- Кровопийцы! Холуи царские!
- Что вы делаете, ироды? Душить вас, подлецов, мало!
Напор подходивших колонн был так велик, что они прорвали заслон. Некоторые хватали городовых за ноги, тащили их с лошадей, вырывали плети. Растерявшаяся полиция отступила. А озлобленная и грозная людская масса неудержимо двигалась к центру города. Над ней развевались красные флаги. Возле моста через Неву еще более многочисленный отряд конных городовых врезался в скопление людей, рассыпая налево и направо град ударов. Тех, кто успел прорваться на мост, встретили плетьми всадники, скакавшие с другого берега реки. Толпа дрогнула и подалась назад, растекаясь по дворам.
В других местах демонстранты вновь собирались в колонны, то здесь, то там возникали митинги. Один из них состоялся на набережной Малой Невки. Народ жадно слушал ораторов, говоривших о том, что пора кончать опостылевшую войну, требовавших хлеба для рабочих и их семей. Их выступления вызывали одобрительный гул. Вдруг на парапет взобрался какой-то интеллигент. Он закричал:
- Опомнитесь! Подумайте, что вы делаете, против кого идете? Вас мутят немецкие шпионы и предатели. Не поддавайтесь им!
Его слова встретили с возмущением. Раздались голоса:
- Откуда ты взялся такой умный?
- А ну, катись отсюда!..
Незадачливого проповедника столкнули с возвышения и довольно сильно намяли ему бока. Его место занял человек в промасленной рабочей куртке...
Митинги и демонстрации продолжались весь день. Часть рабочих Выборгской стороны прорвалась через Сампсониевский мост на Троицкую площадь. Там снова произошла ожесточенная схватка с полицией. Волнения не утихли и на следующий день. К вышедшим на улицы присоединялись новые тысячи трудящихся. Они шли от окраин к центру, минуя мосты, переходя Неву по льду. Многие, уже не таясь, кричали: "Долой царя!"
Еще большего размаха выступление пролетариата достигло 25 февраля. В разных частях города происходили схватки с городовыми. На улицах появились войсковые подразделения. В некоторых местах полицейские и солдаты стреляли в безоружных рабочих. Охранка хватала всех, кого подозревала.
В эти дни я и мой новый товарищ Андрей Козырин также участвовали в митингах и демонстрациях. Чувствовалось, что решительный час приближается. Еще не связанные с какой-либо большевистской организацией, мы действовали самостоятельно.
Жестокость полиции, расстрел рабочих демонстраций не запугали людей, а только подлили масла в огонь. Правительство поняло это и поспешило расставить на центральных улицах Петрограда пулеметы, привести в боевую готовность воинские части. Но тут случилось то, чего власти меньше всего ожидали: расквартированные в столице полки вышли из повиновения.
27 февраля улицы столицы вновь заполнились возбужденными толпами. Не пройти было и по Сампсониевскому проспекту. Всюду митинги, митинги, митинги... Одни рассказывали, как была расстреляна демонстрация на Знаменской площади, другие - о том, что солдаты Павловского полка открыли огонь по конным городовым, избивавшим рабочих. Эта весть была встречена с восторгом. У нас, на Выборгской стороне, вскоре появились солдаты Волынского полка. По толпе молниеносно разнеслась весть о том, что они застрелили командиров и присоединились к народу. Нашей радости не было предела. Раздались возгласы:
- И нам вооружаться надо!
- Хватит терпеть!..
Мы с Андреем Козыриным находились неподалеку от завода "Новый Лесснер". Напротив него стояли бараки, в которых размещались солдаты самокатного полка. Они сгрудились возле забора, наблюдая за происходящим, прислушивались к разговорам. К ограде, за которой располагались самокатчики, подходил народ. Вскоре людей собралось столько, что они стали наваливаться на ограду. У ворот появились солдаты с винтовками, их вел офицер с большой черной бородой. Выйдя вперед, он поднял руку и крикнул:
- Прошу разойтись! Не заставляйте прибегать к силе... Убедительно прошу...
В голосе офицера слышалась скорее просьба, чем приказание. Толпа шумела и напирала еще больше. Внезапно к офицеру подскочил рослый парень, рванул его за воротник и оттолкнул в сторону. На помощь к командиру кинулся унтер-офицер, мы бросились помогать парню. Завязалась короткая схватка. Стоявшие во дворе вооруженные самокатчики молча наблюдали эту сцену, не проявляя ни малейшего желания прийти на помощь своему начальству. Очистив путь, мы бросились к баракам. Ворвавшись в ближайший из них, направились к винтовочной пирамиде. Солдаты не препятствовали нам разбирать оружие, а офицеры куда-то исчезли. Через несколько минут винтовки были в наших руках. Теперь мы почувствовали себя куда увереннее.
- Пусть попробуют сунуться городовые, - говорили рабочие, - покажем им кузькину мать!
Кто-то сказал, что надо идти на Петроградскую сторону. Мне тогда казалось, что народ действует стихийно, но позже узнал, что выступлением рабочих руководил Выборгский районный комитет РСДРП, члены которого были в гуще происходящих событий. Тысячи выборжцев двинулись к центру города, переходя Неву по льду, опрокидывая заставы на мостах. Часть восставших направилась громить ближайшие полицейские участки.
Вместе с Козыриным я присоединился к отряду, который двинулся к казармам конных городовых на Петроградской стороне. Мы беспрепятственно проникли внутрь помещений. В них никого не встретили. На полу валялись шашки, шпоры, желтела россыпь патронов. Все свидетельствовало о поспешном бегстве. Да и понятно - одно дело избивать плетьми беспомощных женщин и совсем другое - сражаться с вооруженными рабочими...
В одной из комнат обнаружили шкафчик, на нем висел большой замок. Козырни, не раздумывая, сбил его прикладом. Открыв дверцы, увидели много револьверов. Их тут же роздали тем, у кого ничего не было.
Двинулись дальше. На какой-то улице к нам подошли солдаты и позвали к себе в часть. Они объяснили, что сами не решаются выступить, но оружие рабочим охотно отдадут. Просьбу солдат уважили немедля. Еще несколько сот выборжцев получили винтовки.
На Выборгской и Петроградской сторонах больших столкновений с полицией не было. Основные схватки развернулись на центральных улицах и площадях столицы. Когда мы подоспели туда, все уже было кончено. Рабочие и присоединившиеся к ним солдаты разгромили все очаги сопротивления. С радостью я узнал, что вместе с поднявшимся на борьбу против царизма народом активно действовали петроградские матросы.
Февральская революция победила. Вскоре мы услышали об отречении Николая II от престола. Впервые узнали об этом на митинге, который происходил на углу Каменноостровского и Большого проспектов. Какой-то господин зачитал текст царского отречения, а затем сообщил, что от престола отказался и великий князь Михаил. Он рассказал также, что создано Временное правительство во главе с князем Львовым. Свое выступление господин закончил патетическим призывом:
- Да здравствует свободная Россия!
Оратору от души аплодировали. Многие рабочие, присутствовавшие на митинге, в то время искренне считали, что победа теперь уже достигнута, что вместе с отречением царя, как по мановению волшебной палочки, изменится вся жизнь. Они еще не подозревали о том, что их мужеством и кровью воспользовались те же самые хозяева, на которых они так долго гнули спину.
Революция продолжается
Андрей Козырин и я отправились в Кронштадт. Мы спешили к товарищам по службе, по подполью. Этот город выглядел совсем не так, как прежде. Раньше матросы и солдаты проходили по центральным улицам боязливо, торопясь миновать места, где можно было нарваться на начальство, а то и на самого адмирала Вирена. Улицы, на которых хозяевами чувствовали себя лишь офицеры, были малолюдны.
Теперь же Кронштадт предстал перед моими глазами шумным, оживленным, переполненным людьми. Они занимали не только тротуары, но и мостовые. Всюду мелькали красные банты, приколотые поверх бушлатов, шинелей и пальто. Очень редко встречались офицеры. Держались они отнюдь не так уверенно, как совсем недавно. Бросалось в глаза, что почти все матросы и солдаты были без погон. Многие из них демонстративно не приветствовали начальство, а последнее делало вид, что не замечает этого.
Мы с Андреем также находились в этом пестром потоке. Затем он попрощался и пошел в свой полк. Я продолжал путь один. На одной из улиц увидел большую колонну вооруженных матросов. Быстрым шагом они направлялись к пристани. В первом ряду шагал рослый молодец, лицо которого мне показалось знакомым. Это был Головач, служивший прежде на "Павле I". Он тоже узнал меня и выбежал из строя. Я поинтересовался, куда спешит отряд.
- Понимаешь, какое дело, - торопливо заговорил он, - поступили сведения, что на Кронштадт из Питера движется пулеметный полк усмирять нас... Надо успеть занять позиции.
- Не может того быть, - усомнился я, - пулеметный полк перешел на сторону революции и вряд ли пойдет против матросов. Это провокация какая-то.
- Да и мне так кажется, - обрадовался Головач, - но кто его знает... надо идти. Приходи вечером в экипаж, поговорим...
И он помчался вслед за ушедшей вперед колонной. Провожая его взглядом, я вспомнил, как мичман Батогов бил Головача по лицу. Попробовал бы теперь он сделать это! А может быть, уже и в живых нет того мичмана?
О том, что делается в Гельсингфорсе, я мог только догадываться. Не была еще ясна мне и обстановка в Кронштадте. Надо было скорее разыскать кого-либо из товарищей. Где находятся Сладков и Ульянцев, я не знал и ничего о них не слышал с того самого дня, когда мы расстались в здании суда после оглашения приговора. Филимонов и Кузнецов-Ломакин, видимо, на фронте. Оставалась надежда найти Зайцева, и я отправился в службу связи на Петровскую улицу.
К счастью, Владимир Михайлович был на месте. Он выглядел усталым, но был весел и оживлен. От него я узнал подробности о революционных событиях в Кронштадте.
Весть о том, что в Петрограде начались рабочие волнения, сюда долетела очень быстро. Об этом говорили в домах и на улице, на кораблях и в казармах. Командование гарнизона почувствовало, что в воздухе запахло грозой, и попыталось как-то изолировать личный состав. Оно запретило увольнение матросов и солдат в город, постаралось закрыть все каналы информации о том, что творится в столице, держало нижние чины в полном неведении о происходящем.
Однако сведения из Петрограда все равно просачивались в крепость. Их приносили рабочие Пароходного завода, передавали матросы службы связи, дежурившие у телефонов и телеграфных аппаратов. Руководители подпольных групп были предупреждены о том, что надо быть готовыми к возможному выступлению.
Утром 28 февраля комендант крепости адмирал Курош, получивший сообщение, что в столице создан Совет рабочих и солдатских депутатов, собрал на совещание офицеров. Он поинтересовался, можно ли использовать кронштадтский гарнизон для подавления восстания в Петрограде. Собравшиеся в один голос заявили, что матросы и солдаты не станут стрелять в рабочих. Военный губернатор Кронштадта адмирал Вирен мобилизовал полицию и приказал ей расставить на чердаках домов пулеметы.
Не сидели сложа руки и военные партийные организации. Они готовили людей к вооруженному выступлению, договорились о сроке - в ночь на 1 марта.
Первым поднялся учебно-минный отряд. Захватив винтовки, матросы вырвались на улицу, где встретились с солдатами 3-го Кронштадтского крепостного полка. Вместе подошли к воротам 1-го Балтийского экипажа и дружным напором сорвали их с петель. К восставшим сразу же присоединились моряки переходящей роты - той самой, где были собраны наиболее "неблагонадежные" нижние чины. Их примеру последовал и весь экипаж. Офицеры были немедленно арестованы.
Восстание быстро охватило весь Кронштадт. Полицейские и жандармы попрятались. Часть офицеров - наиболее ненавистных и оказавших сопротивление - была перебита. Некоторые командиры перешли на сторону революции. Поздно ночью матросы выволокли из дома насмерть перепуганного Вирена. Его отвели на Якорную площадь, где собрались тысячи людей. Некоторые предлагали судить его. Но ненависть к жестокому адмиралу была слишком велика. Народ требовал: "Смерть тирану!" Вирена тут же застрелили, труп сбросили в овраг.
К утру 1 марта весь Кронштадт был в руках восставших. Лишь группа городовых, засевших в полицейском участке, еще отстреливалась. Артиллеристы подтащили трехдюймовую пушку и ударили по ним прямой наводкой.
На общекронштадтском митинге, состоявшемся на Якорной площади, избрали новый орган власти. Он был назван Комитетом общественного движения. Его председателем стал студент Ханох.
Рассказав мне об этом, Зайцев добавил:
- Комитет у нас получился явно неудачный - ни рыба ни мясо. Авторитет не тот. К тому же вслед за Временным правительством он ухватился за лозунг: "Война до победного конца!" С этим солдаты и матросы никак не согласны. Будем создавать свой Кронштадтский Совет по примеру рабочих и солдат Петрограда.
Зайцев предложил мне остаться в Кронштадте, войти в местную организацию большевиков. Я отказался - мечтал скорее попасть на свой корабль. Тогда Владимир Михайлович посоветовал разыскать матросов, списанных с "Павла I" за политическую неблагонадежность, и группой двигаться в Гельсингфорс. Предложение было разумным, и я ухватился за него. Пошел по всем военно-морским частям. После двухдневных поисков нашел человек двенадцать. Все они охотно согласились вернуться на линкор, который в Гельсингфорсе первым поднял флаг восстания.
Нам нужны были проездные документы. А мне к тому же еще и какая-нибудь бумажка, удостоверяющая мою личность. В это время в Кронштадте кроме Совета рабочих депутатов был уже и Совет военных депутатов (потом они объединились). В него я и направился.
В здании, где он размещался, царила сутолока. Матросы и солдаты шли сюда по самым разным поводам. Были и просто любопытные. Найти в этой неразберихе нужное лицо казалось невозможным, тем более что четкого распределения обязанностей среди депутатов еще не было. Лишь после долгого блуждания по комнатам мне удалось напасть на члена исполкома, занимавшегося оформлением всякого рода документов. Он был в офицерской форме, но без погон. Выслушав меня, исполкомовец задумался, потом спросил:
- А позвольте узнать, по делу какой партийной организации вы привлекались охранкой?
- По делу Главного судового коллектива большевиков.
- Так-так, - протянул он, - допустим, что так... Ну, а чем же вы можете доказать, что вы и есть то лицо, за которое себя выдаете? Хоть что-нибудь подтверждающее, что вы действительно матрос с линейного корабля "Император Павел I", у вас сохранилось?
- Нет. Но в Кронштадте меня знают. Например, в Первом Балтийском экипаже, да и в военно-морской тюрьме найдутся документы обо мне...
Офицер пожал плечами, заметив, что в тюрьму он не побежит. От него я вышел обескураженным. Нагруженный в невеселые мысли, не обратил внимания на человека, шедшего по коридору. Но он: сам кинулся ко мне. Это был Иван Давыдович Сладков - осунувшийся, бледный, но жизнерадостный. Царская каторга изменила его только внешне. Он отвел меня в спокойный уголок и первым делом спросил, почему я в штатском. Узнав о моих приключениях, Сладков покачал головой:
- Досталось, однако...
- Мне что, - возразил я, - вот ты на каторге хлебнул так хлебнул, наверно.
- Было, - согласился Сладков, - но теперь все позади. И тебе пора опять в матросскую робу влезать. Или решил - на гражданке лучше?
Я рассказал о положении с документами. Иван Давыдович пообещал помочь. Однако и его вмешательство сначала не помогло. Пришлось позвать еще одного моего товарища по судебному процессу в октябре 1916 года - Тимофея Ульянцева. Он был освобожден Февральской революцией и стал одним из первых членов Кронштадтского Совета. Они добились выдачи мне документов и матросского обмундирования.
Прощаясь с ними, я сказал, что, по моим наблюдениям, в Кронштадтский Совет избрали немало случайных людей.
- Конечно, есть такие, - согласился Сладков, - и очень даже много. Сейчас ведь как выбирают - голосуют прежде всего за тех, кто красиво говорить умеет, кто громче других кричит, что он за свободу и демократию. Люди у нас еще не искушены в политике. Иным каждый крикун революционером кажется. Но ничего - время научит разбираться. А мы постараемся, чтобы эта учеба шла быстрее.
В тот же день я распрощался с Кронштадтом, успев лишь на полчаса заскочить к родным. Когда вся наша группа, в которой выделялся своим огромным ростом Головач, собралась на пристани, мы отправились в путь. Дорога лежала через Петроград, и я предложил товарищам зайти в Совет рабочих и солдатских депутатов, помещавшийся в Таврическом дворце.
- Возьмем там свежие газеты, литературу...
Возражать никто не стал.
Когда, отобрав необходимые издания, стояли в коридоре, к нам подошел пожилой человек, похожий на врача или учителя. Невесело оглядев нас с ног до головы и ни к кому не обращаясь, он со вздохом сказал:
- Нет, не простит Россия такого преступления...
- А в чем дело? - поинтересовался рослый Головач.
- Что вы имеете в виду? - спросил и я. После долгой паузы незнакомец ответил:
- Я имею в виду то, что гельсингфорсские матросы убили командующего Балтийским флотом адмирала Непенина... Позор на всю Россию!
Мы попытались узнать у гражданина, как это случилось. Оказалось, что он подробностей не знает, прочитал лишь краткое сообщение в газете. Обстоятельства гибели адмирала Непенина мне стали известны позже.
По моему глубокому убеждению, матросы никогда бы не подняли руку на Непенина, если бы он не придерживался нелепой и опасной линии поведения. Получив известие о революции в Петрограде, Непенин не нашел ничего лучшего, как скрыть эту весть от матросов. Он запретил увольнения на берег. Но замолчать революцию было невозможно. Газеты, выходившие в Гельсингфорсе, писали о ней открыто, ее приветствовали на всех рабочих митингах, а Непенин делал вид, что ничего не случилось. Возможно, надеялся, что все еще повернется вспять. Много лет спустя мне попалась в руки телеграмма, полученная Непениным из Ревеля от командующего 1-й бригадой крейсеров Пилкина. В ней говорилось: "Считаю долгом донести, имея единственной целью сохранить для войны личный состав и суда, следую вашим приказаниям, насколько это возможно, в зависимости от меняющихся обстоятельств. Категорические требования не пускать на берег команду неисполнимы и усложняют чрезвычайно задачу, вызывая риск проникновения толпы на суда. Положение более тяжелое, чем предполагаете. В исключительную минуту нужны исключительные средства, почему предвижу необходимость невольно нарушить ваши требования и, может быть, принять участие в торжественной манифестации единения флота с новым правительством и народом. Если в Гельсингфорсе спокойно, ваше присутствие было бы драгоценно".
Но Непенин сидел на пороховом погребе, который с минуты на минуту мог взорваться. Если бы командующий флотом последовал призыву дальновидного Пилкина, события наверняка окончились бы без излишнего кровопролития. Однако Непенин выжидал. Днем 3 марта он подтвердил свой приказ, запрещающий манифестации.
Такое поведение Непенина к добру не привело. Возбуждение матросов па кораблях достигло высшей степени, и уже в половине восьмого вечера того же дня Непенин в телеграмме на имя председателя Государственной думы вынужден был сообщить: "На "Андрее", "Павле" и "Славе" бунт. Адмирал Небольсин убит. Балтийский флот как боевая сила сейчас не существует. Что могу, сделаю".
Не прошло и часа, как вслед за первой полетела новая депеша: "Бунт почти на всех судах. Непенин".
Командующий Балтийским флотом сам накалил страсти. Революцию нельзя отменить приказом, как это надеялся сделать адмирал.
Первым поднялся экипаж "Павла". По приказу еще не вышедшего из подполья комитета большевистской организации матросы захватили винтовки в караульном помещении и бросились на палубу. Вставший па их пути мичман Булич был убит. Против него никто не имел зла. Но он преградил дорогу восставшим, и его убрали. Командира 2-й роты лейтенанта Шиманского застрелили, когда он открыл огонь по матросам из своей каюты. Вслед за ним погиб старший офицер Яновский. Возле карцера матросы прикончили лейтенанта Славинского, отказавшегося выпустить арестованных. Вскоре линкор был в руках революционных моряков. На клотике мачты вспыхнул красный огонь.
Услышав выстрелы на "Павле I", за оружие взялись моряки на "Андрее Первозванном", а за ними и на других кораблях, стоявших в Гельсингфорсской базе.
Вскоре восстанием был охвачен весь флот.
На "Павле I" убили всего нескольких офицеров, тех, кто пытался оказать восставшим сопротивление. Исключение составляет лишь старший офицер Яновский. С ним рассчитались за прежние издевательства.
Старший штурман Ланге в момент восстания был на берегу. На борт вернулся, когда все уже было кончено. Едва он появился на палубе, его окружила группа разъяренных моряков. Услышав их возгласы, Ланге понял, что ему угрожает. Он стал умолять, чтобы ему сохранили жизнь. Признался, что шпионил за матросами, но не один.
- Вы и не подозреваете, кто еще ходит среди вас, - выкрикивал Ланге.
В этот момент его кто-то ударил прикладом по голове. Упавшего штурмана добили. В ту минуту все считали такой поступок естественным. Лишь потом многие стали высказывать мысль, что договорить Ланге не дал один из тех, кто сам был связан с охранкой.
Разоблачить этого человека не удалось.
Адмирала Непенина матросы не собирались трогать. Решили просто своей властью сместить. На многотысячном митинге они избрали нового командующего флотом - адмирала Максимова. Его на кораблях уважали за человечное обращение с нижними чинами. Непенин же повел себя вызывающе. Он заявил, что сдаст должность только по приказу правительства. Тогда группа вооруженных моряков явилась на "Кречет", где помещался штаб командующего, арестовала адмирала и повела его на гарнизонную гауптвахту. По дороге наиболее горячие из конвоиров застрелили его...
Постепенно страсти улеглись. На кораблях были избраны судовые комитеты. Они с первых нее дней начали наводить твердый революционный порядок. У складов оружия выставили надежную охрану, в порт и в город выслали матросские патрули.
Наша группа прибыла в Гельсингфорс 7 или 8 марта. На корабле нас приняли тепло. Я встретился со старыми друзьями. Взаимным расспросам не было конца. Потом пошли осматривать корабль. На палубах, в кубриках, в казематах и боевых службах - везде был образцовый порядок. Я рассказал товарищам о статьях петербургских газет, в которых утверждалось, что на Балтийском флоте царит анархия, нет дисциплины. Они только посмеялись над писаниями буржуазных газетчиков.
- Чья бы корова мычала... - добродушно сказал Иван Гурьянович Чистяков, - поучиться им всем не мешало бы у революционных матросов. Такого порядка, как сейчас, на кораблях отродясь не бывало. Раньше из-под палки все делали, а теперь сознательно.
Иван Гурьянович был старым членом нашей корабельной большевистской организации. Когда я впервые попал на линкор, он вместе с другими старослужащими учил меня нелегкому матросскому делу. Руководящей роли в подполье Чистяков никогда не играл, но уважением пользовался. Это был настоящий богатырь: роста немного выше среднего, с широкими плечами и могучим торсом, туго обтянутым форменной рубахой. Его красивое лицо с небольшими усами и румянцем в обе щеки всегда выражало добродушное спокойствие. За покладистый характер Чистякова любили не только в нашей роте, но и в других подразделениях и службах. Его называли просто Гурьянычем. После Февральской революции он стал первым председателем судового комитета.
Многих своих старых товарищей я открывал для себя заново. Их характеры предстали передо мной новыми гранями, проявились неизвестными до сих пор качествами. В новой обстановке потребовались люди, умеющие командовать, вести хозяйственные дела. И они находились в народной гуще, конечно, не всегда подготовленные и опытные, но со временем становившиеся хорошими руководителями и даже специалистами.
Я, например, был удивлен, что одним из активных членов судового комитета стал унтер-офицер машинной команды Корпев. Этого человека я знал по подполью. Тогда он не играл сколько-нибудь заметной роли. Среди матросов был известен лишь умением лихо плавать. Иногда Корпев так далеко удалялся от корабля, что за ним посылали катер, опасаясь, что у него может не хватить сил вернуться. Кто сталкивался с ним ближе, знал, что он еще прекрасный специалист, хороший товарищ. В подпольной же работе Корнев был скорее сочувствующим, нежели активным членом организации. Но вот теперь команда избрала его в судовой комитет. И не ошиблась. Оказалось, что Корнев и способный организатор.
Таких членов в комитете было немало. С первых же дней комитет завоевал всеобщее признание. Его решения выполнялись безоговорочно.
Правда, военное руководство по-прежнему находилось в руках командира корабля. Комитет же ведал в основном делами, касающимися личного состава.
В свободное от службы время на палубе часто созывались митинги. На них обсуждались самые разные вопросы, начиная от взаимоотношения с правительством и кончая продовольственным снабжением. На одном из таких собраний был поднят вопрос о переименовании линкора. Все были согласны, что прежнее имя "Император Павел I" должно быть заменено. Предложений было много, спорили долго. В конце концов решили назвать "Республикой".
Кстати, весной 1917 года на Балтике по требованию матросов новые имена получили и другие корабли. Так, старый броненосец "Император Александр II" стал "Зарей свободы", линкор "Цесаревич" - "Гражданином", ледокол "Царь Михаил Федорович" - "Волынцем". Короче говоря, заменили все названия, связанные с царской фамилией. Бывшую плавучую казарму "Волхов" переименовали в "Новорусск". И не из-за слова "Волхов", а потому, что оно ассоциировалось с тюрьмой.
Имя "Республика" быстро прижилось к нашему линкору, экипаж которого пользовался на флоте большой популярностью, как один из наиболее революционных, всегда и во всем твердо поддерживавший линию большевистской партии.
В эти памятные дни команда избрала меня депутатом в Гельсингфорсский Совет и поручила сдать в исполком собранные на "Республике" серебряные медали и Георгиевские кресты. Поблагодарив товарищей за доверие, я отправился в путь. Сначала шагал довольно бодро, но скоро устал: металлическая шкатулка с наградами весила больше двух пудов. Может быть, такому силачу, как наш Гурьяныч, эта ноша - пустяк, но я весь облился потом, пока дотащился до исполкома. Зато как легко почувствовал себя, когда сдал все это богатство.
Тут же оформил свое избрание депутатом. Это оказалось несложным: сообщил, что избран от команды корабля, и мне сразу же выдали документ, пригласили на заседание.
Гельсингфорсский Совет первого созыва был крайне разношерстным по своему партийному составу. В него входили представители кораблей, стоявших в военно-морской базе, и солдаты Свеаборгской крепости, а также гельсингфорсского гарнизона. Большевиков среди них насчитывалось мало. Председателем исполкома избрали офицера Гарина, числившегося членом Российской социал-демократической партии большевиков. На деле же он, пожалуй, ближе стоял к меньшевикам. Говорил он цветисто. Однако почти все его выступления были расплывчатыми и туманными, состояли из общих фраз.
Заседал Совет часто и помногу, но серьезные вопросы разбирал редко. По мелочам иногда вспыхивали ожесточенные споры. К важным же проблемам подчас подходили формально.
Чтобы дать представление, что порой обсуждали депутаты, приведу такой пример. Как-то на трибуну поднялся унтер-офицер и начал говорить о взаимоотношениях матросов и солдат с командирами. Он правильно доказывал, что натянутые отношения, переходившие порой в прямую вражду, складывались годами. Но корень всех зол он видел в знаках различия. По его мнению, стоит только спороть их - и взаимоотношения улучшатся.
- Так снимем же, товарищи, знаки различия! - воскликнул унтер-офицер и тут же сорвал нашивки со своей формы.
Его жест был встречен аплодисментами. В зале многие начали "с мясом" отдирать свои лычки. К вечеру сотни матросов, вооружившись ножницами, вышли на улицы срезать погоны у офицеров. Командный состав кораблей отнесся к этому делу довольно спокойно, но приезжие офицеры сопротивлялись.
Конечно, такие "мероприятия" не способствовали улучшению отношений между рядовыми и командирами.
В Совет поступало много всевозможных жалоб и заявлений. Членам исполкома приходилось разбирать и конфликты, возникавшие на кораблях. Совету предлагали решить судьбу офицеров, арестованных в дни восстания. С этой целью на одном из заседаний была создана специальная следственная комиссия в составе пяти человек, В нее вошли матрос Толстов, солдат, двое офицеров - флотский и артиллерист из крепости - и я. Нам отвели помещение, где прежде размещалось охранное отделение. Кто-кто, а я этот дом хорошо знал: здесь меня допрашивали и фотографировали жандармы.
Тон в комиссии задавали мы с Толстовым. Остальные члены обычно соглашались с нашим мнением. Беда только, что между мной и Толстовым далеко не всегда царило согласие. Толстой был эсером, держался заносчиво, не раз напоминал, что его партия представлена во Временном правительстве. При решении вопросов он часто руководствовался не обстоятельствами дела, а своими симпатиями и антипатиями. Спорить с ним было трудно.
Нам приходилось рассматривать много дел. В большинстве случаев оказывалось, что офицеры были арестованы под горячую руку и ни в чем особенно не виноваты. Таких мы без проволочек отпускали. Случалось, что на некоторых просто наговаривали, сводили с ними личные счеты. Их тоже освобождали, сообщая в судовые комитеты имена клеветников.
Но попадались и такие, которые издевались над матросами или сотрудничали с охранным отделением. Толстов нередко склонен был и их простить. Тут уж я вставал на дыбы. Наши схватки с ним часто заканчивались ничем, и арестованных возвращали в тюрьму до очередного заседания.
Были дела и забавные.
Как-то нам довелось допрашивать командира миноносца - рослого и статного человека весьма внушительного вида. Его схватили матросы с другого корабля и обвинили в том, что он избивает своих подчиненных. Офицер (фамилия его Потемкин) заявил, что матросов не трогал и вообще презирает тех, кто бьет беззащитных.
- Но, если честно признаться, - сказал он, - двум дал в ухо. За дело. И до сих пор не раскаиваюсь.
- Интересно, гражданин офицер, у вас получается, - заметил солдат член нашей комиссии, - с одной стороны, не били, а с другой - по уху прохаживались. Как же вас понимать?
- А я расскажу. Судите сами. Однажды наш миноносец шел по шхерам. Места опасные: чуть в сторону от курса - или берег или мель. Идти можно только строго по вешкам, иначе беда. А рулевой возьми да и замечтайся. Глянул я - миноносец уже на веху идет. Еще минута - и налетим на камни, тогда - спасайся, кто может... Вырвал я штурвал из рук зеваки и в сердцах в ухо ему. Корабль успел отвернуть. Можно было, конечно, под суд отдать парня, но я этим и ограничился.
- За дело он получил! - сказал я. - Хотя способ воспитания и не могу одобрить, но - за дело. А второй случай какой?
- А о втором и рассказывать, собственно, нечего. Пожаловались мне как-то матрос, что баталер обнаглел и в открытую ворует продукты у команды. Проверил я - правда. Да еще держится нагло. Ну и вмазал ему разок для науки.
Я взглянул па увесистые кулаки Потемкина и подумал: "Надолго, наверно, запомнит их воришка".
Помолчав немного, Потемкин добавил:
- Здесь уже говорили, что подобный метод неправилен, но как было сдержаться?
- Почему неправильный метод? - воскликнул вдруг солдат. - Очень даже правильный! Жуликов завсегда бить надо... да покрепче еще!..
Все невольно улыбнулись в ответ на столь непосредственную реплику. Потемкина мы отпустили с миром, посоветовав ему, однако, сдерживать свои порывы. Кстати, арестован он был, как после выяснилось, по наущению баталера. А экипаж миноносца его любил.
- Позднее я спросил у Потемкина, не имеет ли он какого отношения к князю Потемкину. Он неожиданно подтвердил, что является потомком фаворита Екатерины II. Но при Павле I у Потемкиных были отняты почти все их богатства.
А одно дело меня просто потрясло. Матросы при аресте капитана 2 ранга Рыжея обнаружили в его каюте пудовую связку бумаг. Мы поинтересовались ею. Оказалось, что это в основном прошения и ходатайства о помиловании, поданные в 1905 - 1907 годах. На каждом из них имелись резолюции Рыжея, заканчивавшиеся одним словом: "Расстрелять".
Выяснилось, что в дни первой русской революции Рыжей командовал карательным отрядом, действовавшим в Прибалтике. Царский прислужник беспощадно расправлялся с восставшими. На его совести - сотни загубленных жизней.
Мне да и другим членам комиссии было непонятно, зачем каратель хранил все эти бумаги, полностью обличавшие его звериный облик? Может быть, он гордился тем, что его имя когда-то вызывало дрожь у людей?
Случай с Рыжеем выходил за рамки обычных дел, и мы долго решали, переправить ли его в Прибалтику, чтобы палача судили родственники и знакомые погибших, или же довести дело до конца здесь, в Гельсингфорсе. Но Рыжей сам распорядился своей судьбой. Понимая, что на помилование рассчитывать не приходится, он покончил с собой, бросившись в лестничный пролет, когда его переводили из одной камеры Нюландской тюрьмы в другую.
Большевики
Самой многочисленной партией в Гельсингфорсе после революции оказалась эсеровская. Эсеры захватили большинство в местном Совете, главенствовали на митингах, наладили выпуск газеты. Опору себе они находили главным образом среди солдат - выходцев из крестьян. А их в Гельсингфорсе и окрестностях было до ста пятидесяти тысяч. На кораблях социал-революционеры пользовались меньшей поддержкой, хотя корни их и здесь сидели глубоко. Меньшевики и анархисты ни на кого не оказывали сколько-нибудь серьезного влияния. Политическая борьба в этот период развернулась главным образом между эсерами и большевиками.
Большевистская организация флота начала складываться вокруг коллектива партийцев "Республики". Мы установили связь с другими кораблями, с рабочими мастерских Свеаборгского порта. Четкого плана в работе у нас поначалу не было. Сказывалось, что среди матросов было мало людей, подготовленных политически, а тем более теоретически. Нам трудно было противостоять эсеровским ораторам, приезжавшим из Петрограда. Очень часто они забивали нас своей эрудицией.
Организацию РСДРП в Гельсингфорсе возглавил Гарин - весьма любопытный, но крайне неопределенный человек. До войны он подвизался на литературном поприще, написал имевшую успех пьесу "Моряки". Гарин, может быть единственный из нас, умел выступать красиво, со слезой в голосе. На заседаниях он горячо приветствовал революцию и "наступающую новую эру". При каждом удобном случае подчеркивал, что он большевик. Но первые же его шаги на партийной стезе показали, что большевизм он понимает весьма туманно. Даже нам, не искушенным в политике, его взгляды казались больше меньшевистскими, чем большевистскими.
Неожиданно к нам прибыла подмога. Ранним мартовским утром на "Республику" явилась группа большевиков, присланных Петербургским комитетом. Надо ли говорить, как мы обрадовались? И особенно я и Марусев: среди приезжих был наш товарищ по "процессу двадцати" Кирилл Орлов. С ним мы не виделись с тех пор, как после приговора его отправили на каторжные работы. Кирилл представил своих товарищей. Один из них был прапорщик. Кроме Гарина, которого мы не считали большевиком, нам еще не встречались офицеры - члены РСДРП. Знакомство с прапорщиком Ильиным-Женевским скоро убедило нас, что он настоящий коммунист. Двое - Пелихов и Зинченко - кронштадтские матросы. Они хорошо знали условия работы на флоте. В группу входил также Борис Жемчужин - молодой человек, с решительным и волевым лицом. Он был членом Петербургского комитета партии. До революции за участие в подпольной работе среди студентов успел побывать в знаменитых "Крестах".
Приехавшие рассказали об обстановке в столице, а мы ознакомили их с положением дел в Гельсингфорсе. Узнав о "комитете Гарина", они предложили создать по-настоящему большевистскую организацию.
Опираясь на рабочих мастерских Свеаборгского порта, мы вскоре объявили о рождении Свеаборгского матросского коллектива РСДРП. Узнав об этом, Гарин вызвал к себе его руководителей и потребовал объяснений. Ему вежливо растолковали, что возглавляемая им организация но может претендовать на звание большевистской. Гарин с этим не согласился и потребовал провести общее собрание большевиков Гельсингфорса. Мы не возражали.
Началась подготовка к этому событию. В эти дни мы побывали на многих кораблях. Перед матросами выступили и приезжие. Особенно убедительными для моряков были речи кронштадтца Семена Пелихова. Раньше он состоял в партии эсеров. За участие в восстании на крейсере "Память Азова" его приговорили к каторжным работам. В начале мировой войны, видя, что его единомышленники заняли оборонческую позицию, Пелихов решительно порвал с ними. Освобожденный Февральской революцией, он вернулся в Кронштадт и вступил в партию большевиков. Хорошо зная эсеровскую идеологию, ее уязвимые места, Пелихов успешно боролся с ее приверженцами.
Прибывшие из Петрограда Ильин-Женевский и Жемчужин взялись за создание большевистской газеты. Техническую базу для нее нашли довольно быстро. По просьбе матросов финский сенат разрешил использовать свою типографию. Только за это следовало заплатить. А денег-то у нас как раз и не было. Дело чуть было не зашло в тупик.
Выручили матросы с "Республики". Созвав общекорабельный митинг, мы рассказали им о сложившейся обстановке. Моряки собрали тысячу финских марок. Для начала этого было вполне достаточно.
Ильин-Женевский и Жемчужин сняли маленькую квартирку на Высокогорной улице и стали готовить первый номер. В помощники им от "Республики" мы выделили молодого унтер-офицера Георгия Светличного.
"Волна" - такое название получила газета - вышла в свет 30 марта. Сверху на первой полосе крупными буквами было напечатано: "Российская социал-демократическая рабочая партия". Тут же лозунг: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" С гордостью передавали мы из рук в руки еще пахнувшую типографской краской "Волну" - орган Свеаборгского коллектива РСДРП. Она быстро завоевала популярность у читателей. А эсеровская "Нива" вскоре прекратила свое существование. Кстати, почти все ее наборщики перешли работать в "Волну".
Наша газета развернула широкую агитацию за создание единой большевистской организации Гельсингфорса. В статье "Организуйтесь!" разъяснялись цели и ближайшие задачи большевиков. В ней, в частности, говорилось: "Надо строить и собирать революционную силу народа, чтобы организовать отпор контрреволюционным попыткам помещиков и капиталистов, всегда готовых отобрать у народа его завоевания... А для этого необходимо, чтобы все социал-демократы, признающие программу партии не только на бумаге, объединились, слились в активной работе для расширения и продолжения дела революции".
Свеаборгский коллектив РСДРП призывал беспартийных матросов, рабочих и солдат вступать в ряды нашей партии. Однако мы не стремились расширять ряды во что бы то ни стало, как это делали, например, эсеры. Они иногда доходили до того, что после очередного митинга тут же записывали в свою партию всех желающих. А на мелких судах - даже не каждого в отдельности, а целыми командами. В то время многие по наивности "записывались" в ту партию, о которой услышали раньше, или же в ту, куда лучше приглашали.
Мне однажды довелось быть свидетелем разговора между двумя матросами-земляками, встретившимися на берегу. Один из них хвалился:
- Мы всем кораблем в эсеры записались... Кто-то предложил, проголосовали и - пожалуйста...
- Хе, мы, брат, выше вас хватили, анархистами заделались.
- А почему же выше?
- Потому, что нам обещали всем револьверы выдать. Анархисты - ребята отчаянные... никого не признают, и никакая власть им нипочем. Делай всяк, что хочешь!
По лицу "эсера" можно было видеть, что он сражен этими доводами и наверняка задумался: не податься ли и ему в такую партию, где револьверы дают и все дозволено.
Таких неопытных в политике ребят было много. За их счет партия эсеров росла, как на дрожжах. Зато впоследствии солдаты, матросы, рабочие покидали ее ряды с такой же легкостью. В конечном счете социал-революционеры очутились у разбитого корыта, превратились в кучку заговорщиков.
В начале апреля мы узнали, что в Россию через Швецию возвращается Ленин. Свеаборгский матросский коллектив решил послать своих представителей на станцию Рихимяки, через которую должен был проследовать состав, везущий вождя рабочих и крестьян. Вместе с ними посчастливилось поехать и мне.
Всего из Гельсингфорса в Рихимяки поехало человек полтораста. В пути Борис Жемчужин, слышавший о Ленине больше нас, рассказывал о том, как много Владимир Ильич сделал для революции.
На место прибыли за несколько часов до подхода поезда. Вокруг Рихимяков были расположены казармы крупных воинских частей. Мы узнали, что местные эсеры как раз в это время начали созывать личный состав на какой-то свой митинг. Борису Жемчужину это показалось подозрительным.
- Боюсь, что не случайно, - сказал он, - видимо, социал-революционеры не хотят, чтобы солдаты видели Ленина, вот и отвлекают. Надо испортить им эту затею.
Большой группой мы отправились в казармы. Когда начались выступления, нам стало ясно, что они рассчитаны на неограниченное время. Тогда слова попросил кто-то из наших товарищей. Устроители собрания не спешили предоставить ему трибуну. Видя это, солдаты стали выкрикивать:
- Дать слово балтийцу!
- Пусть говорит...
- Крой, матрос!
Наш представитель передал собравшимся революционный флотский привет, рассказал, зачем мы сюда приехали, объяснил, кто такой Ленин и почему его с нетерпением ожидает весь трудовой народ. Участники митинга возбужденно зашумели и больше не стали слушать эсеров. Вместе с нами они пошли встречать вождя революции.
Все пространство близ маленькой станции заполнилось людьми. Появились плакаты, флаги. Наконец показался долгожданный поезд. Когда он остановился у платформы, раздался чей-то возглас:
- Здесь он, сюда!
Я протолкался вперед. Ленин стоял на ступеньках. Он был в потертом демисезонном пальто, в светлой кепке. Сияющий от радости, Борис Жемчужин начал приветственную речь. Он очень волновался и поэтому говорил торопливо, иногда сбиваясь. Ленин слушал внимательно чуть-чуть наклонив голову в сторону, глаза его поблескивали, как мне казалось, задорно и даже лукаво. Меня поразило, что Владимир Ильич выглядит так просто, обыденно.
Когда он заговорил, я обратил внимание на его характерное, слегка картавое произношение. Но не прошло и минуты, как меня увлекло другое смысл того, о чем повел речь Ленин, его логика, четкие и ясные формулировки. Он очень доступно объяснял то, что нам трудно было уловить, к чему до сих пор шли ощупью. Глубоко запали в сознание ленинские слова о том, что революция еще не окончена, что еще предстоит упорная борьба с захватившими власть капиталистами.
Недолгой была эта первая встреча с Владимиром Ильичей, но она осталась в памяти на всю жизнь. Поезд вскоре ушел, а мы все долго еще стояли на маленьком перроне, делились впечатлениями, припоминали каждое слово Ленина. По дороге в Гельсингфорс заговорили о своих партийных делах. Возбужденный встречей, Федор Дмитриев, задорно откинув пышные волосы, сказал:
- Ну, держитесь теперь, соглашатели, с вашим "доверием" Временному правительству!..
Дня через два большевики Гельсингфорса собрались на общегородскую конференцию в Мариинском дворце. В президиуме восседали члены гаринского комитета. Но часы его уже были сочтены. Один за другим на трибуну поднимались представители кораблей, требуя распустить старый комитет и создать новый. Напрасно меньшевиствующие руководители взывали к единству. Их никто не слушал. Увидев, что основная масса присутствующих не на его стороне, Гарин также высказался за роспуск комитета.
Был избран новый Гельсингфорсский комитет РСДРП (б). Меньшевиков и примыкавших к ним конференция изгнала из своих рядов. В руководящий орган избрали Ильина-Женевского, Жемчужина, финского социал-демократа Вастена (Тайми), меня и еще некоторых товарищей.
Некоторое время спустя от нас уехали кронштадтцы Пелихов и Зинченко. Вместо них из Петрограда прибыли Залежский и Бон.
Вскоре у нас опять возникли трудности с выпуском газеты. За пользование типографией и за бумагу финнам надо было платить большие деньги. Мы объявили на кораблях и в воинских частях сбор средств в фонд "Волны". И снова матросы и солдаты помогли. А однажды в комитет пришел рядовой Михаил Шитов, работавший до призыва в армию наборщиком. Он сказал, что при штабе 22-го армейского корпуса есть бездействующая типография. Через исполком Гельсингфорсского Совета мы прибрали ее к своим рукам. Это значительно уменьшило расходы на издание "Волны".
Основная редакционная работа лежала на плечах Ильина-Женевского, фактически возглавлявшего газету, и Жемчужина. Позднее для руководства "Волной" был прислан молодой, но опытный литератор Леонид (Людвиг) Старк. О материалах для "Волны" заботиться не приходилось - письма и заметки поступали непрерывным потоком. Правда, качество их было невысокое, порой им не хватало элементарной грамотности. Зато в них все было от души и правда. Ругая буржуазию и ее прихвостней, матросы и солдаты не стеснялись в выражениях. И редакционным работникам приходилось подолгу ломать голову, подбирая также же сильные и энергичные синонимы.
Неожиданно для нас одним из самых активных сотрудников "Волны" стал унтер-офицер с "Республики" Георгий Светличный, всем сердцем полюбивший газетное дело. Георгий вырос на нашем корабле из юнг. Он много читал, обладал превосходной памятью, умел схватывать интересные детали и ярко излагать свои мысли на бумаге. Эти качества позволили ему стать незаурядным журналистом. Он часто выступал на страницах "Волны" с хорошими материалами. Думаю, что из Светличного мог бы получиться неплохой писатель. Но ему не суждено было долго прожить - весной 1918 года его сразила белогвардейская пуля.
"Волна" стала любимым изданием, верным другом и советчиком матросов и солдат. Ее читали не только на кораблях или в воинских частях Гельсингфорса, но и в Петрограде. Туда возили "Волну" добровольцы-распространители. Нагрузившись тяжелыми кипами, многие из них садились в поезда, минуя железнодорожные кассы. Ребята простодушно считали, что раз они везут "Волну", то какой может быть разговор об оплате проезда.
Врагов наших "Волна" приводила в бешенство. Буржуазные газеты всячески поносили ее. Эсерам и меньшевикам она тоже пришлась не по вкусу. Соглашатели ругали "Волну" и письменно и устно, резко критиковали ее выступления на заседаниях Советов, на митингах. В те дни массовые политические митинги были чуть ли не главной формой приобщения масс к политике. Самые многолюдные из них происходили на огромной Сенатской площади, невдалеке от военной гавани. От массивного здания собора вниз плавно спускались широкие каменные ступени, и на них располагались люди. Сюда набивалось до десяти тысяч человек.
Выступать перед таким количеством народа было трудно. Далеко не каждый оратор обладал зычным голосом. Из наших товарищей, пожалуй, только комендор с "Андрея Первозванного" Нифонт Сыч и машинист с "Севастополя" Эйжен Берг обладали исключительно мощными голосовыми связками. Особенно Берг. Некоторые всерьез утверждали, что его речи, произносимые на Сенатской площади, свободно можно было слышать на рейде.
Нелегко было солдатам и матросам разбираться в политических выступлениях. Послушают одних - правильно говорят, других - тоже вроде согласиться можно. Да и третьи все время сыплют словами: "свобода", "равенство", "демократия"... Не очень грамотным людям казалось, что за революцию все, и они не понимали, из-за чего, собственно, так яростно спорят между собой разные партии. Им надо было разъяснять. А пропагандистов, которые могли бы это успешно делать, у нас было мало.
Чтобы подготовить необходимые кадры, при комитете РСДРП (б) были созданы специальные курсы (их иногда называли партийной школой). На занятиях, которые проходили дважды в неделю в мастерских Свеаборгского порта или в помещении комитета, слушатели изучали программу и устав партии, некоторые теоретические проблемы.
Руководителем и основным лектором на них стал присланный к нам Владимир Николаевич Залежский - член Петербургского комитета партии. К началу Февральской революции за плечами Залежского был уже восемнадцатилетний стаж подпольной работы. Он изведал ссылки, тюрьмы и каторгу. Владимир Николаевич обладал солидным багажом знаний и по праву считался в комитете знатоком революционной теории. Однако как оратор и полемист он был неважный. К тому же и голосом слаб. Поэтому его редко использовали для выступлений на многолюдных собраниях. Зато лектор из него получился хороший. Он умел просто и образно рассказать о самых сложных проблемах. Слушали его с большим удовольствием и очень уважали.
Часто занятия не укладывались в отведенное время. Любознательность и тяга к учению у матросов и солдат были исключительно велики. Нередко Залежскому приходилось отклоняться от учебной программы, чтобы ответить на самые разнообразные и неожиданные вопросы. Иногда для чтения лекций привлекались и другие представители комитета.
Многие из окончивших курсы впоследствии стали неплохими агитаторами и сыграли заметную роль в большевизации кораблей. Некоторые, уезжая в отпуск на родину, получали от комитета задание проводить агитацию среди земляков. В деревне они иногда становились зачинщиками захвата помещичьих земель и организаторами комитетов бедноты.
Огромную роль в подготовке флота к Октябрю сыграла и политическая литература, которую мы довольно регулярно получали из Петрограда. Безграничным авторитетом среди матросских и солдатских масс пользовалась центральная газета большевиков - ленинская "Правда". Получая очередные экземпляры, мы старались распространить их по всем кораблям и частям, рекомендовали нашим активистам проводить читки наиболее важных статей.
Партийная пропаганда развертывалась и по другим линиям. Но к какой бы форме мы ни прибегали - главным вашим оружием всегда была правда. Мы били противников фактами, от которых некуда деться, против которых не могло устоять никакое красноречие.
Новый этап в нашей работе наступил после опубликования Апрельских тезисов В. И. Ленина. Вся партия большевиков, за исключением небольшой кучки, поддерживавшей Каменева, одобрила их и, руководствуясь ими, по-новому развернула свою работу. Тезисы не только дали нам верное направление, а и вселили уверенность в близкой победе. В них мы нашли исчерпывающий ответ на самые актуальные вопросы: об отношении к Временному правительству, о войне и мире, о двоевластии, о Республике Советов. Яснее стали задачи партия, роль большевистской агитации и пропаганды.
В середине апреля общегородская конференция большевиков Гельсингфорса горячо поддержала ленинские тезисы. Против них выступил лишь один член нашей организации. К нашему удивлению, им оказался Кирилл Орлов. Я был поражен его позицией. Ведь многие из нас знали его как стойкого большевика. А теперь он склонился к Каменеву. Орлов заявил, что Ленин не знает нынешней обстановки в России, ибо прожил за границей много лет, и его курс может привести к торжеству контрреволюции.
Орлова никто не поддержал.
Вскоре после этого Кирилл Орлов уехал от нас, и больше я его не встречал.
Буржуазия ленинский лозунг "Вся власть Советам!" встретила, что называется, в штыки. Увидев в Ленине самого опасного врага, но не имея возможности расправиться с ним открыто, она прибегла к подлому средству клевете. Сначала в буржуазных газетах появились прозрачные намеки на то, что не случайно германское правительство разрешило В. И. Ленину проезд по территории своей страны. От намеков затем перешли к прямым обвинениям. Продажные писаки заявляли, что Ленин германский шпион и что большевики работают на германские деньги.
Мутная река клеветы докатилась до Гельсингфорса. Наши политические противники начали, не стесняясь, называть нас на митингах изменниками и предателями. На улицах города какие-то подозрительные типы стали призывать матросов и солдат топить большевиков. На некоторых собраниях нашим товарищам не давали говорить. Начнешь иногда выступление, а из рядов вдруг несется истошный крик:
- Скажи лучше, сколько тебе немцы платят за предательство!
- Гони его, братва, подальше!
В такой обстановке было очень трудно не сорваться, не потерять голову. Приходилось мобилизовывать всю волю, чтобы остаться спокойным, не впасть в слепой гнев. Мы терпеливо разоблачали всю вздорность подобных обвинений, высмеивали крикунов. Несмотря на напряженность обстановки, провокаторам так и не удалось натравить широкие массы на ленинцев.
Солдаты и матросы прислушивались к словам большевиков, ибо эсеровские и меньшевистские болтуны сулили блага народу в туманном будущем, выдвигали расплывчатые лозунги, в то время как ленинская партия четко и недвусмысленно говорила народу о том, что надо делать, чтобы добиться земли, хлеба, мира. Такую политику большевиков поддерживало большинство.
Так, в первой половине апреля на многотысячном митинге обсуждался вопрос о земле - один из самых больных в то время.
Эсеры старались отклонить выдвинутую большевиками резолюцию. Но собравшиеся подавляющим большинством проголосовали за требования конфисковать немедленно все казенные, монастырские, удельные и помещичьи земли и передать их в руки крестьянских комитетов. Предложение же социал-революционеров подождать с вопросом о земле до Учредительного собрания было категорически отвергнуто.
Несколько дней спустя, когда министр Временного правительства Милюков опубликовал свою ноту, в которой говорилось, что Россия будет вести войну "до решительной победы", члены нашего комитета и активисты сразу же выступили перед командами кораблей и на митингах в городе, разъясняя массам империалистические устремления Временного правительства. Через несколько часов была выпущена специальная листовка, в которой разоблачалась антинародная политика Временного правительства. Матросы с "Республики" быстро доставили ее на все корабли и во все воинские части.
21 апреля состоялось экстренное заседание Гельсингфорсского Совета, на котором обсуждалась нота Милюкова. Внесенная нами резолюция предлагала осудить ее. Огромный зал Мариинского дворца гудел как улей. Ораторы сменяли друг друга. Вот слово взял явно растерянный заместитель председателя Совета правый эсер Котрохов. Этот человек был опытным оратором. Он неоднократно кончал речи под бурные аплодисменты. Но на этот раз Котрохову пришлось трудно. Оказавшись не в состоянии оправдать ноту Милюкова, он попробовал вообще снять с повестки дня вопрос о ней.
- Поймите, товарищи, - уговаривал он членов Совета, - мы не вправе обсуждать подобные вещи. Разве можем мы вмешиваться в действия облеченного доверием правительства? Разве способны со своей местной колокольни оценить все значение государственных проблем? Конечно нет!
Ему не дали договорить. Зал негодовал:
- Чего уж тут разбираться, коли нам вместо мира войну до победного конца сулят!
- Дать Милюкову винтовку - пусть сам в окопы лезет!..
- А вы тоже - защитнички нашлись...
Напрасно председательствующий пытался навести порядок и взывал к благоразумию. На сцену влез рослый матрос, сказал яростно:
- Хватит нас байками кормить! Это кто облечен доверием народа Временное правительство, что ли? Черта лысого... Народ мира хочет, а им Дарданеллы подавай... Нет уж - не нужно нам такое правительство!
Ему дружно зааплодировали. Сидевший рядом со мной Жемчужин, улыбаясь, сказал:
- А ведь не из нашей парторганизации моряк выступает. Из эсеров, наверное. И его проняло!
Совет решительно поддержал большевиков. В принятой резолюции говорилось: "Гельсингфорсский Совет депутатов армии, флота и рабочих, находя, что настало время для ухода империалистического Временного правительства, не исполняющего волю народа, заявляет, что никакие уступки подобному Временному правительству недопустимы, что Гельсингфорсский Совет депутатов армии, флота и рабочих ждет по этому вопросу только решения Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов".
Большевистская фракция предложила направить Исполкому Петроградского Совета специальную телеграмму, текст которой был также одобрен здесь, на заседании. Телеграмма гласила: "Гельсингфорсский Совет депутатов армии, флота и рабочих, возмущенный нотой Временного правительства по вопросу о войне, решительно заявляет, что всей своей вооруженной мощью будет поддерживать все революционные выступления Петроградского Совета р. и с. д., готов по первому его указанию свергнуть Временное правительство и просит немедленно осведомить его, в каком положении находится вопрос".
Нота Милюкова основательно всколыхнула матросские и солдатские массы. Митинги протеста состоялись на многих кораблях и во многих частях Гельсингфорсской базы. Общее собрание Свеаборгской крепостной телеграфной роты предложило Петроградскому Совету потребовать от Временного правительства объявить недействительными все дипломатические договоры, заключенные Николаем II, принять все меры к скорейшему окончанию войны, немедленно распорядиться о конфискации всех частнособственнических земель, ввести повсеместно 8-часовой рабочий день, прекратить травлю В. И. Ленина. Если же правительство откажется удовлетворить эти требования, телеграфисты призывали свергнуть его.
Подобных резолюций в те дни принималось немало.
22 апреля гельсингфорсские большевики избрали делегатов на Всероссийскую Апрельскую конференцию партии. Этой чести удостоился и я.
К этому времени наша партийная организация уже представляла собой серьезную силу. В нее входили примерно три тысячи человек. Заметно возросла численность большевиков на боевых кораблях. Самая крупная корабельная организация была на "Республике". В ней насчитывалось 520 человек, 160 - на "Петропавловске", 150 - на "Гангуте", 140 - на крейсере "Диана". Они и являлись нашей опорой.
В числе представителей Гельсингфорса в Петроград ехали Ильин-Женевский, Жемчужин, Марусев, Дмитриев. Матросы с "Республики" дали Марусеву и Дмитриеву особое задание - пригласить в Гельсингфорс Ленина.
До столицы добрались благополучно. 23 апреля в двухэтажном дворце Кшесинской должно было состояться предварительное совещание делегатов. Чьи-то заботливые руки украсили помещение еловыми ветками, развесили красные флаги. От этого он приобрел праздничный вид. Появление Ленина было встречено дружными аплодисментами. Но Владимир Ильич, подняв руку, остановил овацию и по-деловому приступил к изложению вопроса. Он говорил о развитии революции. Особенно подробно остановился на событиях, связанных с нотой Милюкова и свидетельствовавших о недовольстве масс политикой Временного правительства.
Утром 24 апреля в аудитории Стебутовских женских курсов открылась конференция. Здесь я встретил своего старого товарища по подполью Тимофея Ульянцева. Его послали делегатом кронштадтские большевики. Он познакомил меня со своими товарищами. Среди них особенно запомнился энергичный, большеглазый Семен Рошаль.
В зале заседания группы из Гельсингфорса, Кронштадта и Ревеля сели рядом, да и в перерывах держались вместе. Самое яркое впечатление о тех днях оставили в моей памяти выступления Владимира Ильича, в которых он развивал положения Апрельских тезисов. Каждая мысль его была так четко обоснована и так логично завершена, что мне странно было слышать людей, возражавших Ленину. Их доводы казались мелкими и неубедительными.
Поражала исключительная принципиальность Ленина, его упорство в отстаивании своей точки зрения. Когда некоторые делегаты к резолюции по аграрному вопросу вносили поправки, Владимир Ильич четыре раза брал слово и блестяще доказал их несостоятельность. Нельзя было не любоваться ленинской энергией, его удивительной работоспособностью. Лишь на последнем заседании, которое затянулось до глубокой ночи, Владимир Ильич говорил о положении во Втором Интернационале, произнес речь в защиту резолюции о текущем моменте, высказался против изменения этой резолюции, отвечал на вопросы, выступил с заключением.
В дни конференции мне довелось увидеть Владимира Ильича в нерабочей обстановке. Делегаты обедали в студенческой столовой. Каждому из нас выдавали по два талончика - на два блюда. У раздаточной всегда выстраивались две отдельные очереди - за первым и за вторым блюдами. Однажды, получив суп и быстро управившись с ним, я встал ко второму окошку, довольный тем, что сумел сэкономить несколько минут. И вдруг впереди себя человек за пятнадцать я увидел Владимира Ильича в его обычном костюме, с кепкой, засунутой в карман пиджака. Стоя в очереди, он на весу держал тарелку и ложкой черпал суп. Меня это ошеломило. Я увидел, как скромен Ильич и как дорожит буквально каждой минутой.
Как и многие другие делегаты, я мечтал подойти к Ленину в перерыве, поговорить с ним, но не решился отрывать у него время. А вот Марусев и Дмитриев все же побеседовали с Владимиром Ильичом. В один из перерывов они передали ему просьбу матросов побывать в Гельсингфорсе. Ленин поблагодарил за приглашение и сказал, что ему очень хотелось бы поехать к балтийцам, но беда в том, что из-за дел сейчас не может выбраться из Петрограда.
В Гельсингфорс мы возвращались о решениями Апрельской конференции четкой и ясной программой дальнейшей деятельности партии. Делегаты побывали почти на всех кораблях базы, рассказали матросам о том, что видели и слышали в Петрограде. На собраниях нас неизменно просили как можно подробнее рассказать о Владимире Ильиче Ленине. Мы с удовольствием откликались на это пожелание.
В эти дни в нашем комитете произошли некоторые изменения. Была избрана исполнительная комиссия, в которую вошли Владимир Залежский, Павел Дыбенко, Борис Жемчужин, Михаил Рошаль и другие. Возглавил комитет Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, присланный к нам Центральным Комитетом партии.
С приездом Антонова-Овсеенко вся наша работа заметно оживилась. Он был прирожденным организатором, прошел большую и суровую школу революционной борьбы. Внешне он был неказист - среднего роста, чуть сутуловатый, ходил в стареньком и довольно потертом черном костюме. Но крахмальный воротничок его сорочки, всегда сверкал белизной. У Антонова-Овсеенко были длинные густые волосы с заметной проседью, спадавшие на лицо, когда он наклонял голову. Сквозь простенькие овальные очки внимательно глядели добрые близорукие глаза. Владимир Александрович походил скорее на бухгалтера или учителя, нежели революционера. Но очень скоро мы узнали, что человек этот редкой смелости, огромной выдержки и большой силы воли. Происходил он из военной семьи и сам стал офицером. В 1906 году, как один из организаторов военного восстания в Севастополе, был приговорен к смертной казни, замененной впоследствии двадцатью годами каторги. Из заключения бежал и снова занялся нелегальной работой.
Приехав в Гельсингфорс, Владимир Александрович быстро вник в обстановку и сразу же с головой окунулся в работу. Он оказался опытным организатором и великолепным оратором. После его выступлений на Сенатской площади эсеры приуныли: Антонов-Овсеенко легко разбивал их по всем линиям.
За длинные волосы и несколько певучую речь социал-революционеры прозвали Владимира Александровича "попом с "Республики" (он был очень дружен с командой нашего корабля и часто бывал на нем). Но Антонов-Овсеенко лишь посмеивался над этим прозвищем и продолжал громить эсеров на митингах.
В этот период от нас уехал Александр Федорович Ильин-Женевский, для работы в организованной в Петрограде большевистской газете "Солдатская правда". Его заменил Леонид Николаевич Старк - человек энергичный и способный. Наш комитет, располагавшийся сначала на Высокогорной улице, затем переехал на Мариинскую в одну из пустующих квартир. Там же помещалась и редакция "Волны". Матросы, солдаты и рабочие Гельсингфорса хорошо знали дорогу в этот дом. Они приходили сюда за советами, помощью, с жалобами, приносили письма и заметки. В помещении всегда было людно, стоял гул голосов, плавали кольца табачного дыма. Трудно было работать в такой обстановке, в особенности товарищам из редакции. Но они наверстывали упущенное ночами.
Комитетчикам активно помогали большевики с "Республики", особенно Марусев, Дмитриев и Лебедев. Я в эти дни заседал в различных комиссиях Совета. А вскоре вошел в состав нового выборного органа моряков Балтийского флота, сыгравшего впоследствии видную роль в подготовке Октябрьского вооруженного восстания.
Центробалт
В начале лета 1917 года на Балтике появился новый морской флаг - на красном фоне скрещенные якоря, а по углам четыре буквы - ЦКБФ. Они означали: Центральный комитет Балтийского флота. Новый флаг нигде не был зарегистрирован, его упорно не признавали ни морское ведомство, ни правительство. А он, невзирая на это, продолжал реять в серо-голубом небе, и под ним все теснее сплачивались революционные матросы...
Центральный комитет Балтийского флота был детищем большевиков. Идея создания выборного демократического органа, способного объединить моряков всей Балтики, возникла в Гельсингфорсском комитете РСДРП(б). Такой руководящий центр был очень нужен. Развитие революции на флоте происходило неравномерно. Быстрее всего она развивалась в Кронштадте, где уже с мая фактически перестали признавать власть Временного правительства. Медленнее - в Гельсингфорсе, где давало себя знать сильное влияние эсеров. Очень крепки были соглашательские и оборонческие настроения среди команд кораблей, базировавшихся в Ревеле.
Первое время после Февральской революции соединить воедино всех балтийцев пытался Гельсингфорсский Совет. Но его влияние было довольно слабым, команды многих кораблей не всегда считались с ним. Чувствовалась потребность в чисто морском органе, состоящем из представителей различных баз, портов, судов.
Еще в начале апреля команда линкора "Гражданин" (бывший "Цесаревич") выступила с призывом создать исполнительный комитет флота. Пока деятели других партий думали над этим предложением, раскачивались, за дело взялись гельсингфорсские большевики, понявшие, что с помощью общефлотского комитета можно быстрее объединить моряков под общими лозунгами.
Через матросскую секцию Гельсингфорсского Совета предложение об образовании Центрального комитета Балтийского флота поступило в исполком. Представители командования не стали возражать. Им показалось, что речь идет о чем-то вроде хозяйственной организации.
Но у членов Гельсингфорсского исполкома планы были иные: поскольку новый орган образует матросская секция Совета, то исполком сможет претендовать на руководящую роль во всем флоте.
Однако этим замыслам не суждено было сбыться. Влиять на дела и решения Центробалта стал Гельсингфорсский комитет РСДРП (б). Произошло это, конечно, не случайно. Он выделил для работы в Центробалте проверенных людей, помог разработать устав ЦКБФ (его составляли П. Е. Дыбенко, А. С. Штарев, Г. И. Силин и я). Мы с удовольствием записали бы в нем, что не признаем власти Временного правительства и будем всеми силами держать курс на социалистическую революцию. Но надо было быть осмотрительными - в состав Центробалта предусматривалось ввести не только большевиков, а и представителей других партий. Поэтому кое в чем пришлось поступиться, кое-что замаскировать. Однако мы сформулировали и такие пункты, которые перечеркнули расчеты командования Балтийского флота, желавшего видеть в Центробалте лишь хозяйственный орган совещательного характера. В проекте устава было зафиксировано, что ЦКБФ занимается вопросами политическими, общественными и делами внутреннего порядка, но в чисто оперативные действия флота вмешиваться не будет. Такая оговорка была необходимой. Иначе командование флота отказалось бы признать Центробалт. Вместе с тем ЦКБФ получал право рассматривать все приказы, постановления и распоряжения, касающиеся политической, общественной и внутренней жизни флота, откуда бы они ни исходили. Это позволяло нам контролировать действия не только командования, но даже правительства. А один из пунктов гласил:
"ЦКБФ признается высшей инстанцией, без одобрения которой ни один приказ, касающийся жизни Балтийского флота, не может иметь силы".
Написали такое требование и усомнились: пропустят ли власти, не возмутятся ли? Особенно беспокоился осторожный Штарев. Но Дыбенко лишь посмеивался:
- Авось не разберется начальство. А там поднаберем сил, на матросские массы опираться будем. У них ныне авторитет большой, трудно не считаться...
Проект устава был принят без особых трений. В тот же день на корабли Балтийского флота полетела депеша с просьбой присылать своих представителей для работы в Центробалте. Встал вопрос - где размещаться? Гельсингфорсский Совет излишними помещениями не располагал, матросская секция - тем более. Получалось, что людей пригласили, а жить и работать им негде.
Помог случай. Шли мы из Совета, и кто-то обратил внимание на маленький пароход "Виола", ошвартованный у пристани. Вспомнили, что он уже долгое время стоит у стенки без движения.
- Ей-ей, лучшего не сыскать! - оказал Дыбенко. - И до чего удобно: Совет рядом на площади, штаб командующего тоже недалеко, телефон протянуть с берега ничего не стоит. Ребята-связисты вмиг сделают...
Не откладывая дела в долгий ящик, вернулись в Совет и с его помощью уговорили портовое начальство выделить судно в распоряжение Центробалта.
28 апреля на "Виоле" собралось предварительное заседание ЦКБФ. К этому времени не со всех еще баз приехала представители, и мы пока решили обменяться мнениями о порядке предстоящей работы. Гельсингфорсский исполком прислал на заседание своего человека - некоего Мазика, намереваясь с первого дня взять под контроль деятельность нового органа.
Мазик держал себя как лицо, облеченное большим доверием, без приглашения занял место за столом президиума. Но в самом начале заседания его ожидала большая неприятность. Договорившись с товарищами, я предложил:
- Давайте обсудим, в каких отношениях с исполкомом должен находиться Центробалт. Ведь мы - чисто морской орган, тогда как исполком - смешанный. К тому же мы представляем собой весь Балтийский флот, а не одну Гельсингфорсскую базу...
Услышав эти слова, Мазик даже рот раскрыл от удивления. Покрывшись красными пятнами, он забормотал:
- Но позвольте, как же это? Разве не исполком одобрял ваш устав? И вообще это непонятно...
Ему не дали договорить. Представители Центробалта дружно поддержали мысль о том, что новый орган не подчинен Гельсингфорсскому исполкому. Однако некоторые товарищи предлагали согласовывать действия ЦКБФ с матросской секцией Совета. Против такого предложения не стоило возражать, потому что в секции задавали тон большевики. После короткого обсуждения постановили:
"Так как ЦКБФ рассматривает дела, касающиеся исключительно жизни флота, то ЦКБФ обсуждение своих постановлений должен представлять матросской фракции, а не на общее заседание". После такой резолюции сконфуженному Мазику ничего не оставалось, как удалиться. Исполком Совета принял нашу резолюцию к сведению и больше никого к нам не присылал.
Когда прибыли делегаты всех военно-морских баз, обсудили проект устава. С небольшими изменениями он был принят. В него добавили еще пункт о том, что Центробалт, отказываясь от предварительного контроля за оперативными действиями командования, оставляет за собой право контролировать их после того, как эти действия будут совершены, и может обращаться для расследования в штаб командующего флотом, посылать свои комиссии на места. Мы предвидели, что такая постановка вопроса вызовет резкое возражение командования. Но тем не менее решили попробовать, что из этого выйдет.
Затем состоялись выборы в Исполнительное бюро Центробалта. В него вошли девять человек, среди них четыре большевика: Дыбенко, матрос 2-го Балтийского экипажа Ефимов, матрос учебно-минного отряда Соловьев, матрос от линкора "Севастополь" Штарев. К этой группе примыкал сочувствующий большевикам баталер Лопатин, избранный в Центробалт от отряда судов Ботнического залива.
Таким образом, в Исполнительном бюро с самого начала образовалось сплоченное большевистское ядро, которое и определяло в основном политическую линию.
Председателем Центробалта был избран Павел Ефимович Дыбенко. Если раньше в условиях подпольной работы его кипучий темперамент, неумение скрывать свои чувства, стремление к немедленному действию были серьезной помехой в деле, то теперь многие из этих сторон его характера оказались весьма ценными. Лучшего председателя Центробалта для того времени трудно было себе представить. Случалось, правда, что иногда он слишком горячился или стремился опередить события, но когда его поправляли товарищи из Гельсингфорсского комитета, он умел признать свой промах. На кораблях Дыбенко пользовался большим авторитетом. Матросам нравилась его смелость, прямота, напористость, чувство юмора, а главное - глубокая убежденность в правоте дела, за которое он боролся.
У Дыбенко были два заместителя. Один из них - кронштадтский матрос Ефимов. Он твердо придерживался большевистской линии, однако активностью не отличался и не любил выступать с трибуны; другой - офицер Роман Грундман трюмный механик крейсера "Громобой". Он не состоял ни в какой партии и, как правило, в политических дискуссиях не участвовал. Зато хорошо разбирался в хозяйственных вопросах, не раз вносил дельные предложения. Большинство членов Центробалта его уважало.
Особую роль в ЦКБФ первого созыва играл Андрей Штарев - среднего роста, темноволосый, с монгольским разрезом глаз. Это был очень толковый человек, умевший любой вопрос разъяснить просто, лаконично, убедительно. Кстати, именно благодаря Штареву у нас было хорошо поставлено делопроизводство. Он же редактировал большинство документов, исходивших из ЦКБФ. Кроме того, Штарев был полезен еще и тем, что умел охлаждать слишком горячие головы. К его мнению прислушивались.
Как только Центробалт начал действовать, штаб командующего флотом прислал нам для рассмотрения целый ворох бумаг. Тут были просьбы экипажей о комплектовании специалистами, конфликтные дела между матросами и офицерами, жалобы на плохое снабжение или недостаточное денежное довольствие, материалы о награждении Георгиевскими крестами. Штаб, видимо, рассчитывал, что новый общефлотский комитет увязает в обсуждении всех этих вопросов и ему некогда будет заниматься политикой, вмешиваться в дела командования.
Разбираться во всем этом нам, конечно, пришлось. Но у нас нашлось время и для того, чтобы сразу же выступить против саботажа реакционно настроенных офицеров, взять под контроль деятельность судовых комитетов, начать подготовку к общебалтийскому съезду моряков, создать следственную комиссию. Центробалт направил в штаб командующего требования о замене на кораблях некоторых лиц командного состава.
Все это флотскому командованию крайне не понравилось. Оно и без того смотрело на нас косо, не хотело признавать наш устав без утверждения его военным и морским министром Керенским. Дыбенко поехал в Петроград, вернулся злой - Керенский предложил ему показать устав в матросской секции Петроградского Совета, где задавали тон эсеры и меньшевики. Там устав был категорически отвергнут.
Выслушав сообщение Дыбенко, некоторые члены Центробалта приуныли. Меньшевик С. С. Магнитский, который с самого начала боялся, как бы чего не вышло, растерянно разводил руками. Мы сидели в кают-компании "Виолы", обдумывая создавшееся положение. Было тихо.
- Что же теперь делать будем? - негромко спросил Магнитский. - Новый устав разрабатывать?
Дыбенко поднялся, расправил плечи и решительно заявил:
- К черту! Никаких новых уставов... Будем работать по-старому!
- А как же с утверждением? - раздались недоумевающие голоса.
- Обойдемся и без этого, - ответил председатель Центробалта. - Матросы Балтики наш устав утвердили. Их волю и будем выполнять.
Большевики дружно поддержали Дыбенко, с ними согласились и остальные. Решили, что будем руководствоваться прежней редакцией устава.
Вскоре в Гельсингфорс пожаловал быстро входивший в моду у обывателей Керенский. Встречать военного и морского министра должны были по специальной программе, разработанной исполкомом Гельсингфорсского Совета и командованием флота. При выходе Керенского на привокзальную площадь намечалось провести парад военно-морских частей. Но Центробалт отменил эту церемонию, заявив: пусть каждый в Гельсингфорсе но своему усмотрению решает, встречать или не встречать Керенского.
Узнав о нашем решении, в Совете перетрусили. Поздно вечером на "Виолу" прибежал растерянный председатель исполкома вместе с другими эсеро-меньшевистскими руководителями Совета. Они умоляли членов Центробалта немедленно сообщить на корабли, что парад состоится. Но мы на попятную не пошли. Лидеры исполкома покинули "Виолу" в подавленном настроении.
Этот момент явился переломным в наших взаимоотношениях с командованием флота. Впервые Центробалт открыто противодействовал штабу, отменив уже отданный командованием приказ. Командующий вице-адмирал А. С. Максимов не решился возражать. После постановления Центробалта он даже не заикнулся о параде.
Желая хоть как-то обеспечить массовую встречу Керенского, руководители исполкома приказали напечатать в "Известиях Гельсингфорсского Совета" уведомление о том, что в 9 часов 30 минут в город прибывает Керенский. Рано утром газету разнесли по казармам сухопутных войск и по кораблям. Нашлись любопытные, пожелавшие взглянуть на военного и морского министра. Я не был на вокзале, но мне рассказали потом, что на прилегающей к нему площади собралась довольно большая толпа. В основном это были солдаты Гельсингфорсского гарнизона.
После приветственных речей Керенского повезли в Мариинский дворец на экстренное заседание Совета. Здесь он выступил с длинной речью.
Пообедав, Керенский отправился на "Кречет", в штаб командующего флотом. Часа примерно в четыре к нам на "Виолу" позвонил секретарь министра и предложил членам Центробалта явиться в штаб для встречи с Керенским. Расстояние от "Виолы" до "Кречета" было невелико. Но мы решили принципиально не ходить туда. Секретарю объяснили, что Центробалт не частное лицо, а учреждение, и посему не оно должно идти к министру, а наоборот. Секретарь молча повесил трубку, а мы принялись гадать, придет или не придет к нам Керенский.
Он пришел. Когда появился в кают-компании, лицо его выражало явное недовольство. В то время Керенский еще не достиг зенита своей популярности среди обывателей, но уже чувствовалось, что сознание собственного величия начинает наполнять его. Шагал он стремительно, с высоко поднятой головой. За ним на некотором расстоянии следовали адъютанты. Керенский сел в президиуме, устало облокотился о стол, прикрыл ладонью глаза. Своим видом он показывал, что тяжесть государственных дел велика. Вместе с тем он как бы подчеркивал, что держится с нами без излишней официальности, попросту.
Министр рассеянно выслушал Дыбенко, потом пружинисто, по-молодому вскочил, торопливо заговорил. Перед ним было всего несколько десятков человек. Однако Керенский держался так, будто обращался к огромной аудитории. Его, что называется, понесло. Лишь первые несколько фраз были посвящены нашим делам. Он сказал, что Центробалт должен неукоснительно проводить в жизнь политику Временного правительства, что это административная, а не политическая организация, затем пошли общие рассуждения о текущем моменте, судьбах родины и революции, о высокой миссии России и тому подобное.
Я слушал Керенского впервые. Надо сказать, ораторским искусством он владел неплохо: умело использовал паузы, повышал в нужных местах голос, менял темп речи, прибегал к риторическим вопросам. В нем чувствовался адвокат старой закваски, умеющий владеть вниманием публики.
По форме речь его была что ни на есть революционной. Слова "свобода", "демократия", "отечество", "освобождение" сыпались, как из рога изобилия. Он призывал отстоять от германских полчищ революционные завоевания, укреплять воинскую дисциплину и избегать политических разногласий.
Временного правительства при командующем Балтийским флотом. Тот явился на очередное заседание Центробалта вместе с вице-адмиралом Максимовым и предложил нам в его присутствии еще раз обсудить и пересмотреть проект временного устава ЦКБФ. Особенно он упирал на пересмотр пункта, в котором говорилось, что без одобрения Центробалта не будет иметь силы ни один приказ, касающийся внутренней и административной жизни Балтийского флота. Дыбенко, а вслед за ним унтер-офицер Силин с эсминца "Самсон" объяснили Онипко, что устав одобрен всеми судовыми комитетами и сейчас не может быть речи о его пересмотре, надо подождать до общефлотского съезда.
С этими доводами и Онипко и Максимову пришлось согласиться. Они только просили ускорить подготовку к съезду. Мы обещали, что он соберется в назначенный срок.
В эти дни в Гельсингфорс прибыла делегация Черноморского флота. Временное правительство возлагало на нее большие надежды. Черноморский флот находился почти полностью под влиянием меньшевиков и эсеров и поддерживал своими резолюциями правительство. Поэтому комфлота адмирал Колчак с согласия Гучкова организовал поездку черноморцев по стране. Возглавлял группу эсер студент Федор Баткин. Для пущего эффекта его нарядили в матросскую форму. Выступая на митингах и собраниях, эта разъездная "труппа" призывала поддерживать Временное правительство в его усилиях довести войну до победного конца.
Черноморская делегация произвела на петроградскую буржуазию сильное впечатление. Разбив на четыре группы, ее направили в Кронштадт, Гельсингфорс, Ревель и в воинские части Северного фронта.
В Кронштадте и у нас призывы черноморцев не встретили отклика. Член одной из этих групп некий Фельдман опубликовал в петроградской буржуазной газете ругательную статью о Балтийском флоте. В ней он доказывал, что на кораблях упала дисциплина, ослабла их боеспособность. Это печатное выступление вызвало у балтийцев негодование. Делегаты-черноморцы вынуждены были опубликовать в "Волне" заявление о своем отмежевании от Фельдмана. Но это им уже мало помогло. На митингах их освистывали.
Мы решили воспользоваться создавшимся положением и послать на Черноморский флот свою делегацию во главе с матросом Чугуновым. В ее составе было только пять человек. Но эти пятеро, прибыв в Севастополь, сделали многое. До их приезда черноморцы плохо знали о положении на Балтике. Группа Чугунова подробно рассказала о событиях на своем флоте, об отношении балтийцев к Временному правительству. Выступления представителей Центробалта оказали на севастопольцев такое воздействие, какого мы и сами не ожидали. Вскоре они изгнали с флота адмирала Колчака, служившего верой и правдой царю, а затем и Временному правительству. Когда моряки пришли арестовывать его, он, не желая сдавать оружия, демонстративно бросил его за борт. На некоторое время Колчак совсем сошел с политической арены. Зато год спустя оказался во главе большой белогвардейской армии и стал одним из самых активных душителей революции.
В Центробалте шла усиленная подготовка к I съезду моряков Балтийского флота. Подбирали докладчиков, редактировали документы, которые должны были представить на утверждение съезда. К съезду готовилось и командование флота, намеревавшееся дать нам бой. Оно надеялось на поддержку представителей Ревельской и некоторых других военно-морских баз.
Когда делегаты стали прибывать в Гельсингфорс, мы решили разместить ревельцев вместе с кронштадтцами, чтобы последние повлияли на оборончески настроенных матросов Ревеля. Но, несмотря на эту меру, очень волновались: все-таки эсеров, меньшевиков и беспартийных было больше. Всего в работе съезда участвовало около 250 моряков и 12 офицеров.
Заседания проходили в актовом зале женской гимназии на Аркадской улице. Уже в первый день обстановка была напряженная. После вступительного слова П. Е. Дыбенко приступили к выборам президиума. Председателем неожиданно избрали ревизора с крейсера "Адмирал Макаров", члена Центробалта Л. К. Рубанина - ярко выраженного оборонца, всецело преданного Временному правительству. В ЦКБФ он не пользовался авторитетом.
Заместителями Рубанина, или, как тогда говорили, товарищами председателя, стали Дыбенко и кронштадтский матрос большевик Н. Г. Маркин. Затем довольно остро заспорили о порядке дня. Представители командования настаивали прежде всего обсудить устав Центробалта. Дыбенко возражал, ссылаясь на то, что еще не приехал помощник Керенского лейтенант Лебедев. Его доводы показались вполне убедительными, поэтому занялись сначала Положением о судовых комитетах, разработанным Центробалтом.
Ревельцы попросили разрешения зачитать съезду наказ своих избирателей. Делегаты согласились заслушать его. Наказ был откровенно верноподданническим. Он призывал делегатов выразить полное доверие Временному правительству, оказать поддержку "Займу свободы", добиваться тесного единения и политического согласия матросов и офицеров.
Слушая это "творение", большевики Центробалта недоуменно переглядывались. Об оборонческих настроениях ревельцев нам было известно. Но никто не предполагал, что влияние соглашателей на них так велико. Это еще раз подтверждало, что борьба на съезде предстоит нелегкая.
На второй день у Дыбенко не выдержали нервы - он попросил освободить его от обязанностей товарища председателя. Делегаты-большевики не одобрили его поступка, но делать было нечего - съезд уже принял его "отставку". Вскоре переизбрали и Рубанина. Вместо него выдвинули командира линкора "Андрей Первозванный" И. И. Лодыженского. Для нас это было хуже Лодыженский куда умнее и дальновиднее Рубанина.
Первый серьезный бой членам Центробалта пришлось выдержать при рассмотрении проекта Положения о судовых комитетах. К счастью, докладывал о нем Николай Маркин - человек, умевший говорить ярко и убедительно. Он доказал, что этот документ необходим. Несмотря на то что проект яростно ругали Рубанин и еще некоторые делегаты, съезд принял его за основу. Представители командования флота по этому вопросу предпочли уступить, чтобы всеми силами навалиться на устав Центробалта.
Противников у нас оказалось много. Особенно старались Рубанин, Лодыженский и представители Ревеля. Споры разгорались по каждому пункту. Особенно подвергались критике первые два параграфа, закреплявшие руководящую роль Центробалта на флоте.
В разгар развернувшейся словесной баталии приехал помощник Керенского Лебедев. В партию эсеров этот человек вступил в предреволюционные годы, несколько лет провел в эмиграции. Когда началась война, он пошел добровольцем во французскую армию. Получив весть о свержении в России самодержавия, Лебедев поспешил домой. В Петрограде он появился в форме лейтенанта французской армии. В таком виде выступал на митингах и совещаниях. Руководство партии приметило бойкого лейтенанта. Весной 1917 года он уже возглавлял комиссию Петроградского Совета по морским делам, а вскоре стал помощником Керенского. Его избрали почетным председателем I съезда моряков Балтийского флота.
Приехав в Гельсингфорс и узнав, что устав Центробалта хотя и с поправками, но все же пункт за пунктом принимается, Лебедев разъярился. В притихший зал полетели угрозы, одна страшнее другой. От имени своего начальника лейтенант грозился немедленно разогнать Центробалт, если только устав будет принят. В зале возник шум. Делегаты были возмущены таким тоном и особенно попыткой запугать их. Раздались возгласы, далеко не лестные ни для Лебедева, ни для Керенского.
Помощник министра окончательно вышел из себя. Потрясая кулаками, он закричал:
- Матросы! Что вижу я? Это же не организованный Балтийский флот, а анархистская банда!
Наверное, Лебедев потом пожалел об этих словах. В зале поднялась настоящая буря. Был момент, когда мне показалось, что незадачливого лейтенанта сейчас начнут бить. Но обошлось без скандала. Бледный и растерянный, Лебедев чуть ли не бегом покинул трибуну. Он настолько "пересолил", что делегаты, забыв о разногласиях между собой, дружно утвердили устав, а заодно и исключили Лебедева из почетных председателей съезда. Опростоволосившийся "лейтенант французской армии" немедленно покинул Гельсингфорс.
Почуяв, что Центробалт становится грозной силой и способен со временем повести за собой весь флот, перед вооруженной мощью которого Петроград был, в сущности, беззащитен, Временное правительство забеспокоилось. Ополчась против устава Центробалта, оно в конечном счете боролось за то, чтобы пушки Балтфлота в решительный час были направлены в нужную ему сторону.
В эти дни мы узнали, что правительство сменило у нас командующего. Им стал контр-адмирал Д. II. Вердеревский - хитрый и умный человек. Февральская революция застала его на посту командующего дивизионом подводных лодок в Ревеле. После свержения самодержавия Вердеревский повел себя весьма осмотрительно. Он никогда не позволял себе резких выпадов против революции и демократии, избегал конфликтов с матросскими массами. В то же время стремился показать, что верой и правдой служит новому правительству. Ценя служебные способности Вердеревского, Временное правительство назначило его начальником штаба Балтийского флота, а с 3 июня - командующим флотом.
Вердеревский поспешил представиться делегатам съезда, в своем коротеньком выступлении пообещал, что будет рука об руку работать с выборными матросскими организациями. Делегаты встретили его в целом довольно благожелательно, а представители Ревеля даже тепло.
Иначе отнеслись к Вердеревскому матросы некоторых кораблей Гельсингфорсской базы. Так, когда на "Кречете" появился его контр-адмиральский флаг, команда линкора "Петропавловск" демонстративно подняла вице-адмиральский флаг Максимова. Матросы заявили, что Максимов избран всенародно и не может быть кем-либо сменен. Пришлось самому Максимову ехать на корабль, уговаривать моряков. Центробалт также посоветовал судовому комитету "Петропавловска" не поднимать лишнего шума из-за смены адмиралов. Вердеревский, дав обещание работать с матросскими организациями дружно, тем не менее утвердить устав Центробалта отказался. Он лишь разводил руками и говорил, что подписать его должен сначала сам Керенский. Тогда съезд направил в Петроград делегацию во главе с Маркиным. Через два дня она вернулась ни с чем. Прямо с борта "Кречета" Маркин пришел на заседание съезда и потребовал слова.
Это было страстное и гневное выступление, оставившее в сердцах многих делегатов неизгладимый след.
- Товарищи! - сказал Маркин. - Наша миссия закончилась неудачно. Устав не подписан. Уже пятнадцать дней, как мы его обсуждаем и никак не можем ввести в жизнь - много преград встречает он на своем пути. Вот контр-адмирал Вердеревский выступал тут перед вами, все вы слышали его слова: "Будем работать вместе рука об руку, нога в ногу". А на деле? Что-то пока в разные стороны с нами. У революционного флота должен быть революционный адмирал, а не чиновник. Он должен считаться с желанием большинства флота. Если съезд предложил утвердить устав, то он обязан это сделать, иначе не может быть нашим командующим, мы выберем себе другого. В штабе тоже нужно произвести фильтровку. Адмирал говорит о какой-то согласительной комиссии между штабом и Центробалтом для выяснения сферы деятельности двух сторон. Наш первый съезд моряков Балтийского флота должен создать для Центрального комитета Балтийского флота прочный фундамент, а не что-то воздушное, хрупкое, чтобы его не разрушила ни вода, ни землетрясение. Мы не уступим ни миллиметра наших позиций и говорим: "Или мы, или вы".
Маркину устроили бурную овацию. Съезд постановил считать устав Центробалта вступившим в силу. Это была большая победа демократических сил. Своим решением балтийцы показали, что они не намерены впредь считаться с властями, если они против интересов моряков.
Сразу же после съезда началась подготовка к выборам в ЦКБФ второго созыва. Вскоре нам пришлось столкнуться с новой флотской организацией, возникшей в Петрограде, - с так называемым Центрофлотом. Костяком этой организации послужила морская секция при Петроградском Совете, состоявшая почти целиком из соглашателей. В состав Центрофлота вошли также моряки, избранные от флотов и флотилий на I Всероссийский съезд Советов. Новый орган с самого начала заявил о безоговорочной поддержке Временного правительства. Его линию определяли эсеры и меньшевики. Были в Центрофлоте и несколько большевиков, в частности мой старый товарищ Василий Марусев, кронштадтец Николай Маркин, наш центробалтовец Андрей Штарев. Но они находились в меньшинстве и не могли влиять на решения.
Центрофлот с самого начала претендовал на роль руководителя всех флотских организаций, пытался стать чем-то вроде третейского судьи в спорах между матросскими комитетами и представителями командования флотов. Правительство поддерживало Центрофлот, видя в нем верного помощника. Но Центробалт не собирался слепо подчиняться решениям соглашательской организации. В нашем уставе был пункт, позволявший отклонять антидемократические постановления Центрофлота. В окончательной редакции он выглядел так: "ЦКБФ проводит в жизнь все постановления, приказания и решения, касающиеся жизни флота, которые будут исходить из существующей центральной государственной власти и Центрофлота, согласуясь с положением флота".
Последние три слова и позволяли нам быть хозяевами положения. Такая формулировка давала возможность брать под контроль любое распоряжение властей, принимать или отклонять его. И этим мы пользовались в полной мере.
Когда Керенский подписал Декларацию прав солдата, мы нашли, что некоторые пункты этого документа не защищают, а ущемляют права рядовых. Например, Декларация запрещала военнослужащим выбирать начальников, офицеры в боевой обстановке ничем не ограничивались. Такие пункты могла использовать в своих интересах контрреволюция. Центробалт решил приостановить на флоте действие приказа Керенского. И правительство проглотило эту горькую пилюлю. Точно так же мы отменили правительственное распоряжение о переброске значительной части балтийцев на другие флоты и флотилии.
С конца мая 1917 года вся буржуазная печать начала поносить кронштадтцев, называя их изменниками родины. Поводом для злобной кампании послужила знаменитая резолюция Кронштадтского Совета, где были такие слова: "Единственной властью в г. Кронштадте является Совет рабочих и солдатских депутатов, который по всем делам государственного порядка входит в непосредственные сношения с Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов.
Административные места в г. Кронштадте занимаются членами Исполнительного комитета или уполномоченными им лицами".
Этот документ лишал всякой власти Пепеляева - комиссара Временного правительства в Кронштадте, и он немедленно подал в отставку. Такое решение Кронштадтского Совета произвело впечатление внезапно разорвавшейся бомбы. Власти переполошились. Не имея сил и возможности принудить Кронштадт повиноваться, они начали против него злобную пропагандистскую кампанию, обвиняя кронштадтцев в "отделении от России".
Владимир Ильич Ленин неодобрительно отнесся к решению кронштадтцев, считая, что Советская власть в одном городе - это абсурд, утопия и что, замыслив такое решение, надо было посоветоваться в ЦК партии. Вместе с тем Владимир Ильич считал, что, коль скоро решение вынесено - надо держаться. Он высказал пожелание, чтобы кронштадтцы не дали поставить себя на колени в развернувшейся борьбе.
В ответ на выпады буржуазной и соглашательской прессы делегация кронштадтцев была направлена по приморским городам и базам, чтобы рассказывать морякам Балтийского флота о положении в Кронштадте, разоблачать выдумки о том, что непокорный город отделился от всей России. До приезда к нам делегация находилась в Выборге, где члены ее выступали на многочисленных митингах и собраниях. В Гельсингфорсе она побывала в городском Совете, в комитете РСДРП (б), затем пришла и к нам в Центробалт.
Встреча с нею была очень теплой. Руководитель делегации поведал нам вкратце о последних событиях, посоветовался, на каких кораблях и в каких частях выступить. Гельсингфорсцы восторженно встретили кронштадтцев. Команды "Севастополя", "Полтавы", "Гангута", "Петропавловска", "Республики", "Славы", "России" приняли резолюции, одобряющие действия Кронштадтского Совета. Подобные же решения были вынесены на митингах в Гжатском и Лодейнопольском полках, в Свеаборгской крепости. Под давлением матросских и солдатских масс Гельсингфорсский Совет вынужден был заявить, что "в отношении Временного правительства Кронштадтский Совет осуществил свое право".
Перед отъездом из Гельсингфорса кронштадтцы выступили на пятнадцатитысячном общегородском митинге, длившемся до позднего вечера. Гостей приняли тепло.
После этого делегация съездила в Або, а затем должна была отправиться в Ревель. Со штабом флота мы договорились, что ее возьмет на борт эсминец "Инженер-механик Зверев". Мы проводили товарищей, пожелали им счастливого пути. Но вскоре они опять появились в ЦКБФ. Вид у них был растерянный. Я спросил, что случилось.
- Ерунда какая-то, - сказал один из кронштадтцев, разводя руками, нас попросили с корабля.
- Быть того не может!
- Кто посмел?
Центробалт загудел как улей. Немедленно позвонили в штаб флота, предложили задержать выход "Инженер-механика Зверева". А уже через полчаса перед нами стоял виновник этого происшествия мичман Севастьянов. Голосом, не предвещавшим ничего хорошего, Дыбенко спросил:
- Как вы объясните Центробалту свои художества?
- Согласно уставам, - довольно резко ответил мичман, - посторонним лицам запрещается находиться на корабле.
- Вот как!.. - протянул Дыбенко и оглянулся на нас. - Я предлагаю, товарищи, за удаление с корабля лиц, размещенных там по приказу Центробалта, мичмана Севастьянова немедленно арестовать.
- Правильно! - раздались голоса.
- Есть ли надобность в голосовании по этому вопросу? - спросил Дыбенко.
- Абсолютно никакой.
Севастьянова взяли под стражу, а делегацию отправили в Ревель пассажирским пароходом.
Когда страсти улеглись, мы стали думать, что делать со строптивым мичманом. Все сошлись на том мнении, что по молодости он погорячился. В это время пришли представители с эсминца и попросили отпустить Севастьянова. Они говорили, что он человек неплохой, прежде за ним ничего дурного не наблюдалось. К тому же у него все служебные шифры. Мы уважили просьбу. Но в воспитательных целях взяли у Севастьянова расписку в том, что по первому требованию он явится в ЦКБФ.
Постепенно Центробалт все больше расширял сферу своего влияния на флот. Матросы со штабного корабля "Кречет" держали нас в курсе событий, происходящих в штабе. Центробалт знакомился со всеми радиограммами и телеграммами, направляемыми из штаба на корабли. Командование флота не оставляло, однако, попыток подорвать наше влияние, используя для этого малейшую возможность.
Серьезный конфликт между штабом и Центробалтом возник из-за плана командования перебазировать некоторые корабли. Штаб подготовил приказ о переводе из Ревеля в Гельсингфорс 1-й бригады крейсеров. Одновременно крейсерам 2-й бригады предписывалось идти в шхеры. Внешне это выглядело как обычная передислокация кораблей. Но на самом деле в приказе таился иной смысл. Дело в том, что команды 1-й бригады в то время всецело находились под влиянием соглашателей, а во 2-й - начали проявляться большевистские настроения. Проводя "перетасовку" кораблей, контр-адмирал Вердеревский стремился создать в Гельсингфорсе некоторое равновесие политических сил, сколотить более крепкое антибольшевистское ядро.
Приказ был подготовлен и направлен по адресам, но Центробалт о нем не уведомили, так как передислокация крейсеров подпадала под рубрику оперативных действий командования, над которыми ЦКБФ формально был не властен. Однако судовые комитеты крейсеров 2-й бригады в действиях командования усмотрели политический характер и немедленно сообщили в Центробалт.
Мы решили наложить запрет на приказ командования. Но для этого нужно было заручиться поддержкой широкой матросской общественности. Пригласили представителей 37 судовых комитетов обменяться мнениями. А к Вердеревскому направили нескольких членов Центробалта с просьбой разъяснить смысл отданного приказа.
Быстро разрастающийся конфликт между командованием и Центробалтом совпал с периодом резкого подъема политической борьбы в стране. 18 июня во многих городах страны состоялась мощная политическая демонстрация. В Гельсингфорсе она приняла невиданные дотоле размеры. Весь гарнизон города и почти все команды кораблей, за исключением вахтенных, вышли на улицы. Над колоннами пламенели флаги и полотнища лозунгов. Матросы и солдаты несли транспаранты с требованиями ввести выборное начало в армии и на флоте, убрать комиссаров и начальников, назначенных Временным правительством, немедленно удалить из правительства представителей буржуазии и передать всю власть Советам. Над колонной линкора "Республика" выделялись лозунги: "Долой представителей буржуазии из министерства!", "Вся власть Советам!", "Да здравствует Интернационал!".
Я тоже пошел на демонстрацию вместе с командой своего корабля. Приятно было шагать рядом со старыми товарищами по борьбе, с гордостью сознавать, как выросли наши ряды, какая огромная сила идет теперь за партией большевиков. Вот по-праздничному торжественный Федор Дмитриев, скромный и задумчивый Александр Лебедев, улыбчивый Иван Чистяков. Чистяков весь светился радостью. Указывая на взметнувшиеся над толпой знамена и плакаты, он возбужденно проговорил:
- Видишь, Коля, наша берет! Сколько лозунгов - и все большевистские, все против буржуев. Завизжат "временные", когда узнают!
Дмитриев тоже улыбался, зараженный непосредственной радостью добродушного великана. Он сказал, хлопнув его по спине:
- Так и должно быть, Гурьяныч, все идет правильным курсом! Еще немного - и весь народ за большевиками поднимется...
- Это точно, - согласился Чистяков, - и уже скоро!
Колонны двигались по городу, заполнив центральные улицы. Жители Гельсингфорса толпились на тротуарах, с любопытством глядя на демонстрантов, многие улыбались, приветливо махали руками. Лишь через несколько часов окончилась грандиозная демонстрация. На Вокзальной площади состоялся многотысячный митинг, единогласно принявший резолюцию, предложенную Гельсингфорсским комитетом большевиков. Заканчивалась она словами: "Да здравствует российская и всемирная социальная революция! Да здравствует Третий Интернационал! Да здравствует социализм!"
С вокзального телеграфа эту резолюцию отправили Всероссийскому съезду Советов. А на следующий день представители 37 судовых комитетов вместе с членами Центробалта собрались на "Республике" для обсуждения вопроса о посылке в шхеры 2-й бригады крейсеров. По поручению Центробалта я рассказал собранию о наших переговорах с командующим, о тех объяснениях, которые дал нам Вердеревский. По его словам, цель похода сводилась к тому, чтобы командиры крейсеров поучились вождению кораблей в шхерах. Выступавшие товарищи высмеяли это объяснение Вердеревского, рассчитанное на простаков.
- Нужно ли для такой цели уводить крейсеры на все лето! - говорили они. - К тому же каждому матросу известно, какой сейчас на флоте недостаток топлива и продовольствия. Проводить учения в больших масштабах по меньшей мере смешно в такой обстановке. Учения - это, конечно, ширма. Дело все в политику упирается...
Собрание единогласно постановило - признать объяснения командующего неосновательными и выразить ему недоверие. Представители судовых комитетов требовали, чтобы быстрее был принят закон о выборном начале на флоте. Товарищам из 2-й бригады крейсеров предложили остаться на месте.
Узнав о таком решении, генеральный комиссар Временного правительства при командующем Балтийским флотом Ф. М. Онипко незамедлительно телеграфировал в морской генеральный штаб. Конфликт вышел за пределы нашей военно-морской базы.
Мы договорились держаться твердо и своих позиций ни под каким нажимом не сдавать. К сожалению, дело осложнили команды "Петропавловска" и "Славы". На линкоре "Петропавловск" участники митинга, поддавшись агитации группы анархистов, вынесли резолюцию с ультиматумом Временному правительству: в 24 часа убрать из его состава десять министров-капиталистов. В противном случае матросы грозили подойти к Петрограду и обстрелять столицу. Весь флот они призывали последовать их примеру. На "Славе" произошел инцидент другого рода. Команда отказалась вести корабль в Рижский залив, куда его направлял штаб.
Вердеревский пригласил на "Кречет" представителей ЦКБФ. Из большевиков среди них оказался только один Силин. Командующий нарисовал мрачную картину развала флота и предложил центробалтовцам повлиять на команду линкора "Петропавловск".
Но нам и без его просьбы было ясно, что петропавловцы наломали дров. Пришлось серьезно поговорить с ними, предупредить, чтобы впредь воздерживались от преждевременных ультиматумов. "Славе" Центробалт порекомендовал выполнить оперативный приказ штаба. Корабль последовал этому совету.
К концу июня 1917 года авторитет Центробалта вырос настолько, что мы уже без колебаний приостанавливали действие некоторых приказов по флоту, даже если под ними стояла подпись военно-морского министра. Так мы сорвали формирование морских ударных батальонов, предназначавшихся для отправки на сухопутный фронт. Правительство, разумеется, было в ярости, но поделать ничего не могло.
Вскоре мы начали готовиться к приему новых товарищей, избранных в Центробалт второго созыва. Состав его расширился, да и секции все больше обрастали активом. На маленькой "Виоле" становилось тесновато. Не помню, кому пришла в голову мысль использовать под помещение яхту "Полярная звезда". Изящное судно прежде было личной собственностью матери Николая II. О роскоши его внутренней отделки среди матросов ходили легенды.
Командование согласилось предоставить нам "Полярную звезду". Когда она прибыла в Гельсингфорс и швартовалась у стенки, на набережной собралась толпа любопытных. Трудно было не залюбоваться этим длинным, низко сидящим в воде, с откинутыми назад трубами красавцем кораблем.
Мы сразу же и перебрались на яхту. В бывшей царской каюте, стены которой были отделаны светлым шелком, поставили столы и стулья для канцелярии Центробалта. В огромном салоне оборудовали зал заседаний. Наиболее вместительные помещения отвели для работы секций ЦКБФ, а в остальных разместились члены Центробалта.
Сосед мне попался хороший. Иван Сапожников был избран в Центробалт от 1-го Отдельного батальона Приморского фронта. Это - стойкий, убежденный большевик, пользовавшийся у товарищей большим уважением. Его любили за принципиальность и скромность. Ему много пришлось пережить в жизни. В 1912 году вместе с группой подготовлявших восстание в Балтийском флоте Сапожников был схвачен охранкой, судим и приговорен к смертной казни. Приговор потом заменили каторжными работами. Отбывал он их на острове Нарген. В Центробалте Сапожников неуклонно проводил большевистскую линию.
Июльские дни
Удивительно теплые и безоблачные дни стояли в Гельсингфорсе в первых числах июля 1917 года. Нагретые солнцем серые громады кораблей словно дремали на безмятежной глади залива. В свободное от вахты время матросы купались, невзирая на то, что вода в гавани была кое-где покрыта пленкой нефти и вообще не отличалась чистотой. Увольнявшиеся на берег уходили подальше за город - в лес, на пляжи.
Жаркая погода разморила людей, даже митинги стали проводиться реже. Однако мир и покой были только кажущимися. Вскоре события завертелись с головокружительной быстротой, внеся сумятицу в умы гельсингфорсских матросов.
Как-то ранним утром мы с Сапожниковым вышли из каюты, поднялись на палубу подышать свежим воздухом. На рейде маленький буксир разворачивал серую громаду корабля. Иван, защитив ладонью глаза от солнца, несколько секунд вглядывался в его силуэт, стараясь прочитать название на борту.
- Какой-то крейсер к нам пожаловал, похоже, "Адмирал Макаров".
- Точно, - подтвердил я, - он самый.
- Значит, верноподданные к нам прибыли, лучшие друзья Временного...
Действительно, команда "Адмирала Макарова" в то время почти целиком состояла из соглашателей и была известна тем, что безоговорочно поддерживала правительство. В последних числах июня крейсер находился в районе Моонзундских островов, где поддерживал дозорные корабли.
Появление "Адмирала Макарова" в Гельсингфорсе никого особенно не удивило. Все знали, что командование по мере надобности проводит различные переброски судов. На другой день в гавань вошли три подводные лодки, прибывшие из района Ганге, и три эсминца из Лапвика. На всех этих кораблях команды были настроены соглашательски. Это уже показалось нам подозрительным.
После очередного заседания Центробалта, задержав нескольких членов президиума, Дыбенко высказал свои соображения:
- Не нравится мне эта передислокация. Пока, конечно, возражать против нее нет прямых оснований, но надо быть начеку...
В ночь на четвертое июля флотские радиостанции приняли экстренное сообщение из Петрограда. Бюро ВЦИК открытым текстом просило всех слушать только призывы Всероссийского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Приняла эту радиограмму и станция "Полярной звезды". Примерно в это же время в штаб командующего флотом по прямому проводу поступила юзограмма от помощника морского министра. Она сообщала, что солдаты пулеметного полка устроили на улицах столицы беспорядки, в городе слышна стрельба.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги