Глава 5. Два выстрела

Сахар всегда давали красный, как будто в крови, — на самом деле просто из красной свёклы. Давали его раз в месяц и ждали, как чуда.

О еде вообще думалось постоянно и постоянно хотелось есть.

То изобилие еды, что было после Победы в Германии, теперь вспоминалось узницам, как сон. Или как кино. Котлеты, плов, мясные рулеты, колбаса, плов…

Но в воздухе пахло рыбой, не совсем свежей и всё-таки рыбой.

На кухне варили рыбьи головы. Хлипкая дверь приоткрывала, как тайну, деловитую возню поваров.

Нина сидела на камне у барака как раз напротив проёма, откуда шёл рыбный дым. Втягивать его ноздрями в ожидании ужина после очередного дня тяжёлой работы было если не счастьем, то почти не отличимым его подобием.

Мышцы не могли поверить, что на свете есть покой, и болели, но приятной болью, обещавшей отступить до самого утра во время сна — беспокойного, запутанного, как разрушенные улицы незнакомого города. Они обычно и снятся. И бессмысленно пытаться вспомнить название, такое же бессмысленное, как всё здесь вокруг. Но название было, и даже не название города. Земли, какого-то государства. Оно почему-то называлось государством Елена.

Нина приехала туда на таком же чёрном автомобиле, на каком везли её по улицам Берлина, но за рулём был не офицер, а почему-то батюшка. А сзади сидел другой священник, и у обоих вместо лиц были лики, так что даже теперь, хотя прошёл день на лесоповале, казалось, это было не во сне.

Оба шутили, но как-то чрезмерно серьёзно.

Наконец, приехали.

Ни машины, ни батюшек не было.

Только какой-то барак, почему-то пустой. И два выхода.

Нина шагнула в один из них, и увидела обрыв и рельсы. И хотелось спросить, куда они ведут, но не было никого. Только заполняли всё вокруг в беспорядке поваленные деревья.

И вот снова барак, и какая-то сила подталкивает девушку к другой двери. За ней светлее.

Какой-то, видимо, районный городок. Чинные коробки домов, пролетарски выстроенные в ряд, чисто выметенные улицы.

— Извините, — растерянно спрашивает Нина прохожих. — Как называется этот город?

Пытается произнести шутливо, но голос выдаёт беспокойство. И сразу становится понятно, что она неизвестно как оказалась в незнакомом городе. Так что шутливо отвечает уже прохожий — паренёк какой-то в гражданском, говоря на судебном языке, без особых примет.

— Государство Елена, — бросает он вскользь, и исчезает за углом.


Здесь можно жить, но давит ограниченность в пространстве. Как будто те же лагерные стены, хоть и нет лесоповала. Но просто ждать и нечего не делать даже хуже, ведь остаётся считать секунды-песчинки, сколько их упадёт в песочные часы безвременья.

В неволе время чувствуешь иначе, оно как будто обретает плоть, торопит, заставляет сделать выбор, но выбора нет.

Есть только время, и у него есть имя — какое-то тривиальное и странное как «государство Елена».

Два года…

Два года ожиданья, страха, надежды, отчаянья…

И всё-таки кто такая Елена?

Эта мысль стала огромной, как красный (к морозу) шар, спускавшийся за горизонт.

Нину тихо окликнули, как спящую.

Заговорщицки наклонившись, за спиной стояла Лида.

Нина так глубоко погрузилась в воспоминанья о сне, более осязаемом, чем зыбкая дымка-реальность, что не заметила, как Лида вышла из барака.

— Нин, а давай мы с тобой убежим отсюда, — как вылила на голову ушат воды.

Мысль о побеге никогда не посещала Нину, и в то же время лётчица как будто прочитала то глубинное, тайное, что осталось во сне и ожидало чего-то в непознанном государстве с женским именем.

А ждало, наверное, Лиду с её решительным взглядом и жёсткой линией подбородка, плотно сжатыми губами.

— Как? — спросила Нина.

— Да так! — коротко ответила лётчица. — Что здесь мучиться? Нет терпения больше.

Глаза Лиды горели решимостью и уверенностью.

Впервые за долгие месяцы и Нина ощутила, как в душе что-то шевельнулось, оттаяло. Это была надежда.

— Давай! — ответила она в тон старшей лагерной подруге.


План Лиды был прост: дождаться, когда дадут тот самый красный сахар, а дать его должны были на днях. И тогда уж бежать при первой возможности.

— Неделю с сахаром продержимся, а за это время далеко уйдём, — в голосе лётчицы дрожало лихорадочное нетерпение, которое, чувствовалось, она сдерживала с трудом.

Ей тоже хотелось вырваться из государства Елена, хотя, может, её государство называлось совершенно иначе.


К столовой начали подтягиваться заключённые, и Лида резко сменила тему разговора на «рыба вкуснее, чем ласты котика».

— От ластов хочется пить, — громко согласилась Нина.

Ласты всегда привозили слишком солёные.


Лида работала в другой бригаде и, не сговариваясь, о предстоящем побеге они с Ниной как будто забыли. Всё также вечером болели мышцы, также примерзали ночами волосы к нарам…

И только когда морозным вечером (не зря таким огромным, красным было солнце над столовой!) дежурный принёс двухсотграммовые баночки с красным сладким источником силы, Лида и Нина обменялись, как незримым рукопожатием, взглядами. Время пришло.


Бежать решили рано утром, как только бригады примутся за работу.

— Встретимся на краю участка, у лыжни, — прошептала Лида, когда барак наполнился посапыванием. Как грузчик, захрапела тихая Дока Харитоновна, что, впрочем, не смущало уже даже Балерину.


Патрули с собаками непрестанно штудировали участок, как конспект. Мужчины привычно и безразлично валили деревья, а женщины тут же на подхвате обрубали сучья и жгли.

Костёр, как языческий бог, ждал приношений и уносил их, жадный, в небо.

Лида уже ждала в условленном месте, у лыжни.

— Ложись, — скомандовала она, едва приблизилась Нина, и мягко упала на снег. Быстро по-пластунски поползла по лыжне. Нина последовала её примеру, и вот, как две большие отчаянные ящерицы, они минуют вырубленный участок. Ищи-свищи, патруль, беглянок в бескрайней тайге.

Сердца бились колотушками, но, главное, можно было, наконец, встать в полный рост, затеряться среди деревьев.

Лида поднялась с колен и рванула вперёд. Снег, как трясина, вобрал её в себя.

Побежала и Нина, и тоже оказалась по пояс в сугробе.

— Главное, не останавливаться, идти, сколько есть силы, — сквозь зубы, как будто в лицо невидимому врагу, процедила Лида и медленно двинулась в тайгу наугад.

Загустевшим морем лежала тайга, но от лагеря не отделяло ещё и полкилометра.

Зима зловеще молчала в сговоре с белой бескрайностью.

Тишину разбудили два выстрела.


Лида попробовала идти быстрее и упала, окончательно увязнув в снегу.

Два выстрела означали: в лагере обнаружили побег. Значит, их уже ищут с собаками.

И, может быть, даже найдут.

Собаки находят всегда, обученные командам и жестокости, выхолощенные из домашних животных в зверей, они не пощадят: разорвут на месте.

Так случалось не раз. Время от времени мучительное ожидание свободы сотрясали два выстрела, как вызов безрассудства и отчаяния установленному порядку.

Но бежали обычно, когда тепло. Летом, рассказывали, побегов было не меньше пяти. Отваживались на заведомо обреченное предприятие только мужчины; всех их вернули.

Одного привезли в лагерь разорванным на куски, чтобы все могли видеть, на что способны служебные собаки.

… Лай становился всё ближе. Даже время и то сговорилось зачем-то с собаками и замедлило бег, приближая ощеренные, как у демонов, пасти.

Инстинктивно беглянки спрятались за пушисто припорошенный куст. Снег оказался здесь особенно рыхлым, как в насмешку, проглотил почти целиком — только головы торчат, как из-под одеяла.

А острые зубы готовы вцепиться в горло.

Нина закрыла глаза, ожидая, что сейчас чудовище набросится на неё, но собаку словно сдерживала невидимая сила.

Поводок!

Овчарка действительно, была на привязи, которую сжимал в руке один из охранников.

Мужчин оказалось двое, оба с ружьями за плечами, а собака только одна. А казалось (и правда, у страха глаза велики!) целая стая.

— Мы-то думали, порядочные люди сбежали, — презрительно сплюнул сквозь зубы один из них. — А тут — две обезьяны! А- ну вылазьте!

Лида выбралась первой и получила пинок под зад от державшего собаку на привязи. Ещё и стукнул её прикладом, чтоб мало не показалось.

— А ну марш вперёд!

Но Нину не тронул. Она понуро плелась следом за старшей подругой. Неудавшийся побег отнял все силы.

Второй конвойный, сжимавш Представилась и сразу угрюмо замолчала. ий поводок, молчал, и его лицо без выражения скрывало мысли также надёжно, как маска.


Остановились у вышки.

— Вот тебе двое, — обратился молчавший до сих пор к пожилому конвоиру. — Смотри за ними.

— Пусть сидят до вечера, — показал тот кивком головы на неудобные пни, как будто только их и ждавшие. — Дышат свежим воздухом до карцера.


Окошки в карцере, как глазки новорожденных котят, ни в какую не хотели пропускать солнечный свет.

Слепые стены были, явно, в сговоре с тяжёлыми скрипучими дверями и цементным полом, холодным, без подстилки. Спать на нём невозможно, только дремать сидя, когда совсем невмоготу.

Здесь не было ни времени, ни пространства, ни жизни, ни смерти. Только цементный пол и цементные стены. Они уже не казались такими страшными, как когда лязгнул замок, впуская пленницу.

По крайней мере, это было лучше, чем та гнетущая неопределённость, когда они стояли под конвоем с Лидой у вахты, пропуская возвращавшиеся с работы бригады в лагерь. — И что вы с хахалем твоим, французом, прям в самом Париже жили? — окончательно перехватила нить разговора у переводчицы Валентина. Где-то рядом также маялась лагерная подруга в точно такой же камере.

На пятый день всё стало уже настолько безразлично, что даже не хотелось выбраться из карцера, но дверь, вздыхая и скрипя, отворилась: «Приехали из Каргополя»…


…На языке устало и бессмысленно ворочался вопрос «Что такое Каргополь?», но не у этих же троих спрашивать, в самом деле.

Самый важный — прокурор. Другой, почти такой же набыченный — судья.

А третий кто?

Защитник что ли?

Не похоже…

Не для того они вдвоём с Лидой на скамье подсудимых, чтобы их защищали.

Нина снова вспомнила тот стол в Берлине, когда говорила куда-то в пустоту, а никто не слышал или просто не хотел слышать.

Посмотрела на Лиду. Кажется, та думала о том же, может быть, даже о зловещем каркающем слове.

Как сквозь сон доносятся нелепые вопросы.

— Зачем бежали?

— Не выдержала условий, — с вызовом ответила Лида.

— Домой хочу, — с трудом подавила зевоту Нина.

Сказала, только потом вспомнила — дома-то и нет уже. Но даже это было сейчас не самое важное. Погрузиться в глубокий по- медвежьему сон до самой весны — единственное, чего хотелось по-настоящему.

Кажется, снова о чем-то спросили.

— Я первая. Я предложила, — донесся твёрдый голос Лиды.


«Кар» — сорвалось с ветки, как яблоко, но не вниз, а полетела ворона.

«Го-го-го», потянулись клином гуси за ней над полями, за море, на юг.

Ни моря, ни юга в слове, конечно же, не было. Нина добавила их от себя, и снова клин гусей, поля и ворона собрались в зловещее «Кар-го-поль».

— С ума сойти, — угрюмо взялась за голову Лида, когда судья равнодушно и даже насмешливо, как знакомый рецепт в поваренной книге, зачитал приговор.

Заседание окончено, всем спасибо, все свободны.

«Дезертирство» плюс «побег», судорожно производила Нина в уме простое арифметическое действие. Выходило — целая вечность до свободы и никакой надежды на побег.

Первое время Нину даже не выпускали за пределы лагеря. Целыми днями она чистила снег вокруг бараков да надраивала в бане тазы, но постепенно всё вернулось на круги своя…

Загрузка...