Бесполезен как роза

Держать баланс

Нетрудно рассказывать истории о том, что бывает не так в больницах и прочих лечебных заведениях, но это ведь не вся правда. Хороших воспоминаний о пребывании в их стенах у меня, конечно, наберется меньше, чем плохих, но в памяти сохранилось и много хорошего. Там я получала помощь и лечение, и там у меня была защита от одиночества. Лечебные заведения как-то возмещали отсутствие социальных связей, и в некоторых даже чувствовалось домашнее тепло. За это тепло приходилось платить дорогой ценой, потому что ради него приходилось жертвовать своей независимостью, самостоятельностью, а порой и чувством собственного достоинства, но все же это было лучше, чем ничего. Я помню подготовку к празднованию Рожества, мастерскую, где готовились пасхальные подарки, летние экскурсии и осенние праздники. Мастерские были оборудованы гораздо богаче, чем это в большинстве случаев могут себе позволить обычные люди в домашних условиях. Я помню вечера с хоровым пением, беседами и одиноко мне было общими занятиями. А с другой стороны помню, как одиноко мне было в своем углу, после того как меня выписали. К тому времени я привыкла жить в обществе по крайней мере двадцати человек, к которым нужно еще добавить персонал с постоянной сменой лиц, так как одни уходили, другие приходили. Там всегда было с кем поговорить, мы обедали вместе в большой столовой, ночные дежурные не спали всю ночь, так что и ночью, если понадобится, можно было найти, с кем побеседовать. Проблема была не в одиночестве, а в том, как бы побыть одной. Лечебные заведения были большие, с рабочей комнатой, общей гостиной, вестибюлями, комнатами для групповых занятий, залой для общих собраний, в некоторых был даже свой спортивный зал. В собственной квартире у меня не было никого, кроме меня самой. Квартирка у меня была маленькая, тесная и совсем темная. И там было тихо. Очень, очень тихо.

Звучит очень красиво, когда говорят, что людей с различными типами болезней и функциональных нарушений нужно интегрировать в общественную жизнь по месту жительства. Я не очень понимаю, что под этим имеется в виду. Насколько я знаю, нигде не принято спонтанно приглашать новых соседей в гости на чашечку кофе, по крайней мере, в первые десять лет после того, как они тут поселились. Исключение, может быть, составляют родители, у которых дети играют вместе, в остальных же случаях у нас вовсе не принято приглашать в дом чужих людей. Ну не принято это у нас в Норвегии! Но как же можно тогда ожидать, чтобы люди с задержкой психического развития, аутисты или люди с серьезными и долговременными психическими проблемами оказались вдруг исключением из общего правила! Неужели они-то и вызовут у соседей такое доверие, что перед ними, в нарушение всех общепринятых норм, откроются вдруг все двери, которые у нас так привыкли держать закрытыми?

Моя последняя выписка была плановой и произошла в соответствии с моим собственным желанием. Я долго работала над собой и многому научилась. Мне дали передышку, я провела ее с пользой, и вот снова пустилась в путь завоевывать вершины. Я знала, что теперь у меня есть выбор, я достаточно долго тренировалась посуху, и теперь мне уже мало было повторять плавательные движения, сидя на берегу, или по колено в воде, а пора было выйти на глубину и оттолкнуться от дна. Я вообще-то боялась, но знала, что должна это сделать, если хочу чего-то добиться. Поэтому я сама попросила, чтобы меня выписали, попросила, чтобы сделать новую попытку. Раньше я просила, чтобы меня устроили жить в специально подготовленных условиях, теперь же решила попробовать в собственной квартире. Я понимала, на что иду, и все же сделала так.

Дело пошло сравнительно хорошо, некоторое время все шло хорошо. В коммуне мне была обеспечена приличная сеть поддержки, план реабилитации и возможность посещать центр дневного пребывания, деятельная группа ответственных, члены которой конструктивно сотрудничали со мной и друг с другом, и, возможность посещать психотерапевта, неплохая квартирка, хорошая поддержка со стороны моих родных. Кроме того, за мной было оставлено право в любой момент, как только я пожелаю, вернуться в интернат. У меня была договоренность о том, что если все окажется для меня слишком трудно, я попаду туда, минуя обычный путь через дежурного врача и направление на острое отделение. Я не обязательно была дожидаться момента, когда мне станет очень плохо, достаточно было, чтобы я позвонила и попросилась обратно, и мне сразу же предоставят место. Зная это, я чувствовала себя гораздо увереннее, и это обстоятельство, очевидно, предотвратило необходимость новых госпитализаций. Сознание того, что у меня есть выбор, помогало уменьшить мою панику, и помогало мне решиться на то, чтобы еще немножко потерпеть. Спешить было некуда. Если мне станет хуже, так плохо, что невозможно будет терпеть, я всегда могу позвонить. Как правило, очередной кризис проходил, и я решалась еще немного пожить дома. Временами перемогаясь, я неровными темпами продолжала двигаться вперед, но все же как-то справлялась. Я выдержала несколько недель, недели сложились в месяц. Затем в два. Я по-прежнему справлялась с кризисами, но очень тосковала по человеческому общению. Я ходила в центр дневного пребывания и в «Психическое здоровье»[18], но очень тосковала от одиночества по вечерам и в выходные дни. Хуже всего было во время отпуска, когда все было закрыто и предполагалось, что все радуются отдыху. Мне было не до радости. Я сидела одна в квартире. Когда те, кто представлял платную сеть социальных связей, ушли в отпуск, я осталась одна в квартире, и мне не с кем было общаться. Иногда я ходила на прогулки, слушала музыку, немного порисовала, заново обставила квартиру. Иногда я чувствовала себя хорошо, но очень часто ощущала вокруг полную тишину и странную пустоту. Я подумала, что мне, должно быть, грустно, но это была другая грусть, чем та, которую я ощущала прежде. Я не испытывала отчаяния, почти не слышала голосов, почти не ощущала чувства вины, не было никаких требований и криков, а просто спокойное ощущение пустоты, которому я не могла дать определения. Меня это пугало, потому что это чувство было так непохоже на те сильные чувства хаоса, страха и отчаяния, которые я испытывала раньше. Может быть, это новый вариант той серости, которую я переживала в годы, предшествовавшие вспышке моего заболевания, та серость, которая, как я знала, затем обернулась болезнью? Вдруг это значит, что моя болезнь начнется с новой силой? Не лучше ли мне в таком случае не откладывая позвонить в больницу, чтобы меня забрали туда, не дожидаясь, когда мне станет совсем плохо? Подумав так, я утешилась, и странное чувство пустоты сразу уменьшилось. Это меня заинтересовало. Если это действительно было знаком серьезного ухудшения, то отчего же тогда эта быстрая перемена? Мне не очень хотелось в этом разбираться, но я понимала, что это необходимо. Я начала прислушиваться к себе, стараясь понять, как я себя чувствую, перестала прятаться от своих настроений, а, напротив, начала в них вникать, знакомиться с ними и разбираться, что тут к чему. Я поговорила со своим психотерапевтом, и это мне помогло, но, главное было в том, что я начала относиться к своим чувствам просто как к чувствам, а не как к признакам болезни. Для человека, который долгое время сильно болел, естественно обращать повышенное внимание на признаки надвигающегося рецидива. «Что эта лихорадка — просто от гриппа?», «Что-то я сегодня очень усталая. А не припухли ли у меня железки больше обычного?». Нет ничего странного в том, что мы становимся мнительными, после того как жизнь на деле показала нам, что на свете есть много такого, чего можно бояться. Я тоже пережила серьезную болезнь, и мне было тогда очень плохо, но в моем случае ухудшение состояния было связано не с повышением температуры или другими соматическими симптомами, а с изменением эмоциональных ощущений и мыслей. Так что неудивительно, что я стала пугаться любых перемен в своих эмоциональных ощущениях, подозревая, что они могут быть сигналами болезни. Но это не болезнь давала о себе знать. Ко мне постепенно возвращалась жизнь.

Ощущение себя живым человеком во многом связано со способностью испытывать различные чувства, как хорошие, так и неприятные. Одновременно у человека должно быть выработано представление о том, что они означают, и способность контролировать эти чувства так, чтобы не дать им играть главенствующую роль, целиком и полностью подчиняя себе его жизнь. Когда я была больна, мои чувства были недоступны пониманию, они были бессловесными и хаотическими и выражались через конкретизацию. Я не говорила «Я испытываю такую фрустрацию, что готова рвать на себе волосы!», а по настоящему рвала на себе волосы. Я не объясняла, что зашла в такой тупик, что мне впору биться головой об стенку, а действительно билась лбом об стенку. Когда мне становилось совсем невмоготу, я не говорила себе мысленно, что для меня наступило «волчье время»[19], а действительно видела перед собой волка. Очень красочно, живо и креативно, но в то же время очень изнурительно, словно необъезженный степной конь. Очень много энергии, жизни, грациозность и свобода движений, пленительная красота, которой легко залюбоваться, и в то же время полная неприступность, так как приблизиться к нему можно только с риском для жизни. Цель была не в том, чтобы превратить неукротимые чувства-мустанги в кроткого пони, на котором катают детей в школе верховой езды, а в том, чтобы приручить их и сделать более управляемыми, чтобы они с пользой тратили свои возможности для взаимодействия с другими силами. Для дрессировки чувств мне необходимо было заменить и дополнить образы и конкретные действия словами, научиться видеть взаимосвязь между внешними событиями и моими чувствами. Для меня было важно научиться распознавать свои чувства и пользоваться ими, вместо того чтобы, как раньше, с ними бороться. На это потребовалось время, но происходило это так же постепенно, как постепенно происходит дрессировка дикого коня. Одним из первых открытий, которое я сделала сидя одна в квартире во время отпуска, было то, что я, оказывается, вовсе не грущу и что я не больна. Мне просто было скучно, я вообще быстро начинаю скучать, когда вокруг становиться слишком тихо. Я-то думала, что у меня опять начинается болезнь, и поэтому старалась жить как можно спокойнее, чтобы не вызвать ухудшения под влиянием стресса. Обнаружив, что на самом деле я просто скучаю, я поняла, что могу взяться за осуществление новых проектов и заняться тем, что мне нравится. Оказалось, что это помогает гораздо лучше, чем покой и отдых. А как же иначе! Ведь и бензин — это жидкость, а жидкостью обычно заливают огонь, однако заливать огонь бензином так же неправильно, как лечить скуку ничегонеделанием. Все оказывается очень просто, когда ты узнал что к чему, но пока ты ничего не знаешь, все выглядит очень сложно.

Итак, я научилась лечить скуку активной деятельностью. Это помогло, но что-то еще мешало. В странном, болезненном ощущении пустоты были замешаны разные чувства. Это была не скука. Оставалось еще что-то другое. Немного покопавшись, я поняла, что это было. Это была тоска по утраченным вещам. Тоска по надежности и безопасности, по уюту, по общению. Тоска по тому человеческому теплу, которое несмотря ни на что, я получала в больничных отделениях. Я поняла, в чем дело, но уступать этому чувству не захотела. Я знала, что больница для меня пройденный этап. На нынешнем этапе мне нужны были не надежность и безопасность, а новые вызовы. Я выяснила, о чем я тоскую, но мне было понятно, что безопасность, которая была мне так необходима прежде, теперь для меня вредна и может стать помехой на моем пути. Но в то же время я не была уверена в том, что смогу устоять против соблазна, и понимала, что я должна что-то делать, так как тут, кроме меня самой, мне никто не поможет. И тогда я сделала самое лучшее из всего, что могла придумать, — завела себе собаку. Собачка была добрая и ласковая. Она стерегла меня ночью, если мне не спалось, она давала мне мотивацию для того, чтобы лишний раз выйти на прогулку, благодаря ей у меня завязывались разговоры с соседями, она была моей компаньонкой в одинокие вечера. И она от меня зависела. Теперь уж я не могла лечь в больницу: кто же без меня будет ухаживать за Кией? Потому-то я и впустила ее в свою жизнь. Ее главной задачей было позаботиться о том, чтобы я не сделала ничего такого, что теперь уже было бы для меня не полезно.

В моей специальности, психологии, мне особенно нравится одна черта — а именно то, что в этой науке так мало окончательных ответов. Разумеется, многое нам известно, существует многое, что является общим для всех людей, многое считается точно установленным, но одним из самых важных моментов, которым я научилась во время моего обучения, является необходимость рассматривать каждую ситуацию в совокупности всех ее сложностей. Что-то может быть правильно, но и противоположное тоже может быть правильным при других обстоятельствах. Во многих отношениях люди в принципе одинаковы. И в то же время каждый отдельный человек и каждая отдельная ситуация представляют собой совершенно уникальную картину. Это и есть самое интересное. Для меня было правильно и принципиально важно «не поддаваться искушению новой госпитализации». В другой ситуации это же решение было бы совершенно ошибочным. И тогда задачей было бы не избегать госпитализации, а решиться на нее. Если бы я завела себе собаку слишком рано, до того как пришло время обзаводиться собакой, это не привело бы ни к чему хорошему ни для меня, ни для бедной собачки. Для других людей обзаводиться собакой, возможно, было бы правильнее в какой-то другой момент, а для третьих такое решение, может быть, вообще было бы ошибкой. Им нужен совершенно другой ответ на стоящие перед ними вопросы. В одном из отделений, где я лежала, висела на стене молитва о душевном спокойствии, которую используют у Анонимных Алкоголиков: «Боже, дай мне мужества изменить то, что можно изменить, дай силы выдержать то, чего нельзя изменить, и мудрости, чтобы отличить одно от другого». Я несколько раз останавливалась перед доской объявлений, перечитывала эти слова и думала, что они попадают в самую точку. Иногда самое правильное — это смириться с ситуацией, в других случаях правильно будет бороться. Главное научиться видеть разницу, быть достаточно мудрым и достаточно мужественным, чтобы заглянуть вглубь себя и понять, что тебе на самом деле нужно в данный момент.

В «Бесконечной истории» писателя Михаеля Энде[20] его герой Бастиан Бальтазар Букс попадает в сказочную страну Фантазиа. Там он получает амулет императрицы детства с надписью «Делай, что ты хочешь». Бастиан ошибочно понял это как совет делать все, что тебе нравится. Он начинает делать все, что ему вздумается и чего захочется, его поступки импульсивны и беспорядочны. И он не замечает, что каждое исполненное желание что-то отнимает у него самого: какое-нибудь воспоминание, твердое знание того, кто он такой, откуда пришел и к чему идет. В конце концов, он уже не хочет возвращаться в действительный мир, но желает стать властителем Фантазии. Однако, прежде чем он дошел до этого, его останавливают, и он попадает в старый императорский город, где живут пропавшие души. Там он встречает всех тех, кто раньше него пытался стать императором страны Фантазии, но кончил тем, что потерял все, включая себя самого. Я знаю это место. Я там побывала. Михаэль Энде называет их бывшими императорами Фантазии, в диагностике они называются психозами. Причины, по которым можно попасть в нереальный мир психоза или Старый город императоров, бывают разными, но, по моим наблюдениям, результат всегда одинаков. Чувства, мысли, мечты начинают заправлять всем, не получив предварительно дрессировки, действуя без системы, без ограничений, без слов, которыми можно ввести планы и импульсы в определенные рамки. Человек перестает владеть собой и реальностью, становится императором фантазии и безумия, и все погружается в бессмысленный хаос. В старом императорском городе не осталось никаких желаний, а без желаний невозможно выбраться из страны Фантазии. У Бастиана кое-какие желания еще оставались, и это помогло ему выбраться и вернуться домой. Вот и у меня тоже было одно желание, ясная и определенная цель, и она помогла мне вернуться в действительный мир и направить мои действия на нужный путь.

Еще в средней школе я решила, что стану психологом. Эта мечта поддерживала меня, даже когда все, казалось, выглядело безнадежно. Она помогла мне сделать удачный выбор на последнем отрезке путешествия, когда мне нужно было вернуть себе владение словом, вспомнить, кто я такая, и научиться контролировать свои чувства. Я знала, куда я хочу прийти, и это очень облегчило мой путь. Сейчас цель, которую я тогда себе ставила, не кажется мне такой уж замечательной, очень уж она была узкой. Сейчас, уже став психологом, я не могу не признать, что это далеко не самое важное в моей жизни. Это интересная специальность, я люблю свою работу, и мне нравится работать с пациентами, но это не более, чем профессия, а вовсе не главная основа, на которой для меня зиждется смысл моей жизни. Сегодня многое другое для меня важнее, но тогда, когда это было еще только мечтой, она была для меня важнее всего. Возможно, так было, потому что мечта эта была так отчетлива, что в ней все было понятно. Не так давно я услышала по радио песню Бьерна Эйдсвога про «Безоблачное небо». Я услышала ее впервые после долгого перерыва, и тут я сделала открытие, что только сейчас я по-настоящему поняла, о чем он в ней поет. «Единственное, о чем она мечтает, это солнечный день с безоблачным небом», — говорится в песне. И затем он продолжает: «Часок без проблем в компании добрых друзей, быть хмельной без вина. Хмельной от счастья и радоваться мирной передышке. Не так уж много для мечты, но она знает, что это уже хорошо, так как часто жизнь бывает совсем не такой». Да уж, действительно! Жизнь была совсем не такой, когда я впервые услышала эту песню лет десять-пятнадцать назад. Я понимала, что в ней поется про то, что кому-то плохо и больно и он мечтает о чем-то недостижимом, это до меня доходило, дальше — темный лес. «Часок без проблем». Часок без голосов, без членовредительства, без ограничений, которые приносит с собой болезнь или лечение, без забот, одиночества, усталости… Нет, слова-то я понимала, но не могла представить себе содержащийся в них смысл. «В компании добрых друзей». Смеяться, болтать, спорить, заниматься чем-то вместе с людьми, отношения с которыми у тебя складываются на равных, которые проводят с тобой время по собственной доброй воле, а не за плату, просто потому что вам всем это приятно? Это тоже было лишено для меня смысла, хотя я и понимала слова. Это было не только недостижимо, но и невообразимо для меня. Я никогда не была взрослой и здоровой, у меня не было ясного представления о том, какой должна быть хорошая жизнь, мечты о «безоблачном небе» были мне незнакомы. Эти слова не давали мне никакой мотивации, потому что я их не понимала. Но когда я была подростком, у меня было достаточно здоровой любознательности, я любила учиться, и хотя мои мечты были несовершенны и ребячливы, я все же могла себе представить, что когда-нибудь у меня будет любимая профессия, и ради нее я буду учиться, работать и развиваться. Цель была очень конкретна, и путь к ней был также конкретен. Это облегчало мне дело, особенно на начальном этапе. По мере того как я по нему продвигалась, приближаясь к цели, она становилась все менее важной. К этому времени самый путь стал таким увлекательным, что уже это было для меня достаточной наградой, а цель казалась уже не такой важной. Но в начале пути, когда каждый шаг был для меня вызовом, ясная цель была очень необходима, чтобы я находила в себе силы двигаться в ее направлении.

У меня были романтические представления о выздоровлении, я представляла себе это как яркое переживание катарсиса. Мне казалось, что я достигну нулевой точки, и на меня снизойдет внезапное озарение, это будет как откровение, в моей жизни наступит драматический перелом, и тогда все вдруг изменится и мгновенно все станет очень хорошо. Ничего подобного не случилось. Были долгие будни, которые нужно было как-то прожить, и нужно было принимать решения, делая обыкновенный надоевший выбор. Сопротивление, грозившее сломить меня, не принимало вид огнедышащего чудища, а воплощалась в скучной, серой повседневности. Писатель Салман Рушди[21], более всего известный своими «Сатанинскими стихами», написал также чудесную маленькую книжечку под названием «Гарун и море историй». Однажды молодой герой встречает ужасного злодея, который грозится отравить все истории, какие только есть на свете. И Гарун с удивлением обнаруживает, что злодей этот, оказывается, не мрачный и страшный великан, а тощий, щуплый, худосочный, жалкий и хитроватый, шмыгающий носом ловкач из породы канцелярских работников, ничем не отличающийся от остальных. Опасность таится не в том, что мрачно, злобно и полно жизни. Настоящая опасность заключена в обыденном, мелком и будничном. И главная его опасность состоит в том, что на вид оно кажется настолько неопасным, что мы забываем с ним бороться.

Не было ничего захватывающего или мрачного, было просто трудно и утомительно. Трудности состояли в том, чтобы каждое угро вставать, делать все необходимое, и снова возвращаться домой в пустую квартиру. Чтобы в одиночестве есть, в одиночестве убираться, укладываться в скудные средства и жить, не имея друзей, которым можно было бы позвонить, чтобы поделиться своими радостями и горестями. Трудностью были ненавистные походы в парикмахерскую, потому что парикмахерша всегда задавала множество затруднительных вопросов, на которые я не знала, как ответить. Устаешь на работе? А чем ты занимаешься? У тебя будет в этом году отпуск? Я пыталась спрятаться за газетой, выставив ее перед собой как щит, но тогда я чувствовала себя асоциальной и невежливой. Дело не в том, что я не хотела разговаривать, но в моей жизни было так мало живого опыта, о котором можно было бы поговорить. Доктора говорили, как важно выстроить сеть социальных связей, но почти ничего о том, как я могу это сделать. И все же я старалась. Я записывалась в добровольные общества, в Красный Крест, в Общество трезвости. В IOGT[22] я встретила общество взрослых людей, у которых хватало душевной щедрости, чтобы принять в свой круг новенькую. Они заезжали за мной домой и отвозили назад после собраний. Собрания проходили всегда по одному и тому же плану: обсуждение повестки дня, обсуждение актуальной темы, затем перерыв и закуска, а после этого развлечения, музыка, культурная программа или лекция. Не очень, может быть, увлекательно, но зато предсказуемо и надежно.

Это была моя, светская жизнь, мы собирались два раза в месяц, и долгое время эти люди заменяли мне все остальные социальные связи. Они отличались душевной щедростью и широтой, и с ними я чувствовала себя в безопасности. Очень легко сказать, что «общество должно брать на себя ответственность» за людей с психическими заболеваниями, и при этом очень легко забывается, что общество — это мы. Они об этом не забывали. Один раз у меня случился небольшой рецидив, и я ненадолго попала в больницу, всего на несколько дней, но из-за этого я не могла пойти на очередное собрание и предупредила, чтобы за мной не заезжали. Когда меня выписали, они навестили меня дома с букетом цветов и пожеланием скорейшего выздоровления. За прошедшие годы я научилась спокойно переносить многое, и меня нелегко было вывести из равновесия недоброжелательным отношением, критическими высказываниями или унижениями. Но в этом букете цветов была какая-то такая фантастическая нормальность, в нем было столько доброжелательности и заботы, что я не выдержала и расплакалась. Я поняла, что у них принято так поступать, когда кто-нибудь из членов общества болеет. Я начала ходить на собрания сравнительно недавно, всего несколько месяцев назад, но они вели себя так, как будто считали меня «своей». Это придало мне сил, чтобы еще побороться за себя.

Всему приходилось учиться заново, и даже самым простым вещам научиться было нелегко: начиная от приготовления коричневого соуса и разговоров с соседями и кончая составлением налоговой декларации. С семнадцати лет я находилась в больницах, теперь мне уже шло к тридцати, и люди относились ко мне как к совершенно взрослой женщине, которой давно известно, что и как делается. Я же этого часто не знала. У Вергеланда сказано: «Рангом выше то для нас, что случилось в первый раз». В начальной школе я немножко не так понимала эти слова, вместо «rang» мне слышалось «vrang», то есть «неправильно»[23], и думала, здесь говорится о том, что в первый раз все дается трудно и не сразу получается. Даже узнав настоящий смысл этой цитаты, я не отказалась окончательно от своего толкования, ведь делая что-то в первый раз, ты часто ошибаешься, и дело дается тебе с трудом. Что и говорить о таких вещах, которые тебе бы давно уже полагалось уметь!

Несколько лет тому назад мне выпала честь учить мою племянницу ездить на велосипеде. До этого у нее уже были с велосипедом какие-то неудачные приключения, после которых она относилась к этому занятию с опаской. Поэтому мы начали с велосипедных азов и взяли велосипед, у которого по бокам были приделаны для устойчивости добавочные колесики. Сначала это было сплошное мучение и для нее, и для меня. Мы договорились использовать для нашего проекта пасхальные каникулы, и всю свободную неделю провели в бесконечных повторениях одного и того же. На ровных участках и на склонах. С добавочными опорными колесиками и с теткой, которая для надежности бежала рядом с велосипедом. Племянница отбила себе то место, на котором сидят, я до боли натрудила себе спину, она крутила педали, я толкала, но мы никак не могли войти в нужный ритм. Но девочка не сдавалась. Упорно и настойчиво она продолжала трудиться. Мы попробовали отказаться от дополнительных колесиков, но для этого было еще рано, и она упала. Она ушиблась, испугалась и обиделась, она плакала и бранилась. Но не сдавалась. Мы пробовали снова и снова. И вот, наконец, в первый день Пасхи, первый по-настоящему солнечный день этой весны, у нее вдруг получилось! Мы были на пустой парковке, и, пытаясь помочь ей войти в нужный ритм и забыть о страхе, я запела ей мелодию из Пера Спелльмана. Я так немузыкальна, что меня могла бы посрамить даже ворона, зато моя племянница очень музыкальна. Она подхватила и запела сама в такт движению ног, крутивших педали. И тут вдруг ее точно отпустило. Только что она неуклюже двигалась неровными и мучительными толчками, а тут вдруг поймала такт и ритм, плечи ее расправились, спина выпрямилась, она забыла, что добавочные колесики были подняты так высоко, что уже не могли ей помочь, на лице ее появилась радостная улыбка во весь рот. Она покатила!

Так было и со мной. Скучные, бессмысленные каждодневные труды, час за часом, от которых, кажется, не было ни малейшего прока, причем я даже сама не понимала, что и для чего я делаю. И затем в один прекрасный день меня вдруг озарило, и я поняла, ради чего я старалась. Я нашла баланс. Поймала ритм. Я почувствовала свободу.

Привет, одуванчик!

Во время своей болезни я узнала, что окружающим трудно бывает помнить о том, что люди с психическими заболеваниями иногда могут болеть и физическими недугами. Мне приходилось сталкиваться с тем, что боль в ухе или воспаление сухожилия принимали за искаженное представление и соматизацию психических симптомов и применяли к ним соответствующие способы лечения. Но психотерапия и нейролептики не помогают от воспаления среднего уха. И вот снова произошло нечто подобное. Пообедав в кафе блюдом из курятины, я почувствовала рези в желудке, тошноту, затем началась диарея. Все это никак не проходило, а так как дело было на Пасху, то к своему лечащему врачу я не могла попасть. Прекрасно зная, что этого бы лучше не делать, я все же отправилась в дежурную амбулаторию, хотя и догадывалась, какой диагноз мне поставят, просмотрев мою карточку. Моя догадка подтвердилась. Я не была в унылом настроении, не была подавлена, у меня не было ни искаженных представлений, ни галлюцинаций. Единственное, что меня мучило, это мой желудок. Тем не менее, мне тут же поставили диагноз — «шизофрения», и тут уж спорить было бесполезно. Ведь первым признаком психоза является как раз непонимание пациентом собственного болезненного состояния, и только этим могло объясняться мое упорное несогласие с диагнозом, который поставил врач. Его улыбка ясно показала мне, что спорить с ним не имеет смысла, тем более что я была не в том состоянии, чтобы затевать такие споры. Я отправилась домой, махнула рукой на его совет начать прием медикаментов, побольше спать и избегать стрессов. Вместо этого я стала пить «Фаррис» и яблочный сок, держалась поближе к ванной и так продержалась несколько дней, остававшихся до конца пасхальных каникул, после чего я попала к своему лечащему врачу.

Он определил у меня острый сальмонеллез и назначил лечение, соответствующее этой болезни, чему я была очень рада. Хорошо, что у меня был этот врач! Но в то же время я почувствовала свою беззащитность и ясно осознала собственную беспомощность. Никакая правота не имеет значения, если тебя не считают человеком, заслуживающим доверия.

Кстати, мне потом еще раз довелось побывать в той же дежурной амбулатории. На этот раз я обратилась туда с высокой температурой и заложенным носом, без проблем получила освобождение от работы, рецепт на микстуру от кашля и антибиотики. Ни о какой соматизации не заходило речи. Возможно, причина была в том, что я попала к другому врачу, возможно, помог случай, возможно, помогло то, что в графе «профессия» я написала не «получатель пособия», а «психолог».

В то время, когда я возвращалась в мир обычных людей, я несколько раз сталкивалась с тем, что люди вели себя со мной как-то странно или относились хуже, чем я от них ожидала. Иногда на моем пути попадались люди, которые отказывали признавать за мной законные права или не верили моим объяснениям, хотя не было никакой причины сомневаться в их истинности. В тех аргументах, которые они приводили в обоснование своего решения, я не могла найти никакой логики. Я не раз оказывалась в ситуации, когда другие люди делали какие-то нелогичные выводы или начинали задавать вопросы по поводу таких вещей, которые обычно не вызывают вопросов. В таких случаях у меня оставалось отчетливое ощущение того, что они знали о моем прошлом, и что все, что тут говорилось и делалось, было связано с диагнозом, о котором, однако, никто не упоминал вслух. Они ничего не говорили, а я не спрашивала. Потому что на такие вопросы не бывает удовлетворительного ответа, и если бы я вздумала спрашивать, это было бы воспринято только как лишнее подтверждение моей болезни, как паранойя и преувеличенная обидчивость. Поэтому я, как правило, предпочитала не связываться. Однако в некоторых случаях информация выходила на поверхность сама собой, и, к моему ужасу, я очень часто оказывалась права. Выяснялось, что они знали о моей болезни, и из-за этого боялись иметь со мной дело: поручать мне какие-то дела, связанные с общественной или академической жизнью, или взять меня на работу. Это было досадно, иногда очень обидно, но порой даже полезно. Я действительно была раньше сумасшедшей, но и окружающий мир не всегда вел себя настолько нормально, чтобы стоило на него обижаться. Теперь мне предстояло самой разобраться, что к чему, а для этого мне нужно было навсегда отделаться от привычки смотреть на реальный мир сквозь очки психиатрического диагноза.

Хорошая сторона диагноза состоит в том, что он дает приемлемое объяснение действительности. Исследователь Шефф (Scheff) описал это еще в 1966 году «Теория навешивания ярлыков при психических заболеваниях». При этом он исходит из толкований действительности, свойственных тому или иному обществу или той или иной культуре, и социальных норм, возникающих как естественное следствие этого толкования. Принятое в данном обществе понимание действительности может быть правильным, но это не является обязательным условием. В прежние времена большинство людей единодушно придерживались мнения, что наша Земля — плоская. И хотя это было неправильно, все, однако, придерживались нормы, предписывающей не заплывать за край земли. Однако в обществе всегда находится кто-то, кто поступает по своему разумению. Колумб совершил кругосветное путешествие, а пациенты, страдающие теми или иными страхами, боятся выходить из дома, несмотря на отсутствие опасности. Подобные нарушения правил требуют объяснения и толкования, для того чтобы их мог осмыслить сам пациент и все остальное общество. Шефф выдвинул теорию, что нарушение установленного в обществе порядка может быть истолковано либо как нормальная реакция на экстремальные жизненные обстоятельства, либо как болезнь, свойственная самому нарушителю. От выбранного толкования зависит то, какой подход будет избран для разрешения сложившейся ситуации. Бесполезно менять существующие условия, если дело в том, что человек болен, если же дело в том, что действия данного лица были естественной реакцией на сложности повседневной жизни, то самым лучшим выходом было бы исправить ситуацию так, чтобы она больше подходила для человеческой жизни. Если меня вырвало, потому что я была в напряженном состоянии и страдала паранойей, то лучше всего попытаться меня успокоить, если же меня рвет из-за заражения сальмонеллой, то нужно бороться с инфекцией. В сущности, это не так уж и трудно — действовать в соответствии с тем или иным объяснением, главная трудность в том, чтобы разглядеть разницу.

Одна старая загадка, которая до сих пор сохраняет свою актуальность, звучит приблизительно так: Отец провожает сына в школу, но по дороге мальчик попадает под автомобиль. Он серьезно пострадал, и его отвозят в больницу. Отец сопровождает сына туда и остается ждать в приемной, мальчика же сразу везут в операционную. Подходит хирург, которому предстоит делать операцию, но, увидев мальчика, восклицает: «Это же мой сын!» Вопрос, конечно, заключается в том, как такое может случиться, и ответ, конечно же, гласит, что хирургом была мать мальчика. По сути дела, в загадке нет ничего трудного, ведь у всех детей есть два биологических родителя, а раз это не мог быть отец, то остается только один кандидат. Тем не менее, загадка работает, во всяком случае, срабатывала до наших дней, потому что очень уж непривычна была мысль о том, что хирургом может быть женщина. Разумеется, нельзя сказать, чтобы это было физически невозможно, но для большинства людей мысль об этом была так непривычна, что они не замечали самого правильного ответа. Предрассудок, гласящий, что «хирург — это мужчина», заставляет людей забывать самую простую истину, что у ребенка есть отец и есть мать, и придумывать самые фантастические альтернативы, вроде искусственного оплодотворения или о том, что отцы — это однояйцевые близнецы, женатые на одной и той же женщине. Они забывают о простом решении, потому что забыли сосредоточиться на самом существенном. Они не видят ситуацию, потому что голова у них забита предубеждениями. Подобно врачу из дежурной амбулатории, не узнавшему отчетливо выраженных симптомов пищевого отравления из-за того, что он ожидал увидеть психоз. В этом заключается опасность диагнозов, в особенности серьезных. Они так удобны для объяснения различных явлений, что их можно использовать как объяснение всего, чего угодно, даже таких вещей, которые не имеют никакого отношения к болезням. Ими может пользоваться общество, и может пользоваться сам человек.

Когда я в процессе выздоровления продвинулась до осознания того, что у меня уже нет шизофрении, и понемногу начала понимать взаимосвязь между ситуацией, личностью, выбором и его следствиями, я пережила непродолжительный период увлечения необычными и редкими синдромами. Мое воображение рисовало мне живую картину того, что я не больна шизофренией, но моими действиями управляют какие-то неведомые синдромы. Ведь к этому времени я уже понимала, что не могу сваливать вину на психоз, который раньше во всех случаях служил мне надежной и очень убедительной отговоркой, теперь же я не могла больше на него сослаться. В пять лет, выбежав на газон, ты можешь говорить в свое оправдание, что не могла прочесть, что написано на табличке, в пятнадцать лет такая отговорка уже не годится. Это я понимала. В то же время мне казалось так трудно принять мысль о том, что теперь я целиком и полностью сама отвечаю за свои решения и что мне уже нельзя оправдываться такими отговорками, как «это случилось, потому что я больна». Нафантазированные синдромы были всего лишь фантазиями. Я все время это сознавала, и продолжалось это недолго. Несмотря ни на что, я желала получить те возможности, которые связаны с ответственностью, а спустя немного я признала за собой право на ошибки, и мне уже не требовалось непременно оправдываться, перекладывая вину на диагнозы. Я делаю ошибки, потому что я человек, и такого объяснения для меня совершенно достаточно. Однако это не значит, что то же самое справедливо для всех людей без исключения.

Став психологом, я встречала многих людей с похожим опытом, людей, долгое время страдавших тяжелыми психическими заболеваниями, а теперь работающих с полной нагрузкой или получающих образование. Некоторые откровенно рассказывали о своем прошлом, другие предпочитали его скрывать из страха перед предрассудками и боясь, что окружающие навесят на них соответствующий ярлык. Все мы как личности не похожи друг от друга, у каждого из нас свой внутренний мир и своя история, но кое-что общее у нас все же есть. Люди говорили мне, как они боятся, что окружающие не поверят им, если они скажут, что здоровы. Некоторые говорили, что их высказывание о той или иной теме другие не примут всерьез, что к их мнению отнесутся не как к личному взгляду, а как к проявлению болезни. Я слышала от людей и такие высказывания, что они боятся заболеть и чувствуют, что они должны работать старательнее других. В этих высказываниях я часто узнаю себя, особенно, когда люди рассказывают о том, как они боятся болеть. Нет, речь не о рецидиве психоза, этого я как раз совсем не боюсь. Я боюсь пропускать занятия по причине простуды, боюсь неправильно понять какое-то задание или показывать сварливое, раздраженное, недовольное настроение. Боюсь, что у меня что-то не совсем получиться, боюсь показаться измотанной, переработавшей или просто усталой и вялой из-за ноябрьского дождя, причем главное тут не самый дождь, а то, как истолкуют мое настроение. «Нелегко ей, наверное, раз у нее такой усталый вид. Должно быть, сказывается ее врожденная ранимость». «Видно, ей не по силам с этим справиться». Сейчас это уже прошло, я стала увереннее в себе, я знаю себя и меньше обращаю внимания на то, как истолкуют мое поведение окружающие. Я знаю, что они ошибаются, и мне это не мешает. Но вначале это было тяжело. Я часто задумывалась над тем, почему люди, которые перенесли болезнь, должны потом быть сверхздоровыми, сверхобходительными, делать все лучше всех. Я видела, что мои товарищи по университету, соседи и сослуживцы спокойно позволяют себе быть сварливыми, усталыми или просто не в настроении.

Окружающие иногда обижались на них, иногда относились к этому снисходительно, но, в общем и целом, всегда находили нормальное объяснение. «Он очень много работал в последнее время», — говорили люди. Или: «Такая погода любого из нас доведет». Я никогда не слышала, чтобы кто-то по поводу такого поведения высказался в том смысле, что это может быть начало серьезного психического заболевания. Разумеется, во всем виновата погода. Но ведь и в моем мире бывает всякая погода, и перенесенное психическое заболевание не вакцина, которая дала бы иммунитет от нежелания выходить на работу и от хандры.

Кто-то сказал, что нельзя говорить о равноправия, пока несимпатичные, ленивые и неспособные женщины не могут выбиться у нас в начальники, и я с этим совершенно согласна. Нельзя говорить о полном интегрировании и равноправии больных или выздоровевших после психических болезней людей, пока окружающие не научатся спокойно принимать такие их человеческие качества, как леность, мелочность, сварливость и дурное настроение, не объявляя их тотчас же следствием болезни. Человек может болеть, но он не равен болезни. То, каким окажется человек, всегда будет определяться сочетанием личности, ситуации и… болезни. Иногда нам случается говорить что-то вроде: «Он так трудно интегрируется в общество, болезнь делает его слишком надменным». Или: «Ей трудно даются обыкновенные дела из-за того, что она такая несамостоятельная». Иногда такие оценки могут быть правильными и точными, но в других ситуациях они оказываются всего лишь неудачными отговорками. Все негативные (как, впрочем, и позитивные) черты человека не могут быть следствием болезни, и можно встретить очень много людей, чье поведение, несмотря на отсутствие диагноза, бывает очень неприятным, однако они благополучно работают. Легко принять и интегрировать вежливых, умных и трудолюбивых людей, которые так хорошо социализированы, что никому не надоедают своими текущими или прежними неприятностями, или людей, которые не смеют признаться даже в том, что они простужены, из страха, что кто-то неправильно это поймет. Но глянцевые картинки редко бывают правдивы. Полное уважение возможно только тогда, когда мы терпимо относимся к человеку как к личности в целом. Когда окружающие обращают внимание на ситуацию в целом, а не только на болезнь, и когда мы, отмеченные нашими ярлыками, перестанем трястись, как бы о нас чего не подумали окружающие, а позволим себе быть людьми. Тогда мы чего-то достигнем. Потому что дело не в том, чтобы тебя приняли «другие». Дело в том, чтобы принять самого себя и понять, что жизнь изменилась.

Однажды, пролистывая старые бумаги, я нашла маленькую мятую бумажку. «Письмо к Арнхильд через десять лет» было написано на листке. Ну что ж! Десять лет прошло, причем с запасом, и я забыла о существовании этой записки, но теперь я ее прочитала. В ней было только несколько простеньких вопросов. «Ты голодна? — прочла я. — Ты покрыта ранами и ссадинами? Орут ли голоса день напролет? Ты сидишь под замком? Тебе таскают волоком по коридорам?» И так далее — целый ряд вопросов, а в заключение было написано: «Если ответ будет „нет“, то можешь махнуть рукой на все, что тебя раздражает, и будь счастлива, что тебе удалось позабыть». Я невольно улыбнулась; ведь пациентка, неспособная понять свою болезнь, нарисовала здесь очень точный портрет меня нынешней. Разумеется, я позабыла. Факты известны, я помню свою историю, но я ушла далеко вперед и могу теперь раздражаться на разные мелочи. Могу и радоваться мелочам, и я, действительно, до сих пор безумно счастлива от множества простых вещей, как, например, оттого, что у меня есть свой дом и своя кухня, есть друзья, машина, работа и что я могу каждое утро вставать. Но я могу относиться к каким-то вещам как к чему-то само собой разумеющемуся и могу позволить себе раздражаться на какие-то мелочи. Для меня это означало большую перемену, ведь я так долго болела и привыкла все время воевать, а теперь война закончилась, и я не совсем понимала, как мне относиться к наступившему миру. В Библии есть слова «перековать мечи на орала», и это — важный терапевтический процесс. Постоянно жить в состоянии войны — очень тяжело: находясь в состоянии чрезвычайного положения, поневоле приходится не обращать внимания на разные пустяки и откладывать приятное на потом, так как на войне нет места радости. Вести самую обычную жизнь значило для меня научиться сбрасывать напряжение и, сложив оружие, впустить в свою жизнь радость.

Мне вспоминается первое время занятий на психологическом отделении. Конечно, для того, чтобы попасть в группу, где обучали по этой специальности, нужно было преодолеть большой конкурс, но, кроме этого, было и много другого. Было знакомство с интересными людьми, с новыми учебными дисциплинами, участие в различных семинарах и чувство, что наконец приблизилось осуществление давней мечты. Я помню то утро, когда мне сообщили, что я принята в группу, где обучали специальности, о которой я всегда мечтала. Я была одна в квартире. Напрыгавшись на радостях в бешеном танце, на который ушло довольно много времени, я выскочила на кухню и положила собачке в миску целую банку печеночного паштета.

Меня обуревало такое чувство счастья, что трудно было вынести его, не разделив с кем-нибудь еще, а такое угощение было лучшим способом вызвать ее на то, чтобы разделить со мной мою радость. Это была настоящая, спонтанная и неподдельная радость. Через неделю накатила опустошенность. К чему стремиться дальше, если ты уже достигла цели? И как удержать радость, если единственное, что ты умеешь, это сражаться с волками?

Я пыталась найти подход к радости и нашла поддержку и утешение в книгах. В великих классических произведениях, но также и в простых, маленьких книжках. Читая «Марен и ее совушку» Финна Хавреволла[24], я смеялась от радости, узнавая себя в бедняжке фру Монсен, которая так привыкла ко всяческим катастрофам, что при каждом очередном кризисе начинала петь, и никакие несчастья не могли выбить ее из колеи. Что бы ни случилось, она только пела еще звонче и веселее прежнего. Так продолжалось, пока ее семья не выиграла в лотерею денежный приз. И тут она заплакала, и плакала так, что вся семья бросилась ее утешать и даже предложила: «Если не хочешь, мы можем не забирать выигрыш. Бывает же так, что люди потеряют лотерейный билет». И они таки его потеряли, хотя и не нарочно, но зато наши зарытый клад, и фру Монеен учится интегрировать в старую систему свалившееся на нее в виде невероятного богатства счастье. Она раскладывает все семейные деньги на разные кучки. Кучки денег заняли всю комнату, лежали на диване, на столе и на полу, но ей это не мешало. Каждая кучка была предназначена для какой-то траты или выполнения какой-нибудь мечты, именно так она привыкла распределять прежние скудные доходы своей семьи. Я тоже научилась управляться со своими новыми радостями так, как это устраивало меня. Мне не нужно было гнаться за чем-то новым; того, что было, хватит надолго, надо было только немного поудобнее все распределить.

Не так давно я повстречала женщину, которая работала раньше сиделкой на отделении, в котором я лежала. Она поздоровалась со мной, спросила, узнала ли я ее, и очень спонтанно воскликнула, что я совершенно не изменилась по сравнению с тем, какая была тогда. Я удивилась: ведь тогда на отделении я была совсем больная, и готова поспорить, что я действительно с тех пор изменилась, но, поговорив немного с этой женщиной, я поняла, что она права. Изменилась ситуация, я за это время выросла и не находилась уже под влиянием болезни, но во всем остальном я была той же, что и раньше. Я по-прежнему такая же хвастунишка и непоседа. Я много смеюсь, можно сказать, почти без повода, и люблю краски и жизнь. Неограненный алмаз не перестает быть алмазом и тогда, когда его огранят. Алмаз остается алмазом, потому что он состоит из чистого углерода с совершенно определенной молекулярной структурой, и она остается той же, независимо от того, лежит ли камень в земле или вставлен в кольцо. Меняется внешний вид, меняется сфера его употребления, но структура сохраняется прежней. И хороший огранщик алмазов точно знает, как нужно огранить тот или иной алмаз, чтобы убрать его недостатки и добиться самого красивого вида. Если убрать слишком мало, блеск его потускнеет из-за пороков и повреждений камня, убрать же слишком много — значит без нужды уменьшить его ценность. Нужно знать, что в себе надо убрать, а что оставить и сохранить.

Сначала я думала, что должна быть очень благоразумной. Я боялась допустить какой-нибудь промах, в особенности на публике, чтобы люди не заподозрили в этом болезни. Я боялась показать, что я обиделась, чтобы люди не подумали, что я слишком обидчива. Я боялась показать, что меня что-то растрогало, чтобы люди не решили, что у меня нестабильная психика. К счастью, это со временем прошло. На самом деле в том, что ты живой и чувствующий человек, нет ничего плохого. Наш мир — захватывающе интересное место, и было бы глупо, живя в нем, ничем не увлекаться.

Лауреат премии мира Эли Визель[25] сказал, что противоположность любви не ненависть, а равнодушие. Так что, возможно, увлеченность и пристрастность — дружат с любовью. Иногда я завидую своей собачке за то, что она умеет так безоглядно отдаваться радости. Стоит мне сказать «Идем гулять», она не отвечает на это спокойно и рассудительно: «Да, пожалуй. Погода, кажется, хорошая, а моцион полезен для здоровья». Она выскакивает из корзинки, отчаянно отряхивается, бросается ко мне со всех ног и пытается лизнуть в лицо, мчится в коридор, снова ко мне, чтобы посмотреть, почему я еще копаюсь, и притом все время повизгивает от восторга и виляет всем задиком. Не больно-то она озабочена тем, чтобы сохранять достоинство. Никак не скажешь, что она ведет себя уравновешенно и рассудительно. Зато она радуется.

А если я застаю ее врасплох, когда она роется в помойном ведре в поисках объедков, она так же безоглядно предается раскаянию и стыду. Мне даже говорить ничего не надо, достаточно только взглянуть на нее, как она пристыженно, поджав хвост и уныло повесив уши, плетется в свою корзинку. Никаких мыслей о том, как я выгляжу. Никаких рефлексий по поводу того, какие последствия для нее будет иметь признание своей вины. Никаких оправданий, объяснений, отговорок. Только одно сплошное огорчение. Она живет в этом мире. Она отзывается на его прикосновения. Реагирует на мир. Безоглядно, честно и правдиво. Она не много чего умеет, ведь она всего лишь собачка. Но она собака во всем и всегда. От носа до кончика хвоста. В ней все, как есть. Нет ничего лишнего. А больше ничего и нельзя требовать.

То, что важно

Было лето, стояла жара, а я жила в интернате. Я прожила там долго, мой организм был напичкан медикаментами, болезнь и лечение сделали меня усталой и вялой, мысли работали замедленно. Дело было во время пересменки, сиделки были заняты составлением дневного отчета, многие пациенты бы л и в отпуске, некоторые отдыхали после обеда. Я находилась в гостиной, и просто сидела, не занятая никаким делом. В гостиной мы оставались вдвоем с одной из служащих, мы почти не разговаривали друг с другом и только перебросились несколькими словами о погоде. Она читала газету и была занята своими мыслями. Мы сидели в тишине, вокруг царили мир и покой. И тут вдруг мне пришло в голову, что, может быть, сейчас для меня самое время обратиться за помощью по поводу одной проблемы, которая мучила меня уже довольно давно. У меня из груди стало течь молоко, это было неприятно и неловко, и я не решалась заговорить об этом с пожилым строгим врачом, который посещал это заведение раз в неделю. А тут, среди такого уютного настроения теплого вечера, мне показалось очень удобно обратиться с моим вопросом. Однако, прежде чем приступить к делу, я решила подстраховаться и еще раз проверить, правильно ли я оценила ситуацию, потому что мне не раз приходилось убеждаться в том, что я не всегда могу положиться на свою голову. Поэтому я обратилась к женщине со словами: «Скажи, ты ведь врач, не так ли?» Я до сих пор не могу забыть ее взгляд. Растерянный, холодный, презрительный. Нет, она не врач, она работает в нашем отделении уборщицей, разве я сама этого не заметила? Я действительно не заметила. Мне стало очень стыдно своей глупости, и у меня очень испортилось настроение оттого, что мне не удалось сделать то, что мне было нужно, и, кроме того, я испугалась, поняв, что не сумела сообразить такую простую вещь, которую должна была понять. Я еще посидела, не говоря ни слова и отчаянно пытаясь найти нужные слова, чтобы как-то разрешить запутанную ситуацию, в которой оказалась по своей вине, но так и не нашлась, что сказать. Когда молчание стало невыносимым, я прибегла к главному средству спасения — убежала в свою комнату.

Я хорошо помню всю ситуацию: чувство стыда, ужаса, отчаяния, но в то же время могу посмотреть на нее более объективно. Ибо в качестве психолога мне не раз доводилось наблюдать такую же ситуацию: заторможенный, тяжело больной пациент, сидит перед тобой и разговаривает, а затем внезапно, без какой-либо причины или повода, совершенно некстати выпаливает какой-то вопрос, в котором отсутствует всякая логика, умолкает, а затем так же немотивированно, ничего не объясняя, покидает помещение. Больным людям свойственно иногда так себя вести, и мы можем простить им это, потому что знаем: болезнь иногда заставляет людей совершать бессвязные и нелогичные поступки. Но в тот летний день я сама была пациенткой, и поэтому знаю, что в моем поступке была своя логика, и он не был беспричинным, только эту причину нелегко было разглядеть со стороны.

Я задала глупый вопрос, но не настолько глупый, как показалось нашей уборщице. Одна из трудностей, которую переживает человек во время психоза, состоит в том, что ему изменяет голова. Попав в трудное положение, мы обыкновенно полагаемся на то, что разум, наши коммуникативные навыки и знание жизни помогут нам выйти из этого затруднения. Но, когда я страдала психозом, мои проблемы в основном были связаны с головой, и обычный способ их разрешения не всегда был мне доступен. Искаженные представления, хаос в мыслях, галлюцинации и обман чувств делали окружающий мир запутанным и страшным. В таких условиях сложные стратегии пропадали, и оставались только простые.

Тот случай объясняется тем, что у уборщицы была дочка, которая некоторое время работала в отделении. Дочка была очень похожа на одного моего прежнего доктора, и из этого моя голова построила связи, которые в тот момент представлялись мне разумными.

Одна ситуация. И две совершенно различные картины. На одной перед нами предстает больная пациентка, совершающая нелогичные и бессмысленные поступки по причине своей болезни. На другой мы видим запутавшуюся девочку, пытающуюся обратиться за помощью со своей проблемой, она мучительно старается осмыслить происходящее и с трудом подыскивает слова, чтобы понятно выразить свою просьбу. Обе картины одинаково правдиво отражают действительность, но не одинаково пригодны для использования. Мы знаем, что лица, страдающие психозами, испытывают затруднения с логическим мышлением, классифицированием и чувственными восприятиями, и пользуемся этой информацией для объяснения таких явлений, которые противоречат привычным нормам поведения, а иногда для того, чтобы просто от них отмахнуться. Но мы часто забываем использовать эти знания для того, чтобы получше понять происходящее, и для того, чтобы напомнить себе о том, что средства выражения искажаются под влиянием болезни, и если мы хотим понять содержание сообщения, нам необходимо приложить дополнительные усилия. Я помню, как слышала потом в тот день, как уборщица рассказывала одной из сиделок, что Арнхильд спрашивала у нее: «Ты врач?» «Я и не знала, что у нее в голове творится такая путаница», — закончила женщина свой рассказ. Вообще, то, что у меня в голове — путаница, не было новостью, и в этом не было ничего неожиданного — во всех моих бумагах было записан мой диагноз — «хроническая шизофрения». Новая информация заключалась в том, что я спрашивала о враче. Но никто меня ни разу не спросил, почему я о нем спрашивала и не понадобился ли мне зачем-то врач. Все внимание было обращено на форму, которая подтверждала тот общеизвестный факт, что я больна. О содержании послания было забыто. Легко, увлекшись внешней формой, забыть о главном. Но главное ведь не в том, как что-то сказано, главное — это содержание.

Когда меня в первый раз госпитализировали, мне было семнадцать лет. Я попала в закрытое отделение острых психозов в больнице, которая с трудом перебивалась, испытывая постоянный недостаток средств и обслуживающего персонала. Внешние обстоятельства предвещали жалкое существование. И тем не менее ничего ужасного я во время первой госпитализации не испытала. Через некоторое время меня перевели в небольшое, богатое отделение. В дневной смене здесь персонала было больше, чем пациентов, был свой трудотерапевт, психолог, врач и специалист по социальным проблемам, у всех были отдельные палаты, и была возможность для долговременного лечения. Казалось бы, здесь присутствовали все элементы, необходимые для хорошего лечения, однако успешного результата это не давало. Находиться в этом отделении было ужасно. Я часто думала над тем, почему так происходит. Известно, что в психиатрическом здравоохранении не хватает средств, и я твердо убеждена, что часть проблем была бы решена, если бы средства были увеличены и распределялись бы более целесообразно. Деньги очень важны. Это ясно всякому, кому приходилось укладываться в слишком маленькую сумму. Но одних денег еще мало. С одной стороны, разумеется, очень важно, какими ресурсами и возможностями ты располагаешь, но, с другой стороны, еще важнее, как расходуются имеющиеся у тебя средства. Важно, чему отдается приоритет, что считается приоритетным, и кому уделяется приоритетное внимание. Важно, что мы ставим в центр нашего внимания. Из этого видно, каким ценностям мы отдаем предпочтение, что мы считаем самым важным и существенным.

В первом отделении я была важна для моего лечащего, и своим отношением она показывала, что для нее не безразлично, как я себя чувствую. Она обращалась со мной бережно, показывая этим, что она меня ценит, ведь моя посуду, мы осторожнее обращаемся с тонкими стеклянными рюмками и хрусталем, чем с простой посудой на каждый день. Она прислушивалась к тому, что я говорила, и делала из этого выводы даже тогда, когда я высказывала такие глупые желания, как, например, погулять под дождем. Она показывала мне, что я важна для нее, ведь человека, которого мы очень ценим, мы слушаем более внимательно, чем случайного водителя автобуса. Она показала, что ожидает от меня, что я встану утром после трудной ночи. Это показало мне, что она уважает меня, ведь от начальника ожидают большего, чем от случайного работника.

В следующем отделении и после него на других многие говорили мне, что высоко меня ценят. Но когда я вела себя неспокойно, со мной обращались жестко, бросали на пол и волокли по коридорам, а так обращаются с людьми, на которых злятся, которых хотят наказать, и еще так волокут мешок с мусором. Их мало интересовало, чего я хочу, и они редко прислушивались к моим словам, главное, что им было нужно — это добиться моего послушания. Они не боялись причинить мне лишний раз боль, даже в тех случаях, когда и они, и я знали, что этого можно избежать. Поэтому сколько бы они ни говорили, что ценят меня, это не производило никакого впечатления. Я знала, что это только ложь. И я поступала так же, как они — продолжала относиться к себе как к существу недостойному.

Мой первый доктор относилась к моим дням и часам, словно каждый из них имел значение. Она отпустила меня погулять под дождем, когда я об этом попросила, не потому что это сделает меня здоровой, а потому что это будут приятные для меня часы. Она провожала меня туда, куда я панически боялась идти одна, и делала это не потому, что там требовалось присутствие врача, а потому что при ней я не буду переживать такого ужаса. Со временем страх и сам бы прошел, но на это потребовалось бы больше времени, и страх был бы гораздо сильнее, если бы она меня не сопровождала. Однажды она провела со мной целую беспокойную ночь, не потому что без врача я могла бы умереть, но потому что она хотела избавить меня от лишней боли, которую мне пришлось бы испытать, если бы она распорядилась привязать меня к кровати. Были и другие люди, которые относились к моим дням так, словно те имели внутренний смысл и представляли какую-то ценность. Так поступила Лаура, просиживая со мной каждое утро в вестибюле больницы. Не потому что она верила в то, что я когда-нибудь выздоровею, всем своим отношением она очень ясно показывала, что в это не верит, а просто для того, чтобы подарить мне спокойное утро. И ночная сиделка, предложившая позавтракать наедине со мной и моим медвежонком Бамсе. Не для того, чтобы меня вылечить, но для того, чтобы сделать мне приятно. Каждый из них придавал ценность моим бессмысленным дням и часам, и постепенно, со временем, благодаря им, ценность приобрела моя жизнь. Потому что жизнь состоит из отдельных мгновений. У Халвдана Сивертсена[26] есть песня о том, чтобы «повторить путешествие по новому кругу». Слыша эту песню, я всегда задумываюсь о том, согласилась ли бы я и решилась ли бы повторить свой жизненный путь «по новому кругу». Разумеется, тут напрашивается сказать «нет». Мое путешествие было слишком уж тяжелым, в нем было слишком много унижений, слишком много страданий, слишком много хаоса, и переживать это снова, казалось бы, не может быть никакого желания. Да и вопрос-то поставлен чисто гипотетически. Но подумав, я понимаю, что, несмотря ни на что, я бы согласилась при одном условии: чтобы я все время знала окончательный итог. Я хотела бы все время знать, что из этого получится, я хотела бы помнить себя такой, какой я стала сейчас. Тогда бы я решилась. Но я бы не выдержала еще раз прожить такую жизнь без всякой надежды.

В то же время я понимаю, что если бы я заранее знала, чем все кончится, это было бы уже совсем другое путешествие. Если бы я все время знала умом и сердцем, что неправы те, кто говорит, что я никогда не стану здоровой, я не чувствовала бы такой безнадежности. Если бы я знала, что мне суждено жить той жизнью, какую я веду сейчас, мне бы никогда не приходила в голову мысль, а не лучше ли покончить с собой. Мне все равно было бы очень больно, но эту больно можно было бы выдержать подобно тому, как роженица выдерживает боль, потому что знает, что скоро будет держать на руках своего ребенка. Если бы я знала, что приобрету знания, что буду вести счастливую жизнь, делать полезную работу и смогу дать что-то нужное и существенное другим людям, никакие унижения не ранили бы меня так больно и так глубоко. Тогда бы я меньше упрямилась и чаще бы улыбалась сама с собой в тайной уверенности, что это они — дураки и когда-нибудь пожалеют о том, что сделали. Я же ничего не знала. Мы никогда не знаем ничего наперед. Приходится просто жить.

И когда мы проживаем свою жизнь, мы редко ограничиваемся тем, чтобы так или иначе относиться к настоящему, у нас есть какое-то отношение и к ожидаемому будущему. Большинство людей согласны в том, что к детям нужно относиться с особой заботой и вниманием, что детям требуется особенная защита и что им нужно давать возможности для развития. И это не только потому, что дети ранимы и хрупки. Есть много других людей тоже ранимых и хрупких: старики, инвалиды, люди подвергающиеся опасности, но им не предоставляются те же возможности и та же защита. В детях есть нечто особенное, потому что дети — это наше будущее. Дети важны тем, что они есть, но и тем, что в них заложены возможности, будущее развитие и надежда. Мы знаем, что все, что мы даем нашим детям — хорошее и дурное, повлияет на то, что мы получим завтра. И если мы обращаемся с детьми особенно заботливо, то делаем так из уважения к тому, что они есть, и из уважения к будущему.

Люди, опрошенные Аленом Топором, описывали, как важно для них было сознание того, что они оказались избранными, что их признали достойными. Такое отношение, по их словам, способствовало их выздоровлению. Я с ними согласна. Для меня тоже было очень важно, что кто-то в меня верит. Иногда хорошие возможности видело несколько человек, иногда только моя семья. Они вели себя со мной так, словно видели какую-то надежду, словно где-то открывались возможные пути, словно меня ценили. И это придавало мне надежду, это показывало, что у меня есть будущее, подтверждало, что меня можно ценить.

Но мне страшно подумать, что грань была так тонка. Я знаю, как легко могло случиться, что все пошло бы иначе, как легко было сделать так, чтобы результат оказался совершенно другим. Я знаю, как велика была вероятность того, что возможности были бы упущены или вообще не появились бы в моей жизни. В этом случае сейчас моя жизнь сложилась бы совершенно иначе. Но я и тогда оставалась бы собой. Я по-прежнему была бы Арнхильд. И я настаиваю на том, что моя человеческая ценность была бы такой же, как и сейчас, не больше и не меньше. Потому что это одна и та же личность.

Мы так часто относимся друг к другу так, как будто бы наша ценность зависит от того, кем мы можем стать, что мы сделаем, и мы забываем о том, что наша ценность заключается не в том, что мы что-то делаем или из нас что-то получится, или что мы что-то там сделали. Мы ценны тем, что мы есть. И если мы об этом забудем, то плохо придется и тем, кого не заметили, и тем, кто их не заметил. Для того чтобы много дать окружающим, не обязательно быть совершенно здоровым человеком, иногда достаточно того, чтобы у вас была возможность дать что-то. Золотоискатели старых времен никогда не требовали, чтобы их шурфы состояли из чистого золота. Они готовы были промывать огромное количество песка, для того чтобы добыть грамм золота, и никогда не считали, что это не имеет смысла. Это имеет смысл.

В одном отделении со мной лежала одна очень больная девушка, ее звали Сив. Сив беспокойно бродила по коридорам, находясь совершенно очевидно в состоянии маниакального психоза. Волосы у нее были измазаны кремом для рук, и одета она была, мягко говоря, оригинально. Речь ее была торопливой, бессвязной и хаотической, мало кто мог понять, о чем она говорит, ее часто приходилось отделять от остальных обитателей, и она редко могла спокойно усидеть на месте больше нескольких минут. Ей постоянно требовалась посторонняя помощь, без этого она не могла прожить ни дня. Острая стадия резко выраженного маниакального психоза.

Не помню уже в точности, что случилось в тот вечер. Кажется, был шумный скандал с кем-то из пациенток. Я испугалась и забилась под диван. В голове у меня что-то замкнулось, и я не осмеливалась вылезти. Сиделки обсуждали между собой, что со мной делать, они ведь не могли просто оставить меня в общей гостиной под диваном, но и вытаскивать из-под него силой тоже не хотели. Они очень хотели мне помочь, но не могли придумать как. И вот в самый разгар их обсуждений, во время которых прозвучало много холодных, профессиональных выражений, отдававшихся в моей душе обидным унижением, Сив вдруг бросилась в мою комнату. Схватив там моего мишку, она снова влетела в гостиную, бережно усадила мишку на пол в полуметре от дивана, дружелюбно произнесла: «А вот и король Олаф, не забудь завести часы», и снова умчалась. Такая же больная, такая же сумасшедшая, такая же замкнутая в собственном мирке. Про нее говорили, что у нее нет контакта с действительностью, но она оказалась единственным человеком, кто нашел правильное решение. Утешенная успокоительным видом мишки, находившегося на расстоянии вытянутой руки, я бодро вылезла из-под дивана и отправилась в свою комнату отдыхать после пережитого. Сив была не в состоянии отдыхать и продолжала свои нескончаемые странствия по отделению. Она была так больна, что хуже, кажется, и представить себе невозможно. Она целиком зависела от посторонней помощи. И все же она могла что-то дать другому человеку.

«Не то важно, чтобы никогда не падать». Эти строки я написала во время своей первой госпитализации, полжизни тому назад. Я потеряла все, что для меня что-то значило. Мне было семнадцать лет, а мне сказали, что у меня хроническая душевная болезнь, что я должна забыть о надеждах на образование, на будущее, на нормальную жизнь. Я лежала в закрытом отделении, утратила самоуважение и свободу, меня забирала полиция, я была унижена и растоптана. И все же я продолжала: «Важно каждый раз вставать».

Вся кожа у меня была исцарапана и изрезана, душа тоже была изранена. У меня все болело: и тело, и мысли, и сердце, и все же я понимала: «Не то важно, чтобы никогда не переживать, важно выжить».

С отделения, где я чувствовала себя в безопасности, которое находилось недалеко от моего дома, от школы, от моей семьи, меня перевели в другое место, и те, кто были моей опорой, ничего не могли с этим поделать. Это было очень болезненно, и я не могла этого скрыть. Но важно не то, чтобы тебя никогда не предавали. Важно, что ты любила.

Каждый день я плакала. От бесконечных слез у меня выскочила на лице сыпь, я не видела впереди никакой надежды, все было кончено и осталось одна сплошная боль. Но я знала: Не то важно, чтобы никогда не плакать. Важно не разучиться смеяться. И даже тогда я порой смеялась.

Сейчас я стала вдвое старше, и моя жизнь совершенно переменилась во всех без исключения отношениях. Но кое-что все-таки осталось таким же. Ибо некоторые вещи никогда не меняются. Тогда я потеряла все, чем я дорожила, и заново все обрела. Таких падений, как тогда, у меня больше не было, но я знаю, что ничто в этой жизни тебе не гарантировано. Я знаю, что у меня могут быть утраты, знаю, что делаю ошибки, переживаю разочарования и приношу разочарование другим. Но я знаю, что и это не самое важное. Я разрешаю себе иногда споткнуться. Ибо не то важно, чтобы никогда не падать. Важно каждый раз вставать.

Сейчас у меня все хорошо. Я смеюсь, я живу, я развиваюсь, я учусь и учу. Я встречаю много хороших людей. Но человек устроен сложно, так что приходится встречать и мелочных, жадных и несправедливых людей, людей, не обладающих душевной щедростью, людей, которых я не понимаю и которые не понимают меня, так что дело кончается взаимной обидой. Мне это по-прежнему причиняет боль. Но это по-прежнему остается составной частью живого человеческого существования. И я знаю, что важно не то, чтобы никогда не переживать. Важно выжить.

Часто я стараюсь думать о людях самое лучшее. Я знаю, что в этом есть риск. Но я знаю, что это единственная возможность получить в ответ добро за добро. Я знаю, что это делает меня беззащитной против предательства. Но важно не то, чтобы тебя никогда не предавали. Важно, что ты любила.

Жизнь моя течет не так бурно, как раньше, течение ее успокоилось. Иногда мне приходится плакать, но это случается не часто, и вскрикиваю я редко или никогда. Мне живется спокойнее, возможно скучнее, но зато удобнее. Порой мне случается взгрустнуть. Я по-прежнему иногда чувствую комок в горле. Мне по-прежнему бывает иногда тоскливо, горько или скучно, иногда мне случается всплакнуть. Не то важно, чтобы никогда не плакать. Важно не разучиться смеяться. И я постоянно смеюсь. Каждый божий день.