Берлинский гейм

Глава 4

Мы договорились навестить дядюшку Фионы – старину Сайлеса – в конце недели. Гонт в действительности только именовался ее дядей. Он приходился лишь дальним родственником ее матери. Прежде Фиона никогда его не видела. Но вскоре после того, как мы с ней познакомились, желая произвести впечатление, я пригласил новую приятельницу к нему. Она окончила Оксфордский университет с блестящими результатами по философии, политологии и экономике. На академическом жаргоне эти дисциплины назывались «краеугольными камнями современности». Одновременно она совершала все то, что ее сверстники считали престижным: изучала русский язык в Сорбонне и одновременно совершенствовала знания французского, это полагали совершенно необходимым для молодой англичанки из высшего общества. Прошла короткий курс кулинарного искусства в школе «Кордон Блю». Работала у дилера, торговавшего предметами искусства. Принимала участие в гонках через Атлантику в составе экипажа яхты. И кроме того – писала речи для человека, который едва не стал членом парламента от либеральной партии. Сайлес с первого раза восхитился внезапно обретенной квазиплемянницей. Мы после часто с ним виделись, а моего сына Билли старик чуть ли не считал своим собственным ребенком.

Сайлес Гонт был воистину фигурой выдающейся. Он проработал на разведку достаточно долго – с тех самых пор, когда эта служба сделалась действительно секретной. В те дни донесения писались каллиграфическим почерком, и полевым агентам платили золотыми соверенами. Тогда же мой отец руководил берлинским полевым отделом, а Сайлес состоял его начальником.

– Безмозглая дубина, – прокомментировала Фиона, когда я передал ей содержание разговора с Дики Крайером.

Ярко светилось субботнее утро, и мы ехали на ферму Сайлеса в Котсуолдс-Хиллз.

– Он – опасная дубина, – возразил я. – Когда я думаю о том, что этот идиот принимает решения о судьбе полевых агентов…

– Ты имеешь в виду Брамса Четвертого? – спросила Фиона.

– Дики называет его Би-Четвертый – это его новейший вклад в служебную терминологию… Да, я имею в виду таких людей, как он, – сказал я. – При этом меня прямо дрожь пробирает.

– Надеюсь, все-таки Крайер не захочет потерять такой источник информации, как Брамс, – сказала Фиона.

Мы проезжали Рединг, свернув с шоссейной магистрали в поисках жидкого крема производства компании «Элизабет Арден». Фиона вела красный «порше», подаренный ей отцом в предыдущий день рождения. Ей уже исполнилось тридцать пять лет, и отец сказал, что для поднятия настроения ей нужно что-нибудь из ряда вон выходящее. Я подумал, не собирается ли он заодно поднять настроение и мне, поскольку через две недели мне стукнет ровно сорок. Я догадывался, что получу обычную бутылку «Реми Мартин» с поздравлением на фирменной карточке, вложенной в коробку.

Фиона что-то долго обдумывала, а потом сказала:

– Комиссия экономической разведки почти исключительно пользуется той банковской информацией, какую поставляет Брамс Четвертый.

– Говорю тебе, что не следовало сворачивать с магистрали. Наверняка этот крем для кожи есть в аптеке той деревни, куда мы едем, – сказал я.

По правде говоря, я понятия не имел, что это за крем. Ясно одно: я вполне мог обходиться без него десятилетиями.

– Но крема «Элизабет Арден» там наверняка нет, – возразила Фиона.

Мы застряли в автомобильной пробке посреди Рединга, и в зоне видимости не обнаруживалось ни одной аптеки. Двигатель начал перегреваться, и Фиона на минутку выключила его.

– Может быть, ты и прав, – в конце концов согласилась она и потянулась, чтобы поцеловать. Хотела подбодрить, поскольку мне предстояло выскочить из машины и бежать за этой проклятой магической жидкостью. А Фиона тем временем затеет точить лясы с инспектором движения.

– Вам не тесно, детки? – спросила она.

Посреди заднего сиденья лежал чемодан, а ребятишки пристроились по бокам его. Но не жаловались. Салли что-то пробурчала и продолжала читать книжку под заглавием «Вильям». А Билли спросил:

– Какую скорость ты возьмешь на магистрали?

– И Дики примет участие в работе комиссии, – сказал я.

– Еще бы, ведь он считает, что это его идея.

– Я уже сбился со счета, в скольких комиссиях Крайер состоит. В офисе, когда он нужен, его никогда не застанешь на месте. Журнал, где фиксируются его встречи с людьми, стал похож на «Книгу о здоровой пище». Недавно он учредил «рабочие завтраки». Пьет и обжирается целый день. Удивительно, как умудряется не толстеть.

Колонна машин сдвинулась, Фиона включила двигатель и поехала впритык за помятым красным двухэтажным автобусом. С задней его площадки кондуктор восхищенно смотрел на Фиону и ее машину. Моя женушка улыбнулась ему, и тот ответил. Смешно, конечно, но я почувствовал укол ревности.

– Мне придется уехать, – сказал я.

– В Берлин?

– Дики знает, что отправляться надо мне. Он разговаривал со мной так, словно давал понять, что иначе вообще все провалится.

– Но ты-то что можешь сделать? – сказала Фиона. – Брамса не заставишь силой давать информацию. Если он решил перестать на вас работать, департамент ничего не сможет с этим поделать.

– Ты считаешь, что ничего? – спросил я. – Удивительно, но это не совсем так.

Она взглянула слегка удивленно.

– Но ведь Брамс Четвертый стар. Ему пора на покой.

– Дики высказывал скрытые угрозы.

– Это блеф.

– Может быть, и так, – согласился я. – Просто Дики дал понять, что, если я откажусь и вместо меня пошлют кого-нибудь, с Брамсом могут обойтись достаточно грубо. Но у Дики никогда ничего не разгадаешь. Особенно, если он хочет продемонстрировать превосходство над собеседником.

– Ты не должен соглашаться, дорогой.

– Если я даже и окажусь в Берлине, это, по-видимому, ничего не изменит.

– Ну, тогда…

– Но если меня заменит какой-нибудь сопляк из берлинского офиса, может произойти нечто ужасное. Ведь неизвестно, а вдруг мне и удастся уладить наилучшим образом…

– И все же, Бернард, я не хочу. Не надо тебе туда…

– Посмотрим, – сказал я. – Учти, только мне Брамс доверится, и никому другому. Он знает, что я у него в долгу.

– Да уж, пожалуй, лет двадцать прошло, – сказала она.

Будто обещания, подобно закладным, с течением времени становятся менее обременительными.

– Какое имеет значение срок давности?

– А как насчет того, чем ты обязан мне? И чем – Билли и Салли?

– Не сердись, дорогая, – сказал я. – Дело достаточно серьезное. Ты что же, думаешь, мне очень хочется мотать туда и снова играть в бойскаутов?

– Не знаю, – ответила Фиона.

Она действительно рассердилась, поэтому, когда выбрались на магистральное шоссе, она так надавила на педаль газа, что стрелка спидометра пошла вкруговую. В результате приехали на ферму к дядюшке Сайлесу задолго до того, как он открыл шампанское, что подавалось здесь в качестве аперитива.

Уайтлэндс – ферма в Котсуолдсе площадью в шестьсот акров, на обширном известняковом плато – водоразделе между долинами рек Темза и Северн. Дом сложен из древнего местного камня цвета липового меда. Старинные окна разделены на секции, а покосившееся крыльцо выглядело, словно готовая декорация для голливудского фильма. Лето еще не наступило, а потому небо оставалось серым, газон – темно-коричневым, а кусты роз – коротко подстриженными и, конечно же, только намеревались цвести.

Возле огромного каменного амбара беспорядочно припарковались несколько автомобилей. У ворот привязали чью-то лошадь. А на металлической решетке крыльца виднелись свежие комья грязи. Старая дубовая дверь не заперта, и Фиона с видом хозяйки толкнула ее внутрь холла, что приличествовало только членам семьи. На стене висело несколько пальто, а другие просто валялись на кушетке.

– Дики и Дафни Крайер, – сказала Фиона, узнав норковую шубку.

– И Брет Ранселер, – заметил я, прикасаясь к рукаву из мягкой верблюжьей шерсти. – Он что, пригласил всех сотрудников отдела?

Фиона пожала плечами и повернулась так, чтобы я помог ей снять верхнюю одежду. Из глубины дома доносился сдержанный смех.

– Нет, не все тут из отдела, – сказала Фиона. – «Ренджровер», тот, перед самым домом, принадлежит отставному генералу, он живет в этой деревне. Помнишь, его жена – владелица школы верховой езды? Ты ее ненавидел.

– Интересно, Крайеры приглашены ночевать? – подумал я вслух.

– Нет, поскольку их пальто оставлены в холле, – сказала Фиона.

– Тебе впору быть детективом, – заметил я.

Она скорчила гримасу. Такие замечания Фиона не воспринимала как комплименты.

В этом районе Англии находятся самые красивые деревни, и расположены они в живописнейшей местности всего мира. Но в этом совершенстве заключено нечто такое, от чего я теряю покой. Потому что в слегка покосившихся, но уютных и удобных домах тружеников земли ныне обитают биржевые брокеры и строительные спекулянты, а хозяин местной пивной оказывается пилотом какой-нибудь престижной авиакомпании и проводит время здесь только между рейсами. Исконные жители деревни сгрудились возле главной дороги в безобразных кирпичных домах на склоне холма. В их палисадниках вместо роз почему-то громоздится множество сломанных автомобилей. Крестьянский поселок стал дачным, прежние владельцы – париями. Грустно.

– Если вы спуститесь к реке, помните, что берег скользкий и грязный, – напомнила детям Фиона. – И, ради Бога, вытрите как следует ноги, когда вернетесь на завтрак.

Дети радостно завопили.

– Хотелось бы, – сказала она мне, – чтобы мы стали выезжать на уик-энд куда-нибудь в приличное местечко. Но его надо иметь.

– Оно есть, – возразил я. – В этом доме. Твой дядюшка Сайлес сказал, что мы вольны заявляться сюда когда захочется.

– Это не одно и то же, – возразила она.

– Ты как всегда права, – ответил я, – это не одно и то же. Если бы этот дом принадлежал нам, ты сейчас не направлялась бы в холл, чтобы хлебнуть шампанского перед едой, а спешила на кухню чистить овощи и мыть их в холодной воде.

– Фиона, моя дорогая! И Бернард! – Сайлес Гонт появился из кухни. – Мне показалось, что я узнал двух злодеев, они только что перелезали через кусты наружу.

– Извини, – сказала Фиона, а Сайлес засмеялся и похлопал меня по спине.

– Мы очень скоро сядем за стол, но сперва нужно пропустить по маленькой. Думаю, вы знакомы со всеми. Заглянул кое-кто из соседей, но я не смог их оставить разделить нашу компанию.

Сайлес Гонт был крупным человеком, высоким, с большим животом. Он всегда выделялся полнотой, но когда умерла жена, он стал еще толще, как это случается только с богатыми старыми людьми, не привычными в чем-либо себе отказывать. Его не беспокоил размер талии и то, что на него с трудом влезали рубашки, а пуговицы, казалось, готовы вот-вот отскочить. Не обращал он внимания и на отвисший подбородок, хотя тот делал его похожим на расслабленного бульдога. Лысая голова сверкала, а нависавший на глаза лоб придавал лицу хмурое выражение. Он громко хохотал, закидывая голову далеко назад, и тогда облик становился другим. Дядюшка Сайлес восседал за столом, изображая сквайра, беседующего с нанятыми им сезонными рабочими. Но никто не обижался, ведь вся игра в фермера была только шуткой, несмотря на разбросанные в холле потертые резиновые сапоги и старые грабли, оставленные на лужайке позади дома.

– Все приходят меня навестить, – рассказывал он, наливая гостям «шато петру» урожая 1964-го года. – Иногда хотят, чтобы я припомнил какое-нибудь пустячное дело, проведенное нашим департаментом еще в шестидесятые годы. Либо просят употребить свое влияние на деятеля из высших эшелонов власти. Или умоляют помочь продать ужасного вида викторианский комод, доставшийся по наследству.

Сайлес оглядел гостей, дабы удостовериться, все ли помнили, что он – один из владельцев магазина антиквариата на улице Бонд-стрит в Лондоне. Брет Ранселер, молчаливый американец, сжимал в ладони пальчики пышногрудой блондинки, привезенной им сюда.

– Поверьте, я никогда не чувствую себя одиноким, – заверил хозяин.

Мне стало жаль старика Сайлеса. Такое говорят только очень одинокие люди.

Миссис Портер, экономка и кухарка в одном лице, внесла через кухонную дверь поднос с зажаренным целиком большим куском мяса.

– Отлично, я люблю говядину, – заявил мой малыш Билли.

Миссис Портер молча улыбнулась в ответ. Пожилая женщина давно по опыту знала, что больше прочих ценятся те слуги, кто ничего не слышит, ничего не видит и очень мало говорит.

– Не оставалось времени на всякие тушеные, печеные блюда и паштеты, – объяснил дядюшка Сайлес, открывая детям вторую бутылку лимонада. – По мне, лучше всего видеть на тарелке ломоть настоящего мяса. Ненавижу соусы и пюре. Пускай эти французы фокусничают со своей кухней.

Он налил лимонада моему сыну, подождал, пока Билли, отпив глоток, обратит внимание на его цвет и вкус, а затем кивнет в знак благодарности, как его научил сам старик.

Миссис Портер поставила блюдо перед Сайлесом, положив под руку вилку и нож для нарезания говядины. А сама отправилась за овощами. Дики Крайер вытер салфеткой вино с губ. Он решил отреагировать на слова хозяина, словно бы адресованные ему.

– Я не могу позволить порочить тебе французскую кухню, Сайлес, – с улыбкой сказал Дики. – Боюсь, меня сживет со света Поль Бокус.

Сайлес подал маленькому Билли огромную порцию отборной запеченной говядины, а сам продолжал орудовать ножом.

– Начинайте! – скомандовал он.

Жена Дика, Дафни, передала тарелки. Она занималась рекламным бизнесом и любила одеваться в бабушкино платье, отделанное черным вельветовым воротничком. Ее наряд дополняли камея и узкие металлические очки-щелочки. Она настоятельно попросила, чтобы ей говядины положили совсем немного, чуть-чуть.

Дики заметил, как мой сынишка пролил соус себе на рубашку, и сочувственно улыбнулся мне. Его сыновья находились в школе-интернате, так что родители общались с ними только во время каникул. Дики неоднократно объяснял, что это – единственный для него способ остаться в здравом уме.

Хозяин дома продолжал трудиться над мясом с профессиональной сосредоточенностью. Гости выражали восторг междометиями. Дики Крайер объявил, что это «роскошная трапеза».

– Приготовление пищи, – сказал Сайлес, – это искусство возможного. Французы имеют дело с различными отбросами, они их рубят и перемешивают, а потом маскируют ароматизированными соусами. Мне не нужны всякие эрзацы, если я могу позволить себе есть настоящую пищу. А скажите, кто в здравом рассудке не отдаст ей предпочтение?

– Но вы попробуйте так называемую «новую кухню», – возразила Дафни Крайер, явно гордясь своим французским прононсом. – Это легкие блюда, и каждая порция смотрится как картинка.

– Мне ни к чему легкая еда, – проворчал Сайлес и нацелился на гостью ножом. – Подумаешь, «новая кухня»! – презрительно произнес он. – Большие разноцветные тарелки, а на них – уложенные в центре микроскопические порции. Когда это впервые появилось у нас в дешевых ресторанах, мы называли их «дозами». Конечно, если привлечь к делу людей, формирующих общественное мнение, да напечатать об этой «новой кухне» длиннейшие статьи в дамских журналах, можно добиться результата. А я привык вот как. Если я хорошо плачу за хорошую еду, официант должен подкатить ко мне столик и спросить меня, что мне угодно и сколько, а я объясню ему, куда положить овощи на гарнир. Не желаю, чтобы некие гарсоны тащили из кухни тарелки с нарезанным мясом вперемешку с овощами. Иногда они не способны отличить селедку от горячей булочки.

– Мясо приготовлено, подано и нарезано великолепно, дядюшка Сайлес, – сказала Фиона. Она с облегчением вздохнула, видя, что на этот раз его речь не сопровождалась, как обычно, бранными словечками. – Если можно, еще один хорошо прожаренный кусочек для Салли, – добавила она.

– Ради Бога, – живо откликнулся старик. – Пусть твоя дочь ест то, что придаст ей силы. Видно, у вас в доме такое вот мясо в редкость. Неудивительно, что девочка выглядит такой хилой…

Хозяин положил два лучших ломтика на подогретую тарелку и разрезал их помельче. «Видите ли, им надо хорошо прожаренное… Разве это настоящая еда?»

– Что такое «хилый»? – спросил Билли, ему нравилось мясо «с кровью». Нравилось ему и то, как Сайлес умело управлялся с острым, как бритва, большим ножом.

– Дохлый, бледный, анемичный, болезненный… – перечислил Сайлес.

Он поставил перед Салли тарелку.

– Салли достаточно упитанна, – возразила Фиона. Она моментально расстраивалась, стоило кому-нибудь высказать предположение, будто ее детям чего-то не хватает. Я подозревал, что у всех работающих матерей присутствует это чувство вины перед ними. – Салли – лучшая пловчиха в классе, – похвасталась Фиона. – Верно, Салли?

– Была в прошлой четверти, – шепотом сказала Салли.

– Поешь вдоволь этого отличного мяса, – посоветовал Сайлес. – От этого твои волосы начнут виться.

– Хорошо, дядя Сайлес, – ответила девочка.

Он следил, пока она не взяла в рот кусочек и не улыбнулась ему.

– Ты тиран, дядя Сайлес, – сказала моя жена, но Сайлес сделал вид, будто не слышит.

Он обернулся к Дафни.

– А вы, наверное, скажете, что тоже предпочитаете хорошо прожаренное мясо? – настороженно спросил он.

– Люблю непрожаренное, – ответила она. – И чуточку английской горчицы, – добавила по-французски.

– Передайте Дафни горчицу, – распорядился Сайлес. – А также картошку – пусть она немного поправится… Тогда у тебя будет за что подержаться, – сказал он Крайеру, размахивая вилкой.

– Ладно, обойдется, – заметил Крайер, он не выносил замечаний в адрес жены.

Дики Крайер отказался от «шарлотки по-русски», поскольку, как он выразился, «достаточно насытился». Поэтому мы с Билли разделили между собой его порцию. «Шарлотка по-русски» была одним из предметов гордости миссис Портер. Когда трапеза завершилась, Сайлес повел мужчин в бильярдную. Дамам он заявил следующее: «Можете прогуляться к реке или посидеть в музыкальном салоне, а если вам холодно, то погрейтесь в гостиной, у камина. Миссис Портер принесет вам кофе, а если хотите, то и бренди. А мужчинам нужно иногда произнести крепкое словцо или просто рыгнуть. Так что мы пойдем курить и рассуждать о делах, а также спорить об игре в крикет. Вам это неинтересно. Можете, наконец, заняться детьми – для этого вас и создала природа».

Но дамы возмутились, а Дафни и Фиона еще и высказались по этому поводу. Первая обозвала Сайлеса старым грубияном, а другая пригрозила, что пустит детей играть в его кабинет. Это священное место значилось неприкосновенным. Но дамские слова не произвели на хозяина впечатления. Он втолкнул мужчин в бильярдную и захлопнул дверь перед носом у женщин.

Эта комната выглядела мрачно. Стены, отделанные панелями красного дерева, да и все прочее тут не изменилось с тех пор, как бильярдную меблировали в соответствии со вкусами первого владельца – пивного барона девятнадцатого столетия. На своих местах оставались даже оленьи рога и фамильные портреты. Окна открывались на лужайку. Небо, однако, потемнело, а в комнате отсутствовало освещение.

Дики Крайер привел в порядок шары, а Брет тем временем готовил для себя кий. Сайлес снял пиджак, хлопнул ярко-красными помочами и предложил гостям выпивку и сигары.

– Так что, Брамс Четвертый начал валять дурака? – спросил Сайлес, выбрав сигару и берясь за спички. – Вы что все вдруг онемели?

Он встряхнул коробок, спички затарахтели.

– Ну, я бы сказал… – произнес Крайер и едва не уронил кусочек канифоли, которой натирал узкий конец кия.

– Не вздумай врать, Дики, – сказал Сайлес. – Генерального директора очень беспокоит перспектива потерять всех агентов, работающих в банковской системе. Он сказал, что ты включаешь в игру Бернарда, чтобы он во всем разобрался.

Крайер, изо всех сил стараясь не выдать того, что он говорил обо мне с генеральным директором, повертел кием, чтобы выиграть время перед тем, как ответить, а затем сказал:

– Бернард? Его имя упоминалось, но я против. Он сделал свое дело. Я ему об этом уже сказал.

– Брось говорить загадками, Дики. Оставь их для заседаний своих комиссий. Генеральный директор поручил мне свести вас вместе в этот уикэнд и сделать так, чтобы к понедельнику были готовы кое-какие разумные предложения… Самое позднее – ко вторнику. В таком деле могут оказаться неожиданности, тебе это известно. – Он оглядел стол, а потом своих гостей. – Так как будем играть? Бернард не слишком силен, пусть лучше станет моим партнером против вас двоих.

Брет ничего не ответил. Крайер смотрел на Сайлеса, и в его взгляде чувствовалось прежнее искреннее уважение к старику. Возможно, до сего дня Дики не отдавал себе отчета в том, что тот по-прежнему довольно влиятелен. А может, раньше он не понимал, что Сайлес – беспардонная старая свинья, как и в те времена, когда работал за рубежом. И что Гонт был беспощаден к людям, как сейчас и сам Крайер. А главное состояло в том, что Сайлес Гонт всегда выходил сухим из воды, что далеко не всегда удавалось Ричарду Крайеру.

– Я продолжаю утверждать, что Бернард не должен туда ехать, – произнес Крайер, но в голосе уже не чувствовалось прежней уверенности. – Его слишком хорошо знают в лицо. Сразу установят слежку. Один неверный шаг – и мы помчимся в министерство внутренних дел ломать головы, на кого бы его обменять.

Подобно Сайлесу, он старался говорить невыразительно и прибегать к пренебрежительному и бесцеремонному тону, каким пользуются англичане, обсуждая вопросы жизни и смерти. В этот момент он стоял, нагнувшись над столом, и все замолчали, поскольку Дики лихо послал шар в лузу.

– Тогда кто же поедет? – спросил Сайлес, высоко поднимая голову, словно школьный учитель, задав отстающему ученику невероятно простой вопрос.

– Мы подыскали пять или шесть человек, из кого можно выбрать подходящего.

– Эти люди знают Брамса Четвертого? Он станет им доверять?

– Брамс Четвертый никому не доверится, – сказал Крайер. – Вы же знаете, какими делаются агенты, когда начинают думать и заявлять об уходе.

Он шагнул назад, дав Брету Ранселеру возможность изучить расположение шаров. Тот без лишних разговоров забил выбранный шар. Брет состоял начальником Дики, но позволял тому отвечать на вопросы, словно самого это не касалось. Такой стиль выработал Брет Ранселер.

– Неплохой удар, Брет, – похвалил Сайлес. – Значит, ни один из кандидатов никогда не встречался с Брамсом? – Он продолжал курить сигару и выпускал дым в сторону Крайера. – Или я чего-нибудь не понимаю?

– Бернард – единственный, кто когда-либо работал с Брамсом, – признался Крайер, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку свободного кресла. – У меня нет даже возможности получить его последний фотоснимок.

– Брамс Четвертый. – Сайлес Гонт задумчиво почесал себе живот. – Ведь он почти ровесник мне. Я знал его в те времена, когда Берлин был настоящим Берлином. Мы спали с одними и теми же девочками и валялись на полу вместе, когда перепивали. Я знаю его так, как может знать человек, выросший вместе с ним. Берлин!

Я любил этот городок!

– Это нам известно, – сказал Крайер с оттенком недоброжелательства.

Он освободил лузы и снова выкатил шары на стол.

– Брамс Четвертый пытался меня убить в конце сорок шестого, – сказал Сайлес, игнорируя слова Крайера. – Он поджидал у маленького бара возле Александерплац. Когда я появился в ярко освещенном дверном проеме, он выстрелил.

– И промахнулся? – спросил Крайер слегка обеспокоенно.

– Да. Такого здоровяка, как я, можно уложить и не прицеливаясь. И я стоял лицом к нему, ярко освещенный. Но этот недоносок промазал. К счастью, при мне состоял шофер из военной полиции, он сопровождал меня с момента прибытия. Я был гражданским лицом в военной форме, понимаете, так что мне требовался настоящий солдат, хотя бы для того, чтобы подсказывать, кому я должен отдавать честь. Так вот, он скрутил Брамса Четвертого. Если бы я не остановил, шофер его искалечил бы на всю оставшуюся жизнь. Капрал вообразил, что Брамс целился в него. И очень рассвирепел.

Сайлес опрокинул рюмку портвейна, продолжая курить. В полном молчании понаблюдал, как я посылаю шар. Крайер настойчиво допытывался, что происходило после.

– Прибежали русские. Солдаты, военная полиция, всего четыре человека. Здоровенные крестьянские парни в грязных сапогах, небритые. Они хотели забрать с собой беднягу Брамса Четвертого. Конечно, тогда еще его не называли Брамсом Четвертым, это пришло позднее. Александерплац находился в русском секторе. Правда, Стены тогда не существовало. Но я сказал русским, что Брамс – английский офицер и малость перепил.

– И они поверили? – спросил Крайер.

– Нет, но русские привыкли выслушивать ложь. Они не поверили, но и не собирались опровергать то, что я сказал. Сделали слабую попытку увезти Брамса, но мы с шофером потащили его к своей машине. Русские не посмели остановить джип с опознавательными знаками союзной британской армии. Они знали и то, что грозило каждому, кто без разрешения попытался бы распоряжаться машиной любого русского офицера. Вот так мы и доставили Брамса обратно на Запад.

– Почему он в тебя стрелял? – спросил я.

– Тебе нравится этот бренди, а? – сказал Сайлес. – Его выдерживают двадцать лет в деревянной бочке… В наши дни трудно найти такой старый бренди. Да, Брамс выслеживал меня несколько дней. Ходили слухи, будто я тот, кто арестовал многих людей Гелена. В ловушку попал один из ближайших друзей Брамса. Но мы побеседовали о былых временах, и наконец он предложил выпить мировую.

Я кивнул: понятно. Это расплывчатое объяснение служило вежливым способом Сайлеса дать понять, чтобы я не совал нос куда не следует.

Мы начали наблюдать за игрой Брета Ранселера. Он точным ударом загнал в лузу красный шар и чуть-чуть изменил положение тела для следующего удара.

– И ты начал его преследовать начиная с того года? – спросил я, глядя в упор на Сайлеса.

– Нет, нет, нет, – запротестовал Гонт. – Я велел ему держаться на почтительном расстоянии от наших людей в Хермсдорфе. Я имел доступ к денежным средствам и отправил его обратно в Восточный сектор, а также приказал не возникать. Во время войны он служил в «Рейхсбанке», а его отец – брокером на бирже. И я знал, конечно, что при любом режиме – при коммунистах или антикоммунистах – возникнет большая нужда в людях, обладающих опытом руководящей работы в банковском деле.

– Значит, он сделался твоим вкладом? – констатировал Крайер.

– Ну, я бы сказал, я стал его вкладом, – отвечал Сайлес.

Теперь игра на бильярде пошла как бы ленивее. Каждый старался подольше рассчитывать удары, поскольку их головы заполнились посторонними мыслями. Крайер прицелился, но промазал и тихо выругался.

– Обстоятельства складывались так, – продолжал старик, – что в будущем мы могли оказаться друг другу полезными. Это выяснилось уже тогда. Сначала он получил работу в отделе налогообложения. Вы когда-нибудь задумывались над тем, как коммунистические страны превратились в таковые? Решающую роль сыграла не тайная полиция, а сборщики налогов. С их помощью коммунисты разделались с частными компаниями: резко повысили поборы в зависимости от количества занятых на производстве людей. Таким образом, выжить могли только те фирмы, где работало не более десятка людей. Когда власти подорвали основу крупного и среднего частного предпринимательства, Брамса Четвертого перевели в «Дойче эмиссионс унд гиробанк». Как раз во время денежной реформы.

Дики торжествующе улыбнулся и сказал Сайлесу:

– А позже он превратился в «Дойче нотебанк».

«Неплохая догадка», – подумал я.

– Ну, и долго Брамс лежал на дне? – спросил я.

– Достаточно, – отвечал Сайлес. Он улыбнулся и отхлебнул портвейна. – Неплохой напиток, – похвалил он, поднимая бокал, чтобы рассмотреть цвет вина на свет от окошка. – Но этот чертов врач запретил пить больше, чем одну бутылку в месяц… Представьте – одну бутылку в месяц!.. Да, Брамс Четвертый лежал на дне все то время, пока в банке ютилось полно предателей. Тогда некоторые наши коллеги сообщали в Кремль во всех подробностях обо всем, что мы делали. Да, ему везло, или он был умен. Впрочем, и то, и другое. Его досье надежно запрятали, так что никто не мог добраться. Брамс выжил. Я дал ему сигнал действовать, как только мы отделались от этих негодяев. Наши дела шли плохо, и Брамс Четвертый стал для нас основным источником информации.

– Ты лично… – спросил Дики Крайер, – лично ты его инструктировал?

Он взял другой кий, словно прежний стал виной его промаха.

– Такое условие поставил Брамс Четвертый, – пояснил Сайлес. – В те времена подобная форма сотрудничества имела широкое распространение. Он докладывал мне лично. Так он чувствовал себя в большей безопасности, меня это тоже устраивало.

– Ну, а что произошло, когда тебя перевели из Берлина в другое место? – спросил я.

– Пришлось передать его другому проверяющему.

– Кому же? – поинтересовался я.

Сайлес взглянул так, словно колебался, сказать или нет. Но он решил это еще раньше. К тому времени уже все было продумано заранее.

– После меня им руководил Брет.

Все посмотрели на Ранселера так, словно видели его впервые. Брету перевалило за пятьдесят, у него заметно редели волосы. Он одарил нас быстрой нервной улыбкой. Он был из тех американцев, которым нравилось, чтобы их принимали за англичан. Его привлекли к сотрудничеству, когда он учился в Оксфорде, получая стипендию Родса. Со временем он превратился в убежденного англофила и работал во многих европейских странах. Затем стал помощником инспектора в Бюро европейской экономики, впоследствии преобразованное в Комиссию экономической разведки. В настоящий момент комиссией руководил исключительно Брет. Если бы Брамс Четвертый иссяк как источник информации, империи Брета Ранселера угрожало бы неминуемое падение. Неудивительно, что он заметно нервничал.

Снова настала очередь Брета ударить по шару. Он повертел кий, словно проверял его вес, затем потянулся за канифолью.

– Я лично руководил Брамсом Четвертым много лет, так же, как Сайлес делал это до меня, – сказал он как бы между прочим.

– Вы когда-нибудь встречались с ним носом к носу? – спросил я.

– Нет, я никогда не бывал в Восточном секторе. И, насколько мне известно, он никогда не посещал нашу сторону. Он знал только мою кличку.

Брет кончил возиться с канифолью и аккуратно положил ее на полку у доски, где записывались результаты игры.

– А кличку вы унаследовали у Сайлеса? – догадался я. – Из вашего рассказа ясно, что вы притворялись, будто вы – Сайлес.

– Разумеется, – сказал Брет так, будто он хотел признаться с самого начала. – Полевые агенты ох как не любят, когда им дают другого проверяющего. Но еще ненавистнее им, если контроллера заменяют тайно и вводят новую кличку. Любой работник разведывательного аппарата все это знает и понимает.

Брет все еще медлил с ударом. Он стоял ко мне лицом и казался спокойным. Но разговаривал он немного быстрее обычного. Впечатление такое, словно он защищался.

– У Брамса Четвертого существовали такие отношения с Сайлесом, какие не могли сложиться ни с одним из новых людей. Так что сочли целесообразным сделать вид, будто его информация по-прежнему поступает к Гонту.

Брет наконец ударил по шару. Он проделал это мастерски и также успешно повторил. Однако в третий раз ему не повезло.

– Даже несмотря на то, что Сайлес находился в другом месте, – сказал я, отодвигаясь в сторону, чтобы позволить старику видеть ситуацию на столе и решить, что предпринять.

– Но я ведь не умер! – с негодованием воскликнул Сайлес через плечо. – Я был в курсе дела. Брет несколько раз приезжал сюда, чтобы проконсультироваться со мной. Часто я отправлял Брамсу посылочку с разными запрещенными товарами. Агент привык получать от меня приятные подарки, и тут у него не могло возникнуть подозрений.

– Но после прошлогодней большой перестановки кадров он вдруг сник, – мрачно добавил Брет Ранселер. – Характер его материалов вдруг сильно изменился. В них по-прежнему попадались важные сообщения, но они уже не отличались стопроцентным качеством. К тому же он начал просить все больше и больше денег. Никого это в общем не смущало – он оправдывал то, что получал, – но появилось ощущение, что Брамс начал искать способ уйти в сторону.

– А теперь произошел срыв? – спросил я.

– Возможно, – сказал Брет.

– А может, это просто очередная прелюдия к тому, что он попросит еще прибавки, – заметил Сайлес.

– Довольно оригинально, – отозвался Брет. – До глупости усложненный способ добиться увеличения платы. Нет, думаю, он хочет отвалить. Кажется, на этот раз он всерьез решил от нас освободиться.

– А что он делает с деньгами? – поинтересовался я.

– Не удалось узнать, – сказал Брет.

– Нам никто никогда не разрешал даже пытаться, – с горечью произнес Крайер. – Если мы разрабатывали такой план, кто-нибудь из начальства ставил на нем крест.

– Не принимай близко к сердцу, Дики, – посоветовал Брет тоном, в котором звучали благосклонность и желание успокоить собеседника. И в то же время показать, что он – хозяин положения. – Нет смысла портить настроение солидному источнику только ради того, чтобы выяснить, есть ли у него где-нибудь любовница. Или – не кладет ли он свои кровные на счет в одном из швейцарских банков?

Разумеется, именно Сайлес сейчас решал, до какой степени меня можно посвятить в дело.

– Скажем так: мы переводим определенные суммы в один из банков Мюнхена для кредитования некоему издательству, которое ничего не публикует и не собирается публиковать, – добавил Сайлес.

Если я пойду напролом, они сделают так, что я ничего больше не узнаю. Обычная метода. И мы все о ней знали.

– Черт возьми, но если он хочет потратить собственные деньги! – высказал я предположение. – Что же в этом плохого?

Сайлес зло сверкнул глазами и сказал:

– В этом, конечно, нет ничего дурного. Но нам всегда нужны те сведения, что он передает. Вот где, Бернард, дело и оборачивается весьма нежелательной стороной! Тогда все плохо!

Он вытащил шар из лузы и пустил по столу с такой силой, что тот отскочил от борта и вернулся к Сайлесу. Во всем облике Гонта ощущалась жесткая решимость. Это я наблюдал не впервые.

– Ладно, значит, вы хотите сказать, что я – единственный, кто может поехать к Брамсу и поговорить с ним, – заметил я. – Как я догадываюсь, именно ради этого затеяно сегодняшнее невинное дружеское развлечение. Или я ошибаюсь?

Я в упор смотрел при этом на Сайлеса. Он примирительно улыбнулся.

– Ты вовсе не тот, кто подходит к данной ситуации, – не слишком убедительно продекламировал Брет.

Остальные молчали. Все знали, что я – именно тот. Спектакль разыграли для того, чтобы показать мне, что их решение единодушно. Дики Крайер коснулся губ влажным концом сигары, но затягиваться не стал.

Брет сказал:

– Послать тебя – все равно что доставить сводный оркестр Королевской гвардии, исполняющий гимн «Правь, Британия!». Брамс Четвертый придет в ужас – и будет прав. Тебе сядут на хвост, как только там появишься.

– Я не согласен, – заявил Крайер.

Они говорили обо мне так, будто меня самого тут не было. Я не мог отделаться от впечатления, что подобным образом они станут беседовать в случае, если меня упекут в тюрьму или убьют.

– Бернарду там все знакомо, – продолжал Крайер. – И ему не придется долго оставаться в тех местах – нужно просто поговорить с Брамсом и выяснить, что у него на уме. А также постараться убедить, как нам важно, чтобы он продолжал работать на нас еще несколько лет.

– А что ты думаешь, Бернард? – спросил Сайлес. – Ты еще ничего не сказал.

– Похоже, кому-то действительно придется поехать, – сказал я. – И конечно же, нужный ответ от Брамса скорее получит тот, кого он знает лично.

– Следовательно, – извиняющимся тоном произнес Брет, – у нас не слишком много времени… Ты это хочешь сказать?

Крайер заговорил:

– В прошлом месяце мы командировали туда курьера. Он сел в обыкновенный экскурсионный автобус, побывал на той стороне и беспрепятственно вернулся.

– Туристам из Западного Берлина сейчас разрешают выходить из машины? – спросил Сайлес.

– Да, конечно, – сказал Крайер с веселой улыбкой. – С тех пор как ты был там, Сайлес, многое переменилось. Их возят к мемориалу Красной Армии. Есть даже остановка, где экскурсанты пьют кофе с пирожными, – дело в том, что ГДР отчаянно нуждается в западных марках. Существует еще одно подходящее место для встреч – музей «Пергамон». Туристы с Запада и там останавливаются.

– Так что ты думаешь, Бернард? – спросил Брет.

Он вертел на пальце перстень с печаткой и поглядывал на бильярдный стол с таким выражением, будто его больше всего занимало, удастся ли Крайеру забить угловой.

Меня начал раздражать разговор в предположительном ключе.

– Какой прок от того, правильно ли я оценю ситуацию? – сказал я. – Главное выяснить, что он делает. Он – не темный крестьянин, а пожилой образованный человек с важной и интересной работой. Нам нужно знать, чувствует ли он себя по-прежнему счастливым в браке и есть ли у него верные друзья, произносящие добрые слова в дни рождения его внуков. Или превратился в несчастного одинокого старика, на ножах с окружающим миром, и нуждается в современной медицинской помощи уровня западных стран… А может, он открыл для себя, что значит влюбиться в восемнадцатилетнюю диву с бешенством матки.

Брет хохотнул и сказал:

– Два билета первого класса до Рио, и не жалеть шампанского.

– При условии, – предупредил я, – что дива с волшебной фигурой и осатанелой маткой не работает на КГБ.

– Все-таки не очень представляю, как можно внедрить кого-либо на переговоры с Брамсом, а, Бернард? – спросил Брет.

– Я, конечно же, не стану обсуждать с вами способ своего проникновения на ту сторону. Потребую только, чтобы ничего не предпринималось отсюда. Никаких документов, никакой подготовки, никакого контакта, предусмотренного для чрезвычайных обстоятельств, никакой поддержки на месте – вообще ничего. Я сам сделаю все, что потребуется.

Предстоявшая операция отнюдь не носила характер частного мероприятия, какие обычно поощрялись департаментом. Я, конечно же, ожидал энергичных возражений, однако их не последовало.

– В общем, правильно, – отозвался Сайлес.

– И я еще не согласился ехать, – напомнил я им.

– Решай сам, – сказал Сайлес.

Остальные дружно закивали. Руки Крайера, казавшиеся очень бледными в этом освещении, начали перемещаться по столу, словно огромные пауки. Он ударил по шару – и промахнулся. Он не думал об игре. Мои мысли тоже были далеко.

Сайлес, увидев неудачу Крайера, скорчил рожу и снова глотнул портвейна.

– Бернард, – сказал он. – Лучше я…

И не договорил. Тихо вошла миссис Портер, держа на подносе хрустальный бокал и салфетку. Сайлес посмотрел вопрошающе.

– Телефон, сэр, – сообщила прислуга. – Звонят из Лондона.

Она не сказала, кто именно, поскольку предполагала, что Сайлесу это известно. Да и все собравшиеся знали или догадывались, что кого-то в столице срочно интересовало, как прошло обсуждение. Сайлес почесал нос, взглянул на меня и сказал:

– Бернард… налей себе еще бренди, если хочешь.

– Спасибо, – ответил я.

Мне показалось, что Гонт намеревался сказать нечто другое, но почему-то передумал.

Уик-энды у дядюшки Сайлеса всегда строились по шаблону: семейный ленч, игра в бильярд или в бридж до чая, затем все переодевались к обеду. В ту субботу за вечерним столом собрались четырнадцать человек: мы с Фионой, чета Крайеров, Ранселер с подружкой, сестра Фионы Тесса – ее муж находился в отъезде, и она составляла пару хозяину дома, американская пара по фамилии Джонсон – в Англии они закупали антикварную мебель для своего филадельфийского магазина, молодой, подававший надежды архитектор, что превращал коттеджи в «райские дома» и зарабатывал достаточно денег, чтобы содержать молодую шумливую жену и старый дребезжащий автомобиль «феррари». Удостоился чести еще местный фермер. За весь вечер едва вымолвив несколько слов, он не переставал просить свою кудрявую жену налить винца.

– Ты, кажется, неплохо провел здесь время, – раздраженно сказала Фиона, когда мы в тот вечер готовились лечь в небольшой мансарде. – Я сидела рядом с Дики Крайером. У него только и разговоров было, что о какой-то идиотской лодке, на ней он собирается в следующем месяце отправиться во Францию.

– Дики не способен отличить парус-грот от сапожного шила. Идет на верную смерть.

– Не говори так, дорогой, – сказала Фиона. – Моя сестра Тесса отправляется с ним. А также Рики – этот замечательный молодой архитектор и его удивительная жена Колетт.

В голосе чувствовалась издевка – она недолюбливала этих людей. Кроме того, она продолжала сердиться за то, что мужчины заперлись в бильярдной и обсуждали дела без нее.

– Это, должно быть, большая лодка, – заметил я.

– Там могут разместиться человек шесть – восемь, если у них хорошие дружеские отношения. Так сказала Дафни. Но сама не едет. У нее морская болезнь.

Я взглянул с интересом.

– У твоей сестры роман с Дики Крайером?

– Какой ты умный… – сказала Фиона отчужденно. – Но ты отстаешь от жизни, дорогой. Она сказала, что увлеклась человеком намного старше ее самой.

– Просто она потаскуха.

– Большинство мужчин находят ее привлекательной, – парировала Фиона.

В силу какой-то непонятной причины Фиона получала заметное удовлетворение, выслушивая, как я поношу ее сестру. И похоже, ей хотелось спровоцировать меня на подобные высказывания.

– Мне казалось, что она уже помирилась с собственным мужем.

– Это было для них испытание, – сказала Фиона.

– Готов согласиться, что это правда, – подтвердил я. – Особенно для Джорджа.

– Ты сидел возле дамы из антикварного магазина – она интересная собеседница?

– Возле дамы, торгующей антикварными предметами, – уточнил я, и она улыбнулась. – Она поведала, что нужно остерегаться костюмеров. Они склонны предлагать для платья современный верх и античный низ.

– Как эксцентрично! – сказала Фиона. И хихикнула. – Где мне найти такое?

– Прямо здесь, – сказал я и прыгнул к ней в постель. – Дай мне эту чертову грелку.

– Грелки нет. Есть я. Какие у тебя холодные руки!

Я проснулся от того, что на ферме лаяла собака. Ей звонко отвечала другая, откуда-то из-за реки. Я открыл глаза, решив посмотреть на часы, и только тогда обнаружил, что возле кровати включен свет. Было четыре часа утра. Фиона сидела в халате и пила чай.

– Извини, – сказала она.

– Собака лает.

– Я никогда не могу хорошо спать вне дома. Пошла в кухню и приготовила чай. Я принесла еще одну чашку – хочешь?

– Половинку. Ты давно не спишь?

– Мне показалось, что кто-то спустился вниз. В этом старом доме страшно, верно? Возьми печеньице.

Я отказался.

– Ты согласился ехать? – спросила Фиона. – В Берлин? Ты им обещал?

За этим скрывалось желание выяснить, что я ценил больше: ее или работу.

Я покачал головой.

– Но ведь игра в бильярд была затеяна только из-за этого? Я сразу догадалась. Сайлес так упорно не пускал нас туда, к вам… Иногда мне кажется, он не отдает себе отчета в том, что я сейчас – тоже старший офицер.

– Они все обеспокоены нынешним оборотом дела с Брамсом Четвертым.

– Но зачем посылать тебя? Как они это обосновывают?

– А кто еще может поехать? Сайлес?

Я пересказал ей содержание разговора в бильярдной комнате. Собаки снова начали лаять. Я услышал, как внизу открылась дверь, и затем Гонт попытался утихомирить свою псину. Разговаривал он с ней тем же тоном, что и с детьми.

– Я видела меморандум, направленный Ранселером генеральному директору. – Голос Фионы зазвучал приглушенно, словно она опасалась, что нас могут подслушать. – В нем пять страниц. Я взяла его в свой кабинет и очень внимательно прочла с начала и до конца.

Я смотрел с удивлением. Я не считал Фиону тем человеком, кто столь грубо нарушает инструкции.

– Я должна это знать, – добавила она.

Я пил чай и молчал. Хочу ли я на самом деле понять, что для меня подготовили Ранселер и Дики Крайер?

– Брамс Четвертый мог сойти с ума, – сказала она наконец. – Брет и Дики предполагают, что это вполне вероятно. – Она выждала, чтобы убедиться, что ее слова произвели должное впечатление. – Они думают, что у Брамса возможен нервный срыв. Это их и беспокоит. Никто не может сказать, чего от него ожидать.

– Именно так говорится в меморандуме? – Я рассмеялся. – Просто Брет и Дики на всякий случай страхуются.

– Дики предложил возможность нескольким медицинским светилам попытаться поставить диагноз на основании докладов, присланных Брамсом Четвертым… Но Брет это отверг.

– Похоже на некоторые гениальные идеи Крайера, – заметил я. – Дай возможность тугодумам встретиться и тут же попадешь в заголовки воскресных газет, на полосу обзоров, где пустословят о москитах, ошибках в письме и о прочей чепухе за подписями «наших собственных корреспондентов». Слава Богу, Брет положил этому конец. Какую же форму приоБретает помешательство Брамса Четвертого?

– Обычный вид паранойи: враги за каждым углом, никому нельзя доверять. Разве он может знать, сколько человек имеют доступ к его сообщениям? А мы уверены, что на самом верху нет утечки информации относительно его докладов? Словом, всякая чушь, какая приходит людям в голову, когда у них поехала крыша…

Я кивнул. Фиона не имела ни малейшего представления о том, что за жизнь на самом деле ведут агенты. Дики и Брет тоже этого не понимали. Ни одна канцелярская крыса не могла этого себе вообразить. Мой отец иногда говорил: «Цена свободы – вечная паранойя. Бдительности здесь недостаточно».

– Возможно, Брамс Четвертый прав, – сказал я. – Не исключено, за каждым углом нас поджидают враги. – Я вспомнил рассказ Крайера о том, как наш департамент способствовал Брамсу Четвертому внедриться в восточногерманский режим. Брамс нажил немало, мягко говоря, недоброжелателей. – А если он не настолько уж спятил?

– И утечка на высшем уровне тоже, вероятно, существует? – спросила Фиона.

– Вряд ли подобное происходит впервые.

– Брамс Четвертый просил с тобой встречи. Они сказали об этом?

– Нет.

Я постарался скрыть удивление. Вот что стояло за всеобщей напряженностью в бильярдной комнате…

– Он не хочет больше входить в контакт с постоянным проверяющим. Он заявил, что желает иметь дело только с тобой.

– Готов биться об заклад, что именно это окончательно убедило генерального директора в том, будто Брамс сошел с ума.

Я поставил пустую чашку на стол и выключил свет со своей стороны кровати.

– Мне нужно отдохнуть, – сказал я Фионе. – Завидую, что ты обходишься пятью часами сна за ночь. Мне же требуется вздремнуть и впрок.

– Ты ведь не поедешь, верно? Обещай.

Я буркнул что-то и зарылся в подушку. Я всегда сплю лицом вниз. Тогда не мешает свет.