скамейку, чувствуя себя словно окутанным успокоением, которое он не ощущал уже давно.

Свежий бриз, проникавший в окна, казался ласкающим посланием природы.

Двое племянников Эраста, Берцелий и Максимин, оба скульпторы, были в скромной комнате и участвовали в разговоре.

Владелец дома обрадовался письму от Эннио. Он был его старинным спутником, поскольку они знали друг друга с детства.

Он предоставил себя в распоряжение Цельса и Тациана во всём, в чём мог быть полезен.

Юноша объяснил ему, что он и его отец нуждаются в жилище до завтра, поскольку планируют нанести визит одной родственнице, которая, наверное, могла бы им помочь. Они собирались остановиться в метрополии, но, конечно же, чувствовали себя немного чужестранцами.

Хозяин принёс им немного поесть - хлеба, оливковое масло и овощи - и продолжал братскую беседу.

Зять Ветурия, который в душе не был приверженцем христианства, слушал комментарии с улыбкой на устах, чтобы доставить удовольствие своему приёмному сыну. Он заметил, что Цельс выражает такой необъяснимый восторг, что не мог ни в коем случае противоречить ему. Старик, племянники и юноша понимали друг друга с таким совершенством, что оставляли впечатление давних знакомых, встретившихся после разлуки.

Преданные культу Благой Вести, Максимин и Берцелий рассказывали о трудностях жизни в Риме. Накатывала новая волна насилия и тревог. Поражение императора Валериана, скандально захваченного персами, вызвало атмосферу угрозы для христиан.

На трон взошёл сын униженного императора, Игнаций Галиен. Лично он испытывал симпатию к преследуемому христианству, что он и доказал во время публичных демонстраций немногим позже своего вхождения во власть. Но в строгости социальных конфликтов новый регент должен был склониться желаниями господствующих классов. Декреты 257 и 258 годов, навязавшие ужасные и жестокие репрессии движению Евангелия, проявились с новой силой. Как обычно, руководители и власть приписывали политические бедствия Империи гневу богов, возмущённых интенсивным христианским движением.

Однако ярость преследователей становилась меньше в отношении наиболее зажиточных христианских семей, тогда как в отношении бедных и обездоленных усиливалась.

Тюрьмы были переполнены.

Амфитеатр Веспазиана постоянно предлагал зрелища.

Старцы и менторы Церкви советовали, особенно рабам и плебеям, избегать скоплений людей на публичной дороге.

Какое-то количество патрициев объединялось в намерении контролировать евангельскую экспансию и, не колеблясь, выдавало наименее любимых слуг власти как врагов общественного порядка, чтобы требовать репрессий и наказаний.

Рассматривая возможность подрывной деятельности, суды были переполнены магистратами и демагогами.

Согласно мнению упаднической аристократии, христиане, проповедовавшие братство, были ответственны за новаторскую волну мысли.

Празднества, восхвалявшие Галиена, собирались длиться ещё какое-то неопределённое время.

С помощью своих наиболее представительных сановников, правительство желало поддержать в народе восхищение победами Сапора, и ради этого оно пропагандировало различные выставки.

Кроме публичных молитв перед образом Юпитера, во время жестоких ночных зрелищ в Капитолии продолжались приношения животных в жертву, щедрые распределения масла и зерна, электризующие бега и ужасные сражения известных гладиаторов, бойня наименее обеспеченных на социальном уровне христиан.

Не было бы лучше двум путешественникам из Галлии остаться в церкви, пока не утихнет буря?

На этот вопрос, заданный хозяином дома, Тациан напомнил, что им срочно нужно добраться до городского центра. Утром следующего дня он должен был наведаться на гору Авентин.

Максимин спросил мнение Цельса Квинта, и юноша весело ответил ему:

— Я ничего не боюсь. У меня две любви: Иисус и мой отец. Поскольку я не собираюсь терять отца, я охотно приму намерения Господа, соединившего нас. Если мы осуществим наши желания, мы будем вместе, а если по пути придётся пострадать, мы не будем разлучены.

Это замечание было принято всеми с улыбкой. В радости от того, что нашёл кого-то в мире, кто так любит его, Тациан выказывал на лице очевидные знаки утешения и удовлетворения.

Настала ночь, и небо покрылось неисчислимым количеством сияющих звёзд.

