„Ницшеанцы“ о воспитании

II

Автор основывает свои возражения на новейшей психологии, родоначальником которой можно считать философа Локка — и которая вообще носит название „сенсуалистической“, т.-е. признающей, что в нашем уме нет ничего, что́ прежде не заключалось бы в чувствах (теорема Локка). Говоря иначе, наш ум не имеет врожденных идей; он создает идеи и понятия из опыта, а опыт получает от органов чувств. Но, — говорит Палант, — если это верно, то разум человека, как и его нравственность, зависят от его органического, индивидуального строения. Иными словами, они определяются особенностями, свойственными данному лицу, а не другому, у которого, в свою очередь, имеются свои особенности, и т. д. Но этих органических особенностей нельзя заменить мыслью. Сама мысль складывается под их влиянием. Воспитание не может заставить иначе чувствовать, чем чувствует человек по своему устройству и его особенностям физиологическим. Нашу врожденную способность чувствовать может изменить только — да и то в ограниченных пределах — опыт всей жизни, потому что жизнь действует непосредственно и прямо на наши чувства.

Называя теорию интеллектуалистов, т.-е. людей, верующих в первенствующее значение разума, — детскою, автор ссылается, между прочим, на знаменитого французского психо-физиолога, Т. Рибо́, который указывает на противоречия, постоянно замечаемые у людей между их мыслью и чувством, между теорией и практикой, между принципами и склонностями. „Эта противоречивая двойственность, — говорит Рибо, — до такой степени всеобща, что я не позволил бы себе о ней много говорить, если бы она не делала ясным, как день, бесплодность весьма распространенного предрассудка, состоящего в том, что достаточно вдолбить в голову известные правила, принципы или идеи, чтобы они действовали“. Конечно, даже в тех случаях, когда это средство оказывается действительным, оно действительно не само по себе, так как оно может оказываться и недействительным. Опыт всех таких попыток приводит к вопросу: наш умственный характер (если таковой существует в чистом виде, как полагают некоторые психологи) идет ли рука об руку с нашим аффективным характером, — т.-е. слагающимся из наших душевных движений, чувствований и т. п.?

Решение этого вопроса лежит в самом индивидууме, а не вне его. Личность в конце концов или отклоняется в сторону от своих первоначальных склонностей, или остается им верна. Если воспитание и склонности индивидуума окажутся в согласии друг с другом, то, конечно, воспитание сможет оказать свое влияние, подчеркивая и подкрепляя склонности индивидуума. В противном же случае, влияние его будет весьма незначительным, и слабость его окажется тем больше, чем сильнее характер индивидуума по своим физиологическим и наследственным склонностям.

В своем последнем сочинении: „Факты и толкования“, величайший мыслитель нашей эпохи, недавно скончавшийся, Герберт Спенсер, говорит: „Развитие умственной стороны личности не оказывает действия на наши моральные действия. Не достаточно научить каким-нибудь верным и справедливым истинам, чтобы заставить поступать верно и справедливо“.

Если бы эти положения были голословными, то, конечно, в них можно было бы видеть лишь одно личное мнение авторов. Но нынешняя научная педагогика не довольствуется умозрениями; она во все свои исследования стремится ввести опыт. Между прочим, для решения этого вопроса было собрано множество ответов от писателей, артистов, вообще от лиц выдающихся и способных сознательно наблюдать себя самих, — и ответы эти в большинстве случаев убеждают, что воспитание имеет самое незначительное влияние на развитие умственной и нравственной личности. Исследование по этому вопросу было сделано в одном французском журнале, „Revue Blanche“. Жизнь все изменяет. У натур, обладающих хотя бы некоторой степенью инициативы, поведение слагается из воздействия двух элементов — личного фактора и жизни (т.-е. влияния опыта, создаваемого средой). Только натуры пассивные, аморфные, дают над собой власть идеям, уже совершенно приготовленным другими, и заметкам об этих чужих идеях в своей памяти.

Известны остроумные нападки Шопенгауэра на склонность людей верить в моральное влияние на них самих собственного разума. Не мало можно отыскать и в нашей русской беллетристике произведений, рисующих печальную картину падения теоретически-прекрасных людей под влиянием среды. Одно время, выражение „заеденные средой“ было до такой степени общераспространенно, что надоело всем, хотя это вовсе не значит, что оно было неверно или кем-либо опровергнуто. Но именно в этом-то выражении резюмируется тот факт, о котором говорит Палант, а именно, что окончательное воспитание дает человеку, по крайней мере — среднему — жизнь, т.-е. среда, которая своим гнетом опрокидывает и переделывает все „убеждения“, даже стремления юности, вынесенные из школы в высшем значении этого слова, т.-е. из проповедей любимых профессоров в университетах, каким был, например, у нас Грановский, или из идей, проводимых лучшими деятелями литературы. Стало избитым местом известное явление измены всем этим убеждениям, у одних — скорее, у других — позже, и верность им до конца жизни — лишь у немногих, до такой степени у немногих, что их имена обыкновенно отмечаются в памяти людей в истории подвигов, как особого рода героизм: „он до конца жизни“ — говорят о них — „остался верен себе и боролся за свои убеждения“. Но эти борцы, — как полагают и Палант, и Рибо́, — потому и остались верны своим убеждениям, вынесенным из школы, что их собственная нервная организация была в гармонии с убеждениями, вынесенными из школы.

Лично мы далеко не согласны с таким мнением Паланта, и постараемся представить свои возражения, не отступая от приведенных им фактов и не вдаваясь в односторонний „интеллектуализм“ и „эдукационизм“. Вся беда именно в этой односторонности, к которой, однако, склонен ум вовсе не одних интеллектуалистов и эдукационистов, но и их противников.

Перейдем пока к противоположной стороне, к анти-эдукационалистическим воззрениям, имеющим непосредственную связь с идеями Ницше, из сочинений которого Палант приводит несколько цитат. Всем известно, хотя бы в общих чертах, учение этого мыслителя-индивидуалиста, доводившего до крайней степени свою вражду ко всякому подчинению личности требованиям коллективной, совместной жизни людей. Такое подчинение он называл рабством индивидуума пред обществом.