Берлинский гейм

Глава 7

Было холодно. Я бы сказал, арктически холодно. Когда, черт возьми, наступит лето? Я шел по району Сохо в Лондоне, сунув руки в карманы и подняв воротник пальто. Вечер только наступил, но большинство магазинов уже закрылись. У их дверей лежали горы мусора, его увезут утром. Место казалось безлюдным. Очарование Сохо давно ушло в прошлое, уступив место множеству магазинов, предлагавших порнографическую и сексуальную продукцию, да грязных маленьких кинотеатров «для взрослых». Я с наслаждением ступил в задымленное тепло «Каре-клуба», радуясь тому, что могу заказать горячий ароматный пунш с ромом, он здесь ценился не меньше, чем возможность играть в шахматы.

«Каре-клуб» был не из тех заведений, какие могли понравиться Тессе. Он находился в подвальном помещении на Джеррард-стрит. До войны здесь одна из фирм хранила запасы вина. Но затем, во время массированного налета немецкой авиации в апреле 1941 года, от зажигательной бомбы сгорели все верхние этажи здания, погибли и винные резервы. После восстановления дома суеверные виноторговцы отказались от аренды прежнего помещения, его прибрали к рукам рационалисты-шахматисты. Их клуб включал три просторных, связанных между собой подвала с крепкими потолками и гулким центральным отоплением. Старую кирпичную кладку побелили, чтобы отражался свет ламп, предусмотрительно смонтированных над каждым столиком и хорошо освещающих шахматные доски.

Ян Кар когда-то служил в польской армии. Он основал этот клуб в конце войны, когда демобилизовался и понял, что никогда уже не вернется на родину. Теперь это был старый человек с копной седых волос и крупным носом, любитель приложиться к бутылке. За стойкой обычно возвышался его сын Аркадий, а членами клуба состояли в основном поляки, хотя встречались эмигранты из других стран Восточной Европы.

Знакомых в клубе сегодня не оказалось, за исключением двух молодых чемпионов, чья игра привлекла внимание нескольких знатоков. Менее серьезные игроки, вроде меня, держались ближе к комнате, где предлагались еда и выпивка. Это были в основном пожилые люди, с бородой, с темными кругами под глазами и огромными резными трубками. В дальнем углу, под часами, сидели двое в плохо подогнанных костюмах, неотрывно смотрели на шахматную доску и время от времени друг на друга. Они играли напряженно, не упуская из вида ни одну фигуру, как дети, сражающиеся в шашки. Я устроился в сторонке, расположившись таким образом, что мог поднять голову от фигур, от сборника шахматных задач и стакана с пуншем и видеть каждого входящего в тот момент, когда он расписывался в книге членов клуба.

Джайлс Трент явился рано. Я смотрел на него иными, нежели раньше, глазами. Он выглядел моложе, чем мне помнилось. Быстрым, нервным движением он снял шляпу из коричневого фетра с узкими полями, словно школьник, вызванный в кабинет директора. Его с проседью вьющиеся волосы, достаточно длинные, закрывали кончики ушей. Низкий потолок подвального помещения заставил его нагнуть голову, когда он проходил под розовыми абажурами с кисточками. Джайлс повесил дорожный макинтош на вешалку из фигурного дерева и запустил пальцы в волосы, словно приглаживая их. Костюм в клетку фирмы «Глен Уркуарт» делал Трента похожим на разбогатевшего букмекера. Как и положено, наличествовал и жилет, из его кармашка выглядывала золотая цепочка от часов.

– Привет, Кар, – сказал Трент пожилому хозяину, тот сидел возле радиатора, попивая, как обычно, виски с содовой. Большинство членов клуба называло его Кар, думая, что это прозвище, данное в незапамятные времена. И только старики поляки, воевавшие вместе с ним, знали, что Кар – его подлинная фамилия.

Трент остановился возле стойки, где молодой хозяин отпускал холодные закуски и неизменный пунш с ромом, – рассказывали, что его отец изобрел этот коктейль во время военных действий в Италии. Подавал Аркадий также хороший кофе, теплое пиво, водку со льда, отвратительный чай и лез с никуда не годными советами относительно шахматных ходов. Трент взял пунш.

– Мистер Хлестаков сегодня вечером еще не появлялся, – сообщил Аркадий.

Трент проворчал что-то и огляделся. Я опустил глаза, раздумывая над доской. Рукой я прикрыл подбородок и таким образом мог надеяться остаться неузнанным.

Русский прибыл на встречу с Трентом десятью минутами позже. Одет в дорогое пальто из верблюжьей шерсти и ботинки ручной работы. Ростом он доходил Тренту только до плеча. Большой живот, крупные крестьянские руки и приветливое выражение лица. Когда он снял шляпу, стали видны черные волосы, смазанные брильянтином и тщательно расчесанные на пробор начиная с макушки. Увидев Трента, он улыбнулся, хлопнул его по плечу, спросил, как дела, назвав его «товарищ».

Я понял, к какому типу относится этот человек. Советский работник, из тех, что любят пропагандировать и демонстрировать счастливую, дружную жизнь в Советском Союзе. Такой никогда не явится на вечеринку без двух-трех бутылок водки. При этом станет подмигивать всем, давая понять, что он – неисправимый плут, готовый ради дружбы нарушить любые инструкции.

Вероятно, Трент спросил, что он будет пить. Я слышал, как русский громко сказал: «Водку. Я приезжаю сюда только ради того, чтобы выпить у своего польского друга прекрасной зубровки». Он гладко говорил по-английски, что свидетельствовало о хорошем преподавании, однако не улавливал ритма речи, ибо это дается только длительным общением с носителями языка.

Они уселись за столик, заранее выбранный Трентом. Русский опрокинул несколько рюмок водки, много смеялся тому, что рассказывал Трент, и закусывал маринованной селедкой с черным хлебом.

На каждом столе имелась шахматная доска и коробка с фигурами. Трент раскрыл доску и расставил фигуры. Он делал это размеренно и сосредоточенно. Так ведут себя люди, чем-то глубоко озабоченные.

В русском нельзя было признать такого. Он c жадностью набросился на рыбу и с явным удовольствием пережевывал свежий поджаристый хлеб. Время от времени он через всю комнату обращался к старику Яну Кару и спрашивал то о прогнозе погоды, то о курсе доллара, то о результатах спортивных соревнований.

Старый Ян сидел в советском лагере для военнопленных с 1939 года до того момента, как его направили в польский корпус генерала Андерса. Русских он не любил и потому давал вежливые, но односложные ответы. Приезжий компаньон Трента вида не подавал, что замечает скрытую враждебность хозяина. При каждом отклике он широко улыбался и радостно кивал, слушая нелюбезные, монотонные слова.

Я поднялся и подошел к стойке, чтобы взять кофе. Я стоял к ним спиной и мог слышать то, что говорит Трент.

– Все делается медленно, – сказал он. – Все требует времени.

– Мне только что пришла в голову сумасшедшая мысль, – оживился русский. – Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делаются фотокопии. Там, где вы переснимали прошлый заказ.

Русский сказал это достаточно громко, и, хотя я не оборачивался, у меня возникло ощущение, что Трент тронул собеседника за рукав, стараясь утихомирить. Сам он говорил намного тише.

– Предоставьте заботы мне, – сказал он. – Я сделаю.

Трент произнес это напряженным голосом, как обычно говорит человек, желая сменить тему разговора.

– Друг мой, Джайлс… – сказал русский слегка заплетающимся языком, возможно, под действием выпитого. – Конечно же, я все предоставляю вам.

Я взял кофе и вернулся к своему месту. На этот раз я выбрал другой стул, чтобы сидеть спиной к Тренту и русскому. Но я мог видеть их туманное отображение в стекле засиженного мухами портрета пана генерала Пилсудского.

Я продолжал изучать одну из партий Капабланки против Алехина на чемпионате 1927 года, хотя, признаться, половину я там не понял. Но к тому времени, когда Капабланка все-таки победил, Трент и русский исчезли. Видимо, поднялись по лестнице и вышли на улицу.

– Можно к вам подсесть, Бернард? – спросил старый Ян Кар, когда я уже складывал фигуры в коробку и закрывал доску. – Я не видел вас несколько лет.

– Теперь я женатый человек, Ян, – сказал я. – К тому же шахматист из меня неважный.

– Слышал о смерти вашего отца. Примите мои соболезнования. Он был замечательный человек.

– Это случилось довольно давно, – заметил я.

Он кивнул, предложил выпить, но я сказал, что скоро мне нужно уйти. Комната почти опустела. Все перешли в соседнее помещение, где шла острая игра, похожая на дуэль.

– Вы здесь по работе? Из-за этого русского, верно?

– Какого русского? – Я прикинулся удивленным.

– Это нахал, каких мало, – сообщил Ян Кар. – Лезет туда, куда его не просят.

– Иначе бы им никуда не попасть.

– Я, конечно, буду помалкивать. Мой сын тоже.

– Правильно, Ян, – сказал я. – Дело очень деликатное. Очень деликатное.

– Ненавижу русских, – признался старый Ян. – И немцев тоже.

Дом Джайлса Трента представлял собой жилище в стиле георгианской эпохи с узким фасадом, каких здесь было множество. Он был произведением виртуозов-строителей, созданным, когда готовились к большой выставке 1851 года. Челси превратился тогда в фешенебельный район Лондона, привлекавший высокопоставленных служащих и торговцев. Возле входной двери, отделанной панелями черного цвета, с молотком в виде бронзовой львиной головы, стоял Джулиан Маккензи, ветреный молодой человек, он прослужил в нашем департаменте не более шести месяцев. Я выбрал его для слежки за Трентом, ибо знал, что юнец не станет задавать лишних вопросов относительно задания или требовать письменного распоряжения.

– Объект вернулся домой в такси примерно полчаса назад, – доложил Маккензи. – В доме он один.

– Свет?

– Только на первом этаже… Кроме того, с задней стороны дома, недолго. Наверное, он пошел в кухню, чтобы сварить чашечку какао.

– Можешь быть свободен, – сказал я Маккензи.

– А вы не хотели бы, чтобы я вошел вместе с вами?

– Кто сказал, что я собираюсь врываться в частный дом?

Маккензи оскалил в улыбке зубы.

– Ну, тогда счастливо, Берни, – приветливо сказал он и шутливо отдал честь.

– Я проработал в департаменте почти двадцать лет, – сказал я. – Когда стажеры называют тебя Берни, это может означать только одно – тебе никогда не стать генеральным директором.

– Извините, сэр, – сказал Маккензи. – Я не хотел вас оскорбить.

– Проваливай, – велел я.

Пришлось трижды позвонить и постучать, прежде чем Джайлс Трент подал признаки своего присутствия.

– Какого черта вам надо? – сказал он, не открыв дверь даже наполовину.

– Мистер Трент? – с ударением произнес я.

– В чем дело?

Он смотрел на меня так, будто мы с ним никогда не встречались.

– Лучше будет, если я войду, – сказал я. – Серьезные дела на пороге не обсуждают.

– Нет, нет, нет! – запротестовал он. – Уже полночь.

– Я – Бернард Сэмсон из оперативного отдела, – представился я.

Стоило ли мне беспокоиться в клубе насчет того, что Джайлс Трент может меня узнать? Сейчас я стоял на пороге его дома, и он разговаривал со мной так, словно к нему явился назойливый продавец пылесосов.

– Работаю в немецком отделе вместе с Дики Крайером.

Я предполагал, что эти подробности основательно изменят настроение хозяина дома. Но он неохотно отступил, бормоча насчет того, что все это можно было отложить до утра.

Узкий холл с обоями в стиле английского ампира и с гравюрами голландских художников, о коих я даже не имел понятия, заканчивался узкой же лестницей, а через открытую дверь можно было видеть прекрасно оборудованную кухню. Дом находился в состоянии идеального порядка: окрашенные поверхности без единой трещинки, на обоях ни морщинки, на ковре ни пятнышка. На всем лежала печать богатства, безупречного вкуса и отсутствия детей.

Холл открывался в «волшебную» гостиную, о ней рассказывала Тесса. Белый ковер, сверкавшие белой кожей кресла с бронзовыми кнопками – в окружении белых стен. В углу располагалось великолепное белое пианино, а над ним – абстрактная картина, преимущественно в черно-белых тонах. Я не мог поверить, что таков вкус Джайлса Трента. Подобный интерьер предпочитают очень богатые и энергичные разведенные жены и мужья из тех, что платят наличными.

– Ну, если важное, – сказал Трент, глядя на меня.

Он не предложил выпить, даже сесть. Возможно, на фоне белого интерьера мое пальто, напоминавшее армейскую шинель, не смотрелось.

– Это важно, – подтвердил я.

Трент уже снял галстук, что красовался на нем в «Каре-клубе». Теперь шею он обернул шелковым шарфом, концы уходили под рубашку с открытым воротом. Вместо пиджака надет кашемировый жакет, а взамен ботинок – серые вельветовые шлепанцы. Я подумал, неужели он всегда так тщательно одевается после возвращения домой, перед тем, как лечь в постель? А может, он не сразу открыл потому, что был в неподобающем наряде? Или ждал Тессу?

– Да, я вас помню, – неожиданно сказал он. – Вы – муж Фионы Кимбер-Хатчинсон.

– Вы были сегодня вечером в «Каре-клубе»? – спросил я.

– Да.

– И разговаривали с сотрудником русского посольства?

– Это шахматный клуб, – подчеркнул Трент.

Он направился к креслу, где до того сидел, положил закладку в дешевое издание Золя «Жерминаль» в мягкой обложке и поставил рядом с томиками Агаты Кристи и других детективов в твердых переплетах.

– В клубе я беседую со многими людьми, – продолжал он. – Играю без разбора с теми, кто там находится. И не знаю, чем они зарабатывают себе на жизнь.

– Тот, с кем вы были, в справочнике дипломатических работников значится как первый секретарь посольства. Но я предполагаю, он из КГБ. А ваше мнение?

– Я вообще об этом не думал.

– Не думали? Вы об этом не думали? А если я вам кое-что напомню?

– Не пытайтесь мне угрожать, – сказал Трент.

Он раскрыл серебряную шкатулку, стоявшую на столе в том месте, где до этого лежала книга, вынул сигарету и прикурил. Он выпускал дым изо рта с таким видом, будто ему стоило усилий сдерживать гнев.

– Я выше вас по званию и по служебному положению, мистер Сэмсон. Вы зря явились в мой дом и пытаетесь действовать нахрапом… Такая тактика бывает действенной только с людьми, подобными вам самому.

– Вы вряд ли сами думаете, что старшинство по званию и службе дает вам бесспорное право регулярно встречаться с агентами КГБ и обсуждать с ними достоинства различных фирм, оказывающих услуги по снятию фотокопий.