Бандиты в мировой истории

Антуан Каас. Эрик Хобсбаум Социальный бандитизм как исторический феномен

Термин «социальный бандитизм» еще в 1950‑е годы придумал исследователь этого феномена, британский марксист Эрик Хобсбаум. Он длительное время изучал истории «благородных разбойников» в разных частях света и нашел в них много общего. Свои размышления на этот счет он излагал в нескольких статьях. Наиболее подробно данный феномен он изложил в книге «Бандиты» — исследовании, на которое Хобсбаум потратил несколько десятилетий, и которое подвергалось определенной ревизии автором по мере полемики с другими исследователями. На русском языке книга британского исследователя вышла уже после его смерти в 2020 году. На нее мы будем ссылаться.

По Хобсбауму «социальный бандит» — это «крестьянин вне закона, преступник в глазах феодала-землевладельца и государства», находящийся «внутри крестьянского общества, которое расценивает его как героя, защитника, мстителя и борца за справедливость, даже порой как лидера освободительного движения, во всяком случае — как объект восхищения, помощи и поддержки»: «В тех случаях, когда традиционное общество сопротивляется историческому наступлению своих центральных правительств или иностранных государств, бандиты могут получать помощь и поддержку даже от местных землевладельцев. Эти отношения между обычным крестьянином и бунтовщиком, преступником и грабителем и делают столь интересным и значимым социальный бандитизм. Это же отличает его от двух других разновидностей сельской преступности: от деятельности шаек, состоящих из профессиональных представителей преступного мира, или сугубых разбойников («обычных воришек»), и от сообществ, для которых набеги являются частью их образа жизни, как, например, для бедуинов. В обоих случаях нападающие и жертвы чужие друг другу и враждебно настроены.

Профессиональные грабители и налетчики видят в крестьянах свою добычу и ожидают от них враждебного отношения; последние, в свою очередь, видят в нападающих преступников в собственном смысле термина, а не только согласно официальному закону. Социальный бандит не может и помыслить о воровстве урожая у крестьян (хотя это не распространяется на землевладельцев) на своей территории, а возможно, и вообще на любой территории. У тех же, для кого это допустимо, отсутствует то особое отношение, которое и делает бандитизм «социальным». Разумеется, на практике эти различия зачастую оказываются менее четкими, чем в теории. Человек может быть социальным бандитом в своих родных горах, но обычным грабителем — на равнине. Как бы то ни было, аналитический подход требует для нас провести это различение.

Социальный бандитизм такого рода — одно из самых универсальных социальных явлений, известных в истории, мало какое явление столь же удивительно однородно. Практически все его случаи относятся к двум или трем очевидно связанным между собой типам, в то время как все вариации достаточно поверхностны. Более того, эта однородность не является следствием культурной диффузии, а просто отражением сходных ситуаций в разных крестьянских обществах, будь то в Китае, Перу, Сицилии, Украине или Индонезии.

Проявления социального бандитизма можно найти повсюду: в обеих Америках, Европе, в исламском мире, Южной и Восточной Азии, даже в Австралии. С точки зрения общественного устройства он встречается во всех типах человеческого общества, находящихся между переходной фазой родоплеменного уклада и современным обществом промышленного капитализма, включая фазу разрушения родового общества и перехода к аграрному капитализму.

Родоплеменные общества знакомы с рейдерством, но в них нет внутреннего расслоения, которое создает бандита как фигуру социального протеста и бунта. Однако такие сообщества (особенно те, которым привычны внутриплеменные распри и набеги, такие как охотники и скотоводы) могут порождать непропорционально большое количество социальных бандитов, когда они развивают свои системы классовых различий либо когда их поглощают более крупные экономики, построенные на классовом конфликте. Так случилось в Оттоманской империи XV–XVIII веков, где историки по сути отождествили бандитов с гуртовщиками, пастухами.

Яркие примеры из XIX века — область Барбаджа на Сардинии и венгерский Куншаг (область расселения куманов — половцев — одного из последних кочевых племен Центральной Азии, осевших в Европе).

При изучении таких регионов обычно сложно отметить переход практики набегов и вражды в социальный бандитизм, в форме ли противостояния богатым или иностранным завоевателям и поработителям или другим внешним силам, разрушающим традиционный порядок вещей. В сознании самих бандитов это все может быть связано, как, впрочем, это и происходит на самом деле. Однако при определенном везении мы можем зафиксировать хронологически момент такого перехода с точностью до одного-двух поколений: например, в случае сардинских горцев — это полвека между 1880‑ми и 1930‑ми годами.

На другом полюсе исторического развития находятся современные аграрные системы, капиталистические и посткапиталистические, которые уже больше не основываются на традиционном крестьянском обществе и не порождают социальный бандитизм, если не принимать в расчет страны так называемого переселенческого капитализма — США, Австралию, Аргентину.

В стране, давшей миру Робин Гуда, международный образец социального бандитизма, после XVII века не встречается упоминаний о социальных бандитах, хотя общественное мнение продолжает находить более или менее подходящие фигуры на замену в идеализации других типов преступников, например, разбойников с большой дороги. В своем более широком значении «модернизация», то есть сочетание экономического развития и эффективных коммуникаций и государственного управления, лишает любой бандитизм (включая социальный) его питательной среды. Например, в царской России, где разбой носил эндемический или эпидемический характер на большей части страны вплоть до середины XVIII века, к концу его практически исчез из городских окрестностей, а к середине XIX века — в общем и целом отступил в беспокойные и незамиренные районы, в частности, населенные национальными меньшинствами. Отмена крепостного права в 1861 году обозначила конец долгой череде правительственных указов, направленных против бандитизма: последний, судя по всему, был издан в 1864 году.

В остальном же социальный бандитизм повсеместно обнаруживается в тех обществах, которые основаны на сельском хозяйстве (включая скотоводческие экономики) и состоят преимущественно из крестьян и безземельных работников, управляемых, подавляемых и эксплуатируемых кем‑либо еще — землевладельцами, городами, правительствами, законниками и даже банками».

Что же сегодня? Какую роль феномен социального бандитизма играет в современном мире? По мнению Эрика Хобсбаума, будучи реакцией крестьянской на внешние вызовы к середине XX века это явление стало существенно менее распространенным, чем, например, в XVIII столетии, ставшем «золотым» с точки зрения появления «героев-бандитов». Исследователь-марксист связывает это с переходом от докапиталистического общества к капиталистическому, при котором «общественная трансформация может полностью разрушить тот тип аграрного общества, который порождал бандитов, тот тип крестьянства, который их подпитывал».

«За последние два с половиной столетия способность осуществлять физический контроль все более концентрировалась в так называемых территориальных или национальных государствах, которые претендовали и, посредством аппарата государственных чиновников или людей, получивших от них разрешение, реализовали практически полную монополию на власть над всем, что происходило в их границах.

Центральный государственный аппарат дотягивается до каждого конкретного человека на национальной территории, а каждый взрослый гражданин, по крайней мере в демократических государствах, обладая правом голоса, дотягивается до национального правительства, влияя на него своим выбором. Сила подобной власти колоссальна — гораздо больше, даже в либеральных демократиях, чем у величайших и наиболее деспотичных империй прошлого, существовавших до XVIII века. Именно эта концентрация власти в современных территориальных государствах практически уничтожила сельский бандитизм», — пишет Хобсбаум.

Рассуждая о феномене социального бандитизма в конце XX века, он признавал, что общество вновь столкнулось «с теми историческими условиями, в которых процветает локальный или глобальный бандитизм». К этому, по мнению Хобсбаума, «привело стремительное разрушение государственной власти во многих частях света, а также заметная потеря способности даже некогда мощных и развитых государств поддерживать уровень законопорядка, установленный ими в XIX и XX веках». В качестве примера он приводил ситуацию в Чечне, где во время сепаратистской герильи возникали персонажи вроде Руслана Лабазанова, которого сравнивали с Робин Гудом, да и многие полевые командиры также были выходцами из сельской местности.

Если брать другой кусок планеты, то нельзя не сказать о Латинской Америке, в некоторых странах которой криминал играет куда более значимую роль, чем даже в России 1990‑х годов. Например, в Мексике, где картели контролируют и регламентируют жизнь целых провинций, регулярно убивая представителей официальной власти, или Эквадоре, который с 2018 года столкнулся с небывалой волной насилия, а в 2024 году там фактически началась война с группировкой «Лос Чонерос».

Глобальная «правая волна» в мире — от победы Дональда Трампа на президентских выборах в США и электоральных успехов ультраконсервативных сил в Европе до исламистского ренессанса на Ближнем Востоке, — грозит откатить мир если не к новому средневековью (которое по Хобсбауму завершилось на планете лишь в середине XX века), то ввергнуть в глобальную волну реставрации. Демонтаж социалистических завоеваний и связанных с ними компромиссов, социальный откат от модернистского курса и международной архитектуры, отстроенной после Второй мировой войны, в свою очередь, грозит ввергнуть (а кое-где, как, например, в Афганистане и Ближнем Востоке, или той же Латинской Америке, уже вверг) общество в состоянии новой архаики. Такая ситуация, в определенной мере, будет питательным бульоном и для обычного бандитизма, и, возможно, для социального — как реакции приходящего в упадок и распадающегося общества. Даже если эта волна в исторической перспективе будет небольшой, связанный с ней регресс вполне может дать о себе знать новыми историями о «героях-разбойниках». Хотя (если ядерной или глобальной техногенной и гуманитарной катастрофы удастся избежать) говорить о грядущем массовом окрестьянивании человечества не приходится. Поэтому социальный бандитизм, при всех издержках и вызовах, остается явлением больше историческим.