Я твердо уверен, пройдет время, может быть, десятки лет, но ученые сумеют определить, какие силы подключаются для лечения людей у таких индивидуумов, как Сингх, как баба Ванга, как наша Джуна, в конце концов, и у таких, как я. Наука уже пришла к выводу, что человек использует лишь от семи до тринадцати процентов своих возможностей. А если он доведет эту цифру до шестидесяти, семидесяти, девяноста процентов? Думаю, тогда многие медицинские проблемы просто исчезнут.
Такое время когда-нибудь настанет: лично я в этом не сомневаюсь! Баба Ванга, Сингх, Джуна просто опередили свое время. Их можно назвать людьми из будущего...
Почему-то только теперь, когда я написал о Ванге и Сингхе, до меня наконец дошло, что баба Ванга, сказав о моей слепоте и о том, что "прозреть меня заставит другой человек", имела в виду именно Сингха. Боже, насколько же она оказалась права!
При воспоминании о бабе Ванге у меня просто захватывает дух, и, как я уже говорил, становится жутковато. Это все равно что неожиданно встретиться с инопланетянином: и интересно, и жутко одновременно.
Интересно потому, что перед тобой разум другого порядка, а жутко оттого, что не знаешь, чем грозит эта встреча! Не навредит ли она тебе? Как говорится, страшна сама неизвест-ность...
Учеба у Сингха началась после моего возвращения из солнечной Италии, которая меня поразила не только красотой и гостеприимством ее жителей. Во время этой поездки со мной приключился удивительный случай, о котором я не могу умолчать.
Соревнования десятиборцев закончилось на день раньше, чем у остальных спортсменов, и я решил побродить по прекрасному Неаполю, стремясь получить как можно больше впечатлений. Из отеля я вышел после завтрака: где-то около десяти утра. Обследовав большую часть центра, к двенадцати я изрядно притомился, и ноги уже гудели, и я зашел в ближайший сквер, чтобы отдохнуть на скамейке. К счастью, скверов, утопающих в яркой и красочной зелени, в Неаполе более чем предостаточно.
Это сквер меня привлек тем, что посередине его виднелся удивительный фонтан, в центре которого стояла статуя прекрасной нимфы, державшей в руках то ли кувшин, то ли рыбку, а оттуда била мощная струя воды.
Не отрывая взора от фонтана, я шел к нему, как вдруг мою правую руку чем-то обожгло. Помнится, жар был столь сильным, что я даже отдернул руку. Испуганно повернувшись, я не обнаружил источника пламени, рядом никто даже не курил. Но мое внимание привлек мужчина лет пятидесяти, одиноко сидящий на скамейке. Шляпа его лежала на руках, которые покоились на коленях, а голова уткнулась подбородком в грудь.
Со стороны могло показаться, что это какой-то бедняк, стыдливо прячущий глаза потому, что ему приходится просить милостыню.
Не знаю, какие во мне включились силы, но меня буквально потянуло к нему. В шляпе действительно лежало несколько бумажных купюр, брошенных, вероятно, сердобольными прохожими. Мне стало неудобно и я полез в карман, чтобы достать денег, бросить в шляпу и молча уйти. Но тут я заметил, что глаза мужчины прикрыты, а шляпа лежит так, словно сама упала с головы.
Я подошел вплотную и спросил по-английски:
- Извините, у вас все в порядке?
Человек не ответил, и тогда я осторожно прикоснулся к его плечу:
- Простите, сеньор, вы - в порядке?
Снова никакой реакции, и я чуть сильнее толкнул в плечо:
- Сеньор, что с вами?
Неожиданно он повалился на бок, и мне пришлось поддержать его, чтобы он не упал на землю. Я не знал ни слова по-итальянски, а потому закричал, как мне показалось, на "международном":
- Медикал! Медикал!
Почему-то я был уверен, что меня должны понять и в Италии.
Прокричав заветное слово, я склонился над ним и расстегнул ворот рубашки, чтобы ему было легче дышать. После чего принялся массировать его грудь. Почему? Не знаю: действовал автоматически, словно меня кто-то направлял.
Через несколько минут подъехала машина "Скорой помощи", из которой выскочили, кажется, трое мужчин, облаченных в халаты. Они несли какие-то приборы. Бесцеремонно расталкивая зевак, столпившихся вокруг нашей скамейки, они вежливо отстранили меня и быстро подключили несчастного к своим приборам.
Толпа замерла, казалось, что даже зеваки вокруг и те дышали-то лишь через раз, ожидая, что скажут медики.
Мое внимание тоже сосредоточилось на враче, который, беспокойно прищурив глаза, внимательно следил за показаниями приборов. Кажется, он проводил электрокардиографическое исследование.
Через несколько секунд он что-то сказал по-итальянски своим помощникам, а потом сделал безнадежный жест рукой. По его жесту я понял: доктор уверен, что бедняга безнадежен и что уже ничего нельзя сделать. Позднее я узнал, что врач констатировал клиническую смерть: сердце остановилось.
Не знаю, что мною двигало в тот момент, но я вдруг решительно оттолкнул доктора, склонился на несчастным, попассировал над ним руками, потом повернулся к доктору...
Далее я ничего не помню, словно кто-то стер из моей памяти последующие действия...
Только на следующий день через переводчика тот самый врач рассказал мне, что произошло далее. Я так решительно и уверенно оттолкнул его, что он не стал мне препятствовать. Доктор сказал, что от меня исходили какие-то сильные импульсы, которые заставили его подчиниться мне, словно он попал под воздействие легкого гипноза.
Попассировав над несчастным, я повернулся к доктору и, показывая рукой, что пытаюсь резать, знаками попросил дать мне скальпель. Доктор сообразил, что я прошу именно скальпель. Не сомневаясь, что этот человек мертв, он подумал, что я не принесу ему никакого вреда, а одновременно чувствовал потребность подчиниться мне.
Не без некоторого колебания он протянул мне скальпель. Потом, подчиняясь моим жестам, достал флакон с медицинским спиртом, обильно полил им мои руки и скальпель, а потом и грудь несчастного.
Не без ужаса наблюдал он, как я делаю совершенно профессиональный надрез кожи на груди, потом разрезаю мышцы... Доктору показалось, что он видит перед собой руки действительно классного хирурга.
Добравшись до сердца, я вновь попросил его ополоснуть мои руки спиртом, затем принялся за непосредственный массаж сердца больного. Это длилось несколько секунд, после чего я повернулся к доктору, схватил своими окровавленными руками ворот его халата и подтолкнул к несчастному. Все мое лицо было покрыто обильным потом.
Доктор склонился над больным и радостно воскликнул:
- Боже, сердце работает! Носилки сюда, быстро!..
Через несколько минут мы уже были в госпитале и больного отвезли в операционную...
Я пришел в себя в каком-то "предбаннике": позднее выяснилось, что мы находились в комнатке, из которой можно было попасть в операционную.
"Мы" - потому что рядом со мной сидели двое в халатах. Кто были эти люди, я так и не узнал, да мне это, если честно, и не было нужно. Не знаю, сколько прошло времени, но наконец к нам вышел пожилой доктор, оказавшийся профессором, говорившим по-английски. Он-то и успокоил меня, заверив, что операция прошла успешно, и от души поблагодарил меня за "добрый поступок", почему-то называя меня своим "коллегой". Спросив, в каком отеле я остановился, профессор распорядился отвезти меня...
Я чувствовал себя таким усталым и разбитым, что не пошел даже на ужин: добравшись до кровати, я замертво свалился, не снимая даже обувь, и заснул как убитый. И абсолютно безо всяких снов.
Проснулся я от сильного стука в дверь. Несколько раздраженный и удивленный - кто может стучать в такую рань: часы показывали девять - я накинул на себя белоснежный гостиничный халат и открыл дверь. Тут уж мое удивление подскочило до самой высокой отметки.
За дверью стоял дородный мужчина в странной униформе, на его груди висела массивная цепь, на голове красовался темно-сиреневый берет. Из-за его спины выглядывало встревоженное лицо дежурного администратора, толпились и еще какие-то люди.
- Что случилось? - спросил я по-английски.
Мужчина с цепью что-то сказал по-итальянски.
- Я не говорю по-итальянски! - беспомощно ответил я.
Мужчина повернулся: вперед протиснулась молодая девушка, оказавшаяся переводчицей. Она свободно говорила по-русски: ее родители эмигрировали из бывшего Советского Союза. Она и объяснила мне, что мужчина с цепью - всего лишь мэр Неаполя, который приехал ко мне по просьбе спасенного мною человека, а он, в свою очередь, последний представитель очень древнего и знатного дворянского рода. Операция прошла успешно, но оперировавший профессор сказал, что если бы не мое вмешательство, то больной бы умер. Сейчас он чувствует себя хорошо и очень просил привезти к нему в больницу человека, спасшего ему жизнь...
Меня везли в больницу, как бы сказал мой сын - не слабо: впереди со спецсигналами ехал мотоциклист в особой униформе, за ним в шестидверном "Мерседесе" ехал я с мэром Неаполя, по бокам и сзади нас ехал эскорт из шести мотоциклистов - по одному на каждую дверь...
Вскоре я уже стоял перед ожившим аристократом, и он, цепко ухватившись за мою руку, слабо тряс ее и что-то говорил, говорил и говорил по-итальянски. Девушка, с трудом поспевая, старательно переводила его монолог.
Говорил он, что женат на любимой женщине двадцать лет, имеет трех очаровательных дочурок, а вот сына, наследника и продолжателя рода, нет. И если бы не я, то не только осиротели бы дочки, но и род их угас.
Затем он снял с себя нечто похожее на монетку на серебряной цепочке, и надел мне на шею.
- Это серебряная иконка, ей двести пятьдесят лет, - пояснил он и продолжил: - С одной стороны изображен Отец Небесный, а с другой - Божья Матерь. Это фамильная реликвия, передаваемая по наследству от отца к сыну. Но теперь я хочу, чтобы эта иконка принадлежала тебе...
- Но я же не ваш сын, - попытался возразить я.
- Да, ты не сын мне, но ты спас меня от смерти, то есть дал мне вторую жизнь, не так ли? А кто дает жизнь человеку? Отец и мать! И ты как отец мне теперь, не так ли?! Это ли не родство? - рассудительно пояснил он.
- Хорошо, принимаю ваш дар, обещаю сохранить его и передать своему сыну! торжественно произнес я.
- Скажи, Виктор, может быть, ты что-нибудь хочешь в Италии?
И вдруг я, словно подталкиваемый кем-то изнутри, выпалил свое желание: то ли мне хотелось, чтобы оно было невыполнимым, то ли действительно в тот момент оно ко мне пришло:
- Мне очень хотелось бы Папу Римского повидать!
- И только-то? - В голосе больного послышалось разочарование, а мне показалось, что и усмешка.
- Что, трудновато?
- Да нет... - Он пожал плечами, - Завтра с утра, если не возражаешь, тебя отвезут в Ватикан, и там ты повидаешь Папу...
Он проговорил это с такой простотой, словно речь шла о его ближайшем соседе.
Однако спасенный мной аристократ не обманул: на следующий день меня отвезли в Ватикан и провели в собор святого Петра, где Папа читал проповедь перед огромной толпой прихожан.
Мы вошли в боковую дверь, и до кафедры, с которой читал папа, было метров сорок: во всяком случае, так мне тогда показалось.
Обратив на нас внимание, Папа запнулся на полуслове и торжественно произнес по-русски:
- Подойди ко мне, сын мой!
Почему-то я поверил, что Папа обращается именно ко мне. Я медленно двинулся вперед, словно зачарованный. На мне была белая безрукавка, на которой красовалась подаренная иконка.
Остановившись метрах в двух от Папы, я склонил перед ним голову.
- Сын мой, никогда не освящал личные иконы, а твою освящаю! Подойди ближе! - показал он рукой, и я выполнил его приказ.
Папа прикоснулся левой рукой к иконе, правой перекрестил ее, чуть слышно шепча как бы про себя молитву. Потом перекрестил на этот раз меня и сказал:
- Ступай с миром, сын мой! Храни тебя Господь!..
До сих пор я не могу понять: почему Папа Римский сразу обратил внимание именно на меня? Единственным объяснением, которое может прояснить что-то: Папа тоже, несомненно, обладал каким-то даром, каким обладала и баба Ванга. Тогда я предположил, что и старинная икона, наверное, излучает какую-то энергию, которую смог почувствовать Папа...
Много лет спустя мое предположение об биоэнергии, излучаемой иконкой, подтвердилось научными приборами...
Наверное, баба Ванга говорила именно об этой иконе, веля сохранить ее...
Где-то в начале восьмидесятых годов в бане я познакомился с одним профессором. Размягченные крепким паром, приняв несколько кружек холодного пивка, мы с ним разговорились, разоткровенничались, и я узнал, что он один из директоров некоего закрытого научно-исследовательского института.
Мы настолько понравились друг другу, что на мою просьбу посетить его НИИ Павел ответил согласием, но попросил принести кое-какие документы: просто так к ним в институт не попадешь...
Павел нисколько не преувеличивал: полгода длилось оформление разового пропуска. Оформляли меня туда дольше, чем за границу. Как бы там ни было, но наконец я оказался в институте, в кабинете Павла.
- Через такие кордоны пришлось пройти, ужас! - с усмешкой заметил я.
- Что делать? - Павел с улыбкой пожал плечами. - У тебя как с нервами?
- Вроде не жалуюсь!
- Тогда пошли?
- Пошли...
Пройдя несколько коридоров и лестниц, мы оказались в небольшой лаборатории, где Павел подвел меня к прибору, похожему на обычный микроскоп.
- В создании этого прибора принимали участие трое моих друзей и коллег по управлению институтом, но проект был мой! - пояснил он.
Позднее я познакомился с соавторами Павла, двое из которых являлись и содиректорами, а третий состоял в должности главного инженера НИИ. Всем им было под сорок, и они защитили докторские диссертации. Но более всего меня поразило, что все четверо были абсолютно седыми. Почему? Думаю, все станет понятно...
- Этот прибор называется "Идея плода"! - продолжил объяснения Павел, потом взглянул на часы, - Ты смотри в него, а я минут на пять отлучусь... Ты готов?
- Как пионер: "Всегда готов!"
- Включаю! - Павел положил на предметный столик зеленую горошину, включил прибор и вышел.
Без особого интереса я уставился на горошину, не понимая, чем меня хочет удивить Павел. И вдруг у меня на голове в буквальном смысле слова зашевелились волосы: на моих глазах в странно-голубоватом свете прибора горошина неожиданно начала прорастать, кверху потянулся стебель, на нем появились ветви, на которых выросли наполненные горохом стручки. Я смотрел на это чудо и никак не мог поверить, что такое возможно.
Наконец вернулся Павел:
- Ну, как?
- Господи, это же невозможно в принципе! - с волнением воскликнул я.
- А ты проведи рукой, - указал Павел на стебель.
Я провел там рукой и ничего не ощутил: то есть я видел как бы голограмму развития горошины.
- Но почему я ничего не почувствовал?
- Потому что там ничего нет! - с улыбкой ответил Павел и выключил прибор: изображение исчезло, кроме горошины, которая продолжала спокойно лежать на предметном столике прибора.
- Этот прибор и называется "Идея плода" потому, что он может заранее предсказать развитие любого зародыша... - начал Павел.
- Даже человеческого? - перебил я.
- Прежде всего для этого мы и создавали наш прибор... Пойдем покажу для более точного восприятия...
Мы пошли в другой кабинет, где он мне показал видеосюжет, после которого я понял, почему его коллеги поседели в таком относительно молодом возрасте.
Вышло так, что через некоторое время после создания прибора жена одного из них забеременела. После двухнедельной задержки менструального цикла супруг решил исследовать ее на созданном ими приборе. В видеоматериале, который показал мне Павел, будущее развитие плода фиксировалось буквально по месяцам. И вдруг - скрутка пуповины!
Думаю, нет необходимости останавливаться на том, какие страшные последствия вытекают из подобной ситуации? Естественно, отец будущего ребенка перепугался и перевез жену в их институт. Ее положили в отдельную палату, за ней было круглосуточное наблюдение.
Пять месяцев - все нормально, семь месяцев - никаких отклонений, восемь месяцев - ничего! Они начали даже подумывать о том, что их прибор не всегда точно способен определить будущее плода.
И надо же такому случиться, что за неделю до родов медсестра, наблюдавшая за роженицей в ночное время, бессовестно заснула. А будущей матери неожиданно захотелось пить. Графин, стоящий рядом, оказался пустым, и она, не желая тревожить спящую медсестру, встала с кровати, взяла стакан и отправилась на кухню набрать воды.
А нянечка, делавшая вечернюю влажную уборку, оставила у дверей швабру. Не заметив в полумраке этот половой инструмент, роженица споткнулась о нее и рухнула в лестничный пролет, пролетев несколько ступенек. От произведенного ею шума проснулась медсестра и тут же устремилась на помощь. И, конечно же, был срочно вызван муж, который ее немедленно проверил на приборе "Идея плода": скрутка пуповины!
Представляете: прибор не только определял пути развития плода, но и мог предвидеть неожиданные ситуации, не связанные с непосредственной жизнедеятельностью будущего человека!
В другом видеоматериале я увидел еще более уникальный случай. Ученые несколько месяцев уговаривали нашего Патриарха дать разрешение апробировать свой прибор в Елохов-ском соборе. Наконец разрешение было получено, с условием снимать только ночью, то есть в отсутствие прихожан: "дабы не вводить в их души смятения"...
Изобретатели взяли с собой два прибора. Сначала поснимали у икон. Было удивительно видеть на экране монитора светящееся облако голубоватого цвета почти у каждой иконы, но самое большое облако было у иконы Божьей Матери. Вероятнее всего, именно у этой иконы молилось большее число прихожан.
В середине храма, под главным куполом удалось зафиксировать мощный светящийся столб тоже голубоватого цвета: то есть именно там, под главным куполом, концентрировалась энергетика тех, кто молился в этом соборе.
Один из создателей прибора предложил включить оба аппарата одновременно: один поставить внизу, в центре под главным куполом, а второй - на крестовине купола, расположенной на высоте сорока метров. Автор идеи и полез на крестовину...
Сначала все шло по плану: нижний прибор снимал человека, находившегося на крестовине, а он снимал с сорокаметровой высоты. Ничего не предвещало беды, но ученый вместе с прибором упал. Первую треть пути он летел с такой скоростью, что казалось, на каменном полу собора от него не останется даже мокрого места. На мониторе было видно, как во время падения его волосы начали седеть...
Я считаю себя профессионалом в кино, поскольку во ВГИКе писал работу по комбинированным съемкам и принимал участие в создании такого уникального фильма, как "Экипаж". Поэтому со стопроцентной гарантией могу заверить вас, что увиденные мною кадры падения одного из коллег Павла не были ни комбинированными, ни подмонтированными...
Но случилось настоящее чудо: по мере приближения к земле скорость падения резко уменьшилась, а у самого пола он мягко опустился на ноги.
- Каково? - ухмыльнулся Павел, стоящий за моей спиной.
- А куда делся светящийся столб? - задумчиво спросил я, пораженный увиденным.
- Глазастый! - протянул он. - Думал, не заметишь... Уверен, именно сгусток энергии всех молившихся в этой церкви людей и спас его! Потому-то и исчез светящийся столб.
- Послушай, Павел, а почему он упал, споткнулся или поскользнулся?
- Анализируя случившееся, многократно просматривая записи, мы долго не находили ответа, пока сам чудом спасшийся не вспомнил, что его будто кто-то толкнул в грудь... Вот, взгляни! - Павел перемотал до нужного места и пустил запись на замедленном воспроизведении.
- Да, ты прав: такое впечатление, что кто-то невидимый толкает его в грудь...
- Пока мы не нашли разумного объяснения... Хотя... - Павел насупился, Патриарх долгое время не позволял нам снимать, а потом все-таки согласился, заметив на прощанье: "Не дай Бог, если ошибку допускаю!" Может быть, Патриарх нечто подобное предчувствовал?
- Вполне возможно...
- Ну, как тебе наша игрушка?
- Впечатляет! - Я покачал головой и спросил: - А что еще может ваш прибор?
- Вижу, от тебя ничего не скроешь... - Павел улыбнулся. - Мы поснимали им над несколькими могилами вскоре после погребения...
- И что?
- На девятый день из каждой могилы выплывало светящееся облачко, которое висело над могилой до сорокового дня, а в сороковой день оно улетало ввысь...
- Куда?
- Могу высказать свое предположение, если тебе интересно?
- Еще бы! Конечно, интересно!
- Я уверен, что это облачко и является аурой человека или, как говорят в народе, его душой, которая покидает мерт-вое тело на девятый день, потом почему-то дожидается сорокового дня и улетает, чтобы встретиться с другими душами...
- А где-нибудь в космосе все эти души хранятся, как в банке данных о всех ранее живших на земле... - подхватил я.
- Вполне возможно, - безо всякой иронии согласился Павел...
С годами имя того итальянца, к сожалению, стерлось из моей памяти, а было бы интересно узнать, как сложилась его дальнейшая жизнь. Удалось ли его жене родить мальчика и продолжить их славный дворянский род.
Хочется верить, что в его жизни все сложилось удачно и он иногда вспоминал странного русского парня, подарившего ему "второе рождение". А может, со временем он стал думать об этом как о некоем чуде, привидевшемся ему? Кто знает? Но его подарок - маленькую старинную иконку - я бережно храню. Правда, по совету своего кровного брата, Андрея Ростовского, окантовал ее золотом и ношу на золотой цепочке...
Что еще интересного произошло у меня в Болгарии? Вы знаете, именно там у меня была первая машина, о которой я упоминал ранее! Да еще какая!..
Где-то в шестьдесят девятом году совершенно случайно я познакомился с одним инженером, работающем при посольстве Сирии. У него заканчивался двухгодичный срок пребывания в Болгарии, и он должен был возвращаться в Дамаск.
По роду деятельности он вплотную был связан с западногерманской фирмой "Мерседес". По тем временам он имел "Мерседес" шестьдесят седьмого года, но, в силу близкого сотрудничества с фирмой, сумел поставить на нее двигатель шестьдесят девятого года выпуска: как говорится, делал для себя, любимого, уверенный, что заберет машину с собой.
Однако его ожидало огромное разочарование: таможенная пошлина превышала стоимость новой машины.
Что оставалось делать? Конечно, продать машину. Легко сказать - продать, а кому? Дело в том, что на его машине стояли иностранные номера и купить ее мог только иностранец. А кто из иностранцев мог польститься на машину, которой исполнилось уже два года? Вот-вот, вы правильно догадались: таким иностранцем оказался Виктор Доценко.
К счастью, незадолго до отъезда я, получив на военной кафедре университета водительские права, сумел по ним оформить международные права.
К тому времени я довольно сильно потратился на свою любимую жену, на создание уютного "очага" (хотя родители и выделили нам комнату в своей квартире, но вынесли из нее даже тараканов, и пришлось покупать не только мебель, но даже посуду и постельное белье), а потом и на судебные издержки, связанные с разводом. Однако по тем временам я все еще оставался вполне зажиточным человеком: триста двадцать долларов и пять тысяч левов - сумма, говорящая сама за себя.
С хозяином "Мерседеса" мы сговорились за двести долларов и полторы тысячи левов. И я был счастлив удачной сделке.
Всего лишь четыре месяца удалось мне поездить на этой чудной машине: начались события, которые подхватили меня, как ветер подхватывает осенний лист, и понесли меня, понесли, понесли...
В происхождении одного события я как бы сам виноват: во всяком случае, стал, отнюдь совсем не желая этого, своеобразным катализатором того, что случилось...
Жизнь в Болгарии научила меня многому, только не осторожности. Мой авантюризм и любопытство часто ввергали меня в приключения, многие из которых приносили мне ощутимый вред... Но таков мой характер! Каждый день, за исключением выходных, по пути в офис "Балкантуриста" я проходил мимо посольства США, задерживаясь иногда, чтобы прочесть объявления или поглазеть на книги, выставленные в стеклянной витрине. А книги могли заинтересовать любого советского человека, увлекающегося литературой: Набоков, Пастернак, Солженицын и многие другие авторы, запрещенные в СССР.
С вожделением и завистью смотрел я на обложки этих книг, напечатанных, кстати, по-русски, и едва ли не облизывался. И вдруг однажды читаю объявление:
"Посольство США предоставляет услугу всем желающим и умеющим читать по-русски. Каждый может записаться в библиотеку посольства США и получать книги БЕСПЛАТНО. Просим приходить и записываться ежедневно, кроме воскресенья, с 12 часов до 16 часов дня.
Чтобы стать читателем нашей библиотеки, необходимо иметь с собой удостоверение личности.
Атташат по культуре"
Наивный, разве мог я предположить, что за этим скромным объявлением скрывается некая опасность для советского человека?
Прочитав это объявление, я задумался и размышлял несколько дней. И пришел к выводу, что нет ничего зазорного в том, что я ознакомлюсь с русскими писателями, известными во всем мире. На следующий день я отправился записываться в библиотеку...
Меня встретила молодая девушка, которая, узнав, что я из Советского Союза и хочу записаться в библиотеку, предложила мне посидеть несколько минут, пока ко мне выйдет сотрудник, знающий русский язык. Вскоре ко мне действительно подошел мужчина лет сорока, без всякого акцента изъясняющий по-русски. Он представился мне - Майкл Дональд...
Расплывшись в голливудской улыбке, он был таким сверхлюбезным и сверхдоброжелательным, что меня едва не стошнило. Задав несколько обычных для анкеты вопросов: кто? где? когда? как? почему? мать? отец? жена? дети? - он дал мне расписаться в заполненной анкете, затем сказал, что он должен сфотографировать меня для пропуска в библиотеку. Не видя в этом ничего необычного, я согласился, и тот, достав из кармана фотоаппарат, щелкнул меня, потом попросил зайти через день, чтобы получить пропуск...
Через день я вновь пришел в здание посольства, и навстречу тут же вышел Майкл Дональд, который так обрадовался нашей встрече, словно от нее зависело здоровье не только его самого, но и по крайней мере здоровье президента США.
- О, Виктор, приветствую тебя от всей души! - крепко пожимая мне руку, воскликнул Майкл. - Твой пропуск готов! - Он протянул мне картонку пропуска, запаянную в полиэтиленовую одежку.
- Спасибо! - Я попытался улыбнуться.
- Что бы тебе хотелось почитать?
- Много чего... - Я не был готов к этому вопросу и назвал первое, что пришло на ум: - Солженицына, Набокова...
- Мой совет прочитать нашумевший во всем мире роман "Лолита"...
Я впервые слышал это название и вопросительно взглянул на Майкла.
- Это знаменитый роман Набокова... О любви взрослого мужчины к девочке-подростку! Хочешь?..
- Да... - без особой уверенности я кивнул головой.
- Вот... - Почему-то я никак не среагировал на то, что он вытащил книгу из кармана пиджака, словно заранее был уверен, что я соглашусь взять именно ее. Пролистай, если не понравится, завтра же поменяем на Солженицына или еще кого...
- Но завтра ваше посольство не работает... - напомнил я.
- Ничего страшного, - ласково улыбнулся Майкл. - Ты так мне симпатичен, что я для тебя сделаю исключение... Не понравится - приходи завтра часов в двенадцать дня к церкви Александра Невского: к тебе подойду я или мой приятель, его зовут Сергей, который и передаст тебе другую книгу... Так что, Виктор, знай, что, познакомившись со мной, ты выиграл в лотерею главный приз! - добавил он и рассмеялся.
- Хорошо, спасибо... - Почему-то мне захотелось как можно быстрее выбежать из здания посольства: было такое ощущение, будто меня обволакивает какая-то липкая и прочная паутина...
Сухо попрощавшись, я выскочил на улицу и побрел по солнечной Софии, пытаясь понять: что меня так насторожило? Зайдя в сквер, я присел на свободную скамейку и стал листать книгу Набокова... Честно говоря, роман меня увлек настолько, что я его буквально "проглотил" за пару часов...
Посидев немного под впечатлением от прочитанного, я вдруг вспомнил дежурную, иногда натянутую улыбку Майкла, бегающий взгляд, вспомнил, как он понизил голос, заговорив о "знакомом" Сергее. Почему-то по моей спине пробежал холодок. Я понял, что мне нужно с кем-то срочно посоветоваться.
Сначала я попытался связаться со своим посаженым отцом - генералом Врачевым, но его помощник сказал, что тот находится в заграничной командировке и вернется через неделю. Единственным, с кем я еще мог посоветоваться по этому щекотливому вопросу, был начальник паспортного отдела для иностранцев, проживающих в Софии, полковник МВД Болгарии Куманов.
С Кумановым мы почувствовали взаимную симпатию едва ли не с первого дня, когда я пришел получать у него удостоверение для временного проживания в Болгарии. Мы с ним настолько сошлись, что я его приглашал на нашу свадьбу.
Услышав, что мне нужно срочно повидаться с ним по важному делу, но не в его кабинете, Куманов спросил, где я нахожусь, и сказал, что через пятнадцать минут приедет.
Когда мы встретились, я, ничего не утаивая, рассказал ему о своем походе в посольство США, о своих подозрениях и о последней фразе Майкла...
Не прошло и часа, а мы уже беседовали с каким-то генералом (его фамилию я не запомнил) в здании болгарской госбезопасности. Первым делом генерал попросил у меня книгу Набокова, полученную от Майкла, которую тут же вручил какому-то сотруднику. Потом попросил меня, не упуская ни одной детали, рассказать о моих встречах с Майклом, что я и сделал. После этого генерал задал несколько вопросов об интонациях Майкла, о его поведении, даже о его взгляде. Затем, крепко пожав руку, поблагодарил меня за бдительность и добавил, что в посольство больше ходить не стоит. Если я понадоблюсь, то меня вызовут...
Когда я вышел из серого здания, у меня было ощущение, что мною только что хорошо попользовались. На душе было мерзко и противно...
Произошло это осенью шестьдесят девятого года...
К тому времени наш долгий и вялотекущий развод достиг наконец своего завершения, и нас развели. К зиме шестьдесят девятого года я закончил писать дипломную работу, и мне назначили день защиты: шестое января тысяча девятьсот семидесятого года. А моя болгарская виза заканчивалась двадцать девятого декабря шестьдесят девятого года.
Вполне естественно, еще в октябре, узнав, что день защиты дипломной работы намечен через неделю после окончания визы, я взял ходатайства о ее продлении из ректората института, из болгарского ЦСКА и с основного места работы - из директората "Балкантуриста". Тогда мы еще не были разведены, и потому в посольство СССР пришлось пойти и Павлине.
Принимал нас первый секретарь посольства. Вспомнилась даже фамилия Воробьев. Он был весьма любезен, особенно с Павлиной: тогда я как-то не обратил на это внимание и только почти через четверть века, от моей бывшей болгар-ской жены, Павлины Крум Живковой, я узнал пошлые подробности тех далеких дней.
Оказывается, господин Воробьев положил глаз на мою жену в первую же встречу с ним и поэтому решил во что бы то ни стало сделать все возможное, чтобы овладеть ею. И главным препятствием посчитал меня, то есть мужа Павлины...
Предполагая, что визу мне могут продлить лишь до дня сдачи экзаменов, я решил узнать у того же Воробьева, что нужно для того, чтобы взять мой "Мерседес" в Москву. Он связал меня с сотрудником посольства, который оформлял документы на машины. Тот сотрудник попросил приехать на машине, чтобы он осмотрел и оценил ее. В этот же день он, осмотрев машину, заявил мне, что таможенная пошлина на мою машину составляет семь с половиной тысяч рублей!!
Эта сумма была столь внушительной, что я не поверил своим ушам и переспросил сотрудника посольства, но и второй раз он повторил то же самое.
Таких денег у меня не было, и мне ничего не оставалось, как самому подыскивать покупателя. На мое счастье, такой покупатель нашелся, и мне удалось продать своего "железного друга" без потерь!..
Однако продолжим...
Воробьев назначил мне встречу по поводу продления визы на двадцать восьмое декабря, то есть точно за день до ее окончания. Почему я тогда не сообразил и не насторожился? Теперь-то понял, что причина была очевидна. Зная, что у меня есть кое-какие связи на самом высшем уровне в Софии, он не оставил мне никаких шансов. Более того, за пару часов до назначенной встречи с Воробьевым ко мне пришел полковник Куманов и, избегая смотреть мне в глаза, предложил поехать с ним, чтобы уладить кое-какие формальности моего пребывания в Болгарии. Дело в том, что мой вид на жительство истекал в тот же день, что и виза.
Ничего не подозревая, я спокойно поехал с ним. Полковник привез меня не в свой офис, а в какое-то помещение, напоминающее солдатскую казарму. Там я понял: что-то не так, и прямо спросил:
- Товарищ полковник, что это значит?
И вновь Куманов прятал от меня взгляд.
- Виктор, тебе придется быть здесь до выяснения некоторых формальностей... - И, не говоря более ни слова, тут же вышел, закрыв дверь на ключ.
Чего только не передумал я за часы, проведенные в этой казарме на сорок с лишним кроватей! Не найдя никаких разумных объяснений, я пришел к версии: меня задержали болгарские Органы за неосторожное посещение американского посольства.
Умереть от голода мне не дали: вечером человек в военной форме принес мне вполне приличный ужин. Ни на один мой вопрос он не ответил, словно был глухонемым. На следующий день он же накормил меня завтраком и ранним обедом. Где-то около двенадцати часов пришел Куманов и смущенно объявил мне:
- В связи с окончанием вашей визы мне предписано сопроводить вас в аэропорт и посадить на самолет, летящий в Москву!
- Товарищ полковник, у меня же защита диплома шестого января! - чуть не плача, воскликнул я.
- Извините, но ничем не могу вам помочь! - Он странно скосил глаза, и я понял, что нас прослушивают.
- Я могу созвониться с советским посольством? - спросил я, пытаясь что-нибудь придумать.
- Сегодня советское посольство не работает... - не очень уверенно ответил Куманов.
- А как же мои вещи? Деньги?
- Ваши вещи будут упакованы в контейнер и переправлены в Москву на ваше имя, а деньги будут переведены через международный банк. Вам будет сообщено, где и когда вы сможете их получить... - Он говорил сухо и бесстрастно, словно робот.
- Куда же мне сообщат, если я сам не знаю, где буду жить? У меня же нет адреса... - Казалось, рушится вся моя жизнь.
- Не беспокойтесь: власти найдут, как вернуть вам и вещи, и деньги... Собирайтесь!
- Можно в туалет? - попросился я, зная, что единственный туалет находится у самого выхода, а значит, Куманов отведет меня туда сам, а там не будет нежелательных слушателей.
- Хорошо. - Он сделал паузу, вероятно, чтобы дать время наблюдателям укрыться. - Пошли... только без глупостей! - предупредил полковник.
Не успели мы переступить порог казармы, как я спросил:
- Почему? - хотя уже прекрасно знал ответ: задержать меня могли и болгарские Органы, но высылать из страны, да еще так беспардонно, могли только мои родные власти.
- Не знаю, чем ты насолил своему посольству, но это их распоряжение, снизив голос до шепота, ответил полковник. - Я пытался вступиться за тебя, но мне намекнули, чтобы я не вмешивался, если не хочу потерять погоны и работу... - Он с огорчением вздохнул. - На моей памяти такое впервые случается... Ты уж не держи на меня зла...
- Я понимаю... - пробурчал я, хотя ничего не понимал...
И только через четверть века узнал от своей бывшей жены, что инициатором моей необъяснимой депортации был этот сукин сын Воробьев. Чтоб ему пусто было! Надо отдать должное Павлине: поняв, что именно Воробьев повинен в моих бедах, она от души посмеялась над ним. Ему часами приходилось выстаивать в костюме-тройке и галстуке на самом солнцепеке в ожидании Павлины, которая, вдоволь помучив его, наконец соглашалась прийти на свидание. С полгода она виртуозно морочила ему голову, то отдаляя, то приближая к себе, а потом категорично послала куда подальше...
Вот кому бы не пожелал ничего хорошего в жизни! Подонок всегда и везде остается подонком...
Вот я - в Москве и под самый Новый год! Ни вещей, ни угла своего... Да и денег-то с гулькин нос! Не помню точно, но не более двухсот рублей...
В аэропорту я познакомился с очаровательной девушкой, работавшей там в справочной. Не помню, что я ей там наплел про свое житье в Софии, но мои байки ей понравились, и она пригласила меня к себе на празднование Нового года! Мне было не только некуда торопиться, но и даже некуда пойти, а потому несколько часов я прокрутился возле этой милой девушки. К своему стыду, имени ее не помню (пускай будет Ирина), однако фамилию запомнил навсегда - Мазур.
Ирина действительно понравилась мне, но не мог же я провести у справочной всю ночь! Но и признаться в том, что я бездомный, было не лучше. Мило попрощавшись и пообещав позвонить при первой возможности (я не обманул, и наш бурный роман длился несколько месяцев), я вышел из здания аэропорта в полной растерянности.
Как говорят: "Куда пойти? Куда податься? Кого найти, чтобы отдаться?" Именно такое настроение и было у меня в тот момент.
Немного поразмышляв, я заключил, что мне ничего не остается, кроме как пойти туда, где я жил до отъезда в Болгарию: в общежитие МГУ! К моему счастью, комендантша с тех пор не сменилась, а внимательное отношение к людям обязательно приносит свои плоды. Сделав вид, что ничего не знает о моем отчислении из университета, она выписала мне пропуск и временно поселила в пустующую комнату. Хорошо еще, что выдала и постельное белье.
Вселился я в комнату и едва волком не завыл от бессилия и одиночества. Еще пару дней назад мне казалось, что все у меня стабильно и основательно: есть жилье, работа, друзья, грядет защита диплома, а впереди открываются новые перспективы... И вдруг, в одночасье, как будто по чьей-то злой воле, все летит к чертовой матери: нет жилья, нет работы, рухнула защита диплома, да и вообще остро встал вопрос о завершении высшего образования. И если бы не сердобольность Людмилы, командовавшей общежитием, я вообще оказался бы на улице...
Честно признаюсь, она мне очень помогла в это время - поверив в меня чисто по-женски, она поддерживала меня всеми силами, придавала мне энергии, уверенности в себе, да и подкармливала, что было совсем не лишним в моем положении.
Вы можете спросить: а почему я не обратился за помощью к своему тренеру Вадиму Константиновичу Дармо? Да потому, что мне было стыдно... Перед отъездом в Болгарию он предупреждал меня о том, что я пожалею о своем выборе, но я не послушался и уехал. А сейчас, когда мне стало трудно, просить о помощи? Нет, я был слишком гордым, чтобы пойти к нему.
После праздников я пересилил себя и отправился в свой бывший деканат. В учебной части меня, конечно же, не забыли и тут же с виноватым видом вручили мне злополучную академическую справку, которая гласила:
"Доценко Виктор Николаевич отчислен из числа студентов четвертого курса экономического факультета МГУ за АМОРАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ..."
Почему-то мне стало так смешно, что даже пропало желание, возникшее в первую же секунду после прочтения - раскурочить всю учебную часть. Кстати, дата отчисления совпадала с полугодовым юбилеем моей жизни в Болгарии.
Мне захотелось получить объяснение от декана. Тот, промурыжив с час в приемной, все-таки принял меня. Когда я вошел, профессор Солодков не дал мне и рта раскрыть:
- За "аморальное поведение" потому, что... - он сделал паузу и, глядя мне прямо в глаза, ехидно закончил: - Сам знаешь почему! О том, что тебя вытурили в двадцать четыре часа из Болгарии, тоже знаю, как и о твоих успехах в учебе... Учитывая твои прошлые заслуги перед факультетом и университетом, я зачислю тебя на четвертый курс, но... - декан прищурился, - через год! Так что возвращайся домой, приезжай на следующий год, доучивайся и защищайся...
В его голосе было столько ехидства, что я с огромным трудом сдержался, чтобы не нахамить ему. Однако на большую "доброту" меня не хватило:
- Да, я пришел просить о восстановлении и просить прощения за свою ошибку, но после ваших слов я пожалел, что потерял столько времени на учебу на вашем факультете... - Потом молча оглядел его и с горькой усмешкой добавил: - Да какой вы педагог... - махнул рукой и пошел к выходу.
- Наглец! - выкрикнул он мне вслед. - Ты еще пожалеешь!..
Но я уже как бы его не слышал: для меня действительно исчезло само понятие "экономический факультет МГУ". Да, по молодости человек допустил ошибку, но он осознал это и пришел покаяться. Жизнь и так наказала: зачем же добивать и так сбитого с ног человека? Не говоря уж о том, сколько славы в прошлом я принес и факультету, и МГУ, и в спорте, и в художественной самодеятельности... Хотя бы из-за этого могли пойти навстречу...
Так я себя накручивал, находясь в полном отчаянии от безысходной ситуации. Сегодня я понимаю, что тогда несколько погорячился: сам виноват и мог поискать какого-нибудь выхода, потерпеть годик, но уж очень было обидно...
Тем не менее и сейчас считаю, что несчастья, случившиеся в дальнейшем со мной, можно было избежать, если бы профессор Солодков протянул мне руку помощи...
Несколько месяцев рыскал я по Москве в поисках ответа на простой, казалось бы, вопрос: где я могу защититься и получить диплом о высшем образовании, если у меня сданы все экзамены, в том числе и государственные, и даже написана дипломная работа?
Все экономические вузы от меня отбрыкивались, как от прокаженного, не желая брать меня с такой огромной разницей в программах курсов своих институтов по сравнению с болгарским. Не помогли даже ходатайства Г.В. Александрова и О. Н. Ефремова на имя министра высшего и среднего образования.
С Григорием Васильевичем я познакомился где-то в семидесятых годах. А однажды случайно встретились на "Мосфильме". Он расспросил о моей жизни, порадовался, что я успел закончить ВГИК, а потом неожиданно пригласил к себе домой. Я с радостью и трепетом согласился! В ГОСТИ К САМОМУ АЛЕКСАНДРОВУ!!! Александров и Орлова - целая эпоха советского кино!
Григорий Васильевич был такой светлой личностью, что общаться с ним было сплошным удовольствием. Встречи с ним были не только познавательными, но и приносили огромный заряд бодрости и жизненного оптимизма.
С каким восторгом я слушал трогательные, а порой и смешные истории из его жизни! И о тяжелом пути нестареющего фильма "Веселый ребята", и об отношении к нему тогдашних руководителей кино: как они ставили любые препоны, не давая выйти на экраны страны этому фильму, и о его встречах со Сталиным, который, просматривая "Веселых ребят", несколько раз смеялся, а в конце сказал:
- Смешная картина... - пустив этой фразой фильм в большое плавание...
А встречи с великим Чаплином, очарованным Любовью Орловой настолько, что не отходил от нее ни на шаг...
Однажды Григорий Васильевич сказал, что телевидение Би-би-си предложило совместно снять художественно-документальный фильм о супружеской чете Александрова и Орловой.
- Это должен быть уникальный фильм! - воскликнул я.
- Виктор, как ты отнесешься к моему предложению стать режиссером с советской стороны?
- И вы еще спрашиваете? Буду счастлив, если смогу быть Вам полезен в любом качестве! - не задумываясь, ответил я.
Мы говорили еще о чем-то, но мои мысли целиком были заняты лестным предложением великого мастера.
К сожалению, реализация проекта затянулась, а потом меня лишили свободы и более я не увидел в живых одного из своих кумиров в мире кино. И я как святыню храню его последние слова, написанные мне на его книге "Эпоха и кино", подаренной мне на прощанье:
"Виталию Доценко с пожеланием успеха на режиссерском, творческом пути.
Режиссер Гр. Александров.
Январь 1980"...
А с Олегом Николаевичем Ефремовым я сам познакомился, буквально внаглую. Однажды, когда я гостил у мамы в Омске, мы смотрели по телевизору фильм с участием Павла Луспекаева. Мои предки были в изрядном подпитии по случаю какого-то праздника, и вдруг мама бросила фразу, которая, пролетев в тот момент мимо моего сознания, тем не менее засела в мозгу. Она сказала, что Павел Борисович является нам каким-то дальним родственником.
Я вспомнил это уже в Москве и хотел при первой же возможности выяснить все детали у самого Луспекаева. Но он жил в Ленинграде, и когда навещал Москву, наши пути не пересекались, а в апреле семидесятого Павла Борисовича, этого удивительного актера, не стало...
Я знал, что Павел Луспекаев, Олег Ефремов и Михаил Казаков были очень близкими друзьями, и когда мне понадобилось ходатайство для учебы, я набрался наглости, созвонился с Олегом Николаевичем и договорился о встрече. Ефремов удивительно добрый и обаятельный человек, и я влюбился в него с первой встречи. Я рассказал о своих трудностях с учебой и как бы мимоходом заметил, что Павел Борисович Луспекаев является моим дядей. Короче говоря, Олег Николаевич с легкостью подписал ходатайство, под которым в то время уже стояла подпись Григория Васильевича Александрова...
К сожалению, их подписи в тот момент не помогли мне.
Положение казалось мне отчаянным и безвыходным. Меня уже выставили из общежития МГУ, и, проскитавшись с неделю по знакомым, я сумел с помощью одной приятельницы получить временную прописку в Московской области.
Что это давало? - спросит неискушенный читатель. Давало очень многое! Как говорил мой герой Савелий Говорков, "без прописки не устроиться на работу, без работы - не прописывают". Так что благодаря прописке в Подмосковье я имел право не только работать в Москве, но проживать в ней, снимая квартиру, комнату или угол: в зависимости от материальных возможностей.
Не думайте, что временная прописка, выдаваемая на год, далась мне легко, хотя и с "протекцией по знакомству". Моя знакомая была дальней родственницей начальницы паспортного стола подмосковного села недалеко от станции Шереметьевская. "Вооружившись" бутылкой коньяка и коробкой шоколадных конфет, я отправился к этой начальнице, от которой зависело мое пребывание в столице. Кроме того, без прописки я не имел возможности завершить высшее образование.
Меня встретила симпатичная дородная женщина лет тридцати. У нее было двое детей и масса забот не только на работе, но и по дому и на огороде.
Не зная, как себя вести, я представился, сославшись на ее московскую родственницу, которая, как оказалось, была настолько дальней, что Тамара (назовем ее так) с трудом вспомнила о ее существовании. Это меня совсем выбило из колеи, и я, смущаясь и краснея от неловкости, вытащил из портфеля бутылку коньяка, коробку конфет и протянул ей со словами:
- Вы знаете, у меня к вам огромная просьба...
И не мудрствуя лукаво все ей честно изложил. Выслушав меня, Тамара обещала подумать и предложила приехать через пару дней. Почему-то я не обратил внимание на ее интонацию и красноречивые взгляды, которые она бросила на меня с первой же встречи. Несколько раз я таскался в это село, пока однажды не рискнул сделать ей комплимент по поводу ее привлекательности. В тот день она пригласила меня к себе домой.
Близился вечер, дети были в школе, а муж на работе. Тамара предложила мне пообедать с нею и поставила на стол тот самый коньяк, который я ей подарил...
К возвращению домочадцев я обрел искомое - Тамара, удовлетворенная сполна, взяла мой паспорт и тут же поставила штамп о прописке в собственном доме...
Несколько лет мне пришлось возобновлять временную прописку, и каждый раз я получал ее знак памяти о том первом свидании. Не думаю, что ее муж, в меру пьющий, вполне симпатичный и довольно внушительных габаритов мужчина, не удовлетворял ее женских потребностей. Скорее всего Тамаре, этой доброй и очень милой русской женщине, просто не хватало человеческого общения. Во всяком случае, у меня о ней остались самые добрые воспоминания.
Дай Бог ей и ее семье здоровья...
Завершая историю о моей прописке, нельзя умолчать и о том, как я "откосил" от армии... Я поставил слово "откосил" в кавычки не для того, чтобы вызвать улыбку у читателя. Мое поколение было воспитано в духе настоящего патриотизма, и фильмы о Максиме Перепелице отражали то, что действительно волновало почти всех юношей, по крайней мере моего возраста.
В те времена все мальчишки с благоговением смотрели на тех, кто с гордостью носил военную форму. Я до сих пор с глубоким уважением отношусь к военным и ко всему, что связано с армией. И с раннего детства помнил, что "Красная Армия всех сильней!".
У меня, как и у всякого порядочного мужчины нашей страны, сердце обливается кровью от того, что сделали с нашей армией. До чего же довели российскую армию, что сегодняшние мальчишки любыми путями стараются действительно "откосить" от священной обязанности отдать свой воинский долг Родине?! Грустно это... Очень грустно!..
Конечно, я много анализировал то, что случилось с нашей армией, и у меня есть мысли на этот счет, более того, есть и некоторые соображения об улучшении ситуации, но говорить об этом в данной книге неуместно...
Все знают, что любой мужчина призывного возраста должен обязательно встать на воинский учет по месту прописки...
Прописав меня временно на своей жилплощади, Тамара взяла мой воинский билет, чтобы поставить на учет. Мне тогда было двадцать четыре года. Целый год меня не тревожил военкомат. Но однажды пришла повестка, а я как раз учился в институте, в котором, к моему огорчению, не было военной кафедры. То есть ни о какой отсрочке и речи быть не могло.
С армией не пошутишь! Что было делать? И я решил рискнуть, используя проверенный временем чисто российский метод. Купив бутылку хорошего коньяка, прихватив многочисленные фотографии моей кинематографической "деятельности" (это были фотопробы разнообразных эпизодических ролей, на которые меня приглашали), я отправился на прием к военкому. Для пущей важности оделся в лучший костюм и нацепил галстук.
Не дожидаясь своей очереди и не обращая внимания на возмущение будущих солдат, я нагло вошел в кабинет и увидел седоватого полковника с очень усталым лицом.
- Мы же тоже стоим! - донеслось из-за моей спины.
- Здравия желаю, товарищ полковник! - не обращая внимания на то, что творится за порогом, четко поздоровался я с хозяином кабинета.
Полковник недоуменно взглянул на меня. Видимо, то, что я был намного старше призывников, да еще и с бородой, заинтриговало его, и он вопросил:
- Слушаю вас?
В те дни на экраны вышел фильм, в котором я снимался в небольшом эпизоде (в таком малюсеньком, что заметить мое присутствие на экране можно было только с посторонней помощью: "Вон! Вон, видишь, я стою справа, прямо за Мишей Козаковым!"). Но в тот момент я был в ударе, - помните у Ильфа и Петрова: "Остапа несло".
- Не узнаете, товарищ полковник?
Он вглядывался в меня несколько минут, явно перебирая в памяти лица, но, конечно же, "не узнавал". Но в силу осторожности старого службиста на всякий случай неуверенно произнес:
- Что-то знакомое... Но точно не припоминаю...
Фу, облегченно вздохнул я, достиг желаемого: он меня не выставил из кабинета. Сделав "морду кирпичом", я подошел к полковнику и протянул руку:
- Виктор Доценко, Василий Иванович! - с некоторой долей фамильярности произнес я. (Как его звали на самом деле, я, к большому сожалению, забыл.)
Все еще пребывая в недоумении, Василий Иванович ответил на рукопожатие, и я полез в портфель, достал пачку фотографий и протянул ему.
Он стал рассматривать и мгновенно оживился. На мое счастье, полковник оказался страстным поклонником кинематографа.
- Господи, конечно же, узнаю! - чуть смущенно произнес он и, восхищенно причмокивая языком, похлопал меня по плечу. - Какими судьбами в наших краях, Виктор...
- Можно просто - Виктор! О делах потом... - нахально отмахнулся я. - Может быть, за знакомство? - И вытащил коньяк. - Или... не положено?
Трудно сказать, то ли он был охоч до "зеленого змия", то ли ему действительно импонировало знакомство со "столичным актером", а может, я ему просто понравился.
- По граммульке можно... - улыбнулся военком. - Только... - Он подмигнул, вышел из-за стола и запер дверь на задвижку.
- "Чтобы в деканате не услышали"? - подхватил я.
- Вот именно! - Полковник достал из сейфа два стакана, плавленый сырок "Дружба" и смущенно добавил: - Вся закусь...
- Не голодные! - Я налил ему полстакана, плеснул чуток себе. - Больше не могу - съемки вечером! - соврал я. - За знакомство!..
- За приятное знакомство! - уточнил полковник.
Выпили. Закусили.
- Ты извини, Виктор, но у меня народ ждет... - с сожалением взглянув на бутылку, со вздохом проговорил он.
- Да, конечно... Я не займу много времени... Вы возьмите: потом выпьете за мое здоровье! - кивнул я на бутылку, которая мгновенно исчезла в сейфе вместе с остатками сырка и стаканами.
- Чем могу служить? - дружелюбно спросил военком.
- Я учился в МГУ, где, как вы знаете, есть военная кафедра, а с четвертого курса мне пришлось уехать в Болгарию на два года... - И, не вдаваясь в подробности, добавил: - По обмену!
- Значит, тебя могут призвать на офицерские трехмесячные сборы... задумчиво проговорил он, уже догадываясь, о чем будет просьба.
- Я не успел получить звание: госэкзамен сдал, а в лагерях не был...
- Тебе сколько лет?
- Двадцать пять...
- Маловато... - задумчиво покачал головой полковник, - На год могут призвать...
- Мне ж диплом скоро защищать! Да и фильм большой намечается... - Я старался скрыть отчаяние.
- Документ о сдаче госэкзамена по военной подготовке есть? - немного подумав, спросил он.
- Конечно! - воскликнул я, радуясь своей предусмотрительности: когда профессор Солодков отказал мне в восстановлении, я зашел на военную кафедру и взял справку, которая гласила, что я сдал госэкзамен, но звание не получил в связи с "выбытием" за границу.
- Это уже нечто... - задумчиво проговорил полковник, потом весело добавил, - Что ж, попробуем!
Опущу наш дальнейший разговор, а изложу суть. Военком написал в Министерство обороны прошение от своего военкомата о представлении меня к офицерскому званию, подробно доложив все вышесказанное. Отослав документы, Василий Иванович выдал мне взамен воинского билета рядового "временный офицерский билет", в котором в графе "воинское звание" значилось - "без звания".
Более года из МО СССР не было ответа, наконец он пришел, и какой!.. В пакете, запечатанном внушительными сургучными печатями, находилось послание моего военкома, в конце которого, после слов "Ходатайствуем о присвоении Доценко В.Н. звания лейтенанта" стоял жирный вопрос и ничего более. Никаких приписок или пояснений.
Когда мне позвонил военком и сказал, что пришел ответ, я мигом примчался к нему, в надежде, что стал офицером. Увидев, что ничего не сдвинулось с места, я растерянно взглянул на полковника.
- Отлично! Сработало! - Военком не скрывал своего удовлетворения: кажется, он заранее знал, что придет именно такой ответ.
- Что сработало? - не понял я.
- Представляю, по скольким кабинетам потаскалось мое послание... усмехнулся он: бумага действительно выглядела весьма потертой. - Мы посылали эту бумагу в надежде, что нам объяснят, как поступить с тобой, но нам объяснений не дали. Следовательно, - он хитро прищурился, - мы вновь направим наше ходатайство...
Только через год, когда мне исполнилось двадцать семь лет и я вышел из призывного возраста, пришел ответ из МО СССР, который был весьма лаконичен: "Отказать!"
Так и вышло, что я более двух лет был единственным офицером Советской Армии без звания...
Прописка имелась, в армию не призывали, и я с еще большей энергией принялся искать пути завершения высшего образования, подрабатывая на московских киностудиях и в качестве помощника режиссера, и в качестве актера на эпизодические роли, и в качестве "актера окружения"...
Поделившись с кем-то из сотрудников киностудии своей бедой и печалью по поводу отсутствия диплома, я получил совет обратиться за помощью к Алешечкину Г. М. - начальнику Управления кадров Госкино СССР. А чтобы он не прогнал меня с порога, а выслушал, меня должным образом проинструктировали.
О, первый поход к Г. М. Алешечкину я никогда не забуду: эта была целая симфония...
До встречи с ним следовало обзавестись ходатайствами известных деятелей советского киноискусства. И я опять обратился к Г. В. Александрову и О. Н. Ефремову. И вновь мэтры мне не отказали.
Вооружившись ходатайствами, я зарядил портфель "крупнокалиберными снарядами" и с дрожью в ногах явился пред светлы очи Г. М. Алешечкина.
Поздоровавшись, я трясущейся рукой протянул ему ходатайства Великих. Не поднимая глаз, он бегло прочел обе бумаги, потом хмуро взглянул на меня.
- И что? - спросил он.
- Георгий Михайлович, добрые люди сказали мне, что только вы можете мне помочь! - чуть не плача, начал я. - Я очень люблю кино и уже несколько лет отдаю ему свои силы и знания... Помогите мне, я очень хочу учиться во ВГИКе...
- Господи, всем нужен Алешечкин... - Он всплеснул руками. - Чуть что Алешечкин, помоги, Алешечкин, спаси! - Он выразительно покачал головой.
Тут я подумал, что настала пора "крупнокалиберных".
- Георгий Михайлович! - воскликнул я, - Чуть не забыл, я ж только что из Болгарии вернулся и вам в подарок привез... прямо с завода... - Я вытащил из портфеля две бутылки болгарского коньяка "Слънчев бряг" и поставил перед ним.
- Та-а-ак, - протянул он, и в его глазах промелькнул веселый огонек. Никогда не пробовал... - Встал из-за стола, подошел к дверям, выглянул в приемную. - Наденька, ни с кем не соединяй: я занят с товарищем по очень важному делу! - Затем закрыл дверь, повернул ключ и вернулся на свое место.
Я уже откручивал пробку. На соседнем столе увидел графин с водой и стаканы. Взяв один, поставил перед хозяином кабинета и принялся наливать. Алешечкин не проронил ни слова до тех пор, пока до края стакана не осталось чуть менее пальца.
- Достаточно! - сказал он, взял стакан. - Попробуем, что за дрянь... Залпом опрокинул содержимое стакана в рот, крякнул от удовольствия, зажевал протянутой мной шоколадной конфеткой и произнес, как-то странно взглянув на бутылку, - Что-то не распробовал...
Я налил ему еще стакан, который он уже выпил не торопясь, с чувством, но вновь смачно крякнул, поставил стакан, закинул в рот конфетку и в упор взглянул на меня, словно только что заметив:
- А ты чего не пьешь?
- У меня сегодня тренировка, - не моргнув глазом, схитрил я.
- Спортсмен? Понятно! - кивнул он. - Так о чем мы с тобой говорили?
Поняв, что раньше он меня не слышал, я ему все подробно повторил.
Не успел я закрыть рот, он сказал:
- У тебя очень большая разница в предметах со ВГИКом, не подведешь?
- Не подведу! - твердо ответил я.
- Давай заявление! - Он быстро начертал на нем свою резолюцию и протянул мне. - Декану я позвоню... Учись, Виктор!
- Спасибо, Георгий Михайлович, я ваш должник!
- Пустое... - отмахнулся он и подмигнул. - А коньяк-то приличный братья славяне варганят!..
Кое-кто из читателей может подумать, что этот славный человек был алкоголиком или злоупотреблял своим служебным положением. Грешен: в первый момент это мне тоже пришло в голову, однако чем больше я узнавал его, тем больше мне нравился этот человек. Господи, скольким он пришел на помощь! К сожалению, меня не было в Москве, когда он умер, но я слышал, что проститься с ним пришло огромное количество народа. Уверен, что это самый объективный критерий того, насколько человек был добр и нужен людям!..
На следующий день я вошел в кабинет декана экономического факультета ВГИКа. К удивлению, я увидел перед собой миловидную даму с очень доброй улыбкой.
- Доценко, Виктор... - скромно назвался я и тихо добавил: - Вам должны были звонить...
- Жукова, Маргарита Сергеевна, - представилась она. - Да, мне звонил Георгий Михайлович... Давайте ваши бумаги...
Я протянул заявление, академические справки: из МГУ и болгарскую. Внимательно изучив их, она заметила несоответствие дат:
- Вы что, одновременно учились и в Москве, и в Софии, судя по числу получения академической справки в МГУ?
Я честно рассказал об этом казусе, и Жукова догадливо спросила:
- За "аморалку" из-за женитьбе на болгарке?
- Угу, - вздохнул я.
- Ладно, это меня не касается... - Она еще раз просмотрела список сданных мною предметов, покачала головой, - Некоторые предметы придется сдавать даже за первый курс...
- Я справлюсь, Маргарита Сергеевна, поверьте!
- Значит, так, вы ж понимаете, что зачислить вас на дневное отделение я не могу: не все экзамены сданы за первый курс, а потому предлагаю заочное отделение...
- Я согласен! - обрадовался я: на дневном мне и самому не хотелось - сиди там среди детишек.
- Вот и хорошо! - Она что-то написала на заявлении и протянула мне.
Написала следующее:
"Зачислить на первый курс заочного отделения - условно! Декан Жукова".
- Маргарита Сергеевна, может, на второй? - со вздохом попросил я.
- Сдашь хвосты за первый, переведу на второй...
- А если сдам сразу и за второй?
- За первый сначала сдай! - усмехнулась она и заполнила мне четыре отрывных талончика: три на экзамены и один на зачет.
Через две недели я снова явился к Жуковой.
- В чем проблема? - спросила она.
- Пришел за отрывными второго курса. - Я был сама скромность.
- Уже сдал? - Жукова искренне удивилась и проверила мои отметки: все три экзамена я сдал на "пять". - Молодец, поздравляю! - Она стала выписывать мне новые отрывные талончики на сдачу зачетов и экзаменов.
- Переведите сразу на третий курс, - нахально попросил я и, перехватив взгляд Жуковой, добавил: - Я к тому, чтобы у вас меньше писанины было...
- Ох и самоуверенный ты, Доценко!
- Я не самоуверенный, Маргарита Сергеевна, я в СЕБЕ уверенный! - Я с улыбкой протянул ей коробку конфет "Птичье молоко".
- Надо же, самые мои любимые... - Она улыбнулась. - Ладно, Бог с тобой: на третий так на третий!
- А может, сразу на четвертый? - Я скорчил хитрую рожицу.
- Не зарывайся, Доценко... - Маргарита Сергеевна погрозила пальчиком...
Короче говоря, прошло еще месяца четыре, а я уже сдал все экзамены по программе, догнав выпускников текущего года. У некоторых из них еще оставались хвосты, и на своем семинаре Маргарита Сергеевна принялась их стыдить и как пример привела меня. Вот, мол, всего полгода назад пришел на факультет Виктор Доценко из болгарского института - хвосты были даже за первый курс, - так он уже все досдал и даже перегнал вас: ему остались только госэкзамены и диплом. И заключила свою речь так:
- Доценко промелькнул на нашем факультете "как мимолетное видение"!..
В июне 1971 года мне выдали диплом ВГИКа с квалификацией "экономист кинематографии и телевидения".
К этому времени я всерьез, до фанатизма увлекся кинематографом, причем не как актер, а работник режиссерской группы... Снимаясь в массовках и эпизодах в Москве, и даже в большой роли в Софии, я относился к этому как к развлечению, за которое еще и платят. Тогда я еще не понимал, что уже "серьезно болен" болезнью под названием "кино". Но когда я закончил ВГИК, работая во время учебы на съемках разных фильмов, причем в любой должности, я ощутил, что все больше и больше увязаю в "мохнатых лапах" кинематографа.
В мире кино бытует такая поговорка: "Стоит протянуть в кино мизинец, оно из тебя вытащит весь скелет!"
Можно привести тысячи примеров, когда кино безжалостно отвергало даже талантливых людей, но я ни разу не слышал, чтобы кто-то по собственной воле отказался от работы кино...
Почему так притягивает кино? Что это за феномен? Мне кажется, я ответил себе на этот вопрос. Главное, сначала понять, что такое кино. На мой взгляд, КИНО - ЭТО ОДУХОТВОРЕННОЕ ВИДЕНИЕ МЫСЛИ И ОБРАЗОВ!..
Мне посчастливилось поработать с таким режиссером, как С. А. Герасимов, в фильме "Журналист", где я, снимаясь в массовке, словно губка впитывал все, что видел на площадке, - бережное общение с актерами, скрупулезное отношение к деталям - к декорациям и к реквизиту. Именно Сергей Аполлинариевич открыл для меня простую, но принципиальную истину: в кино нет НЕ ВАЖНЫХ вещей и в нем нельзя идти на компромиссы, которые противоречат твоим замыслам, твоей творческой индивидуальности...
Всех "киношников" объединяет одно главное качество - они беззаветно преданы своей профессии. И мне кажется, что любая профессия в кино - это не специальность, а это ДИАГНОЗ...
Что подтолкнуло меня к профессии режиссера? Думаю, первые симптомы моей "болезни" проявились еще на фильмах Сергея Герасимова и Ролана Быкова, а осознание "ДИАГНОЗА" пришло в работе с Владимиром Беренштейном. Пришел я к нему в качестве "актера окружения" для руководства массовкой, но уже через месяц Владимир Борисович оформил меня сначала своим ассистентом, а еще через месяц - и. о. режиссера.
На каждой картине возникают смешные ситуации. Снимали мы эпизод в Московском Дворце пионеров, что на Ленинских горах. И вдруг хлынул ливень. Все попрятались от дождя кто куда: некоторые юркнули под тенты над столиками, а некоторые, в том числе и я, укрылись под весьма коротенькими козырьками крыши. Потоки воды, низвергаемые с небес, обрушивались на крышу, с которой текли настоящие водопады. Козырек спасал нас только от прямого попадания сверху, но ручьи, текущие с крыши, бились об асфальт, брызги разлетались в стороны и обдавали нас, заливая обувь и брюки. С завистью взглянув на тех, кто стоял под тентами, я со вздохом заметил:
- Им под тентом хорошо!
А теперь вслух быстро повторите эту фразу. Повторили? Вы понимаете, почему вся съемочная площадка взорвалась громким хохотом?..
Или еще. Снимаем мы большую массовку в Артеке. По сюжету фильма это международный детский лагерь. Режиссерской группе нужно распределить детей Артека "по национальностям". Эти - французы, эти - немцы, эти - китайцы, арабы, испанцы и так далее. Организовывать массовые сцены в Артеке нам помогал коллега с Одесской студии - украинец с чудовищным акцентом по имени Грицко!
Отобрали мы несколько "национальных групп", отправили одеваться к костюмерам. Осталось несколько ребятишек, которые ну никак не могли быть отнесены к каким-либо "иностранцам". А каково ребенку, пришедшему со своим отрядом сниматься, оказаться забракованным? Обида на всю жизнь! Ну куда их деть? И вдруг наш Грицко, задумчиво глядя на несчастных ребятишек, со всей серьезностью, глубокомысленно говорит:
- Та не хай вони будуть голандци!
Окружающие просто лопнули от смеха. Получилось, что образ любой нации худо-бедно имелся, а о бедных голландцах вспомнил лишь Грицко, да и то от полной безнадеги!
С этого дня на картине все лишнее либо ненужное определялось данной колоритной фразой: "Та нехай будуть голандци!"
Получив диплом экономического факультета ВГИКа, я счел, что этого мало, и задумал поступить на режиссерский факультет. Первым делом я обратился к С. А. Герасимову, заведующему кафедрой режиссуры. Сергей Аполлинариевич сразу меня вспомнил и, внимательно выслушав мою страстную речь, дал согласие на мою учебу на его курсе, при условии, если я получу в Госкино официальное направление.
Окрыленный, я вылетел из его кабинета: половина дела сделана! Осталась вторая половина: мой "старый добрый волшебник" - Алешечкин. Но тот оказался в отпуске, и пришлось ждать его возвращения около двух недель.
Наконец он вернулся и через пару дней выкроил время для встречи. Прихватив "проверенное средство", я вошел к нему в кабинет как к доброму знакомому и с порога доложил:
- Георгий Михайлович, я выполнил данное вам обещание и получил диплом за полгода!
- Знаю и от души поздравляю тебя! - Он крепко пожал мне руку.
- Такое событие положено отмечать... - Я простодушно вытащил две бутылки коньяка "Слънчев бряг" и кивнул в сторону дверей: - Закрыть?
- Так... - Он вдруг нахмурился. - Думаешь, я алкоголик? Или задабриваешь?.. Да в тот раз у меня просто голова болела: накануне гулял на дне рождения племянника! - Его тон не предвещал ничего хорошего.
- Господи, Георгий Михайлович, - чуть не плача, залепетал я. - Вы не так меня поняли... у меня и в мыслях не было ничего дурного... я ж от всей души... - Не зная, что делать с бутылкой, я потянулся к портфелю, чтобы убрать ее.
- Ну, если от души... - Он улыбнулся своей добродушной улыбкой, - Прикрой дверь...
- За твой диплом! - провозгласил Алешечкин, взяв налитый мной полный стакан.
Я молча кивнул головой в знак благодарности, боясь опять что-нибудь ляпнуть невпопад.
- Не журись, хлопче! - Он дружески подмигнул. - Я тебя понимаю... Нравишься ты мне! - неожиданно услышал я.
- И вы мне...
- Вот и хорошо. - Он выпил и привычно крякнул: - Молодцы братья славяне! потом взглянул мне в глаза и спросил, будто был уверен, что я пришел не просто отрапортовать о сдержанном обещании: - Ну, слушаю тебя, Витя... Какие проблемы?
Меня словно прорвало: я рассказал ему о том, как с дет-ских лет мечтал стать режиссером, как успешно поступал в свое время во ВГИК, как драматические обстоятельства помешали мне учиться, и о том, какой долгий путь я прошел, чтобы заявить о своем праве быть режиссером. В конце речи я сослался на согласие С. А. Герасимова.
- Верю в серьезность твоих намерений... - Алешечкин с сомнением покачал головой. - Дело в том, что по существующему положению о высшем образовании не разрешается получать два диплома одного вуза. - Он развел руками, а у меня сердце упало.
- Неужели ничего нельзя сделать? - едва не со слезами на глазах воскликнул я.
- Я не могу нарушить инструкцию Министерства высшего образования! Алешечкин разозлился от бессилия, сам вылил в стакан остатки коньяка из первой бутылки и залпом выпил.
Помолчав несколько минут, он вдруг поднялся:
- Стоп! Кажется... - Он подошел к огромному книжному шкафу, вытащил толстенный том и принялся быстро листать его. - Во! - ткнул он пальцем в открытую страницу. - Котелок все-таки варит еще! Нашел!
- Что нашли, Георгий Михайлович? - Я не понял причины его радости, но надежда затеплилась.
- Есть возможность у тебя учиться на режиссерском факультете ВГИКа! Алешечкин победоносно взглянул на меня.
- Как? С дипломом?
- Считай, что да! Вот циркулярное письмо Министерства высшего образования: ты можешь учиться на втором факультете в ПОРЯДКЕ ПОВЫШЕНИЯ КВАЛИФИКАЦИИ! едва не по складам произнес он, - Пройдешь полный курс обучения, сдашь все экзамены и получишь соответствующий документ о квалификации, в качестве приложения к уже полученному диплому этого института! Как? Здорово!
- Господи, Георгий Михайлович, вы просто волшебник! А для меня как отец родной! - воскликнул я.
Этот славный человек всегда оставался добрым и чутким, помогая всем, кому он был в силах помочь. Теплее от таких людей! Спасибо ему от всей души! Пусть земля ему будет пухом!
Вечная ему память!..
Как на крыльях долетел я до ВГИКа, имея в кармане направление на режиссерский факультет.
Сергей Аполлинариевич был на съемках, и меня принял его заместитель Тавризян, знакомый мне по давнему творческому конкурсу. Я ему рассказал о моей договоренности с Герасимовым, но он бесстрастно заявил, что Сергей Аполлинариевич ему обо мне никаких указаний не давал, а так как мастерская у них переполнена, то он, как заместитель руководителя кафедры, возражает против моего зачисления в мастерскую. Я умолял его - или зачислить условно до возвращения Герасимова, или пока вообще не зачислять, а дождаться шефа. Герасимов будет отсутствовать несколько месяцев, а по распоряжению Алешечкина я должен быть зачислен в течение недели.
Мне пришлось согласиться. Откуда мне было знать, что Тавризян отыгрывался на мне за то, что в их мастерскую навязывают человека, не спросив его мнения. Типичная кавказская гордыня. Учеба оказалась для меня самым настоящим испытанием. Дело в том, что Тавризян подписал приказ о моем зачислении в мастерскую профессора Е. Л. Дзигана, который тоже был на съемках. Ведь личная договоренность с Мастером - одно и совсем другое - получить в мастерскую студента в приказном порядке. Представляете, какую судьбу мне уготовил господин Тавризян?
Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, как я был принят Ефимом Львовичем Дзиганом. Хотя до сих пор сам не знаю, в чем я-то перед ним был виноват? Оспорить приказ профессор не посмел и все свое неудовольствие перенес на меня. Нет, я нисколько не осуждаю Ефима Львовича: кому бы понравилось, если бы его женили без его согласия? Он был по-своему добрый человек, всю жизнь посвятивший кинематографу. Вина в том, что я не прошел школу С. Герасимова, целиком лежит Тавризяне! Однако прощаю и его...
Когда Сергей Аполлинариевич вернулся со съемок, я рассказал ему, как со мной обошелся его заместитель. Герасимов дружески похлопал меня по плечу и высказал очень важную для меня мысль:
- Что поделаешь, дорогой Виктор, порой жизнь выставляет нам такие рогатки, что хоть волком вой, но я уверен, что человека сильного испытания только закаляют, а о слабых нечего и говорить... А на мои занятия ты приходи в любое время...
Удивительный Человечище! Скольким ученикам Герасимов дал путевку в жизнь! Пожалуй, он был единственный Мастер во ВГИКе, который заботился о своих учениках даже после того, как они получали диплом!
Вечная вам память, Сергей Аполлинариевич!..
Мастерская Е. Л. Дзигана была просто уникальной по интернациональному составу. Ирэн Тенес из Франции, работавшая потом с великим Антониони, и рыжий парень Раймо О. Ниеми из Финляндии, ставший впоследствии одним из самых известных в своей стране режиссеров, и Ян Прохазка из Чехословакии, возглавивший одну из программ ТВ в Праге, и немец Ганс Мюллер, ныне вице-президент "Грин пис", и Узад Дахман из Алжира, уверявший нас, что его отец пастух, тогда как на самом деле он был одним из богатейших людей Алжира, и Мурад Оморов и Сергей Шутов из Казахстана, и Джангур Шахмурадов из Таджикистана, Боря Горошко (Беларусь-фильм).
Учились здесь в то время многие будущие звезды и российского кино: Володя Грамматиков, Александр Панкратов (тогда он был просто Панкратов, но когда выяснилось, что есть еще один Александр Панкратов и тоже режиссер, Саша, чтобы не было путаницы, добавил себе определение - Черный и стал Панкратов-Черный), Коля Лырчиков и другие.
С каким энтузиазмом мы ставили спектакль по мотивам пьес Сухово-Кобылина! Роль Тарелкина великолепно играл Володя Грамматиков, уже тогда проявляя недюжинный талант руководителя. Сняв немало интересных картин, он сейчас получил новое поприще, где востребован и второй его дар - возглавил киностудию имени Горького. Я убежден, что ему по плечу любые задачи...
Одного из чиновников играл Саша Панкратов. Настоящая "чума"! Этот парень заводил всех энергией, юмором и неисчерпаемой фантазией. Одно слово: весельчак, балагур, любимец женщин и очень хороший и верный товарищ!.. Таким он остается до сих пор!..
Когда я рассказал, что работаю над этой книгой, он за меня порадовался и напомнил некоторые детали нашей учебы во ВГИКе. Он меня удивил еще одной гранью своего таланта, подарив сборник своих стихов, который подписал так:
"Витя, тебе, как однокурсник однокурснику. Наизусть не учи, но прочитай!
Твой друг Панкратов-Черный.
11.03.99".
Даже здесь чувство юмора не изменило ему. Милый мой Саша Панкратов-Черный, спасибо тебе, друг мой!..
Во время учебы во ВГИКе меня вызвали в райком партии. Вызов меня не удивил, поскольку секретарь комитета комсомола ВГИКа предупредила меня о нем. Она переходила на другую работу и на свое место предложила меня, написав весьма лестную характеристику.
В кабинете меня встретили двое: второй секретарь райкома партии и первый секретарь райкома комсомола. Разговор повел секретарь райкома партии. Он многословно и витиевато говорил о влиянии партии и комсомола на творчество, на художника и вообще на жизнь советских людей. И наконец сказал с некоторым пафосом:
- Есть мнение предложить твою кандидатуру на пост освобожденного секретаря комсомола ВГИКа, - и, сделав выразительную паузу, добавил со значением: - Эта должность входит в номенклатуру Центрального Комитета! - Он ткнул указательным пальцем вверх. - Со всеми отсюда вытекающими... Что скажешь, Доценко?
- А как же режиссерская работа? - пролепетал я.
- Ты не понимаешь, ЧТО ТЕБЕ ПРЕДЛАГАЮТ? - Партийный шеф бросил удивленный взгляд на своего меньшего брата, который был ошеломлен не меньше.
Они не менее часа пытались открыть мне глаза на то, что стоит за этой должностью: и возможности карьеры, и приобщение к кругу избранных, и частые поездки за границу... Но я твердил:
- Хочу снимать кино!
Наконец до них дошло, что меня не переубедить, и второй секретарь райкома партии сказал:
- Ладно, можешь идти, - и со значением добавил: - Напрасно ты отказался, ох напрасно...
Часто ощущая неприязнь Мастера и продолжая работать по договорам на киностудиях в режиссерских группах, я старался побыстрее расправиться с экзаменами по программе режиссерского факультета. Со всеми экзаменами и зачетами я справился где-то за полтора года, после чего приступил к дипломной работе. Сколько сценариев забраковал Ефим Львович! Но я не унывал и продолжал поиски. По прошествии многих лет искренне благодарен Мастеру за строгость: тогда я думал, что он просто придирается ко мне, а сейчас понимаю, что любовь бывает и такая. Я уверен, что Ефим Львович по-своему ценил меня. У меня есть тому подтверждение - после моего возвращения из Ленинграда мы случайно встретились. Я обрадовался и говорю, отчасти хвастаясь:
- Вернулся с режиссерской стажировки, получив очень хорошую аттестацию!
- Знаю, я звонил Герберту (Раппорту. - В. Д.), поздравляю! - Он крепко пожал мне руку.
Сегодня я понимаю, что таким образом он проявлял свою заботу обо мне.
Во всяком случае, его придирки помогли мне обрести вторую профессию: литератора и драматурга. Не находя удовлетворявший его сценарий, я решил: напишу сам! Я взял историю партизана Отечественной войны, оказавшегося в экстремальной ситуации, и назвал ее "Сила мечты".
То ли у Мастера было хорошее настроение, то ли я ему надоел, но он дал свое "добро", и я вступил в подготовительный период. И вдруг как гром с ясного неба: Мастер не только отказался финансировать съемки моего диплома, но и не выделил пленки. Очередные испытания?
У меня едва не опустились руки, но я вспомнил слова Сергея Аполлинариевича и стал искать иные пути. Я всегда помнил, что мир не без добрых людей. Одним из них для меня стал заведующий кафедрой операторского факультета профессор А. Д. Головня. Прочитав мой сценарий и одобрив его, он выделил из своих запасов необходимое количество пленки, поставив единственное условие. Снимать я должен был со студенткой-дипломницей операторского факультета из Монголии, я до сих пор не забыл ее имя и фамилию - Бямба Луузаншаравын. Позже выяснилось, что от нее отказались все дипломники-режиссеры. Но у меня было безвыходное положение, и я не возражал.
У меня была пленка, съемочная аппаратура и оператор. Это - в активе. А еще нужно было: 15-20 человек массовки, а также транспорт: три-четыре мотоцикла с коляской, немецкий легковой автомобиль сороковых годов и телега с лошадью. И наконец, реквизит: пять автоматов, пистолет системы "Вальтер" с холостыми патронами и несколько пиротехнических взрывпакетов, а значит - оружейник, он же и пиротехник. И все это требуется как-то оплачивать. Кроме того, услуги костюмерного цеха.
Первым делом я бросился за помощью на студию Горького, и директор студии, Г. И. Бритиков, пошел мне навстречу во всем, что касалось взрывов, оружия и костюмов. Стало чуть легче дышать. Где найти транспорт? После долгих поисков через своих знакомых и знакомых их знакомых обнаружился "Опель-капитан" сорок третьего года: хозяин готов был сниматься за вполне умеренную плату - пять рублей в день. Не зря столько лет и сил я отдал спорту - на этот раз спортивные связи сослужили службу. Я отправился к полковнику Табунову, возглавлявшему спортклуб ЦСКА. Чего я только я ему не пел... И все-таки добился своего: на три дня он выделил мне телегу с лошадью и возницей, три мотоцикла, один из них с коляской, и четырех солдат, умеющих водить мотоцикл. И все БЕСПЛАТНО, как говорится, исключительно из любви к кино.
Гражданская массовка шла за мой собственный счет. Через день начало съемок, а я получаю страшную весть: на студии Горького застрелился начальник пиротехнического цеха! Цех опечатан на время ведения следствия! Кошмар! Все рушится! Взяв ходатайство у С. А. Герасимова, я мчусь на "Мосфильм", и меня спасает Н. А. Иванов, будущий первый заместитель генерального директора.
Этот удивительно добрый человек, дай Бог ему здоровья и долголетия, бесплатно выделяет мне оружейника с оружием и пиротехническими средствами, но я сам обеспечиваю соответствующую доставку со студии на съемки и обратно. Это означало: привозить его на отдельной машине.
Оставалось найти актера на роль героя. В моем понимании у него должно быть скульптурное, словно из камня вытесанное славянское лицо. Он не должен быть актером, как и все, кто будет сниматься в фильме. До сих пор я твердо уверен, что режиссерская дипломная работа должна ярко выявить творческие способности дипломника-режиссера. Весьма соблазнительно взять на все роли профессиональных актеров, и они сумеют прикрыть режиссерские огрехи. И я сознательно усложнил себе задачу: в моей дипломной нет ни одного профессионального актера. После долгих поисков роль главного героя я предложил студенту операторского факультета ВГИКа из Эстонии - Арво Ихо, ставшего впоследствии одним из известных режиссеров своей страны. Удивительно, но у Арво именно такое лицо, которое было в моем воображении. Вторую роль, роль немецкого офицера, командующего расстрелом пленного партизана, я решил сыграть сам. Нашел я в фильме и место для юмора, пригласив на роль старухи возницы финна из нашей мастерской - рыжего Раймо О Ниеми, с огромными усами, с которыми он и снимался. Понимая, что при моих скромных средствах я не могу тратиться еще и на далекие переезды к местам съемок, я обошел всю близлежащую вокруг ВГИКа территорию и нашел подходящие места для съемок. Работа над дипломной вспоминается как один из самых счастливых моментов в жизни...
Слава Богу, к тому времени я уже выбил свои деньги из Болгарии, читай - из посольства СССР в Софии. Львиная часть их ушла на съемки моей дипломной работы. Мои усилия и затраты не прошли даром, по крайней мере для Бямбы: посмотрев фильм, профессор А. Д. Головня поставил ей "Отлично"!
А что со мной, спросите вы? Несколько недель я просил Мастера посмотреть мою дипломную картину, длящуюся всего лишь около десяти минут, но все было тщетно. Наконец он выделил мне время, но по ходу просмотра дай Бог пару раз бросил взгляд на экран, да и то, похоже, это была рефлекторная реакция на звуки взрывов: он обсуждал какие-то неотложные вопросы со своими педагогами.
Когда в аудитории включился свет, Мастер молча взял мой отрывной талон, немного подумал, словно колеблясь, и наконец вывел: "НЕУД"! Я взял талон, пожал плечами и вышел, с огромным трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать от обиды... Я был уверен, что Мастер со мною поступил несправедливо: как сказал профессор Головня А. Д., за послед-ние несколько лет моя работа была одной из самых сложнопостановочных, и мне удалось с честью выдержать это испытание.
Два дня я приходил в себя, а потом отправился к С. А. Герасимову с просьбой посмотреть картину. Он уже через пять минут смотрел мою работу. Когда включился свет, я, с трудом сдерживая волнение, спросил:
- Что скажете, Сергей Аполлинариевич?
- Вполне добротная и честно выполненная работа! Мне кажется, Витя, я в тебе не ошибся!
- Другие думают иначе... - И тут я не выдержал: предательские слезы выступили из глаз.
- О ком ты?
Я молча протянул ему отрывной талон.
- Господи... - поморщился Герасимов. - Напрасно он так... - Потом достал из кармана ручку, зачеркнул "неуд", написал "отлично" и расписался: зав. кафедрой режиссуры, проф. Герасимов.
Работа над дипломной картиной, мой первый самостоятельный опыт, сопровождался большим душевным подъемом.
И эту высокую оценку безоговорочно поддержала моя мама. Посмотрев фильм, она с тихой грустью сказала:
- В твоем фильме так все натурально, словно я очутилась в прошлом...
Великий режиссер и мама: что связывает их? Просто они люди одного поколения...
До сих пор жалею, что не мог оставить себе на память драгоценный для меня листок с оценкой моей дипломной работы и автографом великого Мастера! Но у меня все-таки есть два автографа Сергея Аполлинариевича. Первый - на книге о нем - гласит: "Виталию на добрую память, Сергей Герасимов, 23 февраля 1973 года". Тогда я еще именовался так.
Второй автограф более дорогой для меня, поскольку носит творческий характер. Я написал сценарий для "Ералаша", под названием "Профессор", и показал Герасимову.
Вот его мнение, написанное им собственноручно и сохранившееся у меня:
"На мой взгляд эта маленькая история годна для фитилька. В ней есть мысль и ситуация очень натуральная для каждого маленького мечтателя. А главное, легко поставить, что тоже немаловажно для дебюта.
Сергей Герасимов"
Вообще о педагогах ВГИКа у меня сохранились самые теплые воспоминания. О некоторых я уже написал, но не могу не упомянуть Илью Вениаминовича Вайсфельда, профессора ВГИКа, преподававшего нам кинодраматургию, до кончиков ногтей интеллигентного, очень доброго и порядочного человека. Именно он, одним из первых, предсказал мне хорошую творческую судьбу, а даря мне свою книгу, написал:
"Дорогому экстерну Виталию Доценко: станьте режиссером, друг мой!
18 июня 1973 года, И. Вайсфельд".
Не могу промолчать и об удивительной, обаятельной женщине, преподававшей нам музыку, - Ирине Борисовне Шур!.. С каким трогательным вниманием относилась она к нам, заботясь не только о том, чтобы мы научились музыкальной грамоте, но и о наших душах. Она всегда замечала, если кто-то похудел, а значит, явно голодает, и ненавязчиво угощала своими вкусными домашними пирожками и печениями.
Да, если бы написать о каждом педагоге, оставившем в душе моей добрый след, то это была бы отдельная книга...
Итак, я получил документ о режиссерском образовании, и теперь мне требовалось стажировка у какого-нибудь известного режиссера. Случай меня свел с художественным руководителем "Казахфильма" Мажитом Сапаргалиевичем Бегалиным, который приступал к съемкам фильма об Отечественной войне под названием "Уралье в огне". Не прочитав сценария, но получив добро на стажировку, я улетел вместе с Бегалиным в Уральск. Проработал я с ним около двух месяцев. Вот уж где был неприкрытый национализм! Лично ко мне, из-за близости с Бегалиным, относились достаточно лояльно, но к другим русским... Окончательно меня доконал прочитанный сценарий. По нему выходило, что Отечественную войну выиграли исключительно благодаря казахам...
Я поблагодарил Мажита Сапаргалиевича за действительно радушный прием и под каким-то благовидным предлогом вернулся в Москву. Там вновь понял, что без своего доброго гения я не обойдусь, а потому поспешил в Госкино. Нужно было видеть искреннюю радость Алешечкина, сдобренную нескрываемым удивлением.
- Честно говоря, никак не думал, что ты добьешься своего! На моем веку ты первый, кто за столь короткое время сумел получить два образования! По существу, за два с половиной года! Ты сейчас где работаешь?
- У Николая Москаленко на фильме "Сибирская легенда", но уже подал заявление об уходе...
Этот фильм превратился потом в фильм А. Кончаловского "Сибириада": вскоре после моего ухода с должности второго режиссера скоропостижно скончался Николай Москаленко, и делать эту картину предложили Кончаловскому, который не оставил бы меня на картине, давно работая со своим режиссером...
Получилось так, что я словно предчувствовал что-то...
- Почему ты решил уйти? - удивился тогда Алешечкин.
- Когда мы ездили на выбор натуры в Ленинград, я там познакомился с Гербертом Морицевичем Раппопортом, который вскоре запускается с трехсерийным остросюжетным фильмом "Сержант милиции". Узнав, что я хочу пройти стажировку, он согласился взять меня, если я получу направление из Госкино... - Я вопросительно посмотрел на него.
- Без проблем! - воскликнул Алешечкин. - Я сам переговорю с Блиновым (в то время директор "Ленфильма". - В. Д.)... Уверен, что и на этот раз ты не подведешь меня!..
В первых числах декабря 1973 года я был зачислен в киногруппу фильма "Сержант милиции" в качестве режиссера-стажера и на целый год покинул Москву.
Чем мне запомнился Ленинград и "Ленфильм"? Во-первых, тем, что я впервые в жизни самостоятельно не только разрабатывал, но и снимал целый эпизод из профессионального фильма (да еще какой! Эпизод погони!). Кроме того, горжусь тем, что мне удалось убедить: сначала Раппопорта, а потом и актера - Олега Янковского сыграть в фильме роль уголовника - Князя. Олег долго отнекивался, ссылаясь на то, что за отрицательные роли званий никому не дают. К тому времени Олега любили снимать в роли комсомольских вожаков или партийных секретарей. В конце концов он согласился и на каком-то зарубежном фестивале телевизионных художественных фильмов за эту роль получил первую премию!
Тешу себя мыслью, что именно благодаря этой первой отрицательной роли Олег снялся потом в удивительной роли у Марка Захарова в фильме "Убить Дракона".
Во-вторых, я благодарен судьбе за то, что именно на "Ленфильме" я познакомился с такими замечательными людьми, как Глеб Панфилов и Инна Чурикова. Получилось так, что у них на фильме "Прошу слова" тяжело заболел второй режиссер, и Глеб Анатольевич попросил у дирекции выделить кого-нибудь до его выздоровления. А кто пойдет на фильм на один-два месяца? Тогда-то директор киностудии и предложил это мне, предварительно согласовав с Раппопортом. Я согласился и около полутора месяцев с большим удовольствием работал с Глебом Панфиловым.
Именно на "Ленфильме" я познакомился с еще одним удивительным мастером нашего кино - с Владимиром Яковлевичем Мотылем, который начинал снимать в то время свой прекрасный фильм "Звезда пленительного счастья". Наше знакомство было случайным и поразительным. Как-то иду я по студии и вдруг ощущаю на себе чей-то взгляд. Поднимаю глаза и вижу знакомое лицо - имя этого человека после фильма "Белое солнце пустыни" было на слуху у всех любителей кино.
- Вы кто? - спросил меня Мотыль.
Я представился.
- Вы можете сейчас уделить мне пару часов? - неожиданно спрашивает он.
Ответ вы наверняка знаете. Я даже не спросил, зачем я ему понадобился! Оказывается, он увидел во мне портретное сходство с Николаем Первым. Меня облачили в царские одежды, чуть добавили грима и отвели на фотопробы. Там произошел забавный случай: на фотопробах присутствовала какая-то очень древняя, сильно сгорбленная старушонка, которая, увидев меня, принялась тыкать в мою сторону своим узловатым пальцем, приговаривая:
- Это он! Это он! Он!!!
Старушка консультировала создателей фильма именно по царской семье. Через несколько дней Владимир Мотыль пригласил меня к себе и предложил сыграть роль Николая Первого. С огромным сожалением я отказался в пользу своей режиссерской стажировки.
Однако я горжусь тем, что внес в картину один маленький вклад. Прочитав сценарий, я спросил Владимира Яковлевича, знает ли он молодого московского актера Игоря Косталевского, с которым мне ранее приходилось общаться по работе?
Задолго до отъезда в Ленинград, в семидесятом году, я был ассистентом режиссера И. Гурина на фильме "Москва проездом".
Сначала мне предложили поработать "актером окружения", но когда мы ближе познакомились со вторым режиссером Светланой Рималис, чертовски обаятельной девушкой, а это была ее первая картина в качестве режиссера, она настолько в меня поверила, что предложила мне поработать в качестве и. о. ассистента по актерам. Кстати, работая над этими воспоминаниями, я созвонился со Светланой, и она напомнила мне, что я даже снялся в каком-то эпизоде фильма. Честно говоря, я забыл об этом.
Просматривая студентов актерских вузов Москвы, я и пригласил на небольшую роль солдата студента ГИТИСа Игоря Косталевского...
Владимир Яковлевич сказал, что его ассистенты говорили ему об этом актере, но пока он с ним не встречался. Потом просит своего второго режиссера вызвать Игоря Косталевского на "Ленфильм".
Не знаю, как другие, но я считаю роль поручика Аненкова в этом фильме одной из лучших работ Игоря.
Кстати, работая на фильме "Москва проездом", я первым заметил среди студенток Щукинского училища будущую звезду нашего кинематографа Наталью Гундареву, которую пригласил на малюсенький эпизод: она играла продавщицу мороженого. Как говорится, с этого фильма и началась кинематографическая судьба этой удивительной актрисы!
Интересно, помнит ли это Наташа? С огромным трудом дозваниваюсь. Слышу знакомый голос. Представляюсь. Милый смех и бальзамные для меня слова:
- Конечно, помню... Как же давно это было... Кажется, на третьем или даже втором курсе...
Не скрою, мне было очень приятно...
Однако вернемся к работе на "Ленфильме"...
Осталось у меня и очень неприятное воспоминание о том времени...
Написал я тогда одну небольшую киноповесть с весьма многозначительным названием: "День, прожитый завтра". В этой повести я фантазировал на тему развала в нашей стране Коммунистической партии и прихода к власти военной хунты. К тому времени я сблизился с главным редактором "Ленфильма" - Дмитрием Молдавским и дал ему прочитать свое творение. На следующий день он сказал сакраментальную, провидческую фразу:
- Слушай, Виктор, ты либо гений, либо тебя посадят!
Я рассмеялся от такой оценки моего труда, а через день в снимаемую мною квартиру пришли трое в штатском, в сопровождении капитана милиции. Бесцеремонно, нарушая все мыслимые и немыслимые законы, без предъявления ордера или какого-либо обвинения, они принялись тщательно обыскивать все помещение. Мои попытки пресечь это беззаконие окончились тем, что мне постучали немного по бокам и пристегнули наручниками к батарее. Обыск продолжался в течение нескольких часов, они складывали в кучу мои заметки, рукописи, черновики. Закончив, уложили все в мешок. А на мой вопрос, где мне это все потом искать, дали телефон: звоните! И ушли.
Было уже поздно, и я позвонил на следующее утро. Подумав, что это телефон какого-нибудь следователя, который станет права качать, я был крайне удивлен, когда услышал:
- Приемная полковника Надсона, начальника УГБ по Ленинградской области, что вы хотите?
Надсон - запоминающаяся и довольно редкая для России фамилия.
Я представился и попросил соединить.
- Виктор Николаевич, - поздоровавшись, сказал приятный баритон, - если вы хотите, чтобы у вас не возникало никаких проблем и вы спокойно продолжали бы работать на воле, а не в других местах, советую сменить тему вашего творчества! Я понятно говорю?
- Более чем! - вздохнул я.
- Вот и ладненько... Надеюсь, мне не придется слышать о вас в подобном контексте? Всего доброго!
Тон его голоса не слишком соответствовал пожеланию, высказанному в конце.
Это был уже второй звоночек, предупреждавший о пристальном внимании ко мне со стороны Органов, но я был молод, беспечен и все в моей жизни складывалось так удачно, что я отнесся к этому сигналу несерьезно, а напрасно...
Закончив стажировку на "Ленфильме", я вернулся в Москву с хорошей творческой характеристикой, и вновь передо мною остро возник вопрос прописки и жилья. С пропиской помогла все та же Тамара, которая работала на прежнем месте. Оставалось найти жилье.
Однажды я встретил старого знакомого по занятиям спортом, который рекомендовал меня в жэк-7 на улице Станкевича на должность педагога-воспитателя, с предоставлением служебной площади. В мои обязанности входило создать детскую команду: летом - по футболу, зимой - по хоккею, короче говоря, сделать все возможное, чтобы отвлечь трудных подростков от криминала. Стояла холодная зима, и я не мудрствуя лукаво стал ходить по дворам своего участка, где искал ребят, гоняющих шайбу, или настоящих драчунов.
Помните повальное увлечение турниром "Золотая шайба"? Вот во все жэки и спускались грозные приказы о создании таких команд. Вскоре мне удалось создать такую команду, что она вышла в финал первенства города, но... в финале нашу команду дисквалифицировали: выявили пару ребят, которые были на год старше определенного возраста. Все команды так делали, но попались только мы...
Занимаясь с ребятишками по вечерам, днем я вел битву за то, чтобы снимать самостоятельную картину, но все было тщетно, и я принял предложение Виктора Георгиева поработать вторым режиссером на его фильме "Большой аттракцион". С какими замечательными актерами посчастливилось тогда мне встретиться на съемочной площадке: нестареющий Мартинсон, великий Пуговкин, удивительная Варлей (мне по-настоящему жаль, что эта прекрасная актриса сейчас почти не снимается, подрабатывая лишь на телевидении в качестве ведущей), мощный Цилинский, уникальный Акопян-старший, забавный Крамаров (помните анекдот, рассказываемый им самим? "Сержант перед строем солдат: "надеть противогазы!" Все надели. - "Снять противогазы!" Все сняли. - "Рядовой Крамаров, почему не снял противогаз?" - "Я снял!" - "Ну и рожа...") и многие, многие другие.
А сколько прекрасных девушек снималось у нас: и группа ритм-балета Касаткиной и Василева, и большая группа из цирка.
А сколько интересных историй во время съемок на Черном море! Например, мы наблюдали за тренировками отряда космонавтов при спуске космической капсулы в море. Руководил тренировками космонавт Виктор Горбатко. Он оказался очень веселым и компанейским человеком. Именно тогда я познакомился и с Владимиром Шаталовым, который в будущем оказал содействие в довольно сложном положении.
А был и забавный случай. Наша группа проживала в получасе ходьбы от места съемок, которые, в свою очередь, проходили невдалеке от массандровских хранилищ. Чтобы меньше жариться на солнцепеке, съемочный день начинали в шесть утра. Можете представить, как трудно было поднимать на работу людей, особенно технический персонал, которому приходилось вставать еще раньше, чтобы подготовить приборы и механизмы для съемок. И вдруг, по прошествии нескольких дней, я, как "начальник штаба", начал замечать, что "техники" устремляются на съемочную площадку задолго до времени побудки. Но было замечено и то, что к обеду весь наш технический персонал еле на ногах держался, а к вечеру все были "в лоскуты".
Мы с Георгиевым ничего не могли понять: до зарплаты было еще далеко, аванс уже подходил к концу. Откуда средства на алкоголь? Я решил провести собственное расследование. В один день, встав пораньше, я пошел за ними, стараясь не попадаться на глаза. Обойдя съемочную площадку, наш рабочий класс остановился всей группой на небольшой полянке среди виноградника, и по одному по очереди куда-то скрывались на пять - десять минут.
Стараясь не привлечь их внимание, я незаметно проследил за последним, и когда увидел, что выдумали они, с трудом удержался от смеха. Он подошел к какому-то кустику, наклонился и так простоял немного, после чего причмокнул и удалился. Подошел и я, несколько озадаченный увиденным. Интересно, зачем они нагибаются? И тут я заметил привязанный к кустику медицинский шланг. Я пожал плечами и не очень решительно наклонился и попробовал сосать. После некоторых усилий мне в рот хлынуло отличное массандровское вино.
А предыстория была такова. Как-то один из осветителей, шастая по винограднику, натолкнулся на забор из колючей проволоки. Он, естественно, заинтересовался: что там может быть? Проверил и обнаружил огромные, закопанные в землю бочки. Догадаться, что в этих бочках, было нетрудно. Но как добраться до драгоценной жидкости? Он поведал обо всем приятелям, и вскоре коллективный разум русского мужика нашел выход. Проявив все мыслимые и немыслимые чудеса изобретательности, они достали двадцать метров медицинского шланга, протянули его до ближайшей емкости, просверлили в ней дырочку, засунули в нее шланг и протянули за ограждение, тщательно его замаскировав.
Простенько и со вкусом: каждое утро они вливали в себя по пол-литра дорогого вина, догоняясь им же после обеда. Можно было только догадываться, что грозило этим халявщикам, если бы их застукали!..
За пару месяцев до окончания съемок Георгиев уединился со мною. Дело в том, что фильм снимало ЭТО - Экспериментальное Творческое Объединение. ЭТО было первой ласточкой коммерческого кино, но, к сожалению, просуществовало недолго. Это был толковый эксперимент, сразу выявлявший - профессионал ты или холодный ремесленник. От обычного кинообъединения ЭТО отличалось тем, что любая пролонгация съемок, любой перерасход сметы влек за собой ощутимые потери в финансовом благополучии каждого члена съемочной группы. Но если не были нарушены сроки сдачи фильма, не было перерасхода сметы и если фильм оказывался кассовым, то все члены группы долгое время получали соответствующие проценты с проката. Много лет и я получал свои проценты...
В самый разгар съемок на студию вернулся старый приятель Георгиева Василий Панин, наш коллега. Вернулся из мест заключения. Поскольку наш фильм снимался на коммерческой основе, Георгиев и обратился ко мне за поддержкой, чтобы оказать помощь его приятелю, который, по его мнению, пострадал невинно. Помня о судьбах отца, мамы, а также понимая, как тяжело адаптироваться после выхода на свободу, я без колебаний решил поделиться с Василием своими процентами и согласился, чтобы мы разделили обязанности "начальника штаба".
Сейчас Василий Панин довольно известный в стране режиссер, снимающий талантливые фильмы об историческом прошлом России...
После этого фильма я увлекся телевидением, и как-то получилось, что мы сблизились с режиссером Евгением Гинзбургом. Я активно помогал ему и в съемках "Голубого огонька", и в съемках "Артлото" - очень популярной тогда музыкальной передачи. Особенно запомнилось то "Артлото", которое снималось в пяти столицах СССР: Москва, Алма-Ата, Ташкент, Тбилиси и Ленинград. Именно тогда я познакомился с такими будущими звездами кино и ТВ, как Лариса Голубкина и Федор Чеханков. А позднее Евгений Гинзбург пригласил меня поработать на фильме "Бенефис Гурченко", но об этом позднее...
Мы продолжали общаться с Виктором Георгиевым и после завершения съемок. Он от кого-то услышал удивительную историю о партизанке Савельевой, которая во время Отечественной войны повторила судьбу Жанны д'Арк, - фашисты сожгли ее на костре. Собирая материал, мы узнали, что она была в партизанском отряде знаменитого Федорова, который в семьдесят пятом году был министром социального обеспечения Украины.
Наступило 9 Мая - праздник Победы! Не помню, с чьей помощью, но я оказался на Красной площади и там неожиданно встретился с генералом Федоровым. Коротко рассказав о нашем сценарном проекте, напросился на встречу, которую Федоров назначил на следующий день, то есть десятого мая, у себя в номере гостиницы "Россия". Этот легендарный человек, если бы захотел, мог очень помочь в воплощении нашего замысла.
В то время я сблизился с одним парнем, который взялся отладить мне магнитофон английской фирмы "Фергюссон", немного барахливший при записи. Не все читатели, наверное, знают, что тогда не было признанных специалистов по ремонту западной аппаратуры, а этот парень, Олег Чулков, выглядел настолько участливым, настолько дружелюбным, что я доверился ему, как другу. Проявил он и интерес к нашему с Георгиевым проекту и, узнав, что я встречаюсь с генералом Федоровым, напросился пойти со мной.
Для меня Федоров был настолько легендарной личностью, что, когда мы пришли к нему в номер в три часа дня, как и было назначено, я был несколько растерян, увидев генерала в семейных трусах. Смущенно предложил обождать за дверью, но Федоров усмехнулся:
- Тебя что, Виктор, смущает мой пляжный вид или то, что видишь генерала в трусах?
- Нет-нет, мне просто не хотелось вас смущать... - пролепетал я первое, что пришло в голову.
- Слышишь, мать? - крикнул он в сторону спальни, из которой вышла его супруга. - Молодой человек, оказывается, за меня смущается!
- Ну и оделся бы, - улыбнулась миловидная женщина. - Не все же люди партизанили с тобой? Вы извините, что оставляю вас, но мне нужно кое с кем встретиться... - Она чмокнула супруга в щеку и ушла.
Мы провели несколько часов с этим удивительным человеком, который столько рассказал нам о своем военном прошлом, что у меня голова пошла кругом от избытка интереснейших историй.
Мы вышли из гостиницы где-то в восьмом часу вечера и только на улице ощутили, насколько проголодались. Отправившись на Калининский проспект, мы решили зайти перекусить в кафе "Печора".
В праздничный вечер свободных столиков, как нас заверили, не было, и нам предложили подсесть на свободные места, которые оказались у одной сугубо девичьей компании. Машинально я отметил, что рядом с нами был свободный столик, но официантка заявила, что он заказан, и вскоре его действительно заняли четверо парней. Мне показалось, что одного из них я уже где-то видел.
С удивлением девушки слушали, как мы заказывали первое, второе и третье. Пришлось объяснять причины нашего голода.
Трудно сказать, что послужило конкретным поводом - то ли праздничное настроение, то ли мои вдохновенные рассказы о генерале Федорове и о будущем сценарии, но наш столик, как, впрочем, и компании за другими столиками, стали петь песни. Нет, не подумайте, что нас подтолкнул к этому алкоголь: мы с Олегом вообще не заказывали спиртного, а у девушек на четверых была лишь одна бутылка шампанского, из которой они нам плеснули для тоста по глотку.
А пели мы патриотические песни: и о Красной Армии, и "Каховку", и даже "Вставай, проклятьем заклейменный...". У нас был какой-то душевный подъем и удивительное настроение... И вдруг за соседним столиком, где сидели те четверо парней, которым было лет по двадцать пять, раздался отборнейший мат, причем направленный в нашу сторону.
Мне бы задать себе несколько простых вопросов: "Почему именно в сторону нашего столика направлена эта злость? Если им не понравились наши песни, то и за другими столиками тоже пели и репертуар не очень отличался от нашего? Почему эта компания в праздничный вечер все время сидит тихо, изредка поглядывая в нашу сторону, ничего не ест и только лишь накачивается вином? И где я видел одного из них?"
(Потом вспомнил: этот парень присутствовал при обыске в Ленинграде, но было поздно...)
Но... этих вопросов я себе не задал. Более того, я и представить не мог, что произойдет далее, и даже не снял дымчатые итальянские очки. Я встал, подошел к ним и, находясь в совершеннейшем благодушии, сказал:
- Ребята, праздник Победы, девушки вокруг, все веселятся, а вы матом...
Не успел я договорить, как тот, что сидел ближе ко мне, встал, как мне показалось, с намерением извиниться, но неожиданно хрястнул меня бутылкой в лицо. Очки разлетелись на кусочки, и все мое лицо залила кровь. Каким-то чудом (везет им!) глаза мои остались целыми. Что делать? Защищаться! Поскольку мой обидчик, заметив, что я устоял на ногах, вновь замахнулся бутылкой. Я саданул его в подбородок, и того отбросило на их столик.
Почему-то я был уверен, что с тыла мне ничего не угрожает: там был мой приятель - Олег. Какой я был наивный! Олег и попытки не сделал, чтобы оказаться рядом, чем воспользовались соратники ударившего меня. Один-таки разбил о мою голову бутылку, а двое других стали молотить в четыре кулака. Мне удалось сбить одного из них с ног, каким-то чудом вырваться из этой молотилки и побежать к лестнице, ведущей на первый этаж. Меня подташнивало, и голова кружилась. По дороге я встретил милиционера, которому крикнул:
- Мне разбили голову... Они на втором этаже... Арестуйте их! - и потерял сознание.
Я очнулся в отделении милиции. Огляделся: за столом сидел и тот, что разбил мне очки, и один из его приятелей. Они что-то писали.
- Очнулись? - участливо спросил дежурный майор. - Можете писать?
- Нет, мне плохо... - с трудом шевеля языком, ответил я и спросил: - А где мой приятель, Чулков Олег, где свидетели?
- Наверное, еще не добрались... - Майор почему-то смутился и торопливо добавил: - Лейтенант, который вас привез, просил свидетелей прийти самостоятельно.
- Самостоятельно? - воскликнул я и ойкнул от боли.
- Сейчас вас заберет "скорая": я вызвал...
Машина действительно пришла, и меня отвезли в больницу, где оказали первую помощь и продержали дня три. Меня навещал дознаватель, который задавал мне кучу вопросов и все подробно и тщательно фиксировал в протоколах, давая мне расписываться. Дознаватель заверил меня, что мои обидчики будут наказаны по статье о злостном хулиганстве.
Прошла пара недель, и вдруг ко мне на служебную площадь, выделенную жэк-7, заявляются трое сотрудников милиции и предъявляют обвинение по статье "хулиганство", ст. 206 УК РСФСР, часть первая (до года лишения свободы), после чего арестовывают.
Вскоре я оказываюсь в Бутырке. Стоял май семьдесят пятого года.
Мои первые впечатления о тюрьме довольно четко выражены в стихотворении:
ТЕРПЕНИЮ ПРЕДЕЛ
Ох, лампы, эти тусклые лампы!
Не сомкнуть на минуту глаз...
На подмостки бездушной рампы
Меня бросил судьбы Указ!..
И по камере, словно звери в клетке,
Шагом топчутся вдоль и вширь...
Волчьи взгляды, зрачки-иголки:
Сумасбродный, бездушный мир...
Как охота завыть по-волчьи,
Перегрызть свои вены вдрызг,
Чтобы теплой июньской ночью
Хлынул ливень кровавых брызг!
Как охота мне, как охота,
Ощутить автомата дрожь,
Захлебнуться смертной икотой,
Поломаться, как в поле рожь!
Я хотел, чтоб отравленной кровью
Прохрипело бы горло: "Прощай!"
Над моею несчастной любовью
Ты не смейся, веселый май!..
По сравнению с тем, что сейчас творится в московских тюрьмах, тогдашнее содержание и обращение можно считать вполне удовлетворительным. В этой книге воспоминаний мне не хотелось бы подробно останавливаться на описании того, что мне пришлось испытать в тюрьме и лагерях, - я уверен, что когда-нибудь напишу об этом отдельную книгу и, может быть, назову ее: "Мои тюремные университеты". Однако иногда мне удавалось в тюрьме и пошутить.
ОДА ТЮРЬМЕ
Тюрьма для меня - что изгнанье из ада:
Не скажешь - прямехонько в рай!
Зато я не буду на улице падать
И не попаду под трамвай!
Не надо думать о хлебе насущном,
Билеты в кино доставать,
Никто лотерею не всучит,
А на ночь готова "кровать"!
Обедом накормят, в бане помоют:
Такая здесь жизнь - без забот!
Тюремный порядок, не плох сам собою,
На пользу здоровью идет...
Недавно во сне дом отдыха видел:
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги