Береги честь смолоду

Е. Котельников ЧЕЛОВЕК — ЭТО ЗВУЧИТ ГОРДО

— Постой-ка! Певец! — громко окликнул мастер юношу, спешившего к выходу из цеха. Тот едва заметно передернул плечами и продолжал следовать дальше.

— Кому говорю, Юрий! — раздался повторный оклик.

Вот теперь он мог вернуться! Сразу бы так, по имени, а то — «певец».

Мастер смотрел на него хмуро:

— На спевку торопишься, арии выводить! А станок не убрал. И до нормы опять не дотянул…

Юноша старался казаться невозмутимым:

— При чем тут арии? Я же не где-нибудь, с цеховой самодеятельностью, перед рабочими выступаю…

Мастер начал терять выдержку:

— Да сам-то ты кто в конце концов? В оперный театр вроде бы не перешел — токарем числишься. Уж третий год. Другой бы на твоем станке по полтора, по два задания выполнял. А ты с одним не справляешься. Песенки на работе учишь, ноты сочиняешь.

— Ну и ставьте другого! — Юрий повернулся спиной к мастеру и зашагал прочь.

— Зря вы с ним так, — вступилась за Юрия девушка, обтиравшая соседний станок. — О работе разговор особый. Но зачем смешивать разные вещи. Ведь он же честь цеха в самодеятельности отстаивает. Хором руководит… Заметьте — бесплатно. И сам… замечательно поет. Разве прошли бы мы без него на районный смотр? Видите, парень щепетильный, а вы абсолютно не щадите его самолюбия.

— Есть ли оно у него вообще? — вскипел старый мастер. И высказал до конца все, что думал о парне… Не случайно хорошее само по себе слово «певец» стало для Юрия обидной кличкой. Его так многие зовут, хотят подчеркнуть, как далек он от товарищей по цеху, действительно имеющих гордость, дорожащих своей рабочей честью. Ведь именно это позволяет им добиваться высоких показателей в труде. А он захочет — на сто процентов норму выполнит, не захочет — неделями будет лодырничать.

…Долго еще спорили старый кадровик и недавняя выпускница десятилетки. Но сколько ни приводила Верочка доводов в защиту Юрия, мастер оставался при своем мнении, уверенный, что у таких, как Юрий, вообще нет гордости.

И в самом деле. Работа у станка сейчас для Юрия — основное: кем бы он завтра ни стал — инженером, преподавателем, музыкантом — ему уже сегодня доверена вполне определенная работа. А он к ней относится спустя рукава.

«Человек — это звучит гордо!» Русские рабочие всегда гордились тем, что их руками создаются все блага жизни.

«У советских собственная гордость!» — говорил Владимир Маяковский. И он оказался тысячу раз прав. Первыми начав прокладывать всему человечеству дорогу в будущее, мы добились невиданных успехов. Ими восторгается весь мир, а мы гордимся тем, что они достигнуты дружными усилиями миллионов, в том числе и сверстников того же Юрия.

…Выставка достижений народного хозяйства СССР. Группа американских инженеров из Филадельфии остановилась около одного из советских станков.

— Вы можете обрабатывать на нем стали и сплавы любой прочности? — спросили они советского инженера В. Соловова, ведущего конструктора нового станка.

— Конечно, — ответил Валерий Соловов. — В этом отношении наш станок практически не знает пределов.

Тогда американский инженер Сэм Ратмановский сказал:

— Я дам вам сплав, который мы никак не можем обработать. Нам хотелось бы, чтобы вы попробовали это сделать.

Американцы принесли брусок сплава. У станка собралась большая толпа посетителей выставки, американцы внимательно наблюдали за его работой. Прошло несколько минут, и В. Соловов подал американским инженерам готовую деталь.

— Уже готово? Так быстро?! — изумились они. — Это замечательно! Мы бы не поверили этому, если бы не видели все своими глазами.

Через несколько дней в журнале «Америкен машинист» появилась большая статья американского инженера Сэма Ратмановского. В ней он восторженно отозвался о советских станках и хорошей подготовке наших специалистов.

Пример — один из многих. Но что мог бы сказать по этому поводу Юрий? Приятно, разумеется: как-никак наши опять впереди. А он? Что сделал он лично, чтобы способствовать этому?

Другое дело — взглянуть на это глазами мастера Троицкого станкостроительного завода Ярцева и его помощников — слесарей Суворова, Степанова, Индрисова. Ведь у нас, на Южном Урале, в Троицке, начат серийный выпуск таких замечательных станков, поразивших воображение американских специалистов. И эти люда принимали самое активное участие в их создании. Конечно, не в пример Юрию, они имеют полное право гордиться своим детищем. Ведь они сами, отдавая труду во имя интересов Родины все свои силы и помыслы, содействовали росту ее величия. И не только в данном случае, а всегда вкладывали душу в выполнение любого задания. Всякий успех, достигнутый нашей страной, их непосредственно касается.

Именно такие чувства и роднят людей у нас в стране, потому-то и стараются они больше отдавать своему государству, по праву гордясь сделанным и решительно споря с теми, кто еще не прочувствовал, как много значит для репутации человека труд.

Но бывает и так: юноша всей душой хотел бы работать лучше, а у него не получается. И помощи попросить стыдится, боясь уронить себя в глазах товарищей. Как важно, чтобы они его вовремя поняли!

…Двое парней шли со стройки к себе в общежитие. День выдался замечательный, на редкость ясный, безветренный, по-осеннему теплый. Солнце садилось, многоэтажные дома с западной стороны улицы, по которой шагали молодые рабочие, бросали на землю длинные широкие тени. Зато напротив фасады зданий были сплошь залиты потоками света. Со вкусом отделанные руками строителей, они казались под солнечными лучами еще красивее.

— Все это мы! Выстроили! — произнес Анатолий Чуев. — Для рабочих… для таких, как я… как ты. Вот женишься и перейдешь в квартиру, может быть, того самого дома, что строит наша бригада.

Широко улыбнувшись, Чуев попытался заглянуть в глаза шагавшему рядом юноше. Но Евсюков отвернулся от него:

— Не жить мне в этих домах.

— Это почему же?

— Уйду я со стройки. Хуже всех быть не хочу, а работать, как другие, не умею. Не получается…

Анатолий даже остановился: так озадачило его это признание. До сих пор ему казалось, что Евсюков медленно ведет кладку потому, что ленится. И вот… выясняется: не усвоил в свое время многие навыки, необходимые сейчас, а признаться в этом гордость не позволяла. На стройку он пришел из школы ФЗО, в которой никто из его новых товарищей не учился. Угораздило похвалиться, что, мол, занимался только на пятерки, а низкий разряд получил по недоразумению. Теперь приходилось расплачиваться за это.

— С гордостью, значит, не поладишь! — по-новому взглянул на Евсюкова Анатолий. — Чудак! Да ты еще и не отведывал ее. Сначала надо рабочим стать… строителем… в полном смысле…

Долго еще продолжался этот разговор. А на другой день о нем узнали в бригаде, взяли шефство над Петром Евсюковым. Вскоре он уже не отставал от других, какое бы задание ни получал. Тогда то и понял, что такое настоящая рабочая гордость, как это хорошо, когда даешь людям не меньше, чем от них получаешь.

С этого времени Евсюков готов был любому доказывать, что обращаться за помощью в работе вовсе не зазорно. Иначе можно прослыть ленивым, а это у нас едва ли не самый большой позор.

В обеденный перерыв около одного из штамповочных агрегатов собрались почти все рабочие цеха. Испытывалось новое приспособление. Люди с интересом наблюдали, как пневматическое устройство сбрасывало поковки. Но детали почему-то не скользили по лотку, а падали на пол, не достигая тары.

Снова и снова повторял свой опыт механик Смелик. И каждый раз все кончалось тем же.

Вытер пот со лба, огляделся. Одни смотрят на него сочувственно, на лицах других, готовность в любую минуту прийти на помощь.

Механику же казалось: сейчас подложит прокладку, чуть повернет приспособление — и все наладится. «Ура» ему, конечно, не закричат, качать не станут, но ему и не надо этого. Лишь бы дело сделать. Тогда на данной операции будет полностью ликвидирован ручной труд и высвободится четыре человека. Деталей будет выпускаться больше.

И он снова и снова что-то регулировал, подвинчивал. Со всех сторон сыпались советы: люди ждали. Но нет, не вышло, в который уже раз…

Опустив голову, механик ушел. В чем-то, видимо, он серьезно просчитался. Но в чем?

И снова бессонные ночи, расчеты, пересчеты, новые и новые вычисления.

— Упрямство заело, — говорили про него некоторые. — Понимает, что не получится ничего, а вот смириться не может.

Однако те, кто так считал, глубоко ошибались. Не упрямство, а желание во что бы то ни стало принести пользу заводу, оправдать надежды тех, ради кого он старался, пробуждало у человека волю к победе. Наконец наступил такой день, когда в кузнечном цехе Челябинского кузнечно-прессового завода об этом человеке заговорили с признательностью: додумался-таки! Было конечно, приятно, но самую большую радость он испытывал, когда думал, что теперь и на других агрегатах можно сделать то же самое. Рождались новые мысли, планы, еще более заманчивые и в то же время трудные.

Нелегкие дни выпали и на долю Людмилы Пироговой, шлифовщицы Златоустовокого завода имени Ленина. Работа, за которую она взялась, отнимала много энергии. Точно так же, как и у ее предшественниц. Но если их на эту трудоемкую, недостаточно освоенную операцию ставило начальство, то Пирогова сама, следуя примеру Валентины Гагановой, перешла на «узкое место», решила показать, что и здесь можно выполнять и перевыполнять задание, научить этому других. Но одно дело — думать, другое — делать. Шло время, а Людмила даже с нормой не справлялась.

— Брось чудить, Людка! — подходили к ней подружки. — Возвращайся к нам, опять будешь в передовиках.

Но девушка отвечала:

— Вернулась бы, если бы вот не это. — И показала девчатам на соседние станки, где операции выполнялись неудачно. — Сама освою процесс изготовления изделий, научу этому других, тогда и вернусь назад.

Так оно и случилось в дальнейшем. Имя Люды Пироговой стало известно всему заводу, о ней с уважением отзывались все рабочие. Многих научила девушка высокопроизводительным приемам труда.

…Уфалейский журналист В. Черепанов в юные годы трудился на железной дороге. Ему приходилось наравне со взрослыми таскать на себе тяжелые, пропитанные смолой шпалы, ворочать огромные камни. Однажды он заметил, как длинный отрезок рельсы, небрежно уложенный на подставки, начал сползать с высокой крутой насыпи. Под насыпью находились ничего не подозревавшие люди. Времени на раздумье не было. Черепанов кинулся к рельсе и успел ухватиться за конец. От непомерной тяжести у него потемнело в глазах. И он не удержался, полетел вслед за ней. Рельса выскользнула из рук, но люди все-таки успели разбежаться.

Юноша оказался в больнице. Когда он выздоровел, ему было запрещено заниматься физическим трудом. Что же делать? Неужели у него меньше силы воли, чтобы победить недуг?! Другие будут работать там, где это необходимо. А он?

Еще раз Черепанов побывал у врача. Тот ничего утешительного не сказал, однако посоветовал ему заниматься спортом. Вместе с врачом парень разработал специальную программу.

Каждый день, невзирая ни на что, он совершал теперь небольшие пробежки, выполнял гимнастические упражнения. Неделя за неделей, месяц за месяцем. Постепенно дистанции бега увеличивались, комплекс упражнений усложнялся. Наступало лето — купался, зимой ходил на лыжах.

Миновало два года. Настало время службы в рядах Советской Армии. Прошел медицинскую комиссию — годен! Снова такой же, как все, снова будет выполнять все то, что от него потребуется. Лишь бы приносить больше пользы людям, любимой Родине.

— Сильные духом, — говорят у нас про таких.

Вырабатывая в себе силу воли, проявляя упорство, настойчивость, такие люди побеждают, казалось бы, непреодолимые трудности. Это ли не одно из высших достоинств советского человека — творца, созидателя?!

— Задумал — сделай, дал слово — непременно сдержи, если не хочешь, чтобы твоя честь, честь твоего коллектива оказалась запятнанной. Под таким девизом трудятся миллионы советских юношей и девушек.

Но есть у них еще одно святое правило: ни в коем случае не добиваться этого за счет других. Иначе — грош цена всем твоим усилиям, иначе нет у тебя ни чести, ни достоинства, ни гордости — ты просто-напросто эгоист, себялюбец, готовый ради собственной славы пожертвовать интересами товарищей.

Бригада горнорабочих Леонида Шуплецова первой на шахте № 50 треста «Копейскуголь» включилась в соревнование за звание бригад коммунистического труда. Коллектив принял повышенные обязательства. А через некоторое время первое испытание — поступили новые отбойные молотки. На соседних шахтах с помощью таких молотков уже пробовали вести добычу — результаты пока что оказались неутешительными. Правда, если судить по сообщениям из Донбасса, это явление временное. Но руководство шахты начало беспокоиться: вдруг молотки окажутся неприменимыми к местным условиям. Было же так, когда внедряли новые образцы угольных комбайнов. А бригада Шуплецова борется за высокое звание, опозорится с первых дней. Не лучше ли передать молотки другим коллективам… Однако ребята из бригады Леонида запротестовали:

— Если неудача грозит другим, — сказали они, — то за чужие спины нам прятаться не пристало.

И молодые шахтеры дружно взялись за освоение новой техники. Долго, если можно так выразиться, приноравливались они к новым молоткам. Зато потом выработка за смену у них увеличилась с шести с половиной тонн до семнадцати.

Вот теперь молодежь имела все права гордиться достигнутым. Но даже и после этого ребята не пожелали оставаться в привилегированном положении. Они стали просить руководство, чтобы новые молотки были поделены между всеми бригадами. И, наверное, настояли бы на своем, если бы на шахту не прибыло этих молотков столько, сколько нужно всем.

Можно привести множество примеров и того, как комсомольцы берут на себя двойную нагрузку, лишь бы от этого выиграли общие интересы, лишь бы это помогло другим. На Магнитогорском метизно-механическом заводе, например, шесть слесарей-сборщиков во главе с бригадиром Семеном Яшиным взяли обязательство — содействовать механизации трудоемких процессов в цехе. В частности, они решили проложить пути для козлового крана, установить рольганги на обработке металла и молот в кузнице. Все это должно было выполняться бригадой коммунистического труда без оплаты в снижения производительности труда на основной работе.

Каждый день бригада выделяла для выполнения этих работ одного-двух человек, а остальные брали их обязанности на себя. Слово свое молодежь сдержала. В результате были высвобождены трое рабочих, сэкономлено около ста тысяч рублей. Как не гордиться такими людьми?!

Тот, кто учится жить во имя интересов общества, соревнуется друг с другом ради этих интересов, тот не может довольствоваться только собственными успехами. Он старается сделать все, чтобы чувствовать себя участником наших общих достижений, участником дел как близких, так и «дальних» товарищей.

В мастерскую Тамерланской ремонтно-технической станции вместе с незнакомым человеком вошел директор.

— Да, хороша у вас мастерская, — говорил приезжий. — А у нас даже инструменты заточить нечем: точил нигде достать не можем.

Разговор происходил около станка, на котором обтачивал деталь вихрастый паренек с озорными глазами. Он сегодня намного перекрывал норму и чувствовал себя на «седьмом небе». «А вы разве не знаете, — мысленно отвечал он незнакомому человеку, — что наша мастерская самая лучшая и вашей с ней никогда не сравняться. Вот так-то!»

…Вечером, собираясь домой, парень спросил своего соседа по станку Прохорова:

— А ты разве не идешь?

— Нет. Я задержусь.

— Норму не выполнил?

Сосед промолчал.

А на другой день он увидел, как руки Васи вырисовывают контуры какого-то несложного станка.

— Что ты делаешь?

— Точило.

— Зачем?

— А ты слыхал, что вчера приезжий говорил?

— Ну и что?

— А то, что звание нам коммунистическое присвоили! Понимать это надо и оправдывать.

Паренек призадумался. Нет, не зря он хотел сказать незнакомцу, что лучше этой мастерской быть не может. С сегодняшнего дня он еще больше будет гордиться своими друзьями…

Можно ли судить о человеке по одному его поступку? Об этом спорят. Ну, а если человек не раз и не два «уронил» себя в глазах товарищей, а их старания как-то повлиять на него ничего не дают? О таком человеке складывается вполне определенное мнение. И изменить его очень трудно.

В человека перестают верить. А как только он это почувствовал, он убежден, что никто на его исправление не надеется.

Стоит ли у такого человека пробуждать утраченное достоинство, чтобы он понял ответственность за все свои дела и поступки? Сможет ли он снова стать человеком с большой буквы?

Виктора Кораблева, слесаря Чебаркульского ремонтно-механического завода считали «отпетым» пьяницей и дебоширом. Мнение членов комитета ВЛКСМ было единодушным: исключить его из комсомола. Ждали только очередного собрания.

И вот за несколько дней до этого в цехе случилась авария. Вышла из строя мартеновская печь: лопнула труба, подающая к ней воду.

Горячие выдались часы у ремонтников. В цехе жара, а вода ледяная. Минут семь проработал — и уступай место другому: больше не выдержать. Только один Виктор Кораблев не прекращал своего дела до самого конца ремонта, хотя находился на самом трудном участке.

— Гордиться бы таким парнем! — в раздумье сказал начальник цеха, беседуя о случившемся с бывшим секретарем комитета ВЛКСМ Анатолием Дедовым. — А он, видимо, сам себя не уважает. Золотая душа, замечательный работник, пока трезвый. А выпьет…

И вот собрался комитет комсомола. На повестке дня вопрос о награждении почетными грамотами тех, кто отличился во время ремонта. А как быть с Виктором Кораблевым? Как вручить ему грамоту на собрании, где должна была идти речь об исключении его из рядов ВЛКСМ?

Поступило предложение — переговорить предварительно с Кораблевым, дать ему понять, что присуждение грамоты зависит от его дальнейшего поведения. И если он твердо пообещает исправиться, представить его к награждению.

— Я думаю, не стоит этого делать, — подал свой голос Дедов. — Награждать, — так без оговорок. Пощадим его самолюбие, хоть и говорят, будто его нет у него. А разговор о пребывании в комсомоле временно отложим.

Большинство членов комитета согласилось с таким мнением. И что же? Стали вручать Виктору грамоту. Он взял ее, повернулся к присутствовавшим на собрании и, стараясь держаться непринужденно, бросил:

— Как бы пожалеть об этом не пришлось!

Никто даже не шелохнулся после таких слов. Председательствующий назвал следующую фамилию, и все пошло своим чередом.

А через несколько дней Кораблев сам зашел в комитет, сам завел с Анатолием Дедовым разговор о своем дальнейшем поведении.

— Думаете, я не понял, — на гордость бьете! А мне уж казалось: поверили все-таки! Ну что ж, спасибо. Попробую переломить себя… Или совсем с завода уйду.

Больше двух лет прошло с тех пор. Виктора Кораблева теперь не узнать. Член комсомольского бюро, один из самых активных комсомольских вожаков. О старом ему лучше не напоминать — стыдится. И если мы сейчас делаем это, правда, изменив фамилию Виктора, то лишь для того, чтобы сказать:

— Верь в человека, товарищ! Всячески пробуждай в нем чувство собственного достоинства, гордости за себя, за друзей по труду. И ты сумеешь помочь многим из тех, кто забывает о своем высоком звании гражданина земли советской.

…На стройку в Златоуст прибыло пополнение. Бригадир Шереметьев, объяснив новому звену задание, сказал:

— Приступайте к работе.

Все начали, только один парень, Чернецов, продолжал курить.

Бригадир нахмурился, велел ему бросить папиросу и браться за дело. Но Чернецов не тронулся с места.

Вечером состоялось собрание коллектива бригады. Сурово критиковали товарищи нерадивого работника. Он пообещал изменить свое отношение к труду. А через несколько дней прогулял.

Одно нарушение дисциплины следовало за другим.

— Неужели у тебя гордости нет? — сказал как-то секретарь комитета комсомола Чернецову. — Работаешь хуже всех, лодырничаешь, когда другие трудятся, а деньги наравне со всеми получаешь.

— Не хочу я здесь. В Горький бы вернуться! — признался паренек.

— И не стыдно будет? Сам вызвался, комсомольскую путевку получил, а теперь назад?

Чернецов промолчал…

Десятник-бригадир и секретарь комитета комсомола решили написать письмо в Горький, на завод, где раньше работал Чернецов. Вскоре пришел ответ. Юноша на старом месте был хорошим производственником. Товарищи желали ему успехов и, на новом месте.

В конверте, кроме того, было и письмо матери Виктора.

На пожелтевших от времени листах, вырванных из блокнота, было написано немного. Рабочий парень скупо делился с матерью о том, как дорог ему престиж товарищей, с которыми он трудится. Как делит он с ними успехи и неудачи. Скучает по дому, но больше всего переживает за дела на стройке, с негодованием отзывается о тех, кто малодушничает вдали от родных мест.

Решили ознакомить с этим письмом всю бригаду. А прочесть его поручили… Виктору.

Стыдно ему было: понимал, как не вяжутся слова письма, написанного родным братом, с его поведением. Но пришлось все-таки зачитать: настояли.

С тех пор Виктор заметно изменился, теперь его не узнать. Стал бригадиром. Любит он говорить новичкам:

— Чувствуй, что ты — рабочий! И не подводи.

Бригада, которую возглавляет Чернецов, успешно соревнуется за звание коллектива коммунистического труда.

Или такой случай. Было время, когда токарь Иван Чуриков из цеха шасси Челябинского тракторного завода намного отставал от своего сменщика Григория Низамова. Подозвал Ивана однажды комсорг к доске показателей и говорит:

— Посмотри-ка, друг, какая у вас большая разница в выработке. А ведь станок-то один и тот же.

— В нашей смене наладчик хуже, — начал было оправдываться Иван.

— Ну вот что! — остановил его комсорг. — Наладчик наладчиком, а тебе, видимо, придется подыскать станок попроще. Буду просить начальство, чтобы на твое место поставили более сильного токаря.

Парень растерялся, ничего не ответил. А в конце смены подошел к старшему мастеру и спросил:

— Меня, кажется, на другой станок переводить собираются?

— Возможно, — неопределенно сказал Милованов, с которым уже успел переговорить комсорг.

— Очень вас прошу: не делайте этого, — попросил Чуриков. — Я и сам Низамова догоню. Обязательно догоню.

Нелегко далось ему это, но свое слово парень сдержал. Научился хорошо станок налаживать, кое-какие приемы у сменщика перенял и даже в иные дни стал больше, чем он, деталей изготовлять.

Нет-нет да и встречаются у нас такие, которых кое-кто склонен считать гордыми, хотя в действительности это люди, ставящие на первый план свое «я» и лишь роняющие этим человеческое достоинство. Находятся такие и среди руководящих товарищей.

…Если бы можно было раздвоиться! Сидели бы сейчас вместо Любы на собрании две женщины. Одна — просто жена Николая, любящая, преданная, готовая простить, ему все, лишь бы он по-прежнему разделял ее чувства, вторая — еще и комсомолка, болеющая за общие интересы.

Люба прекрасно понимала: поднимет она сейчас руку вместе с другими, проголосует против рекомендации мужа в партию и, может быть, никогда не услышит от него хорошего слова. Вряд ли он вообще останется с ней после этого. Кто-кто, а уж она-то знала, каким становится Николай, если всерьез затронута его гордость, его авторитет…

Разговор, начатый полчаса назад, принимал все более серьезный оборот. Секретарь комсомольской организации шофер Иван Зырянов под общее одобрение прямо сказал Николаю Захарову:

— Не подходящий ты человек для партии. Тебе доверие оказали: начальником участка назначили. А у тебя на уме, как бы побольше материалов урвать для собственного дома. Сам жульничаешь и других покрываешь.

— Кто же тогда, интересно, план перевыполняет? — вскочил со своего места Николай.

— Мы, коллектив!

— Врешь! Без меня вы бы последними были. Вспомни, как работали, пока я вас в руки не взял.

— Вначале ты помог! Верно! Заодно с коллективом шел. Пока не вообразил, будто теперь тебе все дозволено.

Николай начинал терять контроль над собой:

— Головы людям мутишь. Так знай: это тебе даром не пройдет!

Слушала эту перепалку Люба и думала, как трудно, видимо, мужу покаяться перед простыми рабочими и девчатами, подчиненными ему по работе. Но придется все-таки. Факты выступавшие приводили веские, неопровержимые.

Однако Захаров продолжал настаивать, чтобы комсомольцы дали ему рекомендацию:

— Вы не можете отказать мне в этом, поскольку я пользуюсь доверием как руководитель.

Комсомольцы отвергли эти доводы. Только один технорук Овсянников заколебался:

— Неудобно как-то получается, — высказался он. — Захаров все-таки наш начальник.

Тут Люба не выдержала:

— А он и начальником-то быть не достоин, если не исправится. Голосую против рекомендации.

— Что ж, обойдусь без вас! — бросил уходя Николай. — Вспомните еще меня!

А вскоре комсомольцы действительно «вспомнили» его. Зашел к Захарову как-то комсорг лесоучастка Иван Зырянов, чтобы заверить характеристику для поступления на курсы повышения квалификации. Написал ее человек, хорошо знающий Ивана как шофера-механика автобазы. Однако заверить характеристику Захаров отказался:

— Обойдешься и без учения. Без того много знаешь.

Подтвердились и опасения жены Николая: он ушел из семьи. На очередном собрании, когда подводили итоги соревнования, Захаров не назвал ни одной фамилии комсомольцев, отличившихся в труде. На этот раз не только молодежь — все рабочие лесоучастка выступили с критикой в адрес начальника. До глубокой ночи продолжалось собрание.

Комсомольцы обратились в горком КПСС, но туда уже поступило письмо Николая Захарова.

Далее следовал перечень заслуг автора и вывод о том, что, находясь на руководящем тосту, он не может оставаться вне партии.

Горком КПСС разобрался, правда восторжествовала, Захарова отстранили от занимаемой должности. И он позорно сбежал с лесоучастка, думая спасти этим свою гордость. Однако комсомольцы не оставили его в покое, написали ему письмо, которое было опубликовано в областной молодежной газете. В письме говорилось:

И Николай возвратился. Утраченное доверие товарищей он завоевывает честным трудом. И нисколько этим себя не унизил. Пройдет время — спасибо скажет тем, кто столь настойчиво и принципиально добивался от него признания своих ошибок.

Высоко ценится у нас в стране труд рабочего-созидателя, вполне понятна гордость простых умельцев своего дела за ту профессию, которую они в совершенстве освоили. Эти люди, если потребуется, за свое достоинство всегда сумеют постоять. Но когда человек, подобно кочегару Челябинского электродного завода Балахину, говорит: «Не променяю свою специальность ни на что», — это уже совсем другое.

А если от него потребуется большее? Неужели и тогда он будет «держаться» за свою специальность? Да и вообще гордиться тем, чего ты достиг, не мечтая подняться на более высокую ступень, не пристало молодому советскому человеку.

Тоня Черкасова из села Увелька Кизильского района стала, к примеру, дояркой. Хорошо освоила свою новую профессию, гордилась тем, что получает от своих коров много молока. А не так давно девушка стала зоотехником: без отрыва от производства окончила четыре курса сельскохозяйственного института, приобрела опыт и могла выполнять теперь более ответственную работу. И ей доверили такую работу. Разве Тоня не вправе гордиться этим больше, чем своими прежними успехами?

Именно гордость и любовь к своей профессии пробудила к творчеству Василия Макарова — слесаря Челябинского кузнечно-прессового завода. И когда ему предложили работать в конструкторском бюро, он охотно согласился. Учеба в техникуме помогла Василию лучше освоить свою новую специальность. Сейчас он работает в должности старшего конструктора и как прежде трудится с увлечением, дорожит своей профессией. Однажды его спросили, сможет ли он оставить ее.

— Смогу, если увижу, что это необходимо в наших общих интересах, — ответил Макаров.

Можно сослаться и на такой пример. На шестом отделении совхоза Песчаный Октябрьского района крупная молочно-товарная ферма. Только в двух базовках размещается более 200 коров. На зимовку сюда направили еще более ста голов крупного рогатого скота. Создалось трудное положение. Каждый человек на учете, рабочих рук мало, а тут еще шесть девушек уехали в город учиться. На каждую доярку приходилось по 36 коров.

Тогда руководство совхоза обратилось к комсомольцам с просьбой — направить на ферму группу молодежи. Секретарь комитета ВЛКСМ предложил пойти туда ребятам. Многие из них заколебались, считая, будто работа на ферме женская и ее унизительно выполнять юношам. Но тракторист Иван Колчин, рабочие Тимофей Абрамов и Владимир Губанов, решив, что ничего зазорного в ней нет, дали свое согласие. Они знали: это принесет пользу хозяйству.

За работу взялись горячо. Не пострадало самолюбие парней и тогда, когда они начали соревноваться с женщинами-доярками. Наоборот, это помогло им добиться высоких надоев.

Думается, что для того, чтобы юноши и девушки понимали, где гордость настоящая, а где мнимая, чтобы они оберегали собственное достоинство и в то же время уважали других, комсомольским организациям стоит вникать в самые разные стороны жизни молодежи.

…Вениамин К. считал себя неотразимым красавцем. Удостаивая своим вниманием то одну, то другую девушку, он вел себя с ними так, будто делал им большое одолжение. Никогда он не бывал с девушкой предупредителен, не боялся задеть ее самолюбие неосторожным словом. Свои же обиды ни в коем случае не прощал.

«Какой он гордый!» — говорили про него иные девчата. И вдруг одна из тех, кого он вознамерился «осчастливить», не захотела дружить с ним. И от всей его гордости осталась только одна мысль: «Неужели я не настолько красив, чтобы увлечь эту девушку?».

Надо было видеть, как он ее уговаривал, упрашивал. Чуть ли не на коленях стоял… и девушка решила: не было у него и нет никакой гордости.

Рассказав об этом случае, выпускница Челябинского педучилища А. Нелюбова совершенно правильно говорит:

— Когда кто-нибудь начинает гордиться своей внешностью, бравировать ей, то вольно или невольно превращается в мелкого себялюбца. Гордость у таких людей чисто напускная, ничего общего с настоящей не имеющая.

Умное, тактичное вмешательство комсомольских активистов в подобных случаях не только уместно, но и просто необходимо.

…Из проходной завода вышли двое юношей. Один сказал другому:

— Пойдем, посмотрим, что у нас сегодня в клубе.

На афише они прочитали: «Сегодня спектакль А. П. Чехова «Юбилей». Роли исполняют…»

— Интересно, почему Князева не участвует?

— Наверное, в отпуске.

— Жаль… Играет она замечательно. Помнишь, как Кручинину исполняла… Куда Востоковой до нее! — юноша усмехнулся.

— А говорили, лучше Востоковой никого у нас нет…

Продолжая рассуждать о достоинствах игры Князевой, молодые люди подошли к остановке автобуса. Если бы юноши оглянулись, они увидели бы, что рядом с ними стоит девушка. Это как раз и была Тоня Востокова. Слова паренька больно задели ее самолюбие. А в душе девушки и без того творилась какая-то неразбериха.

И виновата во всем, как казалось Востоковой, была… героиня пьесы — Кручинина. Тоня должна была играть эту роль в спектакле «Без вины виноватые», но неожиданно заболела. Чтобы не срывать спектакль, роль поручили Князевой.

Сразу же после спектакля о новой исполнительнице заговорили. Заводская многотиражная газета поместила большую рецензию, в которой лестно отзывалась об ее игре.

Тоня Востокова понимала: Князеву хвалят заслуженно — она очень хорошо исполняла сложную роль. Но словно кто-то чужой нашептывал: «Хвалят-то ее, а не тебя».

…Стараясь подавить в себе чувство зависти к Князевой, Востокова продолжала посещать репетиции. Когда приступили к подготовке новой пьесы, ей снова предложили играть главную роль. Но… Князева вдруг пожелала готовить одновременно с ней ту же роль.

— Тоня будет основной исполнительницей, а я запасной, — пояснила она.

Художественный руководитель согласилась. Востокова вспылила:

— Или она, или я — выбирайте!

Ее стали разубеждать, но где там! Тоня, хлопнув дверью, покинула клуб. К ней приходили подруги, уговаривали вернуться, а она выставляла все то же условие: уберите Князеву!

Руководитель на это не пошел, и Востокова перестала участвовать в спектаклях. Князева ее с успехом заменила, и все пошло своим чередом.

Может ли комсомольская организация оставить такой случай без внимания? Думается, что нет. Дело не только в том, чтобы вернуть способную девушку на самодеятельную сцену. Не менее важно помочь ей освободиться от нездорового самолюбия, доказать, что с кем бы она ни делила успехи на поприще искусства, гордость ее от этого не пострадает.

Именно сейчас, в годы юности, когда характер человека только еще формируется, нужно особенно настойчиво преодолевать все его отрицательные качества. От этого во многом зависит дальнейшее поведение юношей и девушек, их отношение друг к другу, правильное понимание дружбы, долга перед товарищами, перед нашим обществом, где высоко ценятся достоинства людей и в то же время осуждаются всякие попытки кичливости и высокомерия.

Нетерпимость ко всему тому, что роняет достоинство советского человека — один из важнейших принципов, укоренившихся у нас в стране после победы Великой Октябрьской Социалистической революции.

Наша молодежь живет по принципам, завещанным великим Лениным, придерживается священных революционных традиций, рожденных в огне боевых сражений, в стремительном вихре трудовых побед. На ее долю выпала величайшая честь — жить и работать в стране победившего социализма и уверенно идти вместе со всем народом к заветной цели — коммунизму. В этом величайшее счастье миллионов советских юношей и девушек, этим они больше всего гордятся и с каждым днем все выше поднимают гордое звание гражданина Союза Советских Социалистических Республик.