При свете двух факелов небольшое собрание ещё какое-то время комментировало трудный путь Благой Вести, останавливаясь на особом рассмотрении мученичества, которое вот уже более двух веков служило прогрессу человечества.

Молчаливый Тациан слушал всё со смирением и почтением, пока Марселин не предложил приглашённым чистую и скромную постель, где можно было отдохнуть.

На следующий день отец и сын отправились в путь.

Полные надежд, они прошли дорогу Остии и были готовы войти в город, когда вдруг, недалеко от Пирамиды Цестия, Цельс заметил небольшое скопление людей. При огромном народном шуме были арестованы две бедные женщины. Из угрожающей толпы вырывались крики «хищникам их», «отдать их хищникам».

Юноша обнял отца, словно защищая своё сокровище, и так они обошли толпу.

Спрашивая попутно информацию, они добрались до Авентина и направились к храму Дианы, в окрестностях которого без труда определили пышный дворец Люцилы.

Тациан почувствовал, как затрепетало его сердце в измученной груди ...

Как она примет его? Сжалится ли его дочь над несчастьем, в которое бросила его судьба?

Он вспомнил о некоторых деталях аристократических владений Ветурия, где он провёл свою юность, а Цельс подтвердил его воспоминания, удивлённый и встревоженный.

У входных ворот их встретил один из рабов, убиравший сад, и проводил их в атриум.

Вдовец Елены стал расспрашивать о слугах, которых знал в своё время, но его прошлые связи давно исчезли.

Он потребовал присутствия хозяйки дома, но после нескольких мгновений ожидания безупречный мажордом проинформировал их, что Люцила берёт важные уроки балета и поэтому не принимает посетителей.

Тогда Тациан стал настаивать.

Он напомнил о том, что он отец, и назвал членов семьи, что вынудило его собеседника пересмотреть своё небрежное отношение.

Слуга вернулся в дом, и через несколько минут появилась Люцила в компании трибуна Кая Перцилиана. Она была слегка бледной, но на её лице, покрытом слоем косметики, блуждало выражение явной иронии и равнодушия.

Цельс заметил сарказм, который лучился от неё, и ему стало страшно.

Это, должно быть, не та женщина, которую они искали.

Люцила была живым портретом женской жестокости, покрытой бесстыдством.

Мышцы её лица напряглись, она посмотрела на слепого, обняла своего любовника кошачьим движением и насмешливым тоном спросила:

— Ну что, вот и мои знаменитые родители пожаловали?

Лишь услышав это, её отец смог оценить, как она должна была измениться, чтобы обратить к нему свой голос с такой злобой.

Но даже тогда он сделал над собой жертвенное усилие и взволнованно взмолился:

— Дочь моя!... Дочь моя!... Я твой отец!... Я слеп! Я взываю к твоей защите, как потерпевший кораблекрушение!...

Но она не выказала ни тени боли, которую выражали эти молящие слова. Она разразилась ледяным смехом и сказала своему спутнику:

— Кай, если бы я не знала, что мой отец умер, я бы, очевидно, ошиблась.

— Нет, Люцила! Я не умер! Не отрекайся от меня!... - вскричал встревоженный отец. - Я теперь одинок! Не оставь меня!... Помоги мне во имя памяти Бландины, которой тоже больше нет!... Я прибыл из Лиона встретиться с тобой... Я много страдал! Прими меня из жалости! Во имя любви богов, во имя преданности к Сибилле, которая всегда была крёстной матерью нашего дома!...

Вдова Гальбы ничего не отрицала.

С неумолимой жестокостью сердца она сказала заинтригованному трибуну:

— Этот старик, должно быть, безумец из тех мест, где я родилась. Бландина, действительно, была мне сестрой, она покоится среди бессмертных, судя по вестям, которые я получила какое-то время назад.

И выразительным тоном продолжила:

— Мой отец умер в Бэе, в тот же час, когда я имела несчастье потерять свою мать.

Слепой стал на колени и взмолился:

— Дочь моя, беги от несправедливости и злобы!... Во имя наших предков, пробуди своё сознание! Не дай деньгам и удовольствиям усыпить свои чувства!...

В раздражении Люцила резко оборвала его слова, позвав раба:

— Кротон! Поспеши! Приведи сторожевого пса!... Выброси отсюда этих галльских воров!...

Со свирепым видом перед ними тут же предстала большая сторожевая собака.

Она бросилась на Цельса Квинта, обнимавшего Тациана, словно пытаясь защитить его, но когда на руке мальчика появились небольшие кровавые раны, Перцилиана вмешался и прогнал животное.

Видя, как посетители, повесив головы, удаляются, молодой человек пробормотал на ухо своей любовнице:

— Дорогая, не будем превращать дом в суд. Поступим мудро. Это прекрасное здание создано не для неприятностей правосудия. Будь спокойна, если эти бродяги знают твою семью, они действительно могут угрожать нашему счастью. Со временем они исправятся...

И прощаясь, добавил:

— Они будут арестованы. Амфитеатр - наша машина очищения во время великих празднеств.

Люцила улыбнулась с выражением признательной кошки, и Кай пошёл проводить посетителей.

Возмущённый и удивлённый Тациан уже не мог плакать. Напрасное желание мести ослепляло его мысль Любовь, которую он ещё питал к старшей дочери, внезапно превратилась в разрушительную ненависть. Если бы он мог, думал он, он бы убил собственную дочь, веря, что это единственное средство для того, кто, как он, способствовал появлению на свет подобного чудовища.

Но пока они шли, Цельс гладил его по голове и призывал к спокойствию и прощению. Они вернутся к Марселину. Они пойдут другим путём.

Постепенно несчастный патриций успокоился и вспомнил о том дне, когда он сам приказал спустить дикую собаку на своего собственного отца, который пришёл повидаться с ним.

В отголосках своей памяти он ещё слышал крики Сильвена, просящего о помощи, и внутренним зрением, как если бы сетчатка глаза работала теперь изнутри, он вновь видел тревожное лицо Варуса Квинта, который напрасно молил о его понимании и жалости.

Возврат к прошлому приносил боль его сердцу...

В огорчении он запоминал слова Цельса, который пробуждал в нём доброту и забвение зла, предоставляя это правосудию небесному, и, в конце концов, его душе стало легко, и он разразился рыданиями.

Воспоминания прошлого изменили его изнутри. Что-то новое появлялось в его ментальном мире.

К своему собственному удивлению, он перешёл от ненависти к состраданию.

Он признал, что Люцила, как и он в своей юности, носила в себе чувства, отравленные зловещими иллюзиями.

— Бедная девочка! - горько размышлял он, - кто тебе послужит инструментом боли, необходимой для будущего?

Выслеживаемые хитрым Перцилианом, поддерживая друг друга, они в печали шли дальше. Но как только они достаточно удалились от резиденции Люцилы, трибун потребовал помощи преторианцев на публичном пути. Уверяя, что они напали на их дом, он выдал их как христиан- реци див истов и закоренелых злодеев.

Удивлённые Тациан и мальчик остановились, грубо окликнутые преторианцами.

Словно желая восстановить истину, слепой достойно поднял голову и заявил:

— Стража, я протестую! Я римский гражданин.

Один из сообщников Кая разразился смехом и заметил:

— Какой ценный комедиант для театра! Он мог бы сыграть роль обнищавшего патриция.

Энергичные протесты неузнанного зятя Ветурия не помогли. Через несколько мгновений их уже окружала грубая и невежественная толпа. Со всех сторон неслись оскорбительные слова.

Униженные и молчаливые, измученные душой и телом, Тациан и Цельс были брошены в тюрьму в старом подземном лабиринте Эскилина, наполненного рабами-христианами и несчастными нищими, считавшимися отбросами общества.

Для Тациана, глаза которого были погружены во мрак, декорации, в сущности, не изменились, но поражённый Цельс, твёрдо державшийся своей веры, мог видеть всю тревогу этих сердец, брошенных в лабиринт тюрем, и оценить весь размах их собственных страданий.

Везде лежали тяжко стонущие старики, мужчины в ужасном состоянии опирались о грязные мрачные стены, закрывая лица руками, женщины в лохмотьях обнимали своих полумёртвых детей...

Но поверх стонов, смешивавшихся с отвратительными запахами, потихоньку возносились гармонические песнопения.

Христиане благодарили Бога за милость боли и бичевания, они радовались победе страдания.

Цельс был мягко очарован этими гимнами, тогда как Тациан, находившийся в состоянии возмущения и нравственной муки, спрашивал себя, какую чудесную власть мог иметь галилеянский пророк, чтобы поддерживать сквозь время верность тысяч существ, которые в несчастье возносили ему хвалу, забывая о своей нищете, печалях, идя на смерть...

Два тучных стражника с фонарями и аркебузами повели их в камеру, переговариваясь меж собой.

— К счастью, завтра все узники будут ликвидированы, - сказал один из них, - вредоносная зараза опять появилась. Сегодня их было тридцать!

— Я знаю, - пробормотал другой, - могильщики в тревоге.

Затем подчеркнул саркастическим тоном:

— Я допускаю, что даже хищники отказываются от такой вони.

— Власти действуют мудро, - сказал собеседник, - зрелище, как ты знаешь, будет состоять из нескольких африканских животных, однако, чтобы народ не слишком растрогался видом немощных и слабых, у нас будут пыточные столбы и кресты, где этих калек используют как живые факелы.

В отчаянии Тациан попробовал выразить свою последнюю реакцию.

— Солдаты, - с достоинством заявил он, - неужели не осталось судей в Риме? Как же можно арестовывать граждан без причины и осуждать их без рассмотрения их дел?

Один из солдат сразу же ответил на его вопрос, грубо толкнув их в узкую и сырую камеру.

С помощью слабых лучей света из дальних галерей Цельс собрал несколько тряпок, валявшихся на земле, и соорудил нечто вроде постели, моля приёмного отца лечь и отдохнуть.

Немногим позже тюремщик с дикими чертами лица принёс дневной рацион пищи - несколько кусков хлеба и грязную воду, которую жаждущий мальчик выпил большими глотками.

Затем оба они в течение долгого времени обменивались мыслями. Пока Цельс говорил о необходимости смирения и терпения, слепой высокомерно слушал его, словно должен был выпить всю жёлчь несправедливости, не имея права реагировать.

Позднее, когда они посчитали, что наступила ночь, они заснули, тесно обнявшись, в ожидании тревожных перспектив...

На следующий день Цельс проснулся в лихорадке.

У него ныло всё тело, он страдал от жажды и чувствовал себя утомлённым.

В тревоге, Тациан позвал тюремщика, чтобы попросить у него лекарства, но получил только грязную воду, которую мальчик поспешно и жадно выпил.

С опечаленной душой сын Варуса предался мыслям во времени. Он вспоминал об их счастливом домике и прекрасных прошедших днях. Он долго размышлял о тяжких испытаниях, которые стали наказанием дорогих ему родителей. Как мог отец переживать столько лет противостояние нравственных бурь, свалившихся на его голову?

Он ощущал огромные угрызения совести, думая о потерянном времени, проведённом в возвышении ложного алтаря тщеславия...

Как он мог считать себя выше других людей?

И тогда он стал размышлять о мученичестве всех тех, кто, как и он, находились здесь, в этих вонючих подземных лабиринтах, гонимые не заслуженным ими преследованием ...

Даже если он не мог согласиться с христианством, почему он не решился проникнуть в несчастные пейзажи нищеты своего времени? Скольких видел он рабов, переносивших ужасные страдания вместе со своими больными или едва живыми детьми? Сколько раз он выносил несправедливые приказы, тиранизировал страждущих, привязанных к работе на земле? У него было впечатление, что бывшие рабы сейчас поднимались в его уме и смеялись над его болью ...

Его тревожило прерывистое дыхание Цельса.

Почему лихорадка обошла его стороной и предпочла дорогого ему сына? Почему он, Тациан, не родился среди этих нищих рабов? Рабство было бы ему как бальзам на раны.

Теперь же он будет освобождён от ужасных воспоминаний, которые печалили его сознание.

Слёзы текли по его лицу, а он, стараясь утешить Цельса, гладил его по голове ...

Прошло несколько часов, отмеченных ожиданием и нравственной мукой, и теперь все узники получили приказ собираться.

Решётки открылись, и они вышли небольшой группой под крики стражей, выплёвывавших оскорбления и угрозы. Самые сильные были в наручниках, и на запястьях у них были широкие раны, но большинство были усталые больные, истощённые женщины, высохшие дети и дрожащие старики.

Несмотря на все их беды, они все восхищённо улыбались... Они возвращались к солнцу и чистому воздуху природы. Их оживлял свежий ветер с публичной дороги...

И Цельс тоже ощутил сказочный прилив энергии. Он вновь обрёл доброе расположение духа и с нежностью вёл отца. Под влиянием возвышенной надежды, читавшейся на лице всех его спутников, он делился лучащейся радостью со слепым.

Все знали, что их ждёт.

Они знали, что они, как стадо, ведомое на бойню, не должны ждать ничего иного, как высшей жертвы. Но христиане проявляли свою уверенность в более высокой жизни и шли вперёд спокойно, с поднятыми головами, и их лица проявляли смирение и прощение. Подобный вид, казалось, странным образом контрастировал с грубыми и насмешливыми словами истинных палачей, закоснелых в логове смерти.

После такого форсированного марша она подошли к грязному двору, где они будут ожидать ночного зрелища.

Помрачённый Цельс обвёл взглядом Флавианский Амфитеатр[24], который внушительно вставал перед ними после реставрации, осуществлённой по приказы Александра Севера.

Четырёхуровневый фасад на трёх первых представлял собой дорические, ионические и коринфские полуколонны, между которыми открывались аркады, дававшие приют на двух промежуточных этажах статуям большой красоты. Сей архитектурный монумент был пропитан высокомерным величием.

Пышные коляски, носилки, квадриги и биги окружали здание амфитеатра.

При постороннем наблюдении подобного колосса, призванного обессмертить славу народа, никто не мог бы и подумать, что здесь великий народ предаётся лености и оргиям, грубости и смерти.

Трибун с отвратительной физиономией зачитал несколько строчек, провозглашавшие приговор узникам дня, а жестокие преторианцы грозили старикам, которые слишком медленно приближались к своим пыткам.

Сторонники Евангелия, тем не менее, казались чрезвычайно далёкими от картины, вызывавшей возмущение и страдание.

Счастливые совей участью, мужчины в лохмотьях обнимались, а истощённые женщины целовали своих детей с восторгом людей, идущих навстречу совершенному счастью.

Они не могли петь на протяжении своего пути из камеры в амфитеатр, но как только они оказались все вместе в огромной камере, откуда они должны были идти на смерть, они грянули осанну Христу с радостью существ, избранных для расцвета высшего триумфа, где они получат корону бессмертия.

Из других тюрем прибыли новые контингенты. И среди последних счастливый Цельс увидел Эраста Марселина.

Друг Эннио был брошен в тюрьму в ночь накануне, когда он слушал Евангелие на кладбище Каллисты.

Эта встреча стала истинным благословением.

Даже Тациан, остававшийся настороже и в тревоге, внезапно ощутил определённое утешение.

Полный счастья, которое светилось в его глазах, старец с дороги Остии говорил, что был брошен в камеру, и подтверждал свою признательность небесам за милость мученичества, где он обретал духовную победу.

Видя радостное любопытство окружавших его людей, он вытащил небольшой кусок старого рулона и прочёл красивые слова Первого Послания апостола Павла к Фессалоникийцам:

— «Радуйтесь всегда»!

И с доброй улыбкой сказал:

— Братья мои, за всё своё долгое существование в восемьдесят лет отрывок Священных Писаний- это всё, что у меня осталось...

И добавил:

— Возрадуемся!... Живущий в Евангелии находит божественную радость... Мы избраны среди миллионов призванных этого века! Восхвалим славу умереть словно масло горящего фитиля, чтобы засиял свет! Наиболее благородные деревья отбираются для создания сада, самый чистый мрамор предназначен для шедевров скульптора!...

С душой, полной восторга, он заметил:

— На клыках хищников самые священные зёрна живой веры превращаются в белую муку, чтобы хлеб милости всегда был на столах человеческих созданий!... Пусть растёт в нас надежда, потому что написано: «Будь верным до смерти, и я дам тебе корону жизни».

Эти замечания вызвали лучистое видение блаженства на всех лицах.

В восторге, собрание в лохмотьях казалось охваченным бесконечным счастьем.

Эти слова ободрения вызвали у Цельса чувство горячности, и Эраст возвысил голос, присоединяясь к песнопению радости.

В молчании, Тациан спрашивал себя, почему он был приведен к свидетельству христиан, поскольку, поистине, он не разделял их принципов...

Какая непреодолимая судьба вела его, таким образом, к Христу, которого он умышленно всегда избегал? Почему он связан с «галилеянами» таким образом, что не оставалось ничего иного, кроме как соединиться с ними в их жертве? Какая воля бессмертных богов сделала так, что он воспылал такой большой любовью к Цельсу Квинту, что он стал для него любимым сыном, хотя, по сути, он был всего лишь неизвестно кем рожденным мальчиком?

Сосредоточившись, он вновь просматривал своё прошлое, неустанно ища в нём нечто...

Но у него уже не оставалось времени на этот мысленный монолог.

Снаружи безумствовала толпа.

Надвигалась ночь, холодная и безоблачная.

Вопли начинались у монументальных колонн здания и отзывались в его основании.

По мере того, как наступала темнота, усиливалось и движение зрителей.

Постепенно крики толпы нарастали и сливались с музыкой лютней, цимбал и тамбуринов, что создавало невообразимый шум.

Узники, которые должны были появиться на арене лишь к концу зрелища, молились и пели, а некоторые, более просветлённые, привлекали внимание слушателей впечатляющими и ободряющими воззваниями, призывая славу распятого Иисуса и пример мученичества в вере.

После ристалищ, во время которых многие сражавшиеся расстались с жизнью, настал черёд экзотических танцев, затем декорации были сменены.

Перед сотней тысяч неистовствовавших зрителей были установлены кресты и пыточные столбы, обмазанные смолами.

Больных христиан отделили от тех, кто, свободные в своих движениях, могли принимать участие в спектаклях. Среди них оказался Цельс Квинт, грубо вырванный из отцовских рук.

Доверительным взглядом юноша обратился к Эрасту с молчаливой просьбой подвести Тациана к столбу, где он был привязан, и, пока обильные слёзы текли по лицу сына Варуса Квинта, отважный юноша говорил ему:

— Мужайся, отец мой! Мы будем вместе... Смерти нет, а царство Иисуса навсегда!...

После долгих минут ожидания узников отвели на праздничную арену. Поскольку в струнах их душ вибрировала небесная сила, они хвалили Господа, который ждал их на небесах.

Люди с грубыми лицами и дрожащие больные, раненые и несчастные, старики, обрамлённые седыми волосами, и беременные женщины, молодёжь и дети с радостными лицами пели, счастливые, твёрдо убеждённые в обещающем блаженство царстве.

Держась за хрупкое плечо Эраста, Тациан вдруг отметил в себе самом нежданное и возвышенное обновление.

Эти разорванные несправедливостью мира души не молились на каменных богов.

Чтобы вдохновить подобную магию любви и смирения, надежды и счастья перед лицом смерти, Иисус должен был быть небесным Посланником, возвышенно царившем в их сердцах.

Его душа погрузилась в таинственную радость...

Да, наконец, он признал в эти последние мгновения, что время, словно долгая и сильная буря, прошлось по его жизни, разрушая ложные идолы гордыни и тщеславия, невежества и иллюзии ...

Буря страданий оставила его с пустыми руками.

Он всё потерял ...

Он был одинок.

Но в эти краткие моменты он нашёл единственную реальность, достойную быть прожитой — Христа — как идеал высшего человечества, которого он должен был достичь ...

Он вспомнил о Бландине, Василии и Ливии, храня впечатление в глубине сердца, что все трое здесь, протягивают ему руки с улыбками света.

Он с несказанной любовью вспомнил Варуса.

Найдёт ли он своего родителя по ту сторону смерти?

Он никогда не испытывал подобной ностальгии к своему отцу в подобный краткий миг... Он бы всё отдал, чтобы вновь увидеть его и сказать ему с нежностью, что в этот миг смерти его жизнь не казалась ему более напрасной!...

Он заплакал! Впервые в жизни он плакал от понимания и признательности, эмоций и радости...

Он вспоминал тех, кто ранил его сердце в течение жизни, и, словно примиряясь с самим собой, он посылал всем мысли ликующего мира...

Однак, те несколько метров, пройденных им по искупительному пути, уже закончились ...

Опираясь на Марселина, он слышал дикие крики зрителей, тесно сидевших на местах подиумов, в галереях, на платформах и на ступеньках лестниц.

В животном порыве тысячи и тысячи голосов хором ревели:

— Хищников! Хищников!...

Внутренне преображённый, Тациан улыбался...

Быстро оглядев арену, Эраст нашёл столб, к которому был привязан Цельс, ожидавший казни, и смог исполнить своё обещание, подведя отца к сыну в самый последний миг его жизни.

— Сын мой! Сын мой!... - в счастье рыдал Тациан, ощупывая тело Цельса, чьи плотские руки не могли больше погладить его, - я ощутил в себе силу Христа!... Теперь я тоже христианин!...

Внутренне ликуя от того, что достиг самой прекрасной мечты своей жизни, Цельс вскричал:

— Вознесём же хвалу Богу, отец мой! Да здравствует Иисус!...

В этот миг пьяные солдаты заложили огонь под брёвна, которые быстро загорелись.

Стоны, тихие зовы, призывы о помощи и приглушённые молитвы стали раздаваться отовсюду среди разраставшихся языков пламени, которые, потрескивая деревом, множились на воздухе, словно встревоженные змеи, провозглашая несправедливость, а львы, пантеры и дикие быки выбежали на большую арену, разогревая ярость толпы, жаждавшей сильных ощущений и крови.

Став на колени перед Цельсом Квинтом, который в восторге глядел на него, слепой понял, что близок конец, и попросил:

— Сын мой, научи меня молиться!...

Тем временем, огонь уже добрался до тела мальчика, который корчился от боли. Сдерживаясь, Цельс, омытый глубоким спокойствием сказал ему:

— Отец мой, прочтём молитву Иисусу, которую так любила Бландина!... Отче наш, сущий на небесах ... Помолимся вслух...

Здесь и там голодные хищники пожирали тела и разрывали человеческие органы, но словно живя теперь лишь во имя веры, освещавшей его в этот последний час, коленопреклонённый Тациан повторял эту трогательную молитву:

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твоё, да придёт царствие твоё, да будет воля твоя на земле, как и на небесах. Хлеб наш насущный дай нам сегодня. Прости нам обиды наши, как и мы прощаем обидевших нас. И не введи нас в искушение, но избавь нас от зла, поскольку твои Царствие, и Сила, и Слава во веки веков. Да будет так.

Обращённый римлянин больше не слышал слов своего сына.

Загоревшаяся голова Цельса упала на грудь...

Тациан хотел было возвысить голос, когда лапы какого-то зверя неудержимо поволокли его на посеребренный песок арены.

Он получил сотрясение мозга, затем был внезапный шок, как если бы Христос посылал чудесный свет его потухшим зрачкам. Он вновь обрёл зрение и увидел себя возле своего собственного тела, лежавшего неподвижно на окровавленном песке.

Он стал искать Цельса Квинта, но, о, божественное счастье! ... Он увидел, как со столба пыток появился не приёмный сын, а его собственный отец, Варус Квинт, который протягивал к нему руки, бормоча:

— Тациан, сын мой, теперь мы сможем трудиться, вознося хвалу Иисусу!...

В восхищении, он заметил, что свои останки покидают души героев, окутанные туниками света, принесёнными существами, которые более походили на прекрасных воздушных ангелов.

Он целовал отцовские руки, словно утоляя глубокое желание, долго терзавшее его. Он хотел сказать что-то, когда появились Бландина, Василий, Ливия и Руфус, распевая гимны радости в группе блаженных Духов, которую составляли Корвин, Лукен, Гортензия, Сильвен и многие другие сторонники веры, которые обращали к ним улыбки доверия и любви!

Поверх чёрной массы амфитеатра, пронизывая мрак, сотни лучистых душ вздымали знамёна лилий, на которых сияло трогательное и возвышенное приветствие:

Аве, Христе! Те, кто будут жить вечно, славят и приветствуют тебя!

***

В небесах открывался ослепительный путь...

Опьянённый радостью, Варус Квинт прижимал своего сына к груди и, окружённый большим количеством друзей, возносился в небеса, как славный победитель, которому удалось вырвать из трясины мрака бриллиант, очищенный болью жизни, с тем, чтобы тот засиял полным светом...

***

На земле жестокость торжествовала победу.

В зловещем триумфе резни и смерти толпа ревела при виде сожжённых тел, а вдали на бесконечном небосводе, покой которого выражал неизменную любовь Бога, сверкали звёзды, показывая людям доброй воли их славное будущее...

Перевод на русский язык: СПАРТАК СЕВЕРИН, Ноябрь 2011 года, Минск, БЕЛАРУСЬ

Translation into Russian: SPARTAK SEVERIN, November 2011, Minsk, BELARUS