Библиотека счастливых

Глава 5. Первые книги

Сегодня мы с мамой навестили Мон-Сен-Мишель. Мы там уже бывали, но нам захотелось оживить воспоминания, и утром мы сели в экскурсионный автобус. Место все такое же волшебное, блинчики все такие же непомерно дорогие, а туристы даже не в сезон валят толпами, но мы отлично провели время.

В пять часов нас высадили из автобуса рядом с пляжем, и мы за четверть часа дошли до дома.

Теперь стоим у калитки и спорим о моем будущем (да какое у меня будущее, не о чем говорить).

– Нет, мама, я не открою здесь блинную. И в Париже не открою. И не уговаривай меня делать сидр!

– Сейчас это модно, люди даже варят свое пиво! Так чем же ты займешься?

Хороший вопрос. У меня нет ответа. Просто жить, прозябать день за днем? Я не могу поделиться с мамой своими терзаниями, рассказать ей, как зашла в море, не хочу, чтобы она еще сильнее тревожилась. Если Анник говорит о моем будущем, значит, верит в него. В отличие от меня.

Мы входим в сад, и у меня появляется странное ощущение пустоты, как будто чего-то не хватает. Но чего? Смотрю во все глаза. Похоже, кто-то поработал в саду, скосил половину травы и небольшой участок вскопал. На земле валяются садовые инструменты – лопата, грабли, тяпка и секатор. А на месте буйных зарослей – такой простор. Задаюсь вопросом, не садовый ли гном все это проделал в припадке безумия, но должна признать, что получилось красиво, и на меня это действует очень благотворно. Мама не может опомниться от изумления.

– Ты наняла садовника? Очень удачная мысль! Так жалко, когда земля пропадает зря. А помнишь, как ты убила кактус?

– Да, и именно потому я траву не трогаю. Она, наверное, умерла бы, заметив, что я к ней приближаюсь. Только я никого не нанимала. Думаю, в облике старого демона иногда скрывается ангелочек… Иди в дом, я через пять минут вернусь.

Кажется, я знаю, кто этот садовый гном.

С улыбкой направляюсь к дому Леонара. Подхожу ближе, и мне кажется, что я слышу голос старика, но слов не разобрать. А когда он наконец появляется в поле моего зрения, я вижу, что Леонар на крыльце говорит по телефону. Похоже, он в ярости – мечется взад и вперед, стуча тростью, брови у него насуплены, губы поджаты. До меня доносятся лишь обрывки разговора.

– Ты не можешь так со мной поступить. Я… нет! Что со мной станет?

Разворачиваюсь и ухожу, стараясь, чтобы он меня не заметил – логично было бы предположить, что сейчас не время его беспокоить даже ради того, чтобы поблагодарить за спасение моего несчастного сада. Но я успеваю заметить прелестную лужайку, пестрые клумбы и клочок земли, на котором растут огромные овощи. Похоже, Леонар обладает скрытыми талантами. До меня долетают еще несколько слов, в том числе – «всю свою жизнь здесь… и речи быть не может», потом, кажется, он в бешенстве дает отбой. Что с ним приключилось?

Засунув любопытство поглубже, возвращаюсь домой, здороваюсь с Коко и Шиши, которые гоняются друг за дружкой на террасе, – то есть Коко летает, а Шиши скачет – и с пухнущей от вопросов головой иду к маме на кухню.

Назавтра у меня появляется повод для беспокойства. Пакетик из булочной лежит рядом со мной, уже больше половины одиннадцатого, а Леонара все еще не видно. Куда он запропастился?

В одиннадцать я не выдерживаю. Закрываю компьютер с романом, который все равно не двигается, и иду к нему. Леонар сидит на ступеньках крыльца, смотрит на свои руки, лицо озабоченное, лоб наморщен еще сильнее обычного. Он даже глаз не поднимает, когда я сажусь рядом с ним и спрашиваю:

– Что случилось? Вы поругались с литориной?

– Очень смешно.

И после секундной паузы он прибавляет:

– Вернее было бы сказать – с драконом.

Теперь мой черед помолчать, дожидаясь продолжения, но Леонар больше ничего не объясняет. Кладу рядом с ним пакетик и сижу, глядя на старика и надеясь, что он мне откроется, но тот остается закрытым, как устрица. К величайшему моему удивлению, в конце концов он все же начинает говорить.

– Я знаю, вы любите книги. У меня здесь настоящие сокровища. Может, вы их заберете? Мне надо от них избавиться, и хотелось бы, чтобы они были бесплатно доступны всем. Бо́льшая часть этих романов – первые издания, я всю жизнь их собирал. Некоторые даже с автографами, они стоят целое состояние…

– Почему вы хотите мне их отдать?

– Не в этом дело, – ворчит он. – Можете вы их забрать и сделать доступными для каждого, кто захочет прочесть?

– Вы не хотите их продать или подарить вашей дочери?

Он ерзает на ступеньке, и я вижу, что мои вопросы его раздражают.

– Так берете или нет?

– Да-да, конечно, беру. Дом большой, места много, а книжные полки почти пусты. Есть где расставить.

– Хорошо, тогда жду вас с вашей матушкой сегодня после обеда, начнем перетаскивать их к вам. Ровно в два, не опаздывайте.

С этими словами он встает и оставляет меня одну на крыльце.

Больше я ничего не знаю.

В назначенное время мы с мамой, нагруженные пакетами и коробками, стоим у его дома.

Леонар открывает нам ровно в два и знаком предлагает следовать за ним. Дойдя до гостиной, мы надолго замираем в изумлении, разглядывая книги старика, затем мама, как всегда тактично, приступает к допросу:

– Почему вы хотите избавиться от таких сокровищ?

– Мама, перестань! – одергиваю я ее. – Нас это не касается.

Притворяюсь, что меня возмущает ее бесцеремонность, но не могу справиться с удивлением и любопытством, а потому, заставив маму замолчать, продолжаю сама. Мы решительно одна другой стоим.

– И в самом деле, довольно неожиданно с вашей стороны отдать нам самые ценные книги…

Он ставит нас на место – у него это отлично получается:

– Я отдаю их не вам, я отдаю их обществу.

– Но почему?

– Потому что!

– Вы скоро умрете, да?

– Мама!

Меня разбирает смех, но я сдерживаю себя, видя, как насупился Леонар. Глубоко вздохнув, он поворачивается к нам спиной и принимается за работу. Я уже достаточно хорошо знакома с ворчливым дедулей, чтобы понимать, что больше от него никаких пояснений не добьюсь. Мы начинаем складывать драгоценные издания в коробки, и я замечаю, что Леонар двигается будто через силу. Каждый раз, как мы уносим очередную коробку, он все больше сутулится и словно бы съеживается.

Всю вторую половину дня мы ходим туда-сюда между его домом и нашим. Последние книги, которые он упаковывает, похоже, самые ценные, старик укладывает их особенно заботливо. Я, как могу, подхватываю коробки, и Леонар со своим обычным тактом меня предупреждает:

– Осторожнее! Не мешки с картошкой таскаете, они хрупкие.

Показываю ему язык.

– Я все видел!

– Я уверена, у вас что-то со зрением, еще бы, в ваши-то годы!

– Вы не думали о карьере комической актрисы?

Надеюсь, мама не слышала, она ведь могла бы принять это всерьез и уговаривать меня начать театральную карьеру. Ну вот, накаркала – я слышу, как она кричит от книжного шкафа:

– Все очень хвалят школу Флорана!

Неласково смотрю на соседа.

– Ну, спасибо, Леонар, удружили.

– Не за что, рад был услужить.

– Берегитесь, самые ценные ваши книги у меня в руках. Будет очень жаль, правда очень жаль, если я использую их для того, чтобы подпирать двери.

– Вы никогда так не поступите.

– Никогда не говорите никогда!

На следующий день я чувствую себя совершенно разбитой, потому что допоздна разбирала и листала сокровища Леонара, но утреннего ритуала не нарушаю. Мне надо сделать еще несколько покупок, и из булочной я возвращаюсь чуть позже обычного. Едва успеваю устроиться в саду, как появляется сосед, входит в калитку и, прихрамывая, направляется ко мне. Садится на стул напротив и, морщась, потирает ногу, как будто она болит все сильнее. Он принес роман, который я дала ему почитать, закладка торчит примерно на середине книги.

– Признайтесь, вы мне это подсунули, потому что там есть старый ворчун по имени Леон?

Вот насмешил!

– Леонар, вы мне приписываете недобрые намерения. Я дала вам эту книгу, потому что очень полюбила стиль писательницы и историю, которую она рассказала. Вы, наверное, тоже ее оценили, если так быстро прочли половину романа.

– Это неплохо. Но ей далеко до Флобера или Золя.

– У каждой эпохи своя литература. Кстати, «Жерминаль» мне очень нравится. Борьба шахтеров, неравенство, восстание Лантье – все это мне просто душу перевернуло.

– Это мрачное, политическое и символическое произведение. В том, что касается классовой борьбы, оно остается чрезвычайно современным. Наше общество лучше не стало, и недостатки у него все те же. Словом, безумием было бы его не полюбить.

Я улыбаюсь – да, это определение мне подходит как нельзя лучше.

– И все же доля безумия во мне есть.

Секундная пауза, в которую врывается крик чайки.

– Моя дочь продала дом. Мы с женой ей его завещали, но передали заранее, чтобы уменьшить налог на наследство. И теперь она хочет отправить меня в дом престарелых, считает, что один я уже не справляюсь, и за мной надо присматривать. И все это из-за одной несчастной свечки, про которую я забыл, и она подпалила занавеску. Новые владельцы приедут через три недели. Признаюсь, я не обращал внимания на письма от нотариуса…

– И где он находится, этот дом престарелых?

– В какой-то дыре на краю света. В Бресте.

– Не такая уж это дыра.

– Для меня это еще хуже. Я всю жизнь прожил в Сен-Мало. Люблю мой город с его крепостью, и торговцев, с которыми изо дня в день встречаюсь и которым не жаль времени на то, чтобы поболтать со мной, и здешний пляж, на котором я знаю каждую песчинку. Все самое лучшее в моей жизни с женой было здесь. Все говорят, что воспоминания навсегда остаются в нашем сердце, но это неправда. Я забываю. Забываю ее запах. Забываю ее улыбку. И потому мне необходимо возвращаться туда, где мы гуляли, и делить с Матильдой кунь-аман, и просыпаться в своей постели, и утыкаться лицом в любимую ночную рубашку Рози, чтобы уснуть. Я боюсь потерять ее окончательно. Если я отсюда уеду, она совсем исчезнет, и мне останется только умереть. Я хочу провести остаток своей жизни здесь. И больше нигде. Но похоже, на этот раз у меня нет выбора.

– Вот потому вы нам и отдали ваши книги? Потому что должны покинуть свой дом?

Он кивает. Вид у него до того печальный, что сердце разрывается. Не знаю, что на меня нашло, правда не знаю, но неожиданно для самой себя говорю:

– Вы туда не поедете. Я кое-что придумала. Дайте мне время до завтра, и встретимся здесь же, в обычное время.

С ума сошла.

Я, наверное, совершенно рехнулась, если мне в голову пришла такая мысль, и даже две. Вскакиваю и убегаю, а Леонар в растерянности остается сидеть на садовом стуле.

После обеда я поговорила с мамой, поделилась с ней своими грандиозными идеями и почувствовала, что она относится к ним слегка скептически. Думаю, ей трудно в это поверить. Вообще-то и мне самой тоже. Сначала она посмотрела на меня как на умственно отсталую, которая при этом говорит на рачасапе (а я так старалась объяснить внятно), потом поглядела на Шиши и Коко, которые ничем ей не помогли, и, наконец, заулыбалась и закричала, что я гений. Ну то есть не совсем так, она сказала, что план у меня гениальный, но не будем мелочиться, да?

И с тех пор, как я с ней этим поделилась, мама без остановки носится по всему дому – надо же навести порядок и все подготовить. Я не вмешиваюсь, мне есть чем заняться в ближайшее время. Я собираюсь уходить – мы с Амандиной договорились встретиться в баре, – и когда уже заканчиваю причесываться, мама просовывает голову в приоткрытую дверь ванной. Прищурившись, смотрит на меня так, будто пытается читать мои мысли. Я не первый день с ней знакома.

– Ты же знаешь, что ничего из этого не выйдет?

– Я уверена, что если постараться… Погоди, дай сосредоточиться!

– Мама, я тебе тысячу раз говорила, что…

– Знаю! Ты сейчас думаешь, что я не смогу догадаться, о чем ты думаешь!

– Не угадала, я думала про слово «антепенультим».

– Анте… как дальше?

– Посмотри в словаре – по крайней мере, тебе будет чем заняться, пока я выпиваю с Амандиной. Да, а заодно поищи там слово «кальпа».

– Что? Какого еще скальпа? Я прекрасно знаю, что это означает, и не для того тебя растила, дорогая моя, чтобы ты угрожала своей матери. Нет, это просто…

Она продолжает кипятиться, но я уже направляюсь к выходу. На пороге оборачиваюсь и широко улыбаюсь.

– Мамочка, я тебя обожаю! До скорого!

Закрывая дверь и даже выйдя на ведущую к пляжу дорожку, я слышу, что она все еще продолжает бухтеть. Теперь мне уже не терпится, чтобы поскорее наступило завтра и чтобы я могла поговорить с Леонаром, – хотя жалко было бы пропустить сегодняшнюю встречу с Амандиной. Сто лет я не ходила никуда с подружками, не трепалась с ними радостно и беззаботно обо всем, что в голову взбредет. Слишком долго. Я позабыла себя, стараясь забыть трагедию, случившуюся в моей жизни. Как ни странно, мне куда лучше это удалось в том, что касается меня самой. Воспоминания никуда не делись.

Войдя в крепость, вижу булочницу за столиком устричного бара рядом с пляжем или морем, смотря по расписанию приливов и отливов. На ней платье в цветочек и кофточка, выгодно подчеркивающие ее пышные формы. Она улыбается и встает, чтобы со мной поздороваться.

– Как я рада тебя видеть! Сто лет здесь не была, хотя муж все время старается выпихнуть меня поразвлечься.

– И правильно делает, хороший у тебя муж.

Амандина выглядит такой счастливой.

– Да, мне с ним очень повезло. Мне кажется, он всегда сначала думает обо мне, а потом уже о себе. Ну, а ты? – Она смотрит на меня. – Вижу, носишь обручальное кольцо, значит, ты замужем?

Глупо с моей стороны было не предвидеть, что ей захочется об этом пошушукаться. Сердце начинает отчаянно колотиться, стоит мне подумать о Лионеле, вспомнить, как у нас все с ним начиналось, вспомнить эти пять лет, которые мы прожили вместе, и какие чудесные планы мы строили. А потом случилась беда.

Подходит официант – очень вовремя, теперь я успею обдумать свой ответ.

– Что закажем?

– Бутылку белого вина и устриц?

Она на мгновение отводит взгляд, и, чуть помедлив, говорит:

– Ты бери что хочешь, а я закажу яблочный сок и паштет, мне не очень хочется есть.

Официант улыбается.

– Значит, несколько устриц, белое вино, паштет и яблочный сок? Хорошо, красавицы, сейчас все принесу.

Может, за эти десять секунд Амандина успела забыть, о чем спрашивала меня перед тем? Да нет, по глазам вижу, что, к сожалению, это не так. Ничего страшного, пока официант повторял наш заказ, я успела серьезно подготовиться. И прекрасно знаю, что буду говорить. Во всяком случае, теоретически. В голове у меня ответ сложился.

У нас с Лионелем все прекрасно. Он сейчас в Париже, пока я в Бретани пишу роман. Мы каждый день перезваниваемся только ради того, чтобы услышать друг друга, у нас любовь, мы счастливы, просто купаемся в счастье! И что я в результате отвечаю?

– Мой муж сейчас в Париже.

Я горда собой. Делаю паузу и…

– В общем, он мне уже не совсем муж.

Ой, а это еще зачем? Что я говорю? Снова делаю паузу.

– Ну, в общем, я уже толком не знаю. Мы, наверное, на время расстались. У нас все немного разладилось…

Куда меня повело?

– Ой, как жаль. Но из-за чего так вышло? Вообще-то, если я лезу не в свое дело, ты так и скажи, не стесняйся, я в самом деле бываю бестактной.

Приносят наш заказ, и я залпом выпиваю бокал вина. Пытаюсь улыбнуться, но у меня сводит живот, я мгновенно заледенела внутри, меня сковали горечь поражения, печаль, разочарование, ощущение утраты и одиночества, отсутствия любви. Сглотнув, отвечаю:

– Да так, отношения истрепались, быт заедает нас, мы изнашиваемся. Уже не можем поддерживать друг друга в наших планах. Я думаю, что мы утратили пыл, который был вначале.

Смерть.

Бесконечная печаль.

И ничего не поправить.

– Ты все еще любишь его?

– Да, по-прежнему. Несмотря ни на что, он остается любовью всей моей жизни.

Сама удивляюсь, выпалив такое. Я сказала это, не задумываясь, и мне больно осознавать, что я по-прежнему люблю Лионеля, но у меня такое чувство, будто я потеряла инструкцию от нашей пары и теперь не знаю, как с нами обращаться. Амандина осторожно накрывает мою руку своей и ласково на меня смотрит.

– Ну, тогда еще не все потеряно.

Я улыбаюсь ей в ответ и залпом выпиваю второй бокал вина. К счастью, выпивка всегда поднимает мне настроение, и вскоре начало нашего разговора забывается. Амандина полна жизни, она оптимистка, и мне рядом с ней по-настоящему хорошо.

Наш разговор вскоре сворачивает на Леонара, на жителей Сен-Мало и на друзей булочницы, но он прерывается, когда через несколько столиков от нашего какая-то женщина начинает скандалить.

– Юбер, я хочу еще выпить! Принеси мне бутылку шампанского.

– Я не уверен, что тебе надо…

– Я всегда знаю, чего мне надо. А главное – я хочу выпить, очень, очень, ОЧЕНЬ хочу! И мне есть чем заплатить! У меня есть деньги, настоящие деньги. Я порядочная. Не предаю тех, кого люблю, и не врунья. И я тебя очень люблю, Эбур…

– Юбер…

– Юбууур!

Амандина смотрит на нее во все глаза – она ее узнала.

– Надо же, Вивианна сюда явилась.

– Неееет!

Выворачиваю шею, чтобы увидеть высокую худую женщину у меня за спиной. Она встает и, пошатываясь, ковыляет к бару, явно надеясь выклянчить еще вина. Поворачиваюсь к Амандине:

– Бедняжка, видно, ей совсем паршиво. Ее дела не улаживаются?

– Да нет, все совсем плохо. Ее книжная лавка закрылась окончательно, и помещение сдали другому заведению. На самом деле она уже несколько месяцев не платила за него, денег не было.

– Наверное, это очень тяжело – знать, что там так быстро сменится вывеска…

– Да, и по-моему, это довольно странная история, ей должны были дать чуть побольше времени на то, чтобы поправить дела. Но управляющий, то есть ее муж, получил предложение, от которого не мог отказаться. Хозяева нового заведения хотели занять помещение как можно быстрее. И в довершение всего подруга, у которой она жила последние несколько месяцев, выставила ее за дверь. Устала нянчиться с депрессивной пьянчужкой, которая все время ругается.

– Надо же. И что она собирается делать теперь?

– Кажется, сняла комнату через Airbnb, но это временный выход. Долго ей не продержаться… все знают, что у нее плохо с деньгами. Мне ее жалко, ей всегда жилось нелегко.

– А что?

– Она была еще ребенком, когда ее мать ушла из дома и больше не появлялась. А отец неизменно обзывал бедняжку ничтожеством, похоже, он считал ее виноватой в том, что жена от него сбежала, и вымещал на ней злобу. Вивианна росла в нездоровой обстановке. Думаю, после разрыва с Марком все ее психологические проблемы обострились. Ей очень трудно справиться с тем, что от нее отворачиваются, тяжело оставаться в одиночестве…

– Иногда вся жизнь уходит на то, чтобы раны зарубцевались.

Не добившись шампанского, Вивианна подходит к загородке, отделяющей террасу от моря, и хватается за веревку над водой, как за спасательный круг. Прилив сегодня вечером особенно сильный, порывистый ветер гонит все более высокие волны. Лучше бы ей отойти от этой веревки. Но это я так считаю, а Вивианна прицепилась к ней, как ракушка к камню в заливе Сен-Бриё – и происходит неминуемое.

Эту волну я заметила метров за десять, она неслась так, что даже волнолом из врытых в песок бревен не мог ее остановить. Волна с невероятной силой ударяется о камни, поднимается вдоль стены, и соленая вода обрушивается на Вивианну, которая как раз начала задорно распевать «Все крики, все сигналы SOS» – будто послание, обращенное в беспредельность. Мы слышим отчаянный визг, перекрывающий грохот волн и шум ветра, и, глядя на вымокшую с головы до ног Вивианну, не знаем, смеяться или плакать, зрелище трагикомическое. До нашего-то столика волна не дошла. Мы переглядываемся, и кажется, нам одновременно приходит в голову одна и та же мысль. Не успеваю я предложить Амандине пойти и привести сюда Вивианну – она уже встает.

Растерянная Вивианна не оказывает ни малейшего сопротивления, когда мы, подхватив ее с обеих сторон под руки, ведем к нашему столику. Быстро, пока она не заледенела, накидываем на ее узкие плечи обе наши кофты и заказываем ей чай, чтобы она согрелась.

– Тебе получше, Вивианна? – мягко спрашивает Амандина.

– А шампанское-то где? Я же заказала его Энюру. Буру. Абару. Не помню, как там его. Выпьете со мной шампанского?

– Выпей лучше это, Вивианна, тебе надо согреться.

Амандина подает ей горячий чай, та делает несколько глотков и морщится.

– Так себе шампанское. Где этот Юбшш, надо ему сказать.

С трудом удерживаясь от смеха, говорю:

– Юбер его зовут, и это не шампанское, а черный чай.

Вивианна недоверчиво смотрит на меня, потом на чашку, окунает палец в чай, тут же вытаскивает – горячо же! – и облизывает. Снова смотрит на меня, щурится.

– А вы кто такая?

– Люси, я недавно покупала у вас книги, помните? Я и сама пишу романы.

– Ага, знаете, книги спасают людей.

И, будто это может служить подтверждением, снова макает палец в чай и тянет в рот. Тут до нее наконец доходит, и она начинает ныть.

– Что за гадость, это не шампанское. Жизнь не задалась. Я неудачница. Хочу умереть. Пойду обратно к веревке, дождусь волны и открою рот.

– Зачем?

– Хочу утопиться.

Надо же, похоже, я не одинока. Амандина хмурится и заставляет Вивианну глотнуть еще чая.

– Ладно, Вивианна, давай допивай, и мы проводим тебя до дома. Тебе надо отдохнуть, немного поспать. Завтра все наладится.

– Домой? Если мне попадется Марк со своей ПП, я их прибью.

С кем? Поочередно гляжу на обеих женщин и в конце концов переспрашиваю:

– ПП?

– Со своей пиявкой-потаскушкой!

Мы хохочем, даже Вивианна смеется, дрожа и держась за живот. Но через несколько секунд она останавливается и грустно, как будто ее внезапно настигла реальность, произносит:

– Некуда мне идти. Дом достался ему. Он все предусмотрел в договоре о раздельном режиме имущества! И теперь я со своим чемоданчиком в этой конуре, а все мои книги еще на складе книжной лавки. И через месяц я должна освободить помещение. Влипла по полной. Да где же это чертово шампанское?

Когда она начинает вопить «Бебер!», официант быстро прячется за стойкой. Мы осторожно ее уводим, провожаем до временного жилища, поднимаемся вместе с ней по лестнице, помогаем снять промокшую одежду, укладываем Вивианну в постель и уходим. У булочной прощаемся, расцеловавшись, как давние подружки, каждая из нас довольна, что нашла бесценную наперсницу.

Когда я возвращаюсь домой, мама уже спит. Надеваю пижаму, залезаю под одеяло и вижу на подушке записку:

Я улыбаюсь и, устраиваясь в постели, вспоминаю Леонара, Амандину, Коко и Вивианну. И спрашиваю себя, во что же вляпалась, приехав в Сен-Мало.