„Ницшеанцы“ о воспитании

IV

Начнем с конца, то-есть, с последнего совета. Каким образом „молодые души“, припоминая свое прошлое, могут отделить в нем то, что́ нравилось их примитивному „я“, от того, что́ нравилось их второму, искусственному, социальному „я“? Ведь для этого необходим гениальный анализ, опирающийся на огромную массу данных — исторических, психологических, археологических и т. д. И, прежде всего, тут необходима огромная работа разума, того самого разума, о котором раньше доказывается, что сам он — игрушка в руках групповых интересов, мнений и польз!

И вот, „ницшеанцы“, выгнав разум в одну дверь, втаскивают его вновь назад в другую дверь и делают его снова хозяином в вопросе, что́ составляло во мне самом мое собственное „я“, и что было навеянным „я“. To-есть, делают его судьей в вопросе: что́ же я должен поставить своим маяком в моем самовоспитании? Хотя тут воспитание и заменено самовоспитанием, однако в руководители этого последнего взят опять-таки разум, только-что выброшенный за дверь!

Далее: самый вопрос о том, что человек должен следовать не за голосом общества или группы, а только за голосом собственного примитивного „я“ (если мы даже отбросим полную практическую невозможность, полную абсурдность отыскания в себе этого примитивного „я“), — этот вопрос решен также разумом. Ведь это разум сказал индивидууму, что его подавляют интересы группы и что „я“ должно бороться с групповыми влияниями. Но для чего? Для того, чтобы торжествовала индивидуальность, оригинальность, и чтобы этим был спасен прогресс, развитие культуры, которые останавливаются без развития оригинальности и личного творчества.

Но если мы всмотримся немножко в эти положения, то легко заметим, что здесь, вместо интересов общества или группы (т.-е. все-таки чего-то живого и нам нужного, полезного), вводятся две отвлеченные идеи — прогресс и культура. To-есть, педагоги-ницшеанцы, желая освободить нас от рабства у группы, желают сделать нас рабами других идолов, которые больше нравятся им самим. To-есть, они входят сами в роль „эдукационистов“, т.-е. людей, стремящихся приноровить нас к своему собственному излюбленному идеалу. Одним словом, и эдукационизм, выгнанный в одну дверь, введен с почетом в другую!

Но при этом ницшеанский эдукационизм так увлечен своей борьбой за индивидуальность, что забывает вот что́: как ни был силен, особенно в некоторые периоды истории, — гнет общества или группы над индивидуумом, однако прогресс продолжался, оригинальные личности возникали, боролись за свою оригинальность — и человечество шло вперед. Наша эпоха не только не представляет худших условий для свободного развития индивидуальности, а наоборот, никогда еще не было таких общественных форм, такой терпимости к религиозным, философским и бытовым новшествам и оригинальностям, как в нашу эпоху. Пусть сравнят восточные деспотии или кастические государства, или средневековые цепи церковного догматизма, феодального крепостничества, цехового режима, монастырского аскетизма, когда гибли на кострах и в пытках сотни тысяч за одно мнение, противоречащее мнению группы, за одно слово, — когда за противоречие Галилея идеям Аристотеля можно было попасть на костеъ! Но для того, чтобы сравнить то время с нашей эпохой почти абсолютной свободы мысли и совести, нужно обратиться к истории, а „ницшеанство“, как мы видели, отвернулось от истории (когда это ему нужно, — и тут же обращается к ней, когда это тоже нужно!).

Итак, вся история доказывает нам, что индивидуальность боролась за себя в течение веков и мало-по-малу привела общественные формы и отношения между людьми до свободы личности почти абсолютной, если сравнить эту свободу с прежним рабством.

Но возможно ли и нужно ли доводить эту свободу индивидуума до полного отрицания общества и всяких наших обязанностей по отношению к нему, к своей группе, партии? А этого-то и хотят ницшеанцы. Между тем, у свободы есть свои пределы, и эти пределы лежат прежде всего в таком же праве на свободу у окружающих меня1. И вот, то первое, но необходимое ограничение, которое каждому приходится налагать на себя, если только он хочет оставаться в обществе, пользуясь теми благами, какие оно дает, благодаря сочетанию единичных сил для достижения общих групповых целей. В числе этих целей бывала не раз и цель расширения сферы деятельности и свободы для индивидуума, для его мысли, совести, духа, творчества — практического, политического, научно-философского и эстетического. И в периоды такой борьбы, от отдельных индивидуумов требовалось иногда приносить крупные жертвы даже жизнью. Но ведь это делается для настоящей, реальной свободы той же индивидуальности. А разве ницшеанство, требуя борьбы против всех условий общественности, ради неопределенного будущего прогресса (достигаемого и без этого в наше время), не требует жертвы? Разве полная разнузданность личности не грозит гибелью и ей самой, и тем лучшим формам общественности, которые уже создались тысячелетними усилиями индивидуумов, их жертвами, борьбой и страданиями! Ведь это новые формы общества, — чем они свободнее, тем более требуют не внешней, а внутренней силы, сдерживающей людей, т.-е. силы моральной прежде всего. Внешнее сдерживание, пытки, казни, костры, плахи именно потому и отступают все дальше и дальше вглубь истории, что на их место выступало постепенно внутреннее сдерживание, в развитии моральных привычек, голоса совести, общественных чувств — симпатии, самоотвержения, служения благу других (альтруизма).

Отсюда ясно, что ницшеанская педагогика есть, на самом деле, враг прогресса, свободы и правильного развития той эмансипации личности, которая совершалась в течение всей истории человечества — от тех времен, когда в племенах и родах не было даже слова и понятия „я“, а знали только слово „мы“ — и до наших дней.

Легко доказать, что ницшеанское отрицание общественности и коллективности есть смерть всякой свободы индивидуума, что оно ведет к распадению общества и его групп-молекул в отдельные атомы, в пыль, бессильную и потому легко подчиняемую каждым „сверх-человеком“, т.-е. узурпатором, или же каждой сплоченной общественной группой, которая не пойдет за этой проповедью.

И в то время, когда Европа имеет по соседству такие пробуждающиеся, сплоченные нации, как Япония, Китай, — подобная проповедь является величайшей ошибкой больных умов. И надо желать одного, чтобы она не была страшным знамением времени.

Повторяю: есть пределы личной свободы, необходимые для самой же личной свободы. Нужно поставить девизом морали и воспитания не отрицание общественных и групповых связей и обязанностей, а очистку этих связей и обязанностей от всего фиктивного, от лажного понятия об обществе, как о чем-то имеющем иные цели, кроме блага индивидуумов, входящих в общество. С этим ложным понятием об обществе и надо бороться повсюду, и в частности — в воспитании. И наша литература боролась с ним, начиная с Грибоедова, но ни ему, ни кому из других позднейших русских писателей, боровшихся за освобождение личности от гнета общественных предрассудков, не мог и вообразиться мыслитель, который, выходя из того же начала независимости личности, будет отрицать все даже самые благородные обязанности индивидуума перед требованиями общежития, если эти требования приходятся не по вкусу тому или другому Ивану Петровичу или Петру Ивановичу. Крайний индивидуализм Ницше — такая же нелепость, как и крайний коллективизм Фамусова, если этот последний заслуживает такого названия, имея более подходящее в слове „стадность“. Но этим последним словом Ницше обзывает всякое принесение людьми известной лепты на алтарь общественности. Однако вполне ясно, что если я живу не один, а с несколькими товарищами, я должен избрать какой-нибудь один из двух возможных выходов: или уходить из товарищества и не пользоваться от него ничем, или соблюдать те условия, которые установились между мною и ими ради наилучшей совместной жизни, помощи друг другу, развлечений, отдыха и т. п. Невозможно при этом, чтобы я не ограничивал своей свободы в тех пределах, в каких и они ограничивают для меня свою. Невозможно, чтобы я пользовался такой свободой, которая уничтожает их свободу. И наоборот, они не должны поступать так, чтобы нарушалась моя свобода, равная их свободе. Это так ясно и просто, что отрицание столь простых вещей можно объяснить только крайней полудетской реакцией нашей эпохи против рабства и стадности предыдущих эпох и остатков этих свойств в наше время. Как всякая реакция, так и эта перетягивает лук в обратную сторону, сверх возможности, необходимой в сфере разумных и правильных человеческих отношений, имеющих в виду благо самой же личности, ее развитие и ее наибольшую общественную свободу. Такие крайние проповедники индивидуализма забывают, что человек, разорвавший с обществом, слаб и ничтожен, как малый ребенок, какой бы силой (даже исключительной) он ни обладал, пока жил в обществе. Они забывают, что такому гордому человеку пришлось бы вести жизнь первобытного дикаря, не пользуясь ни одним из изобретений остальных людей, конечно, в том случае, если бы он желал быть последовательным до конца. И вот, он с первых же шагов потерял бы всякие признаки свободы, потому что стал бы рабом каждого куска пищи, каждой защиты себя от холода или дождя, которые теперь пришлось бы добывать одному без помощи товарищей. Это был бы новый Робинзон. Но быть Робинзоном приятно в сказке, где все благополучно. Да, впрочем, и там пришлось дать Робинзону — Пятницу.

Конечно, идеалом для индивидуума должно быть наиболее свободное проявление своей личности, наиболее соответствующие этой личности развитие и совершенствование. Но в том-то и дело, что крайний индивидуализм есть уничтожение всякого развития, всякой свободы, потому что и развитие, и свобода возможны только при соединении многих сил, при взаимном сотрудничестве для достижения общих целей. Хороша была бы свобода такого индивидуалиста, если бы он для получения какого-нибудь каменного ножа или топора должен был обтачивать его неделю, если не больше! А если он рассчитывает купить и нож, и топор у других людей, он уже входит с ними в известные условия обмена, т.-е. подчиняется требованиям общественного закона спроса и предложения.

Или он должен украсть и нож, и топор, и ружье. Но... в таком случае с ним поступят, как с вором, т.-е. запрут этого „сверх-человека“ в кутузку. Если же он сам захочет сделать себе нож и топор, то... пока сделает, умрет от голода, как раб природы и собственного желудка, покаравших его за его безумие.

Я не буду возражать против психологической части воззрений, изложенных выше. Преувеличения здесь очевидны. Лишь до известной степени справедливо, что разум не играет в поведении людей такой первенствующей роли, какую ему давали догматики и рационалисты. Но именно моральное воспитание ставит одной из своих целей — выработку в людях наибольшего подчинения разуму, а не мимолетным влечениям, порывам, аффектам. И такого рода самосдерживание ставится современной наукой в тесную связь с физиологией нервной системы, с возможностью выработки в мозгу тех элементов, которые проф. Сеченов назвал задерживающими центрами, а некоторые другие физиологи, не признающие специальных центров задержки, признают, однако, самый факт ее и возможность ее развития путем упражнения и привычки.

Но все новейшие научные этики (Гёффдинг, Мюрхед, Вундт и др.) видят в этой способности задержки первичный и основной центр морального воспитания.

Впрочем, сами же „ницшеанцы“ не отрицают окончательно способности воспитания воздействовать на натуру воспитанника. Даже „вдалбливанию“ моральных истин они придают значение, но только видят в нем насилие группы над индивидуумом, „внушение“ (suggestion). Если к этому добавить еще влияние привычки, о которой говорил уже Аристотель, то отрицать воздействие морального воспитания окажется совершенно невозможно. Да если бы, наконец, этого воздействия не было, то для чего бы „ницшеанцы“ так горячо и страстно боролись против воспитания?

В заключение, скажем два слова и за них. В протесте „ницшеанцев“ есть, конечно, и некоторый законченный и реальный элемент; этот элемент — забота о наибольшем развитии личности и оригинальности. И если бы они не доводили эти заботы до крайности, они оказывали бы значительную услугу человечеству. Личность весьма часто уничтожается различными общественными группами вовсе не ради блага ее самой или общества, а ради корыстных целей господства, эксплуатации и т. п. В этом направлении и следует бороться научно-рациональной этике и педагогии, как теоретически, так и практически. Но об этом я уже сказал выше. Между тем, педагогическое „ницшеанство“, желая „вылить из ванны грязную воду, выбрасывает из нее и ребенка“. — Александр Македонский был великий человек, — но зачем же стулья ломать!

Еще два слова: на Западе, где общественные условия уже сложились так, что личность в юридическом и политическом отношениях почти абсолютно свободна, проповедь дальнейшего освобождения индивидуума от последних остатков общественных обязанностей еще имеет хотя какой-нибудь смысл, если не жизненный, то логический. Наоборот, в тех странах, где личность несвободна даже в самых элементарных своих проявлениях, где только соединенными силами групп она может добиться для себя некоторого простора, — проповедь против всякой коллективности и налагаемых ею обязанностей является настоящей бессмыслицей и логической, и жизненной.

Впрочем, даже и на Западе, где именно теперь идет борьба четвертого сословия за свои коллективные политические права, эта проповедь социального „атомизма“ весьма неуместна и вредна для дальнейшего прогресса общественных форм, необходимого для самой же личности. Но ослепление реакцией, модой, цветистым поэтическим и гипнотизирующим языком Ницше так велико, что эта сторона „ницшеанства“ пока еще почти не замечается никем.