Братство фронтовое

Жаренов Александр Сергеевич

Братство фронтовое

Аннотация издательства: Эта книга о людях, которые в дни войны стали солдатами. Ее написал и иллюстрировал своими рисунками художник кино А. С. Жаренов. Он работал на Мосфильме, а когда началась война, ушел ополченцем на фронт, боевыми дорогами прошел путь от Москвы до Берлина. Молодой коммунист был политруком, комиссаром, замполитом, но не забывал и своей мирной профессии: в минуты отдыха рисовал. Из дневниковых записей и рисунков художника на войне и родилась эта книга, рассказывающая о мужестве и стойкости советских воинов, их непоколебимой вере в победу.

С о д е р ж а н и е

От автора

В разгаре лета

Народное ополчение

Ближе к фронту

Первое испытание

Москва в октябре

Начало декабря, начало перелома

Фронтовые будни

Вместо передышки

В новой фронтовой семье

В наступлении

В госпитале

Огни Победы

Не забыть никогда

Не говорю, что жизнь проходит мимо

Она и нынче чересчур полна.

И все-таки меня неудержимо

Влечет к себе далекая Война.

Опять, упав усталой головою

На лист бумаги в полуночный час,

Припоминаю братство фронтовое,

Зову на помощь, полковчане, вас...

Юлия Друнина

От автора

По профессии я художник фильма. С первых дней Великой Отечественной войны ушел ополченцем на фронт. По привычке имел при себе небольшой альбом, блокнот, записные книжки. В короткие минуты отдыха перед боями я поверял бумаге пережитое, делал зарисовки того, что видел, рисовал портреты людей, с которыми воевал. Многое не сохранилось: часть рисунков и записей затерялась во время контузии и ранений, часть погибла под обстрелами и бомбежками. То, что уцелело, я дорисовывал во время лечения в госпиталях, восстанавливал по затертым штрихам записных книжек. После войны это помогло мне в работе над эскизами к кинофильмам Сталинградская битва, Падение Берлина, Совесть мира и др.

Соблюдая в какой-то степени хронологию событий, по зарисовкам, картинам, эскизам составил персональную выставку к 30-летию Победы над фашистской Германией. Она была организована в московском кинотеатре Брест и называлась По дорогам войны. Газета Московский художник писала, что выставка представляла собой как бы реквием, память о прошедшем. Ее посетило свыше полмиллиона посетителей. Многие записи в книге отзывов, пожелания зрителей увидеть созданное мною и в печати побудили меня написать настоящую книгу. В нее вошли некоторые репродукции с работ, представленных на выставке, а также записи о событиях военных лет.

В книге нет ничего придуманного. Я рассказываю о моих фронтовых братьях и сестрах, с которыми свела меня суровая година, показываю людей, шедших в бой за свою великую Родину ради счастья народа, ради жизни на земле.

В разгаре лета

Сегодня воскресенье. Летнее утро. В раскрытые окна врывается легкое дуновение ветра. Наша группа закончила съемки фильма Два командира. У меня отпуск. Я настроился на этюды в Москве. Да и на родину мечтал съездить.

Из комнаты доносятся детские голоса. Проснувшись раньше обычного, дочки щебечут, словно стрижи. Оставляю мольберт, подхожу к детским кроваткам, дочки беззаботно смеются. От нашей шумной возни просыпается жена.

Звонок. Пришел друг по работе, прораб Саша Митрошичев. Молодой поджарый блондин. Скоро месяц, как он находится на лагерных сборах. Непривычно видеть его в выгоревшем военном костюме.

- С добрым утром! Извините, что так неожиданно заявился, - смущенно говорит он. - Забежал на минуту.

- Жаль, что не надолго. Позавтракали бы вместе, а потом на речной трамвай.

- Прогуляться по реке неплохо. Погода самая подходящая. Да не могу. Вчера приехал под вечер. А сегодня вернуться надо. По пути на вокзал решил повидаться с вами.

- Спасибо, что навестил.

- Хорошей прогулки вам.

Мы крепко пожали друг другу руки, и Саша поспешил на электричку.

Только ушел гость, как вбежала соседка. По ее взволнованному виду было ясно: что-то случилось. И мы услышали горестную весть:

- Война началась! Фашисты напали на нас... Жена собрала детей и вышла с ними на улицу. Я прислушиваюсь к радио. И вот:

- Внимание! Внимание! Передаем правительственное сообщение... - раздается голос диктора. - Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну... - Заключительные слова: - Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

Быстро переодевшись, выбегаю на улицу. У подъезда, в скверике, собираются группами жильцы. Забыты воскресный отдых и солнечная погода. Все разговоры о переданном заявлении. Только дети, словно разноцветные мотыльки, порхают возле, им не дано понять страшную сущность начавшегося.

Вместе с жильцами дома мы направляемся к площадке пожарного депо. Толпы людей, прикрываясь от солнца газетами, ладонями, щурясь смотрят на репродуктор, слушают.

Весть о войне до жгучей боли потрясла всех. Никогда, казалось, жизнь не была такой прекрасной, как до этого грозного сообщения...

* * *

Родом я из села Ерлыкова бывшей Владимирской губернии, ныне Ивановской области. Мой отец и мать всю жизнь крестьянствовали. С детства и я привыкал к работе в поле и лесу. Но тянуло меня к другому - хотелось рисовать, особенно цветными карандашами. Нужда, вечные нехватки в хозяйстве не давали мне возможности заниматься любимым делом. Когда я окончил сельскую школу, родители сочли меня достаточно грамотным, и я стал помогать им но хозяйству. Антонина Петровна Каллиопина, воспитавшая в нашей школе не одно поколение, убедила родителей, чтобы я развивал свое увлечение дальше. И вот в 1925 году по командировке губпрофобра я смог поступить в Ярославский художественно-педагогический техникум. Здесь на Тутаевской улице и состоялись мои первые шаги приобщения к изобразительному искусству. В техникуме работали педагогами отличные мастера-художники. Ф. И. Панков заведовал художественной частью и руководил классом живописи. М. К- Соколов и М. И. Недбайло вели живопись, С. Ф. Шитов - рисунок, Б. А. Мещеряков - графику, М. М. Листопад скульптуру. О. А. Панкова преподавала историю искусств. Их многогранный труд, внимание к учащимся останутся навсегда в моей памяти.

Полюбил я и Ярославль, где прошлое как бы встречается с настоящим. Широкая раздольная Волга. У крутого берега пристань. Наверху раскинулся город. Набережная с тучной зеленью, волжский бульвар, картинная галерея, волковский театр. Памятник старины - Спасский монастырь. Известная по революционным событиям фабрика Красный Перекоп (бывшая Корзинкина), Стрелка - место слияния Которосли с Волгой. Разрушенный лицей - след белогвардейского мятежа восемнадцатого года.

После занятий, не заходя в общежитие (оно находилось на набережной в бывшем губернаторском доме), мы, учащиеся, спускались к пристани. Вместе с профессионалами-грузчиками таскали тяжелые ящики с берега по трапу на пароход. Пароход отчаливал, на его место подходил другой, и мы сгружали с него мешки с разным грузом. Так мы зарабатывали себе на жизнь. Ведь стипендиями техникум вначале не располагал. И я, как и все учащиеся, стал получать по 7 рублей 50 копеек в месяц лишь начиная с третьего курса.

В весенние и летние вечера собирались напротив общежития на веранде-сковородке набережной. Всматриваясь в Волгу, в ее просторы, пели русские песни...

Окончив техникум, по рекомендации художественного совета мы в составе десяти человек поехали в Ленинград для поступления в Художественный институт Академии художеств. И здесь приходилось зарабатывать на жизнь. Кто из ленинградских студентов не побывал в порту, не испробовал груза штабелей теса, не слышал многоязычную речь моряков, не видел множества больших и малых пароходов. Водяной шум, всплеск Невы, стук и перезвон металла - все сливалось в общий клокочущий гул жизни порта.

Первое комсомольское поручение - охватить ликбезом население Василеостровского района. Тогда это было главным.

Тридцатый год. Первые шаги коллективизации. В села и деревни направляли из городов коммунистов и комсомольцев. В первые летние каникулы, по заданию Василеостровского райкома комсомола в составе группы из пяти комсомольцев разных вузов мы отправились в Череповецкий район. Прибыв на место, не чурались никакого поручения. Оформляли клуб в доме бывшего мельника, делали доску Почета, иллюстрировали районную газету. Подружились с сельской молодежью. Под гармошку разучивали песни, организовывали спортивные игры. Проводили беседы со взрослыми.

В деревне, что стояла в 3 километрах от села, места нашего расположения, поручили мне провести беседу с крестьянами о значении коллективизации. Отправился туда с утра. Встретил председателя колхоза. Ходил с ним в поле, знакомился с деревней, с ее хозяйством. Рассказывал он о жителях. Пока собирались они после полевых работ, с местными ребятами к вечеру подготовили стенгазету. Для деревни это было новое. Особенно привлекли рисунки и карикатуры.

- Э-э! Да это никак дело рук агитатора! - перешептываясь, кивали в мою сторону.

В это время я отвечал на разные вопросы. Беседа затянулась. Глянув в окно, заметил, как яркий закат сменялся темной голубизной вечера. Подошел председатель колхоза.

- Думаю, пора закругляться. Время позднее, - шепнул он мне на ухо.

Оканчиваю беседу. Медленно расходятся люди. С разными настроениями останавливаются у стенгазеты.

Вышли на крыльцо, Сидорыч предложил переночевать у него. Но я решил отправиться в свою бригаду.

Стемнело. Полил дождь. Вышел к речке. Кое-как, с большим трудом перебрался по разрушенной плотине на другой берег. Промокший, с хлюпающей в ботинках водой поднимаюсь на горку. Иду полем, лугом. Откуда-то сзади слышу дальний окрик, за ним два выстрела. Пули просвистели рядом, и снова тишина. Только легкий шум дождя. Измученный добрел до своих. Друзья волновались за меня, радовались моему возвращению...

Напряженная учеба. Стипендия, общежитие, полное задорной, веселой молодежи. Просторные, имеющие свою историю мастерские. Здесь работали известные художники: по рисунку - П. С. Наумов, Р. Р. Френц, по живописи - П. В. Суриков, А. Д. Гончаров, по театру - М. П. Бобышев, по кино - Б. В. Дубровский-Эшке, Е. Е. Еней. Они дали нам, студентам, путевку в искусство.

А разве забыть прогулки в белые ночи по набережным. Однажды осенью мы участвовали в спасении всего, что было затоплено своенравной Невой. Ленинград - это посещение Эрмитажа, Русского музея. Нередко ездили мы на этюды на Кировские острова.

* * *

Настало время расстаться с Ленинградом, с родной Академией художеств. С командировкой Нарком-проса я, Виктор Иванов и Мария Жукова едем на работу художниками-постановщиками кино. Адрес такой: Москва, Потылиха, Госкино. Потылихой называлась местность на юго-западе Москвы, а Госкино прежнее название киностудии Мосфильм.

Встретило нас летнее солнечное московское утро 1933 года. Перед нами шумная Каланчевка. Гремят со звонками трамваи, гудят автомашины, цокают по булыжнику ломовые лошади с извозчиками в кожаных фартуках. По всей площади снуют пешеходы.

Виктор первым сел на трамвай в сторону Красносельской, к отцу. Мария направилась к сестре. Я думал: как добраться до Потылихи? Сдал свой почти пустой чемодан в багажную и вернулся к остановке. Тут я вспомнил, что в чемодане кроме рисунков и нескольких книг по искусству лежит сверток с хлебом и куском брынзы. Махнул рукой и встал в очередь к трамваю. Одна моложавая тетя с двумя кошелками через плечо указала мне на 40-й номер. До конца. На него и она села. Трамвай пошел через центр: Арбат, Смоленская площадь, Бородинский мост, поворот налево, на Бережковскую набережную. Мимо Брянского (так назывался тогда Киевский) вокзала по булыжной набережной, мимо Дорхимзавода с сероводородным ароматом вокруг. Окружной мост, вдоль насыпи которого расположились какие-то фанерные лачуги. Позже узнал, что этот уголок назывался Шанхаем. Обосновавшиеся здесь стихийно случайные люди и образовали такое поселение. Поздними вечерами проходить здесь было небезопасно.

Проехав под арку моста (в то время была одна арка), я добрался до конечной остановки, до кольца трамвая и оказался на окраине Москвы. На остановке увидел молодого коренастого человека, у которого на плече висел огромный черный ящик, в руках он держал сложенный треножник. Фотограф, - подумал я и обратился к нему с вопросом:

- Как пройти к кинофабрике?

- Пошли, я туда же, - спокойно ответил он, И я направился за ним. Мы свернули в сторону березовой рощи, здесь начинались Воробьевы горы. Прошли по извилистой тропе и вскоре оказались перед небольшой тесовой будкой - проходной No 1. У охранника на плече висела охотничья одностволка. Он посмотрел на нас и пропустил, не спросив у меня пропуска. Мы прошли пустынный двор, вошли в вестибюль, где было прохладно.

Моим спутником оказался фотограф Петр Петрович Бобров. В его огромном ящике находился фотоаппарат Ментор. Бобров показал мне, как пройти в комитет комсомола. Там меня встретил светлокудрый, худощавый секретарь комитета комсомола Паша Серегин. Он посмотрел мой комсомольский билет, направление Наркомпроса и стал кому-то звонить. Возвращая мне документы, он улыбнулся и сказал:

- Устраивайтесь с жильем, завтра приходите в отдел кадров к товарищу Жезлову.

В комнате у окна сидел помощник звукооператора, секретарь комсомола техбазы Вано Зауташвили. Пожимая мне руку, Серегин произнес:

- Вот как раз он, - и он показал на Зауташвили, - и проводит вас до барака.

'Я и Вано вышли из комитета комсомола. Прошли мимо столярного и механического цехов, огромного кирпичного здания круглого фундусного склада с названием Берлин и подошли к деревянной проходной No2. Вышли на улицу и направились в сторону бараков. Сегодня на этом месте высится дом No2 с универмагом на первом этаже. В то время там был барачный поселок: десять длинных жилых бараков: барак-баня, барак-кухня с двумя титанами для кипятка. Позже в одном из бараков открыли клуб.

Я поселился в бараке No3, в общей комнате. Здесь жили киномеханики Давид Лапидус, Саша Иванов, их ученик - маленький, юркий Алеша Слесаренко (любимец киномехаников) и молодой модник режиссер мультфильмов Жора Баженов. Возле двери за фанерным закутком ютилась подсобная рабочая А. Петрова с мужем и ребенком. В углу - моя койка-топчан, маленький скрипучий столик, такая же табуретка. Позже по указанию коменданта бараков А. Елояна мой уголок отгородили фанерной перегородкой. Итак, с жильем наладилось. Я быстро познакомился с новыми друзьями, и первым из них был Вано Зауташвили. Он на Госкино перешел со студии А. Ханжонкова. (Во время Великой Отечественной войны храбро сражался с врагом, был несколько раз ранен. В 1961 году, будучи пиротехником в экспедиции по картине Алые паруса, погиб на трудовом посту.)

Шло время. Студия достраивалась, реконструировалась. Мосфильмовцы, несмотря на все трудности, работали, снимали картины с большим подъемом.

А трудностей было много: неблагоустроенные павильоны, где зимой гулял холодный ветер, съемки проводили в пальто и рукавицах. В бараках тоже было холодно, зимой промерзали стены, люди часто болели.

Мы всегда радовались приходу весны, теплым солнечным дням. В свободное от работы время благоустраивали территорию студии, сажали деревья, выращивали аллеи. Сейчас деревья выросли и стали большими.

В предвоенные годы на Мосфильме снимались многие картины - режиссеров С. Эйзенштейна, В. Пудовкина, А. Роома, И. Пырьева, М. Ромма, Г. Александрова, Д. Марьяна, Г. Рошаля, В. Строевой, А. Довженко, И. Правова, О. Преображенской, А. Медведкина, Т. Лукашевич, А. Птушко и многих других.

В начале работы мне довелось встретиться с очень милым добродушным пожилым человеком - художником Владимиром Владимировичем Балюзеком. С ним работали по фильму Мечтатели. Нельзя не вспомнить имена и других художников, настоящая дружба с которыми помогла мне в- производственно-творческой деятельности: В. Карнаухов и Н. Соловьев (оба погибли на фронте), Г. Гривцов, старшие товарищи - художники В. Егоров, Д. Колупаев, А. Уткин, А. Никулин, В. Рахлес, В. Комарденков, И. Шпинель.

Прекрасным наставником для меня был оператор-художник Л. Косматов. С ним мне посчастливилось работать над фильмами Поколение победителей, Зори Парижа, Гаврош, Семья Оппенгейм.

1934 год памятен особо. В этом году были проведены выборы в Московский и районные Советы. Депутатом Моссовета стал режиссер Г. Рошаль. А во Фрунзенский (потом Киевский) районный Совет были избраны режиссер А. Медведкин, художник-гример В. Шишков, слесарь В. Волков. Вскоре была создана депутатская группа, куда привлекли большой отряд активистов. Руководство этой группой поручили, как депутату райсовета, мне.

К производственной деятельности прибавилась большая и сложная общественная работа. Избиратели нам наказали ускорить строительство дороги к студии и первого жилого дома. Начали с прокладки трамвайной линии от села Воробьева до студии. В 1935 году часть людей из бараков переселили в первый жилой дом. (Этот дом простоял до 1960 года. Сейчас на его месте разбит сквер, сохранились аллеи деревьев, которые посадили сами жильцы.)

В 1936 году развернулось строительство дороги от Окружного моста до студии. В 1938 году пошли первые голубые троллейбусы, позже автобусы. Это был труд огромной массы людей.

Очень много было организационных дел, связанных с Моссоветом и райсоветом. Сейчас, проезжая участок от Окружного моста до школы No 74, вспоминаю те далекие дни, когда мы вместе со строителями сносили земляную гору, которая стояла на пути. Мосфильмовцы часто выходили на субботники и работали с большим подъемом. Огромнейший труд, вложенный в благоустройство Потылихи, принес свои плоды. Сейчас эта улица стала большой магистралью столицы.

Рос наш Мосфильм, увеличивался план по выпуску фильмов. Студия постепенно становилась крупнейшей не только в стране, но и в Европе.

Рассказываю о своей молодости потому, что она типична для поколения, встретившего утро 22 июня 1941 года. Нам не нужно было войны. Мы жаждали труда, творчества, счастья. Но когда враг напал на нашу страну, мы все встали на ее защиту, иа защиту своей жизни.

* * *

В такой же летний день, за несколько лет до войны, в моем родном селе я встретил свою будущую жену. Студентом я не забывал родного Ерлыкова. Ездил туда и в летние, и в зимние каникулы родных навестить, с друзьями повидаться.

Небольшая группа комсомольцев была активом села, вовлекала остальную молодежь в свои дела. И здесь я посильно помогал. Организовывал лекции, кинопередвижки, концерты самодеятельности. Люди села - и стар и млад - все тянулись к школе. Большим успехом пользовалась самодеятельность. Как только что-либо вечером происходило в школе, моя мать, уже пожилой человек, после хозяйственных дел по дому спешила в школу. И так все мужики и бабы.

Школа была маленьким центром культуры. Инициатором всех мероприятий был комсомол, возглавлявшийся тогда молодой учительницей. Она же и заведующая школой.

После нескольких встреч мы подружились. Прошло какое-то время. Лена уехала на учебу в педагогический институт, поступила на работу в Москве... Тогда мы и поженились. Наша работа стала для нас главной радостью. Я ушел в дела киностудии, она учительствовала. Появились дочки - наше счастье. И вдруг: Германия напала на нас!

23 июня с группой товарищей по студии я направился в райвоенкомат. В душных, прокуренных коридорах полно людей. Протискиваемся в одну из комнат.

- Мы военнообязанные, но повесток не получили. Как быть? - обрашаемся к военкому.

Молодой лейтенант оглядывает нас и торопливо интересуется: кто мы, откуда и, не оставляя своих дел, говорит:

- Когда нужно будет - вызовем, не забудем никого.

Народное ополчение

4 июля. Солнце только начинает всходить. С Окружной дороги доносятся гудки и свистки паровозов. Рабочий день еще не наступил, а на студии уже собираются коммунисты с вещевыми мешками. Много провожающих.

В числе отправлявшихся на защиту Родины председатель фабкома А. А. Николаев, начальник производства А. И. Иванов-Аннинский, директор съемочной группы Н. И. Привезенцев, заведующий актерским отделом В. С. Канашенок, ассистент режиссера Вар-тан Кшимишев, помощник директора студии по хозяйственной части А. В. Минин, заведующий мебельным складом С. И. Мареев, начальник малярного цеха И. Г. Жданов, многие рабочие-коммунисты из цехов.

Прощальные объятия, напутствия, пожелания, и автобус, оставляя за собой сизую дымку, увозит мосфильмовцев от привычных любимых дел на неведомое, что обобщалось коротко: на фронт!

Не успели разойтись оставшиеся в Москве, как во двор въехали два автобуса со школьниками. Только недавно их отправили в подмосковный пионерский лагерь, и вот пришлось привезти обратно.

Детей развозят по домам. Расходятся провожающие и встречающие. На студии наступил очередной рабочий день. Завизжали пилы в столярном, залязгал металл в механическом. На бетонной площадке стали готовить аппаратуру для киносъемки...

Прошло два дня. Воскресным утром 6 июля во дворе студии у главного здания в четыре шеренги выстраивается 280 человек. В строю стою и я. В одном кармане пиджака небольшой сверток с бутербродами, в другом - как всегда, блокнот. Гляжу на провожающую меня жену с детьми. Она их целует, что-то им говорит, показывая в мою сторону. Дочурки машут ручонками, я в ответ киваю головой, чувствую на сердце тяжесть, хотя я, как и все, не знал, что расстаюсь с семьей надолго.

В 10 часов колонна работников студии тронулась на место сбора ополченцев Киевского района. Сопровождал нас новый директор студии А. Н. Грошев. До этого он руководил сценарным отделом. Прежний директор А. X. Хачатурьян шел в первом ряду как ополченец. Рядом с ним Анна Васильевна Соловьева, секретарь партбюро. Здесь же редактор многотиражки За большевистский фильм Сима Альтзитцер, звукооператор Борис Филимонов, режиссер Михаил Гоморов, режиссеры Георгий Елизаров, Кирилл Эгерс, операторы Виктор Масленников, Петр Маланичев, Иван Канаев, Николай Смирнов, секретарь комитета комсомола Паша Серегин, ассистент режиссера Миша Калугин, киномеханик Саша Иванов, Николай Листратов - инженер одного из цехов студии, инженер звукоцеха Александр Индлин, механик Леша Чуриков, инспектор отдела кадров Таня Каменская и многие другие сотрудники коммунисты, комсомольцы, беспартийные.

Безоблачное голубое небо. Ярко светит солнце. По Бережковской набережной мы, добровольцы, идем с песней, которая так полюбилась нам всем в предвоенные годы:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля.

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля.

Холодок бежит за ворот,

Шум на улицах сильней!

С добрым утром, милый город,

Сердце Родины моей!

Кипучая, могучая,

Никем не победимая,

Страна моя, Москва моя,

Ты самая любимая.

Узкий, с булыжной мостовой Смоленский переулок. На углу, возле остановки трамвая Б, красное кирпичное здание школы No 60. Здесь, в тени, на тротуарах и мостовой переулка собиралось ополчение 21-й дивизии Киевского района столицы. Вместе с работниками кино подходили люди с Дорхимзавода, ТЭЦ-12, из институтов экономики, истории, философии Академии наук СССР, из других учреждений.

А. X. Хачатурьяна назначили комиссаром 63-го стрелкового полка, А. В. Соловьевой поручили возглавить сангруппу в 21-м запасном полку, в нее вошли С. Альтзитцер, Н. Мартынова, А. Петрова, Т. Каменская и другие. Командир дивизии - кадровый военный, полковник, участник финской кампании А. В. Богданов, работники политотдела А. П. Анчишкин, С. М. Абалин - все из институтов Академии наук СССР. Назначались командиры и комиссары полков, руководители других подразделений.

Большинство людей были направлены в школу No 59, это в Староконюшенном.

Меня и инженера Н. А. Листратова направили на Потылиху в школу No 74. Здесь формировался запасный полк дивизии.

Пробиваемся сквозь неспокойную толпу в помещение. Как и все школы Москвы, 74-я была в те дни военным штабом. Совсем недавно в коридорах школы звенели детские голоса, а теперь здесь хозяевами стали озабоченные учителя, взрослые отцы и матери.

В школе тесно. На каждом этаже рождались новые батальоны. Таблички классов заклеены бумажками, на которых теперь можпо прочитать номера батальонов, рот. В кабинете директора на первом этаже штаб полка. Только здесь можно было видеть военных. В бывших классах, в коридорах - повсюду были штатские. Среди них хлопотала директор школы Н. Ф. Плахина.

Н. А. Листратов как комиссар остался в штабе нашего второго батальона, я направлен политруком в четвертую роту и знакомлюсь с ее командиром Н. М. Иконниковым. Ему за сорок, из запаса. Полный, невысокого роста, затягивается папироской. Командир не спускает с меня глаз. Видимо, думает про себя: Что за политрук мне достался?

В широкой гимнастерке, подпоясанной брезентовым поясом, Иконников то и дело поправляет длинные рукава, спускающиеся на его крупные кисти рук. Синие брюки-галифе, маленькие, гармошкой, поношенные хромовые сапоги еще больше подчеркивают приземистость его тучной фигуры. На голове фуражка защитного цвета.

- Так, значит, будем воевать! - хриплым голосом с одышкой говорит он, пожав крепко мою руку.

- Значит, так, - отвечаю я, разглядывая его круглое отекшее лицо.

Побатальонно только что созданный запасной полк в сумерках покидает школу. По буграм и оврагам Потылихи, через Окружную дорогу ополченцы направляются к Кутузовской слободе. Здесь, в помещениях заводского детского сада, квартируется наш второй батальон.

- Были в школе - теперь попали в детский сад. Остается еще побывать в детских яслях, а там и люльки с молоком к ужину, - шутит Иконников.

Поправляя рукава гимнастерки, он иронически наблюдает за подчиненными, которые, кряхтя и вздыхая,, располагаются на голом деревянном полу, прижимаясь спинами один к другому. После дневных переживаний утомленные люди сразу впадают в сон.

Мы с командиром роты сидим за квадратным столом у большого окна. В вечерней синеве неба вырисовываются силуэты заводских корпусов. Мы долго говорим, как давно знакомые...

Одновременно с комплектованием дивизии руководители предприятий и учреждений нашего Киевского района взялись за работу по оснащению дивизии всем необходимым. На заводе кабельной сети изготовили несколько тысяч шанцевых лопат, Дорхимзавод подготовил котлы для питания. Тароремонтные заводы выделили топчаны и койки, завод имени Бадаева - 10 походных кухонь, завод имени Орджоникидзе - более тысячи котелков. Райком партии направил в дивизию 61 автомашину и обеспечил бойцов дивизии питанием.

* * *

По указанию 33-й армии, в состав которой была передана наша 21-я дивизия, 8 июля мы вышли маршем из Москвы на запад в подмосковные леса.

Летняя ночь. По серой глади асфальта темной лентой растянулась наша колонна. Кто с рюкзаком за плечами, кто с легким чемоданчиком или портфелем, кто просто безо всего, шли в общей колонне в сапогах, ботинках.

Справа - еле заметный силуэт домика. В бывшей деревне Фили стоит изба крестьянина Андрея Севастьяновича Фролова. 1 сентября 1812 года здесь заседал военный совет. Изба, став музеем, так и называется Кутузовской. Летом 1941 года изба-музей стала еще ближе нам, москвичам, уходящим воевать за Отечество. Мы бросаем последний взгляд на окутанную синевой ночи Кутузовскую избу в Филях, на контуры многоэтажных зданий и ускоренным шагом продолжаем марш. Впереди дозоры, по сторонам - боевое охранение. Колоннами, поротно двигаются батальоны.

Постепенно светлеет горизонт, становясь оранжево-красным. Мерцающие звезды одна за другой потухают.

Колонна непомерно растянулась. Идущие в задних рядах, так называемые замыкающие, отстают. Направляющим дается указание замедлить шаг.

Раскаленным диском выкатывается солнце. Меняется окраска неба. Краснота переходит в желтоватую зелень, затем легкую голубизну. Высоко над нами пролетают самолеты, охраняя наш покой. Хотя покоя уже нет.

Первый привал. Располагаемся по обочинам шоссе, на мокрой от росы траве. Поплыла табачная дымка.

Вздыхаем от разных дум, ноет в пояснице, в коленях, осматриваем потертые ноги - болят пятки. На помощь подходят санитарки. Вытаскивают из непривычных тяжелых санитарных сумок бутылки с зеленкой, марганцовкой, старательно промывают и смазывают ноги пострадавших. Вот и практика оказания первой помощи... - шутили мы. А потом снова в путь.

Полдень. Березовая роща неподалеку от станции Катуары, место нашей дислокации, другие направлялись в район Пионерской. Густые купы берез бросают синеву теней. Чувствуем усталость от непривычного похода, валимся на сочную траву, вдыхаем лесной аромат.

Начинаем работы по сооружению палаток-шалашей. Стучат топоры, звенят пилы. Каждое отделение проявляет свое творчество. Кто строит юрту, кто голубятню. В общем, кто во что горазд.

Комиссар батальона Листратов посмотрел и развел руками.

- Что же тут творится, братцы? - удивленно воскликнул он. - Мы здесь пробудем не день, не два. Места укрытий, где будем жить, должны быть малость покрепче. Пока всю самодеятельность прекратить. Вот что, художник, - обратился он ко мне. - Даю тебе задание составить проект. По нему построим шалаш для штаба батальона. По этому образцу будут творить и другие. Понял?

- Как не понять.

- Тогда давай проектируй что-нибудь поинтереснее!

Примостившись на бугорке, начал набрасывать эскиз шалаша-палатки. Вскоре группа строителей-ополченцев с топорами, пилами приступила к выполнению поручения.

На месте кустарника вырос небольшой шалаш-домик, похожий на дачку с изломанной крышей. Цоколь из кругляка, каркас из ветвей. По бокам - по оконному просвету. Внутри маты из прутьев. Перед входом сбоку столик со скамейками. Палатка рассчитана на отделение. Заканчивается отделка, на коньке крыши устанавливаем небольшой красный флажок.

Из-за палатки показываются Листратов и Иконников.

- Как видите, товарищ комиссар, ваше задание выполнено, - доложил я, продолжая сидеть на бугре с блокнотом, вытирая пот со лба.

В это время стоявший сзади комиссара Иконников взмахом руки снизу вверх что-то мне показывает. Строители весело между собой переговариваются, не спуская с меня взгляда. Я не понимаю, в чем дело. Кто-то сзади тыкает меня пальцем в спину. Вскакиваю, растерянно смотрю на комиссара и комроты.

Листратов, подойдя ко мне и повернувшись к Иконникову, дружески говорит:

- Прекрасно сделано. Постарался художник, а докладывать не умеешь.

- Дать задание командирам и политрукам рот, - с довольным видом говорит Листратов, щурясь от солнца, - пусть по образу и подобию срочно приступают к постройке. Главному архитектору запишем благодарность.

Листратов и Иконников пожали мне руку. Мы с Иконниковым направились в свое подразделение. Листратов до прибытия из Москвы командира батальона остался один осваивать новую квартиру.

На следующий день квартиры были готовы во всех подразделениях.

* * *

В рабочей спецовке, в защитной фуражке, из-под которой выбивается пышная шевелюра, старшина роты докладывает:

- Товарищ политрук, рота в полном составе построена!

- Что же, очень хорошо. Здравствуйте, - обращаюсь я к строю.

- Здра-сте, - вразнобой отвечают ополченцы. В соседних ротах слышу то же. Ополченцы запасного полка приступили к занятиям.

Наша рота располагается у небольшого холмика полукругом.

- Так вот, друзья! Понимаю ваше состояние, непривычно вам вдали от домашнего уюта, но идет война. Фашисты бомбят наши города, сжигают села, убивают население, уничтожают все, что создавалось нашим народом многими годами и веками. Советские люди встали на защиту Отечества. Мы с вами находимся здесь, чтобы стать бойцами. Воины Красной Армии сейчас проливают кровь, отдают самое дорогое - свою жизнь, лишь бы остановить врага. Мы с вами обязаны подготовиться здесь, чтобы скорее влиться в общий поток борьбы. Больше пота в учебе, меньше крови в бою, - есть такое суворовское наставление. Будем учиться вместе, как вести себя в строю, осваивать винтовку, пулемет. Мы должны владеть этим оружием.

- А пушкой? - спросил кто-то.

- Если будет нужно, то и пушкой, - в тон отвечал я. - Пока будем приобщаться к пехотному делу, привыкать к воинской дисциплине, учиться отдавать рапорт, приветствовать старших. Таковы задачи запасного полка. Мы обязаны сделать все, чтобы оправдать звание народного ополченца.

Поднялось солнце. Ярко освещенная зелень испаряет влагу. Неугомонные птичьи трели разносятся по лесу. В траве стрекочут кузнечики. С цветка на цветок с жужжанием перелетают трудолюбивые пчелы. Надвигается дневная жара. Ополченцы снимают с себя пиджаки, куртки, держа их свернутыми в руках. Рота двигается повзводно. Впереди командир первого отделения актер Театра имени Вахтангова Борис Свобода, на голову выше остальных. Его сухощавая фигура в сером клетчатом костюме заметно выделяется. Ополченцы пробуют идти с песней, приноравливаясь к строевому шагу. Песня не ладится. Бас Свободы выручает. Смелее подтягивают ему остальные:

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов,

И, как один, умрем

В борьбе за это...

Каждый старается лучше выполнить команду. Но один не четок в поворотах, другой подскакивает на ходу, дабы подладиться под шаг роты.

- Ничего, ничего, не сразу, - хрипло замечает командир роты. Он шагает сбоку, то и дело вытирая рукавом вспотевшую шею над расстегнутым воротом гимнастерки. Иконников подпоясан тем же ремнем из брезента, на нем те же темно-синие галифе в обтяжку. Но вместо сапог гармошкой - черные носки и коричневые тапки. Идя замедленным шагом, командир закуривает папиросу. Только было хотел дать команду Крр-р-ругом!, как его одолевает кашель.

Рота двигается все дальше и дальше, неуверенно замедляя шаг в ожидании команды. Иконников одиноко стоит в стороне, тяжело откашливается. Сердито бросив папиросу и малость отдышавшись, с хрипотой в горле он вместо команды выкрикивает:

- Борис!

Актер Свобода сразу понимает, что хочет от него командир, и громко командует:

- Крр-р-р-у-угом!..

Более четко, с более слаженной песней рота возвращается на обед. Иконников шагает позади строя замыкающим. Заложив правую руку за пазуху, левой потирает глаза, качает головой, проклиная возраст, курево, кашель, Гитлера...

После обеденного перерыва возле палаток в отделениях знакомимся с материальной частью винтовки, пулемета.

Над поляной поднимается легкая завеса вечернего тумана. Лес гудит голосами, слышны переливы баяна. Звенят пилы, стучат топоры - хозяйственники строят подсобные помещения.

На поляне совещание командного состава. Впечатления о первых днях в лагере обобщает комиссар дивизии И. А. Анчишкин.

Член партии с 1917 года, И. А. Анчишкин до войны был секретарем партийной организации Института экономики Академии наук СССР. Война сделала его комиссаром. Это был человек богатырского склада и мягкого характера. В первые дни лагерной жизни он мне запомнился в светлой полотняной косоворотке, подпоясанной черным крученым шелковым поясом, и в темно-коричневых навыпуск брюках.

- Фашисты бросили против нас огромные силы, - говорит комиссар. - Каунас и Львов заняты врагом. Борьба идет на Полоцком, Лепельском и НовоградВолынском направлениях. Наша Красная Армия сдерживает вражеский натиск. Самоотверженно сражаются красные воины, что признает сам враг. Сейчас тяжело, слов нет. Работа над собой, забота о подчиненных - вот наша задача, наше волнение. Потирая руки, комиссар обводит собравшихся взглядом и продолжает: - Привычки мирной, гражданской жизни надо оставить и перестроиться на военный лад. Необходимо подготовиться к лишениям и трудностям - нас ждет фронт.

* * *

Трудно было нам, людям мирных профессий, осваивать военное дело. Но мы понимали, что впереди нас ждут тяжелые испытания, и каждую минуту драгоценного времени мы использовали для своей боевой подготовки: изучали материальную часть винтовки и пулемета, учились стрельбе и штыковому бою, проходили занятия по метанию гранат.

Штаб дивизии принимал все меры для усиления боевой и политической подготовки личного состава. Вот пример одного из приказаний штаба дивизии, который я как политрук старался донести до каждого бойца:

1. Провести беседы со всем личным составом о правах и обязанностях бойца Красной Армии.

2. Добиться умелой заправки обмундирования и снаряжения, воинских приветствий, умения подойти к начальнику, повторения отданных приказаний и их выполнения бегом. Добиться чистоты и опрятности в одежде, умения приветствовать не только вне строя, но и в строю.

3. Добиться строевой слаженности подразделений, требуя четкого строевого шага при всех передвижениях и в повседневной жизни.

4. Командному составу резко повысить требовательность, и в первую очередь к самому себе. Командир должен подавать пример для своих подчиненных всем своим внешним видом, строевой выправкой, четким приветствием старших начальников...

Преобразился облик ополченцев. Вместо пестрых гражданских костюмов, шляп и кепок на всех защитного цвета гимнастерки, пилотки (к ним привыкали с трудом). У командиров на петлицах знаки различия. Кое-кто выглядел несколько комично: у кого гимнастерки и брюки чрезмерно широкие и длинные, у кого, наоборот, узкие и короткие. В свободное от занятий время мы обмениваемся друг с другом одеждой, подбирая ее по своему размеру. Иногда подогнать форму помогают девушки-санитарки.

Распорядок жизни в лагере четкий.

Поздно вечером выпадают минуты короткого отдыха. Собираемся у палаток подразделений. Кто азартно сражается в домино, кто сидит за шахматами. С группой бойцов мы готовим боевые листки. На строевой площадке трудятся болельщики, наблюдающие за игрой в городки. Час отбоя. Лагерь погружается в крепкий сон. На посту лишь дежурные... И вдруг среди ночи прозвучал первый сигнал боевой тревоги. Это случилось ночью. Мы выбежали из палаток со скатками шинелей, вещевыми мешками, куда втискивали все пожитки походной жизни - от зубной щетки с полотенцем и мылом до алюминиевой кружки, котелка, ложки, с громоздкими брезентовыми сумками противогазов через плечо, за поясом саперная лопата. Винтовок и гранат еще не имели.

Украдкой двигаю ногами в сапогах, пытаюсь поправить сбившиеся портянки, навернутые наспех. Не которые надели сапоги на босые ноги, портянки засунули за пазуху. У многих были обмотки с ботинками. Такими неумехами мы попали неожиданно в строй.

- Получены данные о высадке вражеских парашютистов, предлагается прочесать лес. Каждый батальон имеет свое направление, - услышали мы приказ.

Опушка рощи. Исходное положение. Батальоны построились в одну шеренгу и плотной цепью, умеренным шагом трогаются в указанном направлении.

Пробираемся сквозь заросли колючего кустарника, высокие травы, обходим толстые стволы деревьев. Царапают лица ветви, сбивают пилотки. Мы проваливаемся в ямы, преодолеваем холмы, бугры, пружинистые болотные кочки. Шарим руками, ощупываем ногами и саперными лопатами кусты. В лесу тихо, лишь иногда пролетит летучая мышь, а то вспугнешь филина.

Приближается рассвет, усиливается птичий гомон.

Прошмыгнул под ногами какой-то звереныш, вслед за ним - заяц.

На ходу поправляем снаряжение, натершее плечи, шею, поясницу. Пилотками смахиваем с лица паутину. Из-за воротника вытаскиваем разную живность твердого муравья, рыхлого зеленого червя, пахучего лесного клопа с крепким панцирем.

Необношенные кирзовые сапоги натерли ноги, особенно у тех, кто шел с портянками за пазухой. Кое-кто умудрялся на ходу переобуться, поправить сползшие обмотки и снова занять место в строю. Хотелось-курить, промочить горло, что-то проглотить, передохнуть.

Выйдя к ложбине, шедшие слева внезапно остановились. Наша цепочка изогнулась. Возле кустов ольхи - помятая трава, консервные банки, окурки сигарет. Все оказалось немецким. Валялись подмоченные листовки. Их мы подобрали и сдали военкому. Немцы-парашютисты здесь делали привал, но парашютов не видно.

- Бандиты шныряют где-то.

Рассвело. Сквозь стволы деревьев пробивался солнечный свет. Осмотр, или, как его называли, прочесывание, леса подходил к концу. Наша цепь то растягивалась, то сужалась. Край леса. Деревья с мелкими кустарниками. Косогор со скатом вниз, к ручейку. Тут мы и остановились. Перекур. Военком батальона Листратов сообщает о первых результатах осмотра в штаб полка. Освежились ключевой водой. Пыльной проселочной дорогой двигаемся обратно в расположение лагеря.

* * *

Группа ополченцев получает суточный отпуск. С радостным трепетом перед предстоящей встречей с родными отправляