ИЗГНАНИЕ БЕСА

Воздух горел. Как и положено в преисподней. И кипел смоляной пар в котлах - с мотоциклетным урчанием. Желтые волны огня бороздили пространство. Накрывали лицо. Внутри их была раскаленная пустота. Жар и сухость. Лопалась натянутая кожа на скулах. - Пить… - попросил он, не слыша себя. Где-то здесь, поблизости должна была быть Лаура. - Воды… - В горле надсадно хрипело. Деревянный язык царапал рот. До крови - которой не было. Она превратилась в тягучую желчь и пламенем растекалась по телу. Он знал, что так теперь будет всегда. Тысячу лет, бесконечность. Пламя и желчь. И страх. И кошачьи когти, скребущие сердце. Темная фигура отца Герувима, по пояс в колышащихся лепестках огня, торжественно поднимала руки. Звенела яростная латынь. Соскальзывали к плечам широкие рукава сутаны. Жилистые синеватые локти взывали к небу. Око свое обрати на мя, и обрету мир блаженный и вечное успокоение!.. Небо безмолвствовало. Вместо него был дым от горящей серы. Душный, непроницаемо-плотный. Радостные свиные морды выглядывали оттуда. Похожие на полицейские вертолеты - он как-то видел такие во время облавы. Хрюкали волосяные рыла. Морщились пятачки с дырами смрадных ноздрей. Они - жаждали, они ждали, когда можно будет - терзать. Он принадлежал только им. Бог уже отступился. Они протягивали звериные крючковатые когти. Крест отца Герувима был последним хрупким заслоном.

- Пить…

Лаура была где-то рядом. Он чувствовал едкое облако ненависти, исходящее от нее. Воды она, конечно, не даст. И отец Герувим тоже не даст воды. И никто не даст - огненное мучение никогда не закончится.

Это наказание за грех. Плач будет слезами и кровью!

Он сжался - голый и худой мальчик на грязном полу. Впалый живот дрожал под дугами вздутых ребер. Жирные, натертые сажей волосы забивались в рот. Он ждал боли, которая раздавит его, передернет корчей, заставит биться головой о паркет и, сломав горло, выть волчьим голодным, леденящим кровь воем.

Незнакомый голос громко сказал: - Подонки!.. - И второй, тоже незнакомый, сказал: - Спокойнее, Карл… - Посмотри, что они с ним сделали!.. - Карл, спокойнее!.. - Послышались шаги, множество торопливых шагов. Двинули чем-то тяжелым, что-то посыпалось на пол - тупо позвякивая. - Во имя отца и сына! - крепко сказал отец Герувим. Мальчик съежился. Но боли, вопреки ожиданиям, не было. Не было совсем. И пламя опадало бессильно. - Тебя убить мало, - яростно сказал первый. - Спокойнее, Карл… - Они все садисты, эти святые отцы!.. - Вы мешаете законоразрешенному обряду, я вызову полицию, - это опять отец Герувим. - Пожалуйста. Лейтенант, представьтесь, - властно и холодно произнес второй голос. Щелкнули каблуки. - Лейтенант полиции Якобс! Инспекция по делам несовершеннолетних. - Второй, холодный, голос повесил в воздухе отчетливую угрозу: - Вам известно, что экзорцизм допускается законом только с разрешения родственников и в присутствии государственного врача? - Во имя отца и сына и святого духа… - Лейтенант, приступайте! - Но благословение господне! - воскликнул отец Герувим. - В тюрьму сядешь со своим благословением! - Спокойнее, спокойнее, Карл. Доктор, прошу вас…

Чьи-то руки осторожно подняли его, понесли, опустили на диван, скрипнувший продавленными пружинами: - Бедный мальчик… - Обыкновенные руки, совсем человеческие. У отца Герувима словно яд сочился из пальцев, после прикосновения выступали красные пятна на коже. А Лаура подкладывала ладонь, как кусок льда, - немел и тупо ныл промерзающий лоб. - Бедный мальчик, ему, наверное, месяц не давали есть… - Не месяц, а две недели, мог бы возразить он. Или, может быть, три? Он точно не помнил. Струйкой полилась вода в запекшееся горло. Сладкая и прохладная, как сама жизнь, имеющая необыкновенный вкус. Он открыл глаза. Как много их тут было! Черные тени в маленькой, скудно освещенной комнате. В отблесках призрачного, адского, стеклянного пламени. Высокий с властным голосом, сразу чувствовалось, что этот человек имеет привычку командовать, и другой - нервно сдавливающий виски пальцами, и доктор с толстостенным стаканом, где что-то плескалось, и разгневанный отец Герувим, и Лаура, которая беззвучно разевала и схлопывала рыбий рот, и еще кто-то, и еще, и еще. Он боялся, когда сразу много людей. Много людей - это почти всегда плохо. Их было много на холме. Ночью. Светили дикие автомобильные фары. Голубой туман, будто лед, лежал на вершине. Его привела туда мать и сильно держала за руку, чтобы он не вырвался. А вокруг, точно выкопанные из земли, - стояли. Лица бледные, вываренные, но не от диких фар - просто от страха. Страха было много; он чувствовал это, и его мутило. А некоторые были, кроме того, в матерчатых балахонах. Еще страшнее - белые островерхие капюшоны с прорезями для глаз. Жевали табак. Поднимая край ткани, сплевывали едкую жижу на землю. Потом проволокли т о г о - связанного, без рубашки. Босые ступни в крови, а мягкая выпуклая спина, будто свекла, - так его били. Он на всю жизнь это запомнил. Кто-то предложил хрипловато: - Давайте, подсажу мальца, пусть поглядит на одержимого… - Спаси вас и сохрани, добрый человек, - благодарно ответила мать. Он не хотел, он весь напрягался, но его все-таки подняли и подсадили. Открытый холм, залитый голубым, и на вершине - неуклюжий крест из телеграфных столбов. Т о г о, со свекольной спиной, уже прикрутили проволокой к перекладинам. Свесилась голова, потянув за собой слабые плечи. Казалось, человек хочет нырнуть и никак не решается. Он смотрел, забывая дышать. Страх пучился зыбким тестом. Рядом крестились изо всех сил. И мать тоже крестилась: дрожала и вытирала с лица цыганистый пот. Возник рядом с крестом главный в сумрачном балахоне, что-то провозгласил, подняв к небу два копотных факела. Все как-то уныло запели: «Господу нашему слава»!.. И мать пела вместе со всеми, прикрыв от восторга глаза. Завыло, будто в трубе, хлестануло искрами; длинный гудящий костер уперся в звезды. Стало вдруг ужасно светло. Фары выключили, и машины начали отъезжать. Заячий, тонкий, как волос, крик, вылетел из огня. Запели, как по команде, громче, видимо, чтобы его заглушить. Страх поднялся до глаз и потек в легкие. Он тоже кричал, - не помня себя, бил острыми кулаками в небритую, толстую, странно бесчувственную физиономию. Приторный дым относило в их сторону…


Его спросили:

- Ты можешь подняться?

Он, опираясь на руки, сел. Кружилась мутная голова, и тек по лопаткам озноб, оттого что слишком много людей. Хотя озноб был всегда - после геенны.

Громоздкий человек в двубортном официальном костюме уронил на него взгляд - кожа и кости, живот, прилипающий к позвоночнику.

- Доктор, он может идти?

- Да, выносливый мальчик.

- Тогда пусть одевается. - И повернулся всем телом к Лауре. - Я его забираю. Прямо сейчас.

Лаура отклянчила рыбью челюсть:

- Но… господин директор…

- Документы на опеку уже оформлены? - приятно улыбаясь, спросил отец Герувим. Тот, кого называли директором, посмотрел на него, как на пустое место. - Если еще документы не оформлены, то я обращаюсь к присутствующему здесь представителю власти.

Лейтенант полиции Якобс с огромным вниманием изучал свои розовые, как у младенца, холеные ногти.

- Закон не нарушен, - сдержанно сообщил он.

- Надеюсь, вы «брат наш во Христе»? - очень мягко, заглядывая ему в глаза, спросил отец Герувим.

- «Брат», - ответил лейтенант Якобс, любуясь безупречным мизинцем. - Все мы, в полиции, разумеется, «братья», но - закон не нарушен.

Нервный человек, который до этого, как от мигрени, сжимал виски, подал рубашку. Больше мешал ему - рукава не попадали. Человек морщился, злился и усиленно моргал натертыми, красноватыми веками. Вдруг процедил неразборчивым шепотком: - Доктор, у вас есть что-нибудь… от зубной боли? - У того растерянные зрачки прыгнули на отца Герувима. - Да не вертитесь, доктор, никто на нас не смотрит. - А вы что, из этих? - еле слышно прошелестел врач. - Так есть или нет? - Я не могу, обратитесь в клинику, - сказал врач. - А ну вас к черту с вашей чертовой клиникой! - Я всего лишь полицейский чиновник, - виновато сказал врач. - А ну вас к черту, полицейских чиновников, - отрывисто бросил нервный.

У него крупно, будто в истерике, дрожали руки.

- Сестра моя, - с упреком сказал Лауре отец Герувим. - Я напоминаю о вашем христианском долге…

- Простите, святой отец…

- Я обращаюсь, прежде всего, к вашему сердцу…

Лаура растерянно теребила клеенчатый вытершийся передник.

Тогда директор раздраженно ощерился и поднял брови.

- Ради бога! Оставьте своего ребенка при себе, - высокомерно сказал он. - Ради бога! Верните задаток.

Отец Герувим тут же впился в Лауру темными ищущими глазами.

- Ах, нет, я согласна, - торопливо сказала Лаура. - В конце концов, у меня есть свидетельство об усыновлении..

- Деньги, - горько заметил отец Герувим. - Всегда деньги. Проклятые сребреники.

Улыбка его пропала, будто ее и не было на лице. Он раскрыл плоский кожаный чемоданчик, наподобие медицинского, деловито собрал сброшенные на пол никелированные щипчики, тисочки, иглы. Уже в дверях, благословляя, поднял вялую руку:

- Слава Спасителю!

- Во веки веков!.. - быстро и испуганно отозвался врач. Только он один, никто более. Директор, дернув монолитной щекой, отвернулся. Лаура кусала губы - крупными, как у кобылы, зубами.

- Я вам еще нужен? - скучая, спросил лейтенант Якобс.

- Нет, благодарю, - коротко ответил директор.

Лейтенант с сожалением оторвался от созерцания безымянного пальца.

Легко вздохнул:

- Я бы советовал вам уезжать скорее. По-моему, он вас узнал.

- Да?

- Так мне кажется.

- Ах! - громко сказала Лаура.


Вышли на лестницу. Серый свет еле сочился сквозь узкую бойницу окна. Второе окно было заложено кирпичами. Карл наткнулся на помойное ведро и выругался, когда потекла жижа.

Мальчик искривил губы.

- На лифте не поедем, - как бы ничего не заметив, сказал директор. - Не будем рисковать. Они обожают взрывать лифты.

Он оглядывался.

- Пристегни его, - посоветовал Карл. - А то убежит. Звереныш какой-то.

- Не убежит, - директор тронул мальчика за плечо. - Ты будешь жить недалеко отсюда, за городом. Там хорошее место, у тебя будут друзья. - Мальчик, вывернувшись вбок и вниз, освободился от прикосновения. - Если не понравится, мы отвезем тебя обратно домой, - пообещал директор.

Он опять как бы ничего не заметил.

- Ты меня слышишь?

Мальчик не отвечал. Тер щеку. Лаура чмокнула его на прощание дряблыми, жалостными губами, и теперь кожа, смоченная слюной, немела от холода.

- Как тебя зовут?

- Герд.

Это было первое, что он произнес - скрипучим голосом старика.

- Конечно, звереныш, - сказал Карл. - А может быть, нам и нужны такие, звереныши. А вовсе не падшие ангелы. Чтобы у них были зубы, и были когти, и чтобы они ненавидели всех, нас в том числе… Кстати, ты обратил внимание на его голос, гормональное перерождение? М… м… м… - Он потерся подбородком о грудь, видимо, не сдержавшись. - Послушай, дай мне таблетку… летку, голова раскалывается. Что-то я сегодня плохо переношу слово Господне…

Директор протянул ему хрустящую упаковку.

- Тебе давно пора научиться жить без таблеток. Когда-нибудь прихватит по-настоящему здесь, в городе - кончишь на костре.

Карл неожиданно крутанул головой.

- Да не хочу я учиться! - с прорвавшейся злостью сказал он. - Ты что, не понимаешь этого? Не понимаешь? Пускай они нас боятся, а не мы их.

- Они и так нас боятся, - сказал директор. - Если бы они не боялись, все было бы гораздо проще.

На лестнице шибало кошачьей мочой, жареной салакой и прокисшим дешевым супом. Неистребимый запах. Герд наизусть знал тут все треснутые ступени. Сколько раз, надломив ноги, он кубарем летел вниз, а в спину его толкал кухонный голос Лауры: - Упырь!.. Дьявольское отродье!.. - Убежать было бы здорово, вот только - куда? Везде то же самое: страх и липкие подозрения, и курящиеся приторным дымом чудовищные клумбы костров. Хорошо бы - где никого нет, на остров какой-нибудь в океане. Такой маленький, затерянный среди водной пустыни остров. Ни одного человека, лишь терпеливые рыбы…

Свет на улице был колюч и ярок. Машина с покатым туловищем жука поджидала у тротуара.

- Надеюсь, нам не подложили какой-нибудь сюрприз, - осведомился Карл, открывая дверцу. Директор кивнул ему на полицейского, который, расставив ноги, следил за ними из-под надвинутой каски. - А… блюститель, тогда все в порядке… - Машина прыгнула с места. Карл небрежно, как профессионал, доворачивал руль. - А этот, лейтенант Якобс… Он, кажется, вообще ничего. Порядочный, видимо; полицейский, и на тебе - порядочный человек. Сейчас редко кто осмелится возразить священнику. Нам бы с ним, наверное, надо…

- Я хорошо оплачиваю эту порядочность, - сказал директор.

- Платишь? Да? Я и не знал, что у нас есть связи с полицией.

- Какие там связи, - директор поглядывал в правое зеркальце, вынесенное на держателе. - Плакать хочется, такие у нас связи. То ли мы их потихонечку покупаем, то ли они нас тайком продают.

Карл сморщил извилистый, как сельдерей, заостренный нос.

- Чего я не понимаю, так это - позицию президента. Он семейный человек? Он нас поддерживает? Тогда почему?.. Все жаждут прогресса… Ты объясни ему, что это - самоубийство. Между прочим, у него есть дети?

Директор кивнул, не отрывая взгляда от зеркальца.

- За нами хвост, - напряженно сообщил он.

- Да? Сейчас проверим… - Машина, круто взвизгнув, вошла в поворот, качнувшись на двух колесах. - Сейчас увидим!.. - Снова визг бороздящих по асфальтовому покрытию шин. - Действительно, хвост. И хорошо держатся - как привязанные. Я так догадываюсь, что это - «братья во Христе»? Подонки со своей дерьмовой благодатью! - Карл быстро поглядывал то вперед, то в верхнее зеркальце. - За городом мы от них оторвемся. Я ручаюсь, у нас мотор - втрое…

Громко щелкнуло, и на ветровом стекле в окружении мелких трещин возникли две круглые дырочки. Хлестнуло осколочной крошкой. Карл резко пригнулся к баранке.

- А вот это уже серьезно, - сказал директор. - Это они совсем распустились - стрелять на улице. Будь добр, притормози у ближайшего участка. Потребуем полицейского сопровождения. Обязаны дать. Ты слышишь меня, Карл?

Карл лежал на руле, и ладони его, как у сонного, тихо съезжали с обода. Машина опасно вильнула. Директор откинул его на сиденье, голова запрокинулась. Над правой бровью в белизне чистого лба темнело отверстие. И вдруг из него толчком выбросило коричневую густую кровь. - Ка-арл… - растерянно протянул директор. Свободной рукой судорожно ухватился за руль. Поздно! Машина подпрыгнула, боком развернувшись на кромке, у самых глаз прокрутились - газетный киоск, витрина, стена из неоштукатуренного кирпича. Герд зажмурился. Грохнуло и рассыпалось. Его ужасно швырнуло вперед. Больно хрустнули ребра, сиреневые слепые круги поплыли в воздухе. Он мешком вывалился из машины. - Вставай! Да вставай же!.. - яростно дергал его директор. Лицо у него было мелко сбрызнуто кровью. Они побежали, хрустело стекло, директор немного прихрамывал. Машина их, уткнувшись в киоск, топорщилась дверцами, как насекомое на булавке. Вторая, стального цвета, затормозила, едва не врезавшись в бампер. Выскочили из нее четверо, в шелковых черных рубашках навыпуск. На груди - восьмиконечные серебряные кресты. Один тут же нелепо растянулся, видимо, обо что-то споткнувшись, но остальные трое упорно бежали за ними. Передний, не останавливаясь, вскинул сведенные руки. - Вжик - вжик - вжик!.. - чиркнули о мостовую пули. Целились они, кажется, в ноги. - Мы им нужны живыми!.. - на бегу крикнул директор. Свернул в низкую и угрюмую подворотню ближайшего дома. Проскочили один двор, другой - там на мокрых веревках хлопало от ветра белье. Женщина, испуганно растопырив локти, присела над тазом, как курица над цыплятами. Ввалились в какую-то парадную, в дурно пахнущий сумрак. - Да шевелись же!.. - совсем по-звериному рычал директор. Лестница была тусклая и крутая. Герд подумал, что если они доберутся до чердака, то спасутся. Он-то уж точно, по чердакам они его не догонят. Со двора доносились дикие возгласы, их искали. Жахнула внизу дверь, истошный голос завопил: - Сюда! Здесь они!.. - Чердак был заперт. Здоровенный пудовый замок смыкал собою две железные полосы. Герд зачем-то потрогал его. Замок даже не шелохнулся.

- Ничего, ничего, обойдемся и так, - невнятно сказал директор. Ногой, с размаху, выбил раму низенького окна. Она ухнула глубоко во дворе. Достал блестящие, никелированные наручники.

- Летать умеешь?

Герд отчаянно затряс головой и попятился.

- Пропадешь тут, - с сожалением сказал директор. Ловко поймал его твердыми пальцами и защелкнул браслет. Герд молча впился зубами в волосатое жилистое запястье. -Ох!.. - отвратительно проскрипел директор, кривясь от боли. - Дурак ты, дурак, звереныш, не понимаешь, они же тебя убьют!.. - На лестнице, уже совсем близко, бухал каблучный бег, умноженный эхом. - Только не бойся, ничего не бойся и держись за меня. - Он перевалил Герда за подоконник, из которого жутко торчали кривоватые гвозди. Герд - рухнул, стальная цепочка тенькнула, чуть не выломав плечо из сустава. Директор немедленно протянул ему вторую руку. - На! - Герд безнадежно, как утопающий, вцепился в ладонь. Они поднимались - медленно и тяжело, над ребристой с пятнами ржавчины крышей. Далеко, на дне квадратного дворика, женщина плескала руками. - Крыша нас заслонит, - объяснил директор. - Они сюда не выберутся. - Он дышал прерывисто, и на лбу его вздулись темные вены. И текла по скуле кровь с гнилостным зеленоватым оттенком. Подтянул Герда к себе и ухватил под мышки, сцепив на груди крепкие пальцы. Ветер сносил их на другую сторону дома. Город распахивался внизу дремучим, паническим хаосом крыш и улиц.


Жгли послед черной кошки. Кошка только что родила и была тут же, в корзине, на подстилке из разноцветных тряпок, протяжно мяукала, светя ярко-зелеными жалобными глазами. Кто-то поставил неподалеку блюдечко с молоком. Трое мокрых котят, попискивая, тыкались ей в живот бульдожьими мордочками. Она вылизывала им редкую шерсть. Еще трое родились мертвыми и теперь были выложены на подносе, рядом с треногой, под которой задыхался огонь. Герду их было жалко до слез: половина, а то и больше приплода рождались безжизненными. - Это закономерно, говорил учитель Гармаш, трудолюбиво помаргивая. Инбридинг, близкородственное скрещивание, они ведут чистую линию уже несколько поколений, летальные мутации выходят из рецессива - следует неизбежное вырождение и смерть… - Герд уже понемногу начинал разбираться в этой механике. Очень трудно, например, достается материал. Черных кошек повсеместно ловят и уничтожают. Считается, что именно в кошек черного цвета переселяются бесы. Глупость невыносимая. И точно так же уничтожают черных свиней на фермах. А черных собак, по-видимому, вообще уже нигде не осталось. Популяция малой численности в наше время просто обречена. Кстати, сколько их тут, в санатории, человек шестьдесят, вместе с учителями? Тоже, если смотреть правде в глаза, малая популяция. Герд вчера спросил об этом учителя Гармаша, и учитель Гармаш ничего ему не ответил. Опустил глаза и ушел, болезненно сгорбившись. Нечего ему было ответить. Чистая линия. Вырождение и смерть.

Его чувствительно ущипнули сзади. - Ой!.. - Обернулись нечеловечески карикатурные рожи. Герд сразу же сделал внимательное лицо, чтобы они не смеялись. Учитель Гармаш пинцетом поднял послед над разогретой до вишневого накала решеткой: - Плацента, свойственная плацентарным млекопитающим… - Препаровальной иглой тыкал куда-то в оборванную пуповину. Он был близорук, двояковыпуклые очки его съехали на нос. Герд не слушал, он знал, что вспомнит все это, если понадобится. Притиснувшаяся Кикимора уставилась на него фасеточными, как у стрекозы, глазами. Он показал ей язык. Нечего тут подмигивать. Кикимора отвернулась, скорчив обиженную гримасу. Обезьяна! И мордочка у нее именно обезьянья! Герд ее презирал, как впрочем и всех остальных мартышек тоже. В спину ему отчетливым искаженным голосом прогнусавили: - Кто хочет увидеть уродство их, пусть берет послед кошки черной и рожденной от черной, первородной и рожденной от первородной, пусть сожжет, смелет и посыплет себе в глаза, и он их увидит… Или пусть берет просеянную золу, никогда же осиновую, но от березы или от ясеня, и посыплет у кровати своей, а наутро увидит следы их - наподобие петушиных… - Гнусавил, разумеется, Толстый Папа. И ущипнул его в первый раз тоже он. Герд осторожно показал ему кулак за спиной. Толстый Папа хихикнул и забубнил, опять нарочно гнусавя: - Шесть качеств имеют бесы: тремя они подобны людям, а тремя ангелам: как люди, они едят и пьют, как люди, они размножаются, и, как люди, они умирают; как у ангелов, у них есть крылья, как ангелы, они знают будущее, как ангелы, они ходят от одного конца мира и до другого. Они могут принимать любой вид и становятся невидимыми… - Герд потряс кулаком, обещая надавать после уроков. Его - задело. Правда, Толстому Папе не особенно надаешь. Он тебе сам надает так, что держись. Герд помнил, как Толстый Папа, беснуясь по случаю новолуния, плюясь жгучей слюной и выкрикивая, впрочем не слишком опасные, заклинания, в одну секунду скрутил Поганку, который сунулся было его успокаивать. В обруч согнул - даже не притрагиваясь, одним только взглядом. А ведь Поганку не так просто скрутить. Поганка - изумительный «дремник». В два счета усыпит кого хочешь, хоть самого учителя Гармаша. Вот он и сейчас стоит у него за спиной в своей плоской, как блин, заношенной соломенной шляпе - дурацкая у него шляпа, но он ее никогда не снимает, даже ночью завязывает на подбородке специальные тесемочки; говорят, что у него под шляпой, в черепе, дырка размером с кулак, плещется жидкий мозг, но я хотел бы посмотреть на того, кто ему скажет об этом, - вот он стоит и ощупывает всех по очереди красными, как угли, глазами; узреешь такой взгляд в темноте - и дух вон; вот кто подлинный бес, вот кому бы пошептать на ухо - из Черной Книги Запрета.

Лампы дневного света гудели и чуть-чуть помаргивали. Масляные блики от них дробились в кафельной облицовке секционного кабинета. Окна были занавешены от пола до потолка плотными шторами. Директор категорически приказал закрывать окна во время уроков. Боялся, по-видимому, что могут снять их всех телеобъективом. А что тут снимать: как учитель Гармаш трясет мокрым последом? Или кривенькую рожу Кикиморы? Или Толстого Папу? Странно, что такой человек - и боится… Герда снова чувствительно ущипнули сзади. - Убью, - пригрозил он в ответ страшным шепотом. Толстый Папа хихикнул и внятно произнес: - Давка людей, - от них, усталость колен - от них, что платья людей потерты, - от их трения, что ноги сталкиваются - от прикосновения их пальцев… - Голос его уплывал. По углам интенсивно дымились жаровни с размолотой серой. Герд втягивал ноздрями раздражающий сухой дым. Продирало горло и восхитительно, сотнями мелких иголок, впивалось в беззащитные легкие. Раньше он жутко кашлял при этом, но постепенно привык. Сера была время от времени необходима. - Физиотерапия, объяснял на прошлом уроке тот же учитель Гармаш. Обязательные процедуры, иной тип обмена. И пить воду, настоянную на головастиках, тоже нужно, по крайней мере, один стакан в день. И жевать сырую, холодную, кладбищенскую, черную землю. Перемешав ее с толченой известкой и паутиной, взятой от пауков с крестообразными выростами на спинах. Тогда не будет расти шерсть на лице, как у Кикиморы. И расплющенные пальцы ног не собьются в твердые, костяные копыта, как у Ляпы-Теленка. Герда просто передергивало всего, когда Ляпа перед сном стаскивал круглые, особо пошитые, кожаные ботинки. Ведь, что ни говори, настоящие козьи копыта - толстые, роговые, раздвоенные, с отставленной позади косточкой. Или Крысинда опять же, на которого посмотреть - и то дрожь пробирает. Вот учитель Гармаш его поманил, и Крысинда пошел, будто гусь, при каждом шаге заваливаясь из стороны в сторону. Ему, разумеется, неудобно ходить по линолеуму на птичьих лапах. И, конечно, всегда уж так получается, что Крысинда оказывается перед глазами. Трудно не заметить такое, мордочка у него - острая, серая, с усиками, действительно, как у крысы, ушки изнутри розовые, стоят торчком, а на спине, выше макушки, - горбы черных, кожистых крыльев, вздрагивающих перепонками. Вылитый вампир; и зубки у него - плоские, режущие, как у вампира. Правда, сейчас половина зубов у Крысинды отсутствует. Выбили Крысинде зубы на ферме, где он проживал. Угораздило его, видите ли, начать превращаться на ферме. Фермеры - все тупые, грязные, оскотинившиеся в своей глуши. И главное, что неприятно, верят напропалую. Били Крысинду насмерть, осиновыми кольями. Всем уже известно, что против вампиров осиновые колья - самое надежное средство. Или уж - по серебряной пуле в каждый глаз. К счастью для Крысинды, у них там, на фермах, серебро в большом дефиците. Его Поганка, полуживого, коченеющего уже от потери крови вытащил из оврага. У Поганки прямо-таки сверхъестественное чутье на своих. Шатался тогда по дорогам, от одной фермы к другой, попрошайничал, показывал нехитрые фокусы с гипнозом, заговаривал свищи, ломоту в костях, зубную боль. Его тоже били, но редко - он умел уходить, когда становилось опасно. И вот не побоялся, полез в овраг - в крапиву, в жилистую лебеду, в сырой змеевник. Спасибо Поганке: не вздыхал бы Крысинда по ночам печальными вздохами и не держал бы сейчас в когтистых руках бронзовые щипцы с последом черной кошки. Вот Крысинда, глупец, не хочет жевать землю, и у него - крылья. Нет, уж лучше пусть будет кладбищенская кисловатая грязь, пусть с души воротит, пусть слабость потом и испарина по всему телу, зато - никаких аномалий, крепкий устойчивый фенотип. Хотя учитель Гармаш считает, что дело тут не только в превентивной химиотерапии, а в том еще и прежде всего, насколько ты пропитался так называемой благодатью. Очень трудно потом вытравить благодать. Кладбищенская земля тут мало чем помогает. И сок белены - тоже, и ядокорень, и даже вода с головастиками. А порошок из пауков-гнилоедов не помогает вообще. Зря Кикимора жрет его за обедом целыми ложками. Давится, чавкает за столом, противно сидеть рядом. Ей бы не этот вонючий порошок лопать, а натереться ядом Королевы змей. Сильная это штука - яд Королевы змей. Пожалуй, самое действенное из всего, что известно учителю Гармашу. Даже фиолетовые бородавки, которыми обязательно, каждое воскресенье, за десять верст чувствуя колокольный звон, с ног до головы покрывается Толстый Папа, можно было бы вывести. И свести конскую гриву у Буцефала. И размочить копыта у Ляпы-Теленка. Средство, говорят, изумительное, правда, где его нынче достанешь - яд Королевы змей. Королева выползает из своей норы один раз в год, в полнолуние, когда небо чистое и три рубиновые звезды цветком распускаются над горизонтом. У нее золотое кольцо на горле, под капюшоном. Девять черных кобр охраняют ее. Надо знать слово, чтобы пройти между ними, и надо знать еще одно слово, чтобы Королева не глянула тебе в глаза, и надо знать третье слово, чтобы она плюнула ядом в чашу из малахита. Поганка хвастает, что знает такое слово. Дед ему якобы рассказал перед смертью. Дед у него был знаменитейший чернокнижник. Врет, разумеется, знал бы слово, давно бы сбежал отсюда куда подальше. Никакая благодать была бы ему не страшна. Герду повезло, между прочим, что он не пропитался благодатью до такой степени. Вовремя его нашли. И кстати, нашел не кто иной, как тот же Поганка. Директор иногда берет его с собой в город. Единственного из всего этого проклятого санатория. Они ездят по улицам, Поганка смотрит и говорит: - Вон тот… - Никогда не ошибается. И хорошо, как выяснилось теперь, что нашли. Потому что еще два-три месяца и начал бы у него расти коровий хвост с кисточкой, или кожа - лупиться на твердую чешую, как у ящериц, или прорезалось бы еще одно веко над пупком, как, например, у Трехглазика. Тогда - все, тогда - точно костер. А сейчас ему ничего подобного не грозит. Сейчас у него даже кровь нормальная. Брали на той неделе, доктор сказал, что редко у кого видел такую нормальную кровь: коричневую с зелеными эритроцитами. Просто отлично, что эритроциты в крови уже зеленые. Это значит, что перерождение завершилось, благодать на него не сойдет. Благодать уродует только тех, кто еще полностью не устоялся. Пытается повернуть развитие вспять. Отсюда - тератогенез, фенотипические аномалии. Здесь было что-то связанное с биополями. Что-то невероятно сложное, Герд не понимал до конца, не хватало знаний.

Пламя в треноге фыркнуло и зашипело. Он и не заметил, как Крысинда бросил туда мокрый послед. Черная тряпочка извивалась на раскаленных прутьях, и во все стороны от нее летели продолговатые тонкие искры. Точно электрический разряд. Впрочем, наверное это и был разряд. Никто ведь толком не знает, что представляют собой все эти наговоры и заклинания. Какой-то, вероятно, специфический вид энергии. Дышать стало легче; как после грозы, очистился воздух. Учитель Гармаш делал ладонями быстрые круги над треногой, и после каждого пасса зеленоватое пламя потрескивало. Герд ждал, что будет. И все ждали - в обморочном нетерпении. Замирая, дымилась сера на широких жаровнях. Крысинда с тихим шорохом развернул крылья. У Поганки загорелись малиновые глаза, как индикаторы у приемника. - Не гляди, дурак! - бешено прошептали сзади; толкнули, Герд обернулся в неожиданно прорвавшейся злости. Прямо в лицо ему уткнулась гигантская жабья морда, изъязвленно-болотная, со слизью в складках студенисто глянцевой кожи. Выпученные глаза мигнули, подернувшись на секунду белесыми пленочками. - В землю смотри, дурак! Сожру с костями!.. - Герд оторопел. Он никак не мог привыкнуть к подобным метаморфозам. Когда это, понимаете, Толстый Папа успел превратиться? У жабы надувалась и втягивалась пятнистая кожа на горле. Она так дышала. Где-то впереди звонко заверещала Кикимора. Вдруг - подпрыгнула, схватилась цепкой рукой за портьеру и по-обезьяньи проворно, помогая себе хвостом, полезла вверх. У Герда, точно при высокой температуре, менялось зрение. Стены секционной заколебались и стали будто из толстого бутылочного стекла. Он мутно увидел сквозь них расплывчатое блеклое небо, тени гор, площадку перед домом, посыпанную пережженным песком. По площадке прошел директор с кем-то ужасно знакомым. С кем именно, не разобрать - просто две, как под водой, изменчивые фигуры. - Смотри, дурак, в землю! Ослепнешь, дурак!.. - квакнула жаба. Герд поспешно, вспомнив наставления учителя Гармаша, опустил глаза. Здесь в самом деле можно было ослепнуть. Пол был тоже прозрачный, он видел двутавровые железные балки и перекрытия. Теневыми контурами выделялись в земле - обломки камня, полуистлевшие щепочки, комки бурой ржавчины. Под извилистым корнем дерева шевелилось что-то, небольшое и темное, наверное, крот. Слабая резь, как от бессонницы, разогревала веки. Он знал, что долго это не продлится; сеанс не более тридцати секунд. Очень сильная концентрация, можно свихнуться, случаи уже были. Крысинда, панически шурша крыльями, носился под потолком, задевал стены, срывал плакаты с изображением анатомии человека. Поганка, склонившийся над треногой, редко и глубоко вдыхал зеленоватое пламя, а потом, разогнувшись, выдыхал обратно длинные трепещущие языки. Кто-то залаял по-собачьи, кто-то перекатил угрожающе низкий тигриный рык. Сразу два петуха разодрали воздух серебряным криком. Веки болели сильнее, Герд щурился и смаргивал едкие слезы. Оставалось уже совсем немного. Учитель Гармаш высоко вскинул руки, как бы уминая пространство, шевелил пальцами, успокаивал, снимал напряжение. Сейчас все закончится. - Дурак! Глаза береги! - снова квакнула жаба. Герд только отмахнулся не глядя. Сейчас-сейчас-сейчас!.. Ему никогда в жизни не было так весело.


«Были арестованы две женщины. Их обвинили в том, что с помощью дьявола они вызывали град. На третий день обе, после суда, сожжены. В трирской области иезуит Бинсфельд сжег триста восемьдесят человек. Иезуит Эльбуц в самом Трире - около двухсот. В графстве Верденфельде с февраля по ноябрь казнили пятьдесят одну ведьму. В Аугсбургском епископстве шестьдесят восемь - за любовную связь с дьяволом. В Эльвангене сожгли сто шестьдесят семь ведьм. В Вестерштеттине - более трехсот. В Эйхштете - сто двадцать две»…

Из открытого окна библиотеки виднелись синеватые, как на картинке, далекие горы. Меж зазубренных пиков белела во впадинах и на склонах глазурь, вспоротая темными венами рек. Снег в горах таял, и пенистый, мутный поток, переворачивая валуны, низвергался в долины. Даже сюда долетала его водяная свежесть. Дышалось легко. Можно уйти в горы, лениво подумал Герд. Там не найдут. И кому это надо меня искать? Построю шалаш над рекой: трава, горячие камни, маки цветут. В реке против течения стоит форель. Ее можно руками выбрасывать на берег. Отражается солнце. Журчит вода в перекатах. Ничего, проживу… А здесь, по-видимому, все скоро рухнет. Частный санаторий для туберкулезных детей. Жалкий обман, который никого не обманывает. Я один знаю, что здесь все скоро рухнет. Больше никто не знает. У меня какое-то десятое чувство. И я не могу предупредить никого, потому что не знаю - когда и как.

Он безо всякой охоты перелистнул страницу. Солнце падало на раскрытую книгу, и отглянцованная бумага слепила. Будто муравьи шевелились в строчках мелкие буквы. Генрих Инститорис и Яков Шпренгер; булла Иннокентия VIII, «Суммис дезидерантис». «Не без мучительной боли недавно узнали мы, что очень многие лица обоего пола пренебрегли собственным спасением и, отвратившись от истинной веры, впали в плотский грех с демонами, и своим колдовством, заклинаниями и другими ужасами, порочными и преступными деяниями причиняют женщинам преждевременные роды, насылают порчу на приплод животных, на хлебные злаки и плоды на деревьях, равно как портят мужчин и женщин, сады и луга, пастбища и нивы, и все земные произрастания…» Генрих Инститорис представлялся ему похожим на отца Герувима - высокий, худой и яростный. А Шпренгер, напротив, - голубоглазым толстячком с пухлыми губами, голая, в складках жира, голова которого лоснится, будто намазанная вазелином. «В городе Равенсбруке не менее сорока восьми ведьм в течение пяти лет были нами преданы огню…»

С площадки под окнами доносились громкие голоса. Толстый Папа показывал свой коронный номер. Он присел на корточки - этакая квашня раскоряченная, и на него взгромоздились сразу человек восемь, цепляясь кое-как друг за друга. - Встаю!.. - загудел Толстый Папа. И вдруг - поднялся, вроде бы даже не напрягаясь. У-у-у!.. - загудел кто-то. - Ах, ах, ах!.. - тоненько и восторженно запищала Кикимора. У нее задралась юбка, обнажив тощие, будто швабра, икры. Розовая кайма трусиков. Герд неприязненно отвернулся. Под сопящей кучей-малой упирались в землю слоновые ноги Толстого Папы.

Чья-то тень упала на ослепительную страницу. Герд вздернул глаза и тут же вскочил, как ошпаренный.

- Здравствуйте, - сдержанно сказал он.

Директор еле заметно кивнул. Как всегда - будто не Герду, а кому-то за его спиной. Зато Карл рядом с ним был явно в приподнятом настроении.

- Здравствуй, звереныш, - весело откликнулся он. Потрепал Герда по голове, шутливо прищелкнул пальцами по макушке. - Как дела? Говорят, показываешь зубы?

- Да, - сказал Герд.

И Карл убрал руку.

- Ого!..

Герд пялился на него без стеснения. Это его он видел вчера с директором, на площадке, сквозь якобы прозрачную стену. Но он вчера не поверил. Он слишком хорошо помнил, как из дырочки в чистом лбу выплеснулась на переносицу коричневая густая кровь. Теперь на этом месте было сморщенное пятно размером с двухкопеечную монету.

Так он живой или нет?

- Как смотрит, - тем временем сказал Карл директору. - Как смотрит, ты только погляди - настоящий волчонок.

Директор несколько брезгливо взял в руки увесистый кожаный том. - «Молот ведьм», - бросил его обратно на стол. Перевернул обложку второй, раскрытой книги. - Вальтер Геннингсгаузен «Подлинная история дьявола». - Сказал, почти не двигая презрительными губами: - Интересуешься? Есть более свежие данные…

«В графстве Геннеберг были сожжены сто девяносто семь ведьм. В Линдгейме после трех церковных судов - тридцать. В Брауншвейге ежедневно сжигали человек по десять - двенадцать. «В то время, как вся Лотарингия дымилась от костров, в Падеборне, в Бранденбургии, в Лейпциге и его окрестностях совершалось также великое множество казней. Епископ Юлиус за один только год сжег девяносто девять ведьм. В Оснабрюке сожгли восемьдесят человек. В Зальцбурге - девяносто семь. Фульдский судья колдунов Бальтазар Фосс говорил, что он сжег семьсот людей обоего пола и надеется довести число своих жертв до тысячи»…

Деликатно ступая на паркет заскорузлыми сапогами, вошел с веранды человек в брезентовом комбинезоне на лямках и остановился поодаль, стискивая в кулаке яркую кепочку.

На него оглянулись.

- Я вижу, вы подумали, Глюк, - сухо сказал директор.

Человек помялся, но упрямо выставил вперед обветренный подбородок.

- Прошу прощения…

- Я вас, разумеется, не держу, Глюк, - сказал директор. - Вы можете покинуть санаторий когда угодно. Ведь вы уходите? Зайдите в бухгалтерию и получите - сколько там причитается…

Образовалась короткая пауза.

Глюк перекрутил кепочку, как будто хотел ее порвать.

- Конечно, спасибо вам, господин директор, - ответил он наконец. - И вам тоже, господин Альцов, убили бы меня тогда, если бы не вы… Да только сдается, что лучше бы мне не брать этих денег… Вы уж простите, но только говорят, что нечистые это деньги…

- В каком смысле? - резко спросил директор.

- В том, простите, что обрекают потом на страдания вечные…

Директор, не выдержав, отвернулся.

- Жарко, - сказал он, демонстративно обмахиваясь ладонью.

Человек в комбинезоне для него уже не существовал.

- А вы знаете, Глюк, что вас ждет дома? - очень тихо спросил Карл.

Глюк кивнул, и глаза его на обветренном деревенском лице вдруг просияли.

- Так ведь три года прошло, господин Альцов… У меня там жена оставлена и ребятишки. Что же хорошего - врозь… Пойду прямо в церковь, патер Иаков меня с детства знает, я ему яблони подстригал каждое лето… Грех на мне? Ну грех - отмолю как-нибудь…

Они молча смотрели, как Глюк неторопливо вышел из дома, постоял на солнце, по-видимому, чтобы в последний раз оглянуться, вздохнул полной грудью, натянул кепочку, а затем пересек площадку, обсаженную по краям горными кактусами, и открыл чугунную калитку в углу.

Карл быстро потер сморщенное пятно на лбу.

- А ты почему не играешь вместе со всеми, звереныш? - спросил он.


«Фома Аквинский писал: «Демоны существуют, они могут вредить своими кознями и препятствовать плодовитости брака… По попущению божию они могут вызывать вихри в воздухе, подымать ветры и заставлять огонь падать с неба». В Ольмютце было умерщвлено несколько сот ведьм. В Нейссе за одиннадцать лет - около тысячи. Есть описание двухсот сорока двух казней. При Вюрцбургском епископе Филиппе-Адольфе Эренберге были организованы массовые сожжения: насчитывают сорок два костра и двести девять жертв. Среди них - двадцать пять детей, рожденных от связей ведьм с чертом. В числе других были казнены самый толстый мужчина, самая толстая женщина и самая красивая девушка»…

- Ты почему не играешь с ними? Ты их презираешь, звереныш? - Карл снова поднял руку, чтобы потрепать Герда по голове, не решился, и ладонь нелепо зависла в воздухе. - Напрасно ты их так ненавидишь. Они не злые, они всего лишь несчастные. Просто тебе повезло, тебя не успели изуродовать… Не смотри на меня волком. Это - правда. Мы все тут такие, и с этим ничего не поделаешь…

Частые, тревожные свистки донеслись с площадки. Директор высунулся в окно, и Карл тоже - из-за его плеча. Свистел, конечно, Поганка, он надувал дряблые щеки и, как плетьми, размахивал руками над головой: - Скорее!.. Скорее!.. - Все тут же побежали, сталкиваясь. Крысинда упал, его подхватили. Топот ботинок прокатился по коридору, рассыпался и затих - вразнобой хлопнули двери.

- Опять, - мрачно сказал директор. Не оборачиваясь, нетерпеливо, с костяным звуком пощелкал пальцами. Карл сунул ему в ладонь короткий бинокль, наподобие театрального, и вдруг стремительно выбросил вдаль указательный палец - как выстрелил:

- Вот они!..

Откуда-то из-за гор, из синей дымки, покрывающей ледники, медленно, будто в кошмаре, вырастала черная точка. Распалась на зрительные детали. Стал виден хвост, оттопыренные шасси, полупрозрачный круг винта над кабиной. Вертолет, лениво накренившись, вошел в поворот над зданием санатория.

- Мне это не нравится, - сказал директор, отнимая бинокль от глаз.

- Гражданский? - уточнил Карл. - Если гражданский, шарахнуть бы его из пулемета.

- Да, частная компания.

- Почему бы военным в таком случае не дать нам охрану?

- Мы их не интересуем, - сказал директор, слушая удаляющийся шум мотора. - Ты же знаешь, у них своя группа, засекреченная, и они не хотят работать с детьми.

- Но ведь есть же страны, где ароморфоз осуществляется постепенно, безболезненно и практически всеми!..

Директор резко повернулся к нему - крупным телом.

- Попридержи язык.

- А что? - немедленно спросил Карл.

- Я тебе советую никогда и никому не говорить об этом…

«В Наварре судом инквизиции было осуждено сто пятьдесят ведьм. Их обвинили две девочки: девяти и одиннадцати лет. Архиепископ Зальцбургский на одном костре сжег девяносто семь человек. В Стране Басков казнили более шестисот ведьм. Во Франции сожгли женщину по обвинению в сожительстве с дьяволом, в результате чего она родила существо с головой волка и хвостом змеи. Профессор юриспруденции в Галле Христиан Томмазий сосчитал, что до начала просвещенного восемнадцатого века число жертв инквизиции превысило девять миллионов человек. Сожжения продолжались и позже»…

- Санаторий скоро разрушат, - внезапно сказал Герд. Он не хотел говорить, но его словно толкнули. - Санаторий разрушат, и мы все погибнем.

Голос был, как всегда, по-старчески сипловатый.

- Верьте мне, пожалуйста, верьте!… Я не знаю, как объяснить это, но я - чувствую…

Пару мгновений директор внимательно изучал его, а потом дернул щекой и тут же, чтобы не повторилось, прижал ее пальцами.

- Еще один прорицатель, - сказал он устало и безо всякого удивления. - Странно. Откуда вы только беретесь? - Немного подумал, отпустил щеку, провел по ней языком изнутри. Посмотрел на Карла. - Вот что… Глюк ведь пройдет через Маунт-Бейл?

- Да, - с запинкой, очень не сразу ответил Карл.

- Позвони туда… Только не от нас, на станции слушают наши переговоры. Позвони из поселка, кому-нибудь из «братьев», так будет надежнее. Анонимный звонок не вызовет подозрений…

- Мы же обещали, - быстро и нервно, отводя глаза в сторону, напомнил Карл.

- Ну нельзя ему домой, нельзя, - морщась, сказал директор. - Ты думаешь, что мне очень хочется? Он же расскажет - и кто мы, и где мы, и чем тут занимаемся… А потом его все равно сожгут. Лучше уж тогда «братья» - сразу и без вопросов.

Он упорно глядел на Карла, а Карл, в свою очередь, на него - побледнев и, по-видимому, утвердившись в своем решении.

Пауза, казалось, никогда не кончится.

Директор не выдержал первый.

- Ладно, я тогда сам позвоню, - сказал он, пошевелившись и тем сняв напряжение. - Ладно. Не надо. Живи с чистой совестью.

Вышел, и через две секунды басовито заурчал мотор. Знакомая, серая, похожая на жука машина выкатилась из гаража. Заблестела на солнце свежей, после ремонта, краской.

- Пойти напиться вдрызг, - задумчиво сказал Карл. Вдруг заметил Герда, который, подрагивая, жался в углу - глаза, как две сливы. Привлек его сильной рукой, уже без страха. Герд неожиданно всхлипнул и, как щенок, тыкнулся в грудь. А Карл именно, как щенка, потрепал его за ухо.

- Ничего, такая уж у нас жизнь, звереныш…

«Женевский епископ сжег в три месяца пятьсот колдуний. В Баварии один процесс привел на костер сразу сорок восемь ведьм разного возраста. В Каркасоне сожгли двести женщин, в Тулузе - более четырехсот. Некий господин Ранцов сжег в один день в своем имении, в Гольштейне, восемнадцать колдуний. Кальвин сжег, казнил мечом и четвертовал тридцать четыре виновника чумы. В Эссексе сожжено семнадцать человек. С благословения епископа Бамбергского казнили около шестисот обвиняемых, среди них дети от семи до десяти лет. В епархии Комо сжигали более ста ведьм ежегодно. Восемьсот человек было осуждено сенатом Савойи»…


Ночью он, как от толчка, проснулся. Потолок был в серых тенях, точно обметанный паутиной. Сияла в окне луна, и мертвый отблеск ее подергивал инеем синеватые простыни. Множественные мелкие звуки бродили по спальне. Печально вздыхал Крысинда, уткнувшийся в подушку на соседней кровати. Кто-то, наверное Толстый Папа, ворочался и бормотал, подшлепывая губами. Кто-то сопел, кто-то сдерживал сонные слезы и хлюпал носом. Стрекотало невидимое насекомое. У дверей на округлом столике светился коренастый гриб лампы.

Буцефал, конечно, отсутствовал. Он, наверное, бродил сейчас по двору и, шалея, наслаждаясь редкостным одиночеством, жевал камни, забыв обо всем на свете.

Герд сел, как подброшенный, задыхаясь. Редко чмокало сердце, и кожа по всему телу сбивалась в плотненькие пупырышки.

Что это было?

…Ногтями скреблись в окна и показывали на пальцах бледному, расплющенному лицу - пора! Они сразу же шагали в ночь, им не нужно было одеваться, они не ложились. Жена подавала свечу, флягу и пистолет, крестила на счастье. Воздух снаружи пугал горным холодом. Горные вершины протыкали небо, от края до края усыпанное тусклыми углями. Вскрикивала сумасшедшая птица: - Сиу-у!.. - отдавалось эхом. Сбор был назначен на площади, перед местной церковью. Там приглушенно здоровались, прикасаясь к твердым полям шляп. Вспыхивал говорок, тут же рассыпаясь на кашель и натужное хмыканье. Торопливо закуривали, кое-кто уже приложился и теперь отдувался по сторонам густым винным духом. Вышел священник и взгромоздился на специально поставленный для этого табурет. Свет из желтого дверного проема положил от него на землю узкую тень. Проповедь была энергичной. Все и так было понятно. Господь пребывал среди них и дышал вместе с ними пшеничной водкой. Прикладывался к той же фляге, попыхивал такими же сигаретами. Зажгли свечи - будто стая светляков опустилась на площадь. Обвалом ударил вверху колокол: буммм!.. Священник благословил; пошли - выдавливаясь с площади в тесную улицу. Она поднималась в гору, к надрывным звездам. Кремнисто, будто зачарованная, посверкивала под луной. Герд видел разгоряченные лица, повязанные на шею платки, кресты на смоленых шнурах поверх матерчатых курток. Они проходили сквозь него, точно призраки. Он сидел на кровати в ночной длинной рубашке, босой и дрожащий, а они выныривали из мрака один за другим. Процессия духов: шляпы, комбинезоны, тяжелые сапоги. Казалось, им конца не будет, столько их на этот раз собралось…

Он торопливо, подгоняемый сердцем, хватал одежду. Стискивал зубы, уронил на пол ботинок и - замер, чутко прислушиваясь. Все было тихо. Почмокал во сне Крысинда - летал, наверное, и ловил мышей. Да в непроизвольной тоске, замучено вздохнул Ляпа-Теленок. Более - ничего. Надо было скорее бежать отсюда. Герд дергал и дергал запутавшиеся, как назло, шнурки. Порвал наконец и связал обрывки узлом. Встал - кровати парили в умопомрачительном лунном свете. Пол, затоптанный днем, казался серебряным. - Ну и пусть, так даже лучше… - не открывая глаз, сказал Толстый Папа. Герд вдруг засомневался - ведь он их больше никогда не увидит. Но он же предупреждал их. Он ни в чем не виноват. Он предупреждал, а его не захотели слушать. И он вовсе не собирается пропадать здесь вместе со всеми.

Дверь была очерчена угловатой пентаграммой. Постарался, разумеется, Буцефал, чтобы не шастали взад-вперед, пока он филонит на свежем воздухе. Малиновая окантовка горела, как аргоновые трубки в рекламе. Герд, толкая пятернями, прошел через нее с некоторым усилием. Он уже неплохо умел проходить через пентаграммы. Ничего особенного - словно прорываешь тонкий полиэтилен. Пентаграмма - это для новичков, или для слабосильных, как, например, Ляпа-Теленок. Невидимая пленочка чавкнула, замыкая дверной проем. На желтом, яблочном пластике пола сидел мохнатый паук. Он был величиной с блюдце - расставил кругом себя шесть хитиновых лап, покрытых колючками. Шевелились пилочки жвал, и на них влажно мерцали темные слюнные выделения. Герд с размаху пнул его ногой в брюхо. Паук шмякнулся плоским телом о стенку и заскреб когтями по пластику. Пауки, между прочим, нападают и на людей. Яд их смертелен, так, по крайней мере, считают. И рассказывают жуткие истории о съеденных заживо в горных пещерах: паук за ночь бесшумно затягивает вход паутиной, которую не берут никакие ножи, и затем просто ждет, когда добыча ослабеет от голода. А еще говорят, что они опустошают даже небольшие деревни. Поганка в своих странствиях раз набрел на такую: сквозь булыжник пробивается нехоженая трава, и дома от земли до крыши оплетены мелкоячеистой сетью. Потом лупил через лес, рассказывал, пока совсем не задохся.

Конечно, нас ненавидят, истребляют, как волков, или, как крыс, переносящих чуму. Потому что мутагенез усиливается именно в нашем поле. Там, где много одержимых, например в санатории, обязательно происходит взрыв мутаций. И тогда появляются пауки размером с блюдце, или гекконы, которые выедают внутренности у коров и овец, или мокрицы, могущие проточить фундамент дома, как мыши сыр. В общем, разумеется, ничего странного…

В коридоре горели всего две лампы - одна в начале и другая в самом его конце. А между ними провисала потусторонняя темнота. Вынырнул из нее второй паук и потащился следом. Я не человек, вот он и не нападает, мельком подумал Герд. Хотя пауки, как ни странно, на меня все-таки реагируют. Значит, еще сохранилось во мне что-то от человека. На других, на Поганку скажем, они вовсе не обращают внимания. Он спустился по лестнице на второй этаж. В окне, будто нарисованные белилами, застыли фосфорические седые горы. Шалаш у реки - это, конечно, глупость. И вообще все глупость, зря он это затеял. Бежать ему некуда, разве что в вечную мерзлоту Антарктиды. Но и толочься здесь, дожидаясь местной Варфоломеевской ночи, тоже глупо. Тогда уж проще сигануть с крыши прямо на дворовой булыжник. Покончить сразу со всем.

Кто-то пошевелился в углу лестничной клетки. Буцефал? Нет, старина Буцефал сейчас во дворе, слюнявит щебенку. И Поганка, который иногда тоже наводит порядок, дрыхнет без задних ног. А учителя, так вовсе носа не высовывают по ночам: метаморфоз у взрослых протекает мучительно - и галлюцинации у них, и невозможные боли, и обмороки.

- Ты куда собрался? - спросили из темноты тонким, девчоночьим голосом.

Герд чуть не подскочил от досады.

Надо же - Кикимора. Она-то что делает тут в такое время?

- Уходить собрался? - маленькая коричневая рука уперлась ему в грудь, пальцы, как у мартышки, лоснились короткой шерстью. - Я так почему-то и думала, что ты сегодня захочешь уйти. Я почувствовала тебя и проснулась. Я тебя все время чувствую, каждую минуту, где бы ты ни был. Учитель Гармаш говорит, что это - биполярная телепатия. Мы с тобой составляем пару, и я - реципиент… Интересно, а ты меня чувствуешь?..

Пищала она на редкость противно.

- Пусти, - с ненавистью сказал Герд.

Кикимора дернула стрекозиными, покрывающими лоб глазами.

- Ты мне очень нравишься - нет, честное слово, правда… Наши прозвали тебя Рыбий Потрох, потому что у тебя кожа - холодная. И вовсе она не холодная. Они тебе просто завидуют. Потому что ты похож на настоящего человека. Ты мне сразу же понравился, с первого дня, я теперь каждую твою мысль улавливаю…

- Вот надаю сейчас по шее, - нетерпеливо сказал Герд.

- Куда тебе идти и зачем? Подумай… Тебя убьют, я видела, как убивают таких - кольями или затаптывают. Нет у тебя места, где жить. Ты хоть и похож на человека, а все-таки наш, они это поймут сразу…

Герд шагнул, но она загородила лестницу, цепко держа его за рубашку. Уходили драгоценные секунды. Скоро - рассветет.

- Дура, я тебя из окошка выброшу, - сказал он торопливо. - Я тебе морду разобью, оборву космы, пусти, макака! Руку тебе сломаю, если не пустишь!

Никак не удавалось ее оторвать. Гибкие и вместе с тем жесткие пальцы скрутили ткань намертво. Она прижала его к перилам. Герд безуспешно отталкивался: - Иди ты, знаешь куда!.. - Вдруг почувствовал, как вторая рука, горячая, меховая, ловко расстегнув пуговицы, проскользнула ему на грудь. И тут же Кикимора, привстав на цыпочки, толстой трубкой вытянув губы, поцеловала его: - Не уходи, не уходи, пожалуйста, не уходи!.. - Пахло от нее кошками или чем-то таким же. Герд, не глядя, изо всех сил, ударил локтем и одновременно - коленом, стараясь угодить в мягкий живот, и потом еще кулаком сверху - насмерть. Кикимора мешком шмякнулась в угол. Так же три минуты назад шмякнулся паук в коридоре. Герд - подался, выставив перед собой сведенные кулаки.

- Ну что, еще хочешь?

- О… о… о!.. - простонала Кикимора, слепо шаря ладонями по полу и по стене. - Какой ты глупый… сумасшедший… Не уходи, пожалуйста, я умру тоже… Почувствую твою смерть, и сразу - всё…

Герд сплюнул, не слушая. И чуть ли не до крови проскреб губы ногтями.

Она его поцеловала!

Кошмар!

- Если пойдешь за мной, я тебе ноги выдерну, обезьяна!

- О… о… о… Герд… Мне больно…

Кажется, она плакала. По едва заметным ступеням Герд скатился вниз, к выходу. Просторный вестибюль был темен и тих. Он прижался к ноздреватой стене из древесных плит. Прислушался. Вроде бы, она от него отстала. Хватило ей, значит. Но все равно, надо бы подождать пару минут. Постоим немного, не может же он вывалиться вместе с ней в объятия Буцефала.


Надо ждать, говорил Карл - еще там, после вертолета, в библиотеке. Терпеть и ждать. Затаиться. Никак не проявлять себя. Нам требуется просто выжить, чтобы сохранить наработанный генофонд. Это будущее человечества, нельзя рисковать им, нельзя растрачивать его, как уже было. Ты же знаешь, ты читал в книгах: процессы ведьм, инквизиция и костры - сотни тысяч костров, сумеречное от копоти небо Европы. Около девяти миллионов погибших - как в первую мировую войну от голода, фосгена и пулеметов. Оказывается, религия - это не только социальный или психологический фактор. Религия - это еще и строгая регулировка филогенеза. Это - адаптация. Общий механизм сохранения определенного вида. Мы ломали голову, почему человек больше не эволюционирует, мы объясняли это прогрессом и возникновением социума: дескать, биологическое развитие завершено, теперь развивается общество. Глупости; просто человечество охраняет себя как вид, консервируясь и жестко элиминируя любые физиологические отклонения. Наверное, это правильно. В истории известны случаи, когда народы в силу особых причин проскакивали, к примеру, рабовладельческий строй или от ранне-племенных отношений - рывком - переходили прямо к индустриальным (правда, как учит та же история, ценой утраты индивидуальности), но никогда не было ни одного государства, ни одной нации, ни одного племени без религии. Природа долго и тщательно шлифовала этот социогенетический механизм, тьму веков, - от каменных идолов палеолита до нынешнего экуменизма, от родовых тотемов, хотя бы формально враждебных друг другу, до вселенских соборов и непогрешимости вещающего с амвона. Конечно, вслепую - природа вообще безнадежно слепа, эволюция не имеет цели, нельзя искать в ней смысл, это приводит к провиденциальности, и, тем не менее, подобный механизм все-таки создан. Более того, он прочно вошел в структуру общества. Это экстремальный механизм биологического сохранения человека. Посмотри, какой ураган поднялся за последние годы на континенте. Мрак и ветер, вакханалия метафизического пуританства. Разумеется, это не просто так: механизм включается на полную мощность тогда, когда, сдвинутая напором истории, колеблется генетическая основа «человека разумного», когда утрачено представление о границах вида и когда возникают предпосылки нового скачка эволюции. Например, в Европейском Средневековье, известном религиозным безумием. Или сейчас, когда, видимо, осуществляется вторая попытка. А может быть, и далеко не вторая. Ничего не известно. Наверняка уже что-то такое случалось в прошлом. Ислам, буддизм, конфуцианство, зороастризм древних персов - совсем нет данных, мы только начинаем их понемногу осмысливать. Причем, самые крохи, которые лежат на поверхности. Мы не знаем, почему благодать, например, действует на одержимых и как именно она на них действует, мы не знаем, почему нам противопоказаны евхаристия, крещение и прочие святые таинства, мы работаем, разумеется, есть лаборатории, программы, ведущиеся уже многие годы; не хватает химиков, не хватает генетиков, не хватает вообще квалифицированных специалистов - специалисты просто боятся к нам идти, мы лишь недавно установили, что сера - атрибут дьявола - облигатна в некоторых дыхательных процессах: у нас иная цепь цитохромов - двойная, это колоссальное преимущество, но именно потому нам необходимы лимфа ящериц и глаза обыкновенных пятнистых жаб - там содержатся незаменимые аминокислоты; это понятно; однако мы до сих пор не знаем, почему колокольный звон, например, приводит к потере сознания и припадкам эпилепсии, иногда с летальным исходом. Требуется время для исследований, и потому надо ждать. Надо выжить и понять самих себя - что мы такое. Прежде всего нас очень мало. Нас невероятно мало в этом огромном мире. Несколько санаториев, разбросанных по враждебной стране, несколько закрытых школ, секретные военные группы, частные пансионы - искры в ночи, задуваемые чудовищным ураганом. Ты прав: малая популяция обречена, в конечном счете, на вырождение, и тем не менее, мы должны попробовать, мы просто обязаны: а вдруг нынешняя трагедия - это последний всплеск великого преображения, нам никогда больше не представится возможность идти дальше, вдруг теперешний вид хомо сапиенс - тупик эволюции, остановка, постепенная деградация, как когда-то с неандертальцами, и если мы сейчас отсечем ветвь, которая слабой, еще зеленой почкой набухает на дереве, то в ближайшем будущем, захлебнувшись в отходах собственной цивилизации, исчерпав генетические возможности вида и утратив элементарную жизненную активность, мы исчезнем так же, как и они - навсегда, с лика земли, память о нас останется лишь в виде хрупких и пыльных находок в мертвых, заброшенных обитателями, погребенных временем городах.

Тишина была в вестибюле, как впрочем, и на всех этажах санатория. Обычные шорохи ночи: поскрипывания какие-то, загадочные дуновения. Кикимора наверху, по-видимому, успокоилась. Герд толкнул тугую стеклянную дверь и оказался снаружи. Вымороченная луна светила меж двух острых пиков. Двор походил на озеро - стылый и будто наполненный ртутью. Как базальтовая скала, лежала в нем изломанная тень здания. Скрипел под ногами песок, рвалось дыхание. Казалось, что за ним следят изо всех окон.

- Гуляешь? Самое подходящее время, чтобы гулять, - сказал Буцефал.

Откуда он только взялся? Вроде бы не было никого и вдруг - стоит, ноздри на конце вытянутой морды раздуты, уши, как у жеребца, прядают в густой гриве.

- Говорю: чего сюда вылез?

- Ухожу, - тихо ответил Герд.

- Куда? - позволь поинтересоваться.

- Куда-нибудь…

Буцефал поднял зажатый в кулаке плоский камень, откусил - смачно, с продолжительным хрустом, как яблоко. Начал жевать, и камень запищал, перемалываемый зубами.

- Ну и правильно, - с набитым ртом, неразборчиво сказал он. - Давно, знаешь, пора. Я так сужу: на кой черт ты нам сдался, Рыбий Потрох?.. Тоже - человек, у тебя, небось, и кровь - красная? - Оглядел Герда с ног до головы лошадиными, неприязненными глазами. - Мы тут все конченые, нам другого пути в жизни нет, а ты виляешь - то к нам, то к ним. Лучше, конечно, тебе уйти. Ребята - злые, могут получиться из этого огромные неприятности. В общем, задерживать тебя не буду… - Он искривился, видимо раскусив горечь, сплюнул, будто пальнул, кремневой жеваниной. Она шрапнелью хлестнула по облицовке стены. - Тьфу, гадость попала… А это еще с тобой кто?

Герд даже оборачиваться не стал. Вздулись желваки, все-таки прокралась, мартышка, мало ей было на лестнице.

- Я так понимаю, что это Кикимора, - высказался Буцефал, нюхая чернильную тень. - Как хочешь, а Кикимору я с тобой не выпущу. Пропадет девчонка, жалко ее. Тебя, извини, мне не жалко, хоть ты удавись, Потрох. А Кикиморе среди людей ни к чему, да и не сможет она.

- Я все равно убегу, - тоненько сказала Кикимора, невидимая в нише фасада.

Буцефал испустил совершенно конское тягучее ржание:

- От кого ты убежишь? Ты от меня убежишь? Ну - насмешила… - Распахнул калитку, муторно проверещавшую железными петлями. - Давай, Рыбий Потрох, собрался уходить - не томи. Только, знаешь, ты обратно сюда не возвращайся, не надо. Запомни эти мои слова: тебе здесь будет очень нехорошо, если вернешься…

Сторонясь лошадиной морды, бочком-бочком Герд проскочил в калитку. По другую сторону остановился и перевел дух, обошлось. А могло и не обойтись, Буцефал зря говорить не будет. Дорогу вниз словно облили льдом - такая она была светлая. Кусты на склонах казались приготовившимися к прыжку зверями. Через Маунт-Бейл он, конечно, теперь не пойдет. Он же не идиот, он знает, что его ждет в городе. Директор туда позвонит. Или даже сам Карл позвонит туда. А вот на половине спуска есть, говорят, тропочка в обход долины, узенькая такая тропочка, ниточка, одни козы по ней, говорят, и ходят…

Сзади бешено завозились, и придушенный голос Кикиморы прошипел: - Пусти, мерин толстый… - Ну, не дергайся, не дергайся, дурочка… - это уже Буцефал. - Пусти, говорю, мерин. Убери лапы!.. - Можно было не беспокоиться, от Буцефала действительно еще никому вырваться не удавалось. Необыкновенная горная тишина закупоривала уши. Тысячи ярких звезд сверкали и предвещали свободу. Океаном прохлады, вмещая в себя весь мир, открылась ночь, и на дне ее, видимая так ясно, что Герд даже вздрогнул, извиваясь удавом, ползла вверх, к санаторию, колонна из переливающихся огненных точек. Он сначала не понял, но вдруг догадался, что это свечи, которые держат в руках.

И сейчас же, ослабленный расстоянием - дзинь! дзинь! дзинь! - наплыл колокольный звон из долины.

Герд отступил на шаг.

- Ну чего ты стоишь? - отрывисто сказал Буцефал за спиной. - Или ты хочешь, чтобы я кликнул нашего общего Папу? Он тебя - закопает где-нибудь неподалеку…

Огненный удав упрямо повторял извивы дороги. Герд, как зачарованный, видел: платки, кресты на шнурочках, шляпы…

Хоровод призраков. Грубые и веселые лица.

Спасения уже не было.

- Они идут, - упавшим голосом сказал он.


Моталось и выло разноцветное пламя - горели реактивы. Красные, синие, зеленые фейерверки, взрываясь, вылетали из окон. Лабораторный корпус пылал, будто новогодняя елка. Его закидали термитными шашками, когда колонна еще не подошла к санаторию. А потом передовая группа «братьев» побежала к главному зданию, чтобы продолжить работу, и полегла на площадке перед ним, все пять человек, раскиданные автоматным огнем. Ветер трепал черные шелковые рубашки с нашитыми на плечах крестами.

- Они идут, - упавшим голосом повторил Герд.

На него никто не обратил внимания. Только директор, как ужаленный, обернулся и пару мгновений соображал - кто бы это мог быть.

Затем тряхнул головой.

- Ты ляг, ляг на пол, - снова опускаясь на корточки, сказал он. Показал нетерпеливой рукой - мол, ляг вон там и лежи. Тут же отвернулся к Поганке, который, расставив колени и страшновато сведя к переносице малиновые зрачки, привалился в углу между бронированным сейфом и шкафом: - Ну напрягись, я тебя очень прошу!.. - Я напрягся, не шевеля губами, как лунатик, ответил Поганка. Бесполезно, там никто не подходит. - Ну включись в другой номер. - Я звоню по обоим сразу. - Ну тогда попробуй муниципалитет. - Хорошо, ответил Поганка, попробую держать все три номера. - Челюсть у него отвисла, слабые щеки ввалились, бескровный язык, как тряпочка, свисал из мокрого рта.

- Хорошо, хоть дым не в нашу сторону, а то задохнулись бы, - сказал Карл. Он прижался с краю от распахнутого окна, уставя вниз автомат. И еще трое учителей, тоже с автоматами, одетые кое-как, стояли у других окон. Герд их не знал, они вели занятия в младших классах. - Ты присядь, присядь все же, звереныш, а то заденут, - посоветовал Карл. - А еще лучше - уходи к остальным, они в физкультурном зале. Может, и отсидитесь. Не хочешь? Тогда ложись. И не расстраивайся, звереныш , мы все это знали, уже давно знали, ты здесь не один такой прорицатель, я не хуже тебя чувствую…

- Представляешь, что мне ответили, когда я позвонил в Маунт-Бейл? Ну - по поводу Глюка, - вновь обернувшись, сказал директор. - Они мне ответили: «Не беспокойся, парень, он уже горит, твой чертов родственничек. А скоро подожжем и тебя - со всем отродьем».

Карл вытер нос, оставя под ним следы черной смазки.

- А ты думал? Они же нас наизусть выучили… - Выдвинулся из проема и быстрой очередью прошил во дворе что-то невидимое… - Перелезть сюда хотел, гад… Эй, кто-нибудь! Киньте мне еще магазин!

- Я звоню… Никто не подходит… - бесчувственно сообщил Поганка.

Герд, как ему было велено, лежал на полу. Звенело в ушах, и глаза начинали болеть от беспощадного света. «Братья» еще в самом начале повесили над санаторием четыре мощные «люстры», и они, выжигая тень, заливали окрестности мертвенным, ртутным сиянием. Он уже немного жалел, что вернулся. Надо было немедленно, как только увидел огненного удава, бежать в горы. Сейчас он был бы уже далеко. А теперь - что? Теперь он тут погибнет вместе со всеми.

Сильно пахло какими-то незнакомыми едкими химическими веществами. Пол подрагивал, как будто по первому этажу разгуливало стадо слонов. Снаружи непрерывно кричали - в сотни здоровенных глоток.

- Нам сейчас требуется хороший шторм, - заметил директор. - Или даже ураган - баллов эдак в двенадцать, с дождем и молниями. Чтобы всю нечисть отсюда выскребло… Фалькбеер! Как там у нас насчет урагана?

- Мы делаем, делаем, - раздраженно отозвался один из учителей, голый по пояс, с веревкой, пропущенной через петли, по-видимому, треснувших джинсов. - Что вы от меня хотите? Я тащу циклон с самого побережья.

Директор на него уже не смотрел. Он смотрел на дверь, бабахнувшую по стене, словно от динамита. Привалившись совершенно без сил к косяку, давя в грудь ладонями, словно для того, чтобы не лопнуло сердце, стоял там учитель Гармаш в рабочем балахоне и тапках на босу ногу, открывал рот - беззвучно и часто, как когда-то Лаура.

- Полицейский участок Маунт-Бейл слушает, - абсолютно чужим, спокойным и громким голосом сказал Поганка. Директор тут же отчаянно замахал руками на учителя Гармаша: Молчи! Молчи!.. - Алло, полицейский участок Маунт-Бейл… - Полиция? - торопливо подался вперед директор. - Говорит директор и главный врач санатория «Роза ветров». Мы подверглись нападению вооруженных бандитов! Прошу немедленно выслать сюда ваших людей и по экстренной связи передать сообщение на базу ВВС в Харлайле… - Он перевел дыхание. - Алло, говорите, я вас не слышу, - тем же громким и чужим голосом повторил Поганка. - Полиция! Полиция! Это санаторий «Роза ветров»! - закричал директор. - Алло, у нас неисправен аппарат, - сказал Поганка. И, по-видимому, очнувшись, добавил уже своим голосом: - Повесили трубку.

- Вот подлецы! - с большим чувством сказал директор.

- Обычная история, - снова проведя пальцем под носом, ответил Карл. - Они пришлют патрули, когда все уже будет кончено, а потом свалят на аварию в телефонной сети.

Директор немного подумал.

- Можешь напрямую соединиться с Харлайлем? - спросил он.

Поганка развел малиновые зрачки:

- Чересчур далеко…

Учитель Гармаш наконец набрал в себя достаточно воздуха.

- Мы не смогли пройти… - мятым, неразборчивым голосом сообщил он. - Дорога на Маунт-Бейл перекрыта… У них там автоматы и святая вода… Поставили переносной алтарь напротив ворот… У детей - судороги… Два класса все же пытаются сейчас отойти в горы… Повела Мэлла… но там, куда они двинулись… там тоже стрельба… - Пуля, наверное из окна, впилась в притолоку над его головой. Учитель Гармаш даже не дрогнул веками. - Боюсь, что наткнулись… «братья во Христе»… замучились… не пробиться…

Директор все еще, как грибник, сидел на корточках. На него поглядывали, но, кажется, уже без особой надежды. Герд почувствовал, что лежать дальше глупо, и тоже сел.

В конце концов решение было принято.

- Сколько у нас летунов? - спросил директор.

- Шестеро, не считая тебя.

- Всех - на крышу!

- «Люстры», - напомнил Карл.

Директор повернул голову:

- Фалькбеер!..

Полуголый учитель вздохнул и выпрямился, явно нехотя. Кожа его лоснилась, как Герд заметил, а из петли джинсов свисала на двуцветном шнуре небольшая золотая печатка.

Директор сказал очень вежливо:

- Фалькбеер, уберите свет - прошу вас…

Что-то глухо и сильно ударило внизу, в вестибюле. Здание покачнулось, перебрав кирпичи, стронутое чуть ли не до сердцевины. Фалькбеер деловито перезарядил автомат и, ни слова не говоря, не поглядев даже, убрался из комнаты. - Вот и нет Фалькбеера, сказал тут же один из учителей. - Он заговоренный от пуль, печать видел? - возразил второй. - Это ему не поможет. - Наоборот, отлично действует, жаль я, дурак, не заговорился, когда предлагали. - Посмотри, сказал тогда первый учитель. - Что это? - Серебро. - Аргентум? - Они стреляют в нас серебряными пулями. - М-да, тогда конечно, разочарованно сказал второй учитель. - Так что соображай… - Интересно, кто все же их надоумил?..

Герд видел, как первый учитель бросил расплющенную пулю в окно. Серебро… его подташнивало от одного этого слова. Директор опять безжалостно теребил Поганку: - Попробуй, не так уж далеко, они снимут нас вертолетами… - Ба-бах!.. - вдруг оглушительно лопнуло в небе. Град жестоких осколков чесанул по крыше. За стеной санатория бешено, как припадочные, закричали. - Ба-бах!.. Вжик-вжик-вжик!… - лопнуло еще раз. - Молодец Фалькбеер, сразу две люстры вырубил, сказал Карл. Свет теперь шел только откуда-то из-за здания. Четкие, как на фотографии, тени располосовали двор. Слепящий туман померк, выступили абрисы гор и бледные, равнодушные звезды между ними. - Есть Харлайль, только побыстрее, - измученным голосом сказал Поганка. - Харлайль? Дайте полковника Ван Меера, захрипел директор. - Полковник Ван Меер слушает! - Алло, Густав, срочно вышлите звено вертолетов к «Розе ветров». Надо снять шестьдесят человек. Срочно! Почему молчите?.. - Свист помех, завывания, воспроизведенные обморочным Поганкой. А потом тот же голос, но уже значительно тише: - Мне очень жаль, Хенрик… - Алло, Густав, что вы такое несете? Пять транспортных вертолетов к «Розе ветров»!.. - Очень жаль, Хенрик, но час назад сенат принял закон об обязательном вероисповедании. - Они с ума сошли! - Если бы я даже отдал такой приказ… - Густав! В конце концов нас тут убивают!.. - Опять завывания, хрипы… - Мне жаль, Хенрик, но поступило специальное распоряжение командования ВВС…

Директор от возмущения прикрыл глаза.

- Больше не могу, - обычным человеческим голосом сказал Поганка. Обмяк, как тряпичный, соломенная шляпа сползла на лоб, глаза помутнели.

Один из учителей дернул подбородком - отгоняя невидимое.

- Вот мы и накрылись, - с непонятной интонацией резюмировал Карл.

Снова - высоко в небе:

- Ба-бах!..

- Третья «люстра», молодчага Фалькбеер…

- Извините, директор, - сказал учитель, у которого дергался подбородок. - Извините, но я не хочу гореть на костре - очень больно…

Вывернув автомат, он упер его дулом себе в грудь. Протыртыкала очередь. За спиной учителя на стене возникли сползающие кровяные разводы. Он согнулся и упал на колени - лицом вперед. Никто даже не пошевелился. У Герда вместо сердца был кусок пустоты.

Глухо ахнуло во дворе, и, будто эхо, заныло рассаживаемое железо.

- Взорвали ворота, - безразлично сообщил Карл.

Директор похлопал себя по карманам, достал сигареты, как под гипнозом, и закурил. Движения у него были замедленные. Встретился взглядом с Гердом, спокойно сказал ему:

- Забери автомат - у этого… Стрелять умеешь?

- Разберусь, - кивнул Герд, стараясь не смотреть на лежащего.

Автомат был горячий и очень тяжелый.

- Ну что ж, - сказал Карл, закидывая на плечо оружейный ремень. - Пойти поглядеть, что ли, как там с Фалькбеером. Не хочешь прогуляться со мной, звереныш?

Директор неожиданно вскинул руки:

- Назад!..

Два рубчатых металлических мячика перелетели через подоконник, ударились о линолеум и зашипели, как змеи, выбрасывая из себя серый дым.

- Газ, - мышиным голосом доложил Карл.

Последний учитель нагнулся поспешно, чтобы схватить вращающиеся игрушки, вдруг сложился, точно креветка и повалился на бок, в судороге ударил по полу - головой, ногами, из оскаленного рта пошла пена.

- Наза-ад!..


Карл тащил Герда по незнакомому коридору. В коридоре был сумрак и даже не пахло, а удушало жженой резиной. Дымились свисающие с потолка плети проводки. - На чердак, на чердак!.. - крикнул прикрывающий им спины директор. Они побежали по стиснутой голым бетоном пожарной лестнице. Тянуло холодом из выбитых стекол. Ужасно, как «летающая тарелка» горела последняя «люстра». Навстречу им выкатился плачущий и кричащий поток. Сталкивались, расшибались и, как тараканы, ползали на четвереньках, закручивались, прижатые к стенам, пытались затормозить о перила. Учитель Гармаш, на голову выше других, скрещивал над головой руки. Почти невозможно было разобрать что-либо в паническом гаме: «Братья» высадились на крыше… у них вертолеты… Фалькбеер погиб… Паал, Дэвидсон, Валленбах взлетели, но, кажется, сбиты… Олдмонт, лучший из учителей-летунов, пропал… - Герда тоже, как щепку, закрутило в этом водовороте. Давили неимоверно. Гнулись ребра, и по коленям больно стукало чем-то железным. Он спускался вместе со всеми, проваливаясь на каждой ступеньке. Толстый Папа, ощеренный на полчерепа, пытался достать его могучей рукой: - Ты, падаль, навел их сюда!.. - Ему, к счастью, было не дотянуться. Вцепившийся в перила директор еще каким-то чудом удерживался на месте. Лицо его побагровело: - Я вас прикрою, бегите!.. - А Крысинда наш улетел, басом сообщил Галобан, задумчиво ковырявший в носу, словно на скамеечке в парке. А мы смеялись над ним, а он в окно выпрыгнул и - тю-тю… . А Трехглазика убили, попали ему пулей в голову. А Ляпу-Теленка сбрызнули святой водой, с него вся шкура облезла… - Убери локти, глаза мне выбьешь, яростно прошипел Герд. Толстый Папа дотянулся все-таки до него и, ухватив за ворот, скрутил на горле мертвым узлом: - Ну - падаль, падаль, гнилая человечина!.. - Лестница неожиданно кончилась. Высыпались в коридор, как картофель из продранного мешка. Герд упал, и Толстый Папа тоже упал - на него сверху. На площадках, до самой крыши, стреляли и топали. Он увидел, что директор безжизненно свешивается со ступенек, и, решительно наступая на тело, бегут вниз люди в черных рубашках. Пули цокнули по каменному полу и с визгом ушли в стороны. Толстый Папа все почему-то лежал и припечатывал Герда слоновой тушей. Дышать под этой тяжестью было нельзя. Снова откуда-то появился Карл и перевернул Папу на спину: - Готов, оттаскивай!.. - Я никуда не пойду с вами!.. - в лицо ему крикнул Герд. Рвануло под мышкой и раскаленным напильником ободрало ребра. Карл с колена поливал лестницу из автомата, пока тот не умолк. Люди в черных рубашках от неожиданности споткнулись. - В подвал!.. - он ногой вышиб низкую дверь и нырнул в темноту. Скатились куда-то, как цуцики, по бетонному желобу. Герд так звезданулся лбом, что брызнули искры. Забрезжил впереди тусклый свет. Выступили справа и слева литые углы.

Это был склад, заставленный громоздкими пластмассовыми контейнерами. Бросилась в глаза предупреждающая маркировка: «Внимание! Огнеопасно!». Лампы на облупившемся потолке еле теплились.

- Ну, хорошо, сначала отдышимся, - предложил Карл. Остановился, опершись локтями о трубы в липкой испарине. - Ну как, жив, звереныш? А ты, я гляжу, молодец, автомат не бросил…

Герд посмотрел с удивлением - так вот что всю дорогу било его по ногам. Ремень, оказывается, захлестнулся на руке выше запястья, и тяжеленный приклад колотил в коленную чашечку.

Карл между тем с деловитым видом оглядывался.

- Тут где-то должен быть люк, - объяснил, мужественно преодолевая одышку. - Канализационная система - идет метров на триста вниз. Ничего, выберемся. До побережья не так уж и далеко. И тогда - к чертовой матери эту страну!.. Уедем за океан - есть в мире места, где можно жить совершенно открыто. Ты еще научишься смеяться, звереныш. А здесь дело гиблое - средневековье…

Он поднял голову. Под потолком были узкие оконные щели, вытянутые горизонтально. Стекла в них отсутствовали, вероятно, еще с начала времен, и теперь слышно было, как там свистит, рокочет, шлепает по земле громадными водяными губами, капает, просачивается, вскипает водоворотами. Мутная, как из-под крана, струя ворвалась оттуда в подвал и раздробилась на мелкие струйки и лужицы, подернувшись пылью. Молния толщиной с дерево разомкнула небо.

Карл просиял.

- Ураган, - не веря, видимо, еще этому счастью сказал он. - Надо же, наконец-то. Ах, Фалькбеер, какая умница… - Протянул сложенные ладони, набрал влаги из шипящей струи. Выпил одним глотком. - Ну, теперь они потанцуют, теперь им не до нас, звереныш…

Снаружи рухнуло и загрохотало, как будто само небо повалилось на санаторий.

- Надеюсь, что поток пойдет вниз и смоет к черту этот их паршивый Маунт-Бейл…

Из-за выдвинутых контейнеров, из темноты бокового отсека, где лампочки уже давно не горели, пригибаясь и блестя стеклами золотых очков, выбрался человек. Он был мокр, и с грязной обвислой одежды его текло. Волосы прилипли ко лбу, на шее багровела свежая ссадина. Выглядел он однако уверенно, потому вероятно, что сжимал в руке пистолет с толстым стволом.

- Очень хорошо, что я вас нашел, - торопливо проговорил человек. - Меня зовут Альберт, просто Альберт, будем знакомы. - Свободным пальцем он поставил на место сползающую к кончику носа дужку. - И мальчик с вами? Ах, как неприятно, что и мальчик с вами. Ну что же, ничего не поделаешь, придется тогда - и мальчика…

Он дергал веками, наверное, из-за того, что под них затекала вода. Морщины пробегали по шизофреническому лицу и немедленно расправлялись. Не сводя с него глаз, внимательно слушая и даже кивая, Карл, как во сне, потянулся к оставленному на соседнем контейнере автомату.

Пальцы не достали приклад и заскребли по пластмассе.

- Не трогай, не надо, - сразу же сказал человек. - Я же вас специально искал, чтобы убить. И уже одного убил - который в таком балахоне… Выстрел милосердия, вот из этого самого пистолета. Все-таки лучше, я полагаю, чем на костре - наши дуболомы обязательно потащат вас на костер: не переношу мучений… Но я хочу за это спросить: вот вы победили, и куда потом деть пять миллиардов людей, которые до конца жизни не смогут переродиться? Куда - в резервацию или в заведения для прокаженных?.. Пять миллиардов… А дети их, которые тоже родятся обыкновенными человеками? - Он застенчиво посмеялся: Хи-хи-хи… - пистолет задрожал в руке. - Не подумали над этим вопросом? Вопрос, знаете, заковыристый. Тот, что в балахоне был, кстати говоря, не ответил… Вот почему я не с вами, а с ними, я - инженер, человек образованный, с этой скотинистой и тупой толпой обывателей…

- Мальчика отпустите, - неживым голосом сказал Карл.

Человек в очках вздрогнул.

- А?.. Мальчика?.. Что?.. Нет, мальчик, к сожалению, вырастет. И запомнит, кто такой был Альберт. Альберт - это я, просто Альберт, будем знакомы…

Карл рывком подтянул автомат и - вскинул. Он успел, Герд ясно, как на экране, увидел палец, давящий на спусковой крючок. Раз, и еще раз, и еще раз - впустую.

Выстрел из пистолета тявкнул как-то очень негромко. Видимо, пластмассовые контейнеры поглощали звук.

- Все, - прошептал Карл и уронил автомат.

Человек постоял, шевеля губами, будто беззвучно молился, потрогал висок, - как на тесте, остались неглубокие вмятины - затем осторожно приблизился и вытащил оружие из-под неподвижного тела. Передернул затвор, отломил ручку-магазин, сказал неестественно бодрым фальцетом: - А?.. Нет патронов… - Усмехнулся одной половиной лица, точно в судороге. - Вот как, оказывается, бывает, мальчик. Бога, конечно, нет, но иногда начинаешь думать - а вдруг…

Хорошо, что ремень захлестнулся выше запястья. Герд согнул руку, и масляный автомат сам лег на колени. Держать его, как положено, не было сил. Я не смогу выстрелить, подумал он, нащупывая изогнутый крючок спуска. Ни за что на свете, у меня не получится. А что если и здесь кончились патроны?

Тем не менее, он выпрямился не вставая.

- Эй! - растерянно сказал человек, застыв на месте. Потрогал пояс; пистолет был недосягаем, в заднем кармане. - Ты что, мальчик, мне тут шутки шутишь… Брось эту штуку! Я тебе кости переломаю!..

Он шагнул к Герду - бледный, страшный и какой-то уже неживой. Дохнуло перегаром, сырой одеждой, подвальной земляной плесенью. Вероятно, так и должна пахнуть смерть. Герд изо всех сил зажмурился и нажал спуск. Человек в очках прижал к животу ладонь, словно опасаясь за содержимое, и, как стеклянный, опустился на ближайший контейнер, помогая себе другой рукой.

- Надо же, - сказал он, высоко от глазниц отжав твердые брови.

И вдруг повалился на бок, как будто в нем враз что-то выключилось.

Герд поднялся и, прижимаясь к стене лопатками, обогнул лежащего. Ног он не чувствовал и шел, как по вате, которая бесстрастно заглатывала шаги. За поворотом, где лампы полопались, вывалились из перекрытия кирпичи - сюда попала граната. По мокрым обломкам он кое-как выкарабкался наружу. Выл ветер, хлестала вода, размалывающая кипящий воздух, земля постанывала, истерзанная бешенством атмосферы. И по стонущей этой, раскалывающейся в тесных недрах земле, озаряя сумрачно-фиолетовым светом пузырчатые водяные стебли, лениво, на подламывающихся ногах, как паук-сенокосец, бродили голенастые молнии. Дрогнула обводненная почва. Прогоревший лабораторный корпус распался - двумя наружными стенами. Герд едва устоял. Он дрожал от холода. Автомат ужасно оттягивал руку, и он его бросил…


Дорога раскисла. В лужах из жидкой глины проглядывало запотевшее небо. Втекал в него и сразу же размывался ручей, полный пены; в горах еще шли дожди.

- Я боюсь, - девчоночьим писклявым голосом сказала Кикимора.

Герд дернулся и нетерпеливо потряс ладонями:

- Помолчи!..

Он всматривался в открывшуюся перед ним картину. Это, кажется, был тот самый приветливый городок, куда он стремился: долина в прозрачной дымке, россыпь игрушечных домиков на обоих склонах, асфальтовые дорожки, чисто подметенная площадь перед торговым центром. Шторм, пронесшийся неподалеку, его, по-видимому, не задел. Черепичные крыши краснели нетронутыми чешуйками. Проворачивался ветряк на ажурной башенке.

- Давай превратимся хотя бы, - снова попросила Кикимора. - Нельзя так идти. Нас же узнают…

- Нет.

- Ненадолго, я тебе помогу…

- Пожалуйста, помолчи!

Герда передернуло. Превратиться в уродливого зверя - спасибо.

Он, пытаясь сосредоточиться, прикрыл глаза. Должна быть калитка и за ней - дом из силикатного кирпича, крыльцо с полукруглым навесом, на окнах - занавески в горошек. Судя по всему, придется искать. Чрезвычайно плохо, что он здесь с Кикиморой. Конечно, узнают - если у нее глаза во весь лоб, даже под волосы загибаются.

- Поправь очки. За километр ясно - кто ты и откуда…

Улица вела, наверное, прямо к центру. Они прошли мимо яблонь, которые перевешивали через ограду тяжелые намокшие ветви. Воздух был сыроват. Кикимора вязла в глине и утомительно отставала. Непрерывно бормотала что-то про санаторий на юге. Есть, оказывается, такой санаторий, ей рассказывал Галобан. Якобы там вылечивают любые, самые запущенные аномалии. Две-три операции, медикаментозный курс, физиотерапия. Надо подаваться на юг, а не бродить по поселкам, где их каждую минуту могут узнать… Заткнулась бы она со своим санаторием. Герд старался не слушать. Хватит с него. И вообще… - Люди кончились, говорил директор, как бы в рассеянности пролистывая томик с вытянутым готическим шрифтом. Их время исчерпано, наступает эпоха одержимых. Чем скорее произойдет смена поколений, тем лучше… - Люди не кончились, также, как бы в рассеянности, рассматривая гравюры, возражал ему Карл. Просто мы имеем дело с сильными генетическими отклонениями. Изуродованный материал. Это не есть норма… - Мне смешно, говорил директор. Давай не будем тешить себя иллюзиями. Кто из одержимых сохранил человеческий облик? Ну - ты, ну - я, ну - еще десятка два человек. Незавершенный метаморфоз - вот и все… - Люди только начинаются как люди, говорил Карл. Человек меняется, но остается по-прежнему человеком. Просто он приобретает новые качества… - Не надо закрывать глаза, говорил директор. Идеалом жабы является именно жаба, а не человек… - Но идеалом человека является человек, отвечал Карл. Это и есть, мне кажется, тот путь, по которому… - Ты имеешь в виду «железную дорогу»?.. - Да, я имею в виду «железную дорогу»… - Ах, глупости, говорил директор. Ты и сам, наверное, в это не веришь. Жалкая благотворительность, ну - спасут несколько одержимых… - Нет, это серьезные люди, говорил Карл. Они не очень образованные, возможно, но суть они поняли: человек должен остаться человеком… - Так ты их знаешь?.. - Да… - Ты очень рискуешь, Карл… - Только собой… - И главное, совершенно напрасно: либо люди, либо одержимые, третьего пути нет…

У забора, опасно прислонившись к штакетнику, под углом, как подпорка, которая уже поехала, коротал бесцельное утро некий человек - ботинками прямо в луже. Безразлично жевал табак, сдвинув на лоб примятую шляпу. Под широким поясом у него висел нож в чехле.

Он открыл один глаз, когда они проходили мимо, повернул им, как будто заключая пришельцев в невидимую сферу сознания, неожиданно открыл и второй глаз тоже и вдруг сплюнул на середину дороги янтарную жвачку.

Кикимора тут же взяла Герда за руку.

- Не подпрыгивай, ничего страшного, - прошипел он в ответ. - Успокойся, пожалуйста. Ты так дрожишь, что любой дурак догадается.

- А ты посмотри. Он идет за нами…

Герд как бы невзначай, посмотрел. Человек, жевавший табак, действительно шагал вслед за ними, оттопырив кулаками карманы широченных штанов.

Ботинки его ощутимо почавкивали.

- Отправился по своим делам, - сказал Герд напряженно. - Не бойся, мы ничем особенным внешне не выделяемся. Брат и сестра ищут работу - таких много…

Они свернули, и человек тоже свернул, как привязанный.

- Вот в-видишь, - сказала Кикимора. - Т-теперь мы об-бязательно п-попадемся…

Герд даже поскользнулся.

- Не каркай!..

Втащил ее в узкий, не предназначенный для ходьбы переулочек. Потом - в другой, в третий, тянущиеся, по-видимому, вдоль всей окраины. На продавленных тропках чернела застойная земляная вода. Яблони над ними смыкались, давая ощущение сумерек. Рушились с ветвей крупные, холодные капли. За кустами, правда в некотором отдалении, раздавалось мерное - чмок… чмок… чмок…

Кикимора заметно дрожала…

Герд вдруг увидел - калитка, знакомая до последней щербинки, и дом, как ему положено быть, из силикатного кирпича. Добротный полукруглый навес над крыльцом.

Стукнуло сердце. В горле образовался плотный комок.

- Б-бежим отсюда, - жалобно пропищала Кикимора.


Калитка заскрипела, казалось, на весь город. Какая-то женщина во дворе склонялась к клумбе с пышными георгинами. Увидела их - развела испачканными в черноземе руками.

- Господи, боже ты мой…

- Вы не дадите нам чего-нибудь поесть. Пожалуйста, - неловко попросил Герд. - Мы с сестрой идем из Маунт-Бейл, нас затопило.

Женщина смятенно молчала, переводя растерянные глаза с него на Кикимору.

- Чмок… чмок… чмок… - доносилось откуда-то, уже совсем близко.

- Извините, - сказал Герд и повернулся, чтобы уйти.

- Куда вы? - тут же шепотом сказала женщина, 0ттолкнув его, быстро закрыла калитку. Настороженно оглядела асфальтовую пустую улицу, осветленную лужами. - Пойдемте, - провела их в дом. Смахнув грязь с пальцев, тщательно задернула занавески. - Посидите здесь, только не выходите - упаси бог…

Исчезла и загремела чем-то на кухне.

- Мне тут не нравится, - оглядываясь, сказала Кикимора.

- Ты можешь идти, куда хочешь, - сквозь зубы, неприязненно ответил Герд. - Что ты ко мне привязалась, в конце концов, я тебя не держу. - Сел и сморщился, осторожно массируя коленную чашечку.

- Болит? - Кикимора тоже накрыла ладонью его колено. - Жаль, что я тогда сразу не посмотрела тебе эту ногу. У тебя кровь так текла - я испугалась. Честное слово, я завтра подтяну связки, я уже, пожалуй, смогу…

Она нашла его, почти неделю назад, когда Герд лежал на склоне горы, мокрый и обессилевший. Отыскала пещеру, скрытую от посторонних взглядов, и затянула ему рану в боку, потеряв сознание к концу сеанса. Трое суток она кормила его кисло-сладкими, дольчатыми, как чеснок, дикими луковицами, - где только их доставала? - пока он не смог ходить.

Он бы погиб без нее.

В пещере он и увидел, как в наваждении, и городок этот в долине, и этот дом, и даже комнату, где они сейчас находились: светлые чистенькие обои, герань на окнах.

- Ты все-таки лучше бы шла на юг, - сказал он. - Вдвоем труднее, и мы слишком разные…

- Не надо, - попросила она.

Вернулась женщина и сунула им теплые миски и по ломтю хлеба: - Ешьте, - сгибом пальца провела по покрасневшим глазам.

- Спасибо, - ответили они не сговариваясь.

Суп был фасолевый, очень густой, с волокнами мяса. Челюсти сводило - до чего вкусный суп. Герд мгновенно опорожнил свою миску. Хлеб он есть не стал, а завернул в салфетку и спрятал в карман. Мало ли что.

- Как там в Маунт-Бейл? - тем временем поинтересовалась женщина.

- Все разрушено.

Женщина вздохнула.

- Господи, какие тяжелые времена… Ну, ничего - бог вас простит…

Подняла руку, чтобы перекрестить, - опомнилась и несколько торопливо забрала у них миски.

- Что ж, поели, и - ладно…

Кикимора судорожно поправила сползающую дужку очков. Дужка пока держалась, там где Герд скрепил ее проволокой. Счастье еще, что завернули на ту помойку. Хорошие раскопали очки - большие, дымчатые, закрывают половину лица.

- Вы нам поможете? - напрямик спросил он. - Нам некуда идти. Ведь это - «станция»?

Женщина откинулась и пальцами прижала испуганный рот. Заскрипели тяжелые половицы в прихожей. Пожилой плотный мужчина в брезентовом комбинезоне вошел в комнату, сел и выложил на стол руки, темные от загара. По тому, как он это сделал, чувствовалось, что - хозяин.

- Ну? - спросил не очень любезно.

- Мне о вас рассказывал Карл Альцов.

Эту ложь Герд, чтобы было проще, придумал заранее.

- Какой-такой Альцов?

Герд объяснил.

- Не знаю, не слышал, - сурово отрезал хозяин.

Кикимора сейчас же толкнула его ногой под столом - мол, пошли.

- Вы с «подземной железной дороги», - сказал Герд. - Я это точно знаю. «Проводник» или, может быть, даже «начальник станции». Вы спасаете таких, как мы…

- Да ты, парень, бредишь.

Хозяин был по-фермерски непоколебим.

- Ладно, - сказал Герд, пытаясь, несмотря на отчаяние, держаться спокойно. - Ладно, значит, вы не «проводник» и не «начальник станции»? Ладно, тогда мы отсюда уйдем, конечно. Но сперва я, пожалуй, вызову сюда дежурный причт «братьев». Пусть окропят дом святой водой. Бояться вам нечего…

- Господи, боже ты мой! - так же, как во дворе, ахнула женщина.

Взялась за притолоку, замерла, точно боялась упасть.

Хозяин резко повернул к ней голову: - Цыть! - Раздул ноздри, как показалось Герду, набитые жесткими волосами. - Ну-ка выйди на улицу, посмотри - там, вокруг.

- Они - что придумали…

- Выйди, говорю! Если заявится этот… ну - заверни, значит. Как хочешь, а чтобы духу его тут не было!

Женщина послушно выскользнула.

- Сын у меня записался в «братья», - как бы между прочим сообщил хозяин. - Револьвер вот такой купил, свечей килограмм - сопляк… Так что за благодатью теперь далеко ходить не надо. - Вдруг, протянув руку, сорвал с Кикиморы дымчатые очки, повертел выразительно и бросил на стол - сильней, чем надо. Оправа переломилась. Кикимора вскрикнула и закрыла руками выпуклые фасеточные глаза.

- Ну? Кого ты собираешься звать, парень?

Герд молчал. Неприветливое было лицо у хозяина. Чугунное, как утюг, шершавое, в выветренных мелких оспинках.

- Когда сюда шли, видел вас кто-нибудь? - спросил тот.

- Видел, - Герд, как получилось, описал человека в помятой шляпе.

- Плохо, - сказал хозяин. - Это брат Гупий - самый у них вредный.

Он задумался, глядя меж прижатых к столу больших кулаков. Не поможет, решил Герд про себя. Наверное, побоится. Хотя бы переночевать на разок пустил. Надоело - голод, и грязь, и промозглая дрожь по ночам в придорожных канавах. Они мечутся по долинам от одного крохотного городка к другому.

Как волки.

- И, между прочим, - сказал хозяин. - Вчера у нас такого, без благодати, уже поймали. Из «Приюта Сатаны», как я понимаю. Худущий такой, с красными глазами, в соломенном блинчике… Не знаешь, случаем?

- Нет, - похолодев, ответил Герд.

- Ну, дело твое… Длинный такой, оборванный. Притащили его прямо к церкви. Отец Иосав сказал проповедь: «К ним жестоко быть милосердными»…

- Пойдем, пойдем, пойдем!.. - Кикимора, даже подвывая как-то, дергала Герда за край рубашки.

Рубашка, обнажая тело, вылезала из джинсов.

- Цыть! - хозяин громко засадил ладонью в столешницу. - Сиди, где сидишь! Не рыпайся!.. - Посопел, пересиливая очевидное раздражение. Спросил после паузы: - А чего не едите? Ешьте! - Сходил на кухню и снова принес две полные миски. Некоторое время смотрел, как они работают ложками. - Вот что, парень, оставить тебя здесь я не могу. Сын у меня, и вообще - что-то присматриваются. А вот дам я тебе один адресок и - что там нужно сказать.

- Спасибо.

- А то ты тоже - сунулся: Здрасьте, возьмите меня «на поезд». Другой бы, не я, скажем, мог бы тебя - и с концами… - Он отломил хлеба, посыпал солью и бросил в широкий рот. Жевал, перекатывал бугорчатые узлы на скулах. - Господин Альцов, значит, погиб? Дело его, конечно, не захотел к нам насовсем… Да ты ешь, ешь пока, не расстраивайся… Толковый был мужик, кличка у него тут была - «профессор». Мы с него, знаешь, много пользы имели… Правда, не наш. Это уж точно, что гуманист, - добавил он с отвращением. Отломил себе еще корку хлеба. - Ты вот что, парень, поедешь по «станциям», не возражай, делай, что тебе говорят. У нас, парень, с порядком, знаешь, не хуже, чем у «братьев» заведено. Дисциплина еще та, строгая, знаешь… - Скосил глаза на Кикимору, которая, прислушиваясь, затихла, как мышь. - Девчонку, что, тоже с собой возьмешь?

- Это моя сестра, - не донеся ложку до рта, сказал Герд.

- Сестра? Дело твое… Трудно ей будет, но, парень, это уже твое дело… Мы ведь как? Нам, знаешь, чужих не нужно. Который человек - поможем, но чтобы только свой до конца. И так как крысы живем, каждого шорох опасаемся. И этих, и тех. Дело твое, парень… Я к тому, чтобы ты понял - не на вечеринку идешь…

- Я понял, - серьезно кивнул Герд.

- А понял, и хорошо… Теперь адресок, значит, что говорить и прочее… - Хозяин наклонился к Герду и жарко зашептал, тыча в ухо губами. Потом выпрямился. - Запомнил, парень, не перепутаешь?.. Ты вот еще мне скажи, ты же из «Приюта Сатаны», что там думают: мы все переродимся теперь или как?

- Не знаю…

- Не знаю… - Он скрипнул квадратными, как у злодея, зубами. - Тоже, знаешь, не хочется, чтобы у меня вот тут - перепонки. Человеком родился, и лучше, чтобы так оно до смерти и оставалось…

Дверь неожиданно распахнулась, и возникла в проеме растрепанная смятенная женщина.

- Слышите? Звонят!..

Где-то далеко, тревожно и часто, как на пожар, выбрасывал перетеньки визгливый колокол.

У Герда начало стремительно проваливаться сердце.

- Вот он, брат Гупий…

Они с Кикиморой поспешно вскочили.

- Не туда! - строго распорядился хозяин.

Быстро провел их через комнату в маленький темный чуланчик. Повозился, открыл дверь, хлынул внутрь садовый сырой воздух.

- Задами, мимо амбаров и в поле!.. - Ну, может быть, парень, когда-нибудь еще свидимся. Стой! - тяжелыми руками придавил Герда за плечи. - Поймают - обо мне молчи, и адресок тоже забудь - как мертвый. Понял? Ты не один теперь: всю цепочку за собой потащишь…

Он отпустил Герда. Женщина махала им уже с другой стороны дома:

- Скорее!..

Послышались крики - пока в отдалении… Бряканье по железу… Пистолетный выстрел…

Кинулись в небо испуганные грачи.

- Я понял, - сказал Герд. - Я теперь не один.

- Удачи, парень!

- Спасибо.

Бледная испуганная Кикимора, захлебываясь, тащила его на улицу…


Первым добежал брат Гупий. Подергал чугунные ворота амбара - заперто. С грохотом ударил по замку палкой.

- Здесь они!

Створки скрипнули. Вытерев брюхом землю, выбрались из-под них два волка - матерый с широкой грудью и второй, поменьше, с галстучком белой шерсти - волчица.

Брат Гупий уронил палку.

- Свят, свят, свят…

Матерый ощерился, показав величину диких клыков, и оба волка ринулись через дорогу, в кусты на краю канавы, а потом за амбары и дальше - в поле.

Разевая горячие рты, подбежали еще трое с винтовками.

- Ну?.. Где?.. Что?.. Ворон ловишь!..

- Превратились, - постукивая зубами, ответил брат Гупий. - Пресвятая богородица, спаси меня и помилуй!.. Превратились в волков - оборотни…

Главный, у которого на плечах нашито было по три светлых креста, вскинул винтовку. Волки неслись через поле, почти сливаясь с кочковатой травой. Вожак оглядывался, волчица стелилась за ним, точно не касаясь земли. Главный, ведя дулом и опережая матерого, выстрелил. Застыл, будто статуя, секунды на две, щуря глаза.

- Ох ты, видение дьявольское, - мелко крестясь, пробормотал брат Гупий. Подбегали другие, яростные и обозленные люди. Многие тоже - с винтовками. - Ну как ты? Попал?

Главный сощурился еще больше и вдруг в сердцах хватил прикладом о землю.

- Промазал, так его и так! - с сожалением сказал он.

Было видно, как волк и волчица, невредимые, серой тенью скользнув по краю поля, нырнули в овраг…


Загрузка...