„Ницшеанцы“ о воспитании

III

Никто не станет спорить, что в некоторых областях, как и у некоторых натур, подчинение обществу доходит до настоящего рабства. В нашей русской литературе, почти за полвека до Ницше, Грибоедов осмеял это рабство в знаменитом стихе: „Ах, Боже мой, что́ станет говорить — Княгиня Марья Алексеева!“

Однако, ницшеанцы вообще и ницшеанцы в педагогике протестуют против подчинения индивидуума обществу в пределах гораздо более широких. Даже в том, что считается в известное время „истиной“, они находят проявления рабства. Так, Реми-де-Гурмон говорит: „человек ассоциирует идеи не на основании логики, а по своему удовольствию или интересу“. И он приводит несколько таких ассоциаций, как, например, добродетель и награда, порок и наказание, обязанность и благо, власть и почтение, будущее и прогресс. И вот, оказывается, что среди этих ассоциаций могут быть сами по себе совершенно нелепые, но они были полезны какой-нибудь группе в тот или иной момент ее развития (эволюции), и впоследствии мы „рабски“ отдаемся этой случайности. А между тем, — говорят ницшеанцы, — не следует смешивать пользу группы с пользой индивидуума. Эти две пользы так далеки друг от друга, что в большей части случаев даже противоположны одна другой. Возьмите какой-нибудь из общепринятых предрассудков, напр. пресловутую „честь“, заставляющую расплачиваться кровью или жизнью своей или чужой за незначительное оскорбление и т. п. Вы увидите, что этот предрассудок полезен для группы, но для индивидуума он является тиранией каждое мгновенье. И об этом уже давно говорил Шопенгауэр. Он различал индивидуума, как он есть сам в себе, от того, что́ он представляет во мнении других, т.-е. во мнении, которое ему хотелось бы, чтобы другие составили о нем. И самая главная причина несчастий индивидуума в том именно и состоит, что он помещает свое счастье не в том, что́ он есть, а в том, чем он представляется, т.-е., в конце концов, он помещает свое счастье в мозгах других людей. „Этот, — по словам Шопенгауэра, — „глупый предрассудок, является причиной постоянного трепета индивидуума, тогда как для группы он есть средство обеспечить свое господство над ним“.

„Вот такие-то предрассудки, полезные для группы, — говорит Палант, — старается навязать нам обманом социальный и моральный эдукационизм, под покровом нравственных императивов Канта, и других“... Ниже мы покажем, что такое отношение к императиву Канта представляется образцом поверхностной, детской и невдумчивой критики его морального учения. Но сперва познакомимся с мыслью французского ницшеанства во всей ее наивной полноте.

Недавно вышла во Франции книга Жюля Готье́, под заглавием „Боваризм“ (Le Bovarisme). Она именно указывает на присутствие во всей системе воспитания этого принципа, т.-е. некоторого „внушения (suggestion) иллюзии“, посредством которого воспитатель накладывает на врожденную личность индивидуума другую, выдуманную, искусственную личность, представляющую известную степень гармонии с мнениями или желаниями группы. И вот эта-то „искусственная“ личность подавляет и стирает действительную, реальную личность или „я“. „Таким образом, — говорит Палант, — социальные и моральные истины представляют собою лишь различные формы лжи, полезной для группы и подавляющей индивидуум. Долгая наследственная привычка освятила эти обманы. Теперь индивидуум не может или не смеет выразить в них сомнения, и, во всяком случае, ему грозит опасность, если он восстает против них. Истина есть условная ложь, сделавшаяся обязательной во имя жизненных интересов группы. Или, — говоря словами Ницше, — „истина есть установившееся и признанное полезным заблуждение; быть справедливым, это значит — лгать вместе со своим стадом („herdenweise Lügen“).

На это ницшеанцам возражают, что их протесты, быть может, и не лишены значения, когда дело идет о традиционной, рутинной морали, выработанной в массе безсознательным опытом. Но какой же смысл имеет их протест, когда он высказывается против рационалистического воспитания, т.-е., такого, которое предполагает установить научно точные социальные и нравственные истины?

На это ницшеанцы отвечают, что вопрос именно в том и состоит, — в силах ли наука и разум осуществить (реализировать) согласие между жизненными претензиями общества или группы и жизненными стремлениями индивидуума? — Именно группа-то и стремится к тому, чтобы во имя науки и разума установить „приноровленность“ (конформизм) между своими членами. Но непроизвольное индивидуальное чувство противополагает этому стремлению группы непреодолимое препятствие.

Группа не имеет ни силы, ни возможности замкнуть, запереть в какую-нибудь окончательную социальную или моральную формулу, в социальный или моральный догматизм, хотя бы исходящий от разума и науки, — то, что, по природе своей, является текучим, живым, движущимся в индивидууме, т.-е. чувства. Даже самая вера в господство разума, в основе своей, есть известное состояние чувства, есть стремление индивидуального темперамента. У высших умов, среди ученых, среди бескорыстных мыслителей, даже вера в науку обращается в некоторого рода аскетизм, в умственный стоицизм, полный благородства (Ницше: генеалогия морали). Но эту веру невозможно сделать всеобщей, так как она отвечает на очень специальную и весьма редкую форму чувства, а следовательно и ума.— Впрочем, есть и другой тип людей, верующих в господство разума и науки: у людей этого типа их вера обращается в грубый педантизм, если не в манию — поучать, судить, морализировать. Но не следует же забывать индивидуальный, интимный, неуловимый и непередаваемый характер эстетических и моральных истин! Для индивидуума здесь истинно то, что́ гармонирует или звучит в унисон с его собственной физиологией. И чем выше индивидуум, тем это сильнее. У таких индивидуумов потребность проявить, выразить, выделить свои особенности является законом их жизни.

Я не буду излагать подробно критики ницшеанцев, обращенной к другой способности нашей душевной жизни, а именно, к так называемой интуиции, т.-е. к образованию в душе непроизвольных, возникающих без всяких рассуждений, аксиом или положений, или влечений, напр. любви, ненависти, антипатий, отвращений, энтузиазма и т. п. Такие интуиции обращаются где-то в интимной глубине организма, недоступной — по мнению анти-эдукационистов — влиянию педагога. Поэтому, — говорят они, — умственное и моральное единство человечества есть детская мечта. Если бы эта мечта, — вопреки явной невозможности, осуществилась, — это было бы концом прекрасного разнообразия эстетического и морального, это было бы смертью культуры.

Руководителям групп, конечно, полезно, — говорят ницшеанцы, — установить приноровленность индивидуумов, во-первых, к социальным и моральным учениям, господствующим и считающимся выражением истины в данный момент, и, во-вторых, приноровленность еще другого рода, состоящую в последовательности самому себе, т.-е. своему прошлому. Против этой последовательности ницшеанство протестует особенно горячо.

Они указывают на то, что это требование последовательности есть опять-таки деспотизм группы: она хочет быть уверенной и обеспеченной в том, что индивидуум не поразит ее неожиданностью своих мыслей или поступков, т.-е. непоследовательностью своему прошлому. В свою очередь индивидуум трепещет от мысли, что его могут признать непоследовательным, и употребляет всевозможные усилия, чтобы не отступить от этого прошлого. То-есть, и тут он является рабом группы; его порабощает страх перед мнением группы. Против этого „предрассудка“, задолго до Ницше, уже говорил Эмерсон: „Наш дух последовательности, наше желание быть согласными с самими собою — это другой „террор“, удаляющий нас от доверия к самим себе. Это некоторого рода благоговение перед нашими собственными прошлыми словами и действиями, возникающее вследствие нашей веры в то, что глаза других не в состоянии определить орбиту нашей личности иным способом, кроме наблюдения наших прошлых действий. И мы боимся обмануть их ожидания. Но для чего вы обязываетесь постоянно поворачивать голову назад? Для чего тащите с собою тяжесть воспоминаний, помогающих избегать противоречия с тем, что́ вы говорили при таком-то или таком-то случае? Предположите, что вы противоречите себе. Ну, что́ же за беда? — Глупое упорство в одной и той же мысли есть мания маленьких умов, обожаемая маленькими людьми государства и церкви, маленькими философами и маленькими артистами. Великая душа не беспокоится об этом. Это ее так же мало занимает, как тень ее на стене. Говорите в сильных выражениях то, что вы думаете сегодня; и то же самое делайте завтра, хотя бы и могло случиться, что вы противоречите себе“.

Ницше выразил эту же мысль в другой форме, сказав, что необходимо быть „умом не-историческим“ (т.-е. не сковывать себя прошлым), если хочешь жить каждый час в свежем, новом воздухе и оживлять беспрестанно свежесть своих впечатлений от жизни“.

Ницшеанцы-педагоги отрицают совершенно возможность примирить между собою две взаимно-враждебные противоположности: с одной стороны, индивидуальность и спонтанность, а с другой — воспитание и приноровливание (конформизм). С точки зрения тех, которые задаются целью давать направление человеческим группам, т.-е. с точки зрения людей различных партий, или государственных людей, или политиков, или просто политиканов, понятно, что задача воспитания представляет капитальный вопрос: ведь тут дело идет о направлении „человеческого стада“ на путь, который эти руководители считают наиболее подходящим для человечества, чтобы достигнуть социального и морального идеала по их выбору.

Автор „Боваризма“, Жюль Готье́ говорит: „так как эти люди (руководители групп и партий) отлично знают этот механизм (внушения путем вдалбливания понятий), то весьма понятно, почему политические партии вносят такую страстность в свои усилия завладеть образованием“. Этим же объясняется и тот факт, что даже те партии, которые провозглашают свободу образования, на самом деле добиваются монополии.

Как противоположность эдукационизму, выставляется точка зрения моралистов, стремящихся спасти, охранить и поставить на первый план оригинальность и спонтанность (самопроизвольность) человеческого индивидуального сознания.

Статья Паланта кончается советом Ницше, обращенным к „молодым душам“, — советом, который на первый взгляд кажется курьезным противоречием с другим советом его, приведенным выше, — о том, что необходимо быть „умом не-историческим“: „Молодые души, — говорит он, — должны бросить взгляд на свою прошлую жизнь и спросить себя: что́ ты действительно любил до настоящего момента, что́ привлекало твою душу, что́ ее объединяло, господствовало над нею и делало ее счастливой? Отыщи в твоей памяти ряд предметов, возбуждавших в тебе благоговение, и они, быть может, дадут тебе своей сущностью и последовательностью закон, фундаментальный закон твоего истинного существа. Сравни эти предметы твоего восхищения, посмотри, как один из них пополняет, расширяет, превосходит и преобразует другой, как все они образуют лестницу, по которой ты поднимался до сих пор к самому себе... Вот твои истинные воспитатели, они же и твои формировщики. Они тебе говорят, каковы первичный смысл и элементарная сущность твоего бытия, то нечто, что не поддается ни воспитанию, ни формировке, идущей извне... И эти твои воспитатели будут и освободителями“...

Заметьте, читатель, что этот совет прямо противоположен тому, что́ советовалось раньше тем же самым Ницше. Но он этим не стесняется — по принципу, „долой последовательность“! „Долой исторический дух“!

Однако, всматриваясь глубже в оба эти совета, в них можно отыскать не одну только противоположность, но и кое-что общее или, говоря проще, оба совета имеют одну общую цель — оградить индивидуальность от влияний среды социальной, но только первый совет требует для этого забыть свое прошлое, а второй — припомнить его, но как припомнить и для чего? Припомнить то, что мне самому нравилось, возбуждало во мне благоговение. И, выделив это от всего остального, сказать себе: вот в этом мое настоящее, первоначальное „я“, а потому буду последователен только этому настоящему „я“. Нужно ли доказывать, сколько тут наивного увлечения одной и той же idée fixe, т.-е. боязнью за свою индивидуальность? Я полагаю, что доказывать это нужно, как и вообще необходимо разобрать все это направление, чтобы показать его наивные крайности, крайности, увлечения и преувеличения, гипнотизирующие в последнее время значительную массу публики, как у нас, так и за границей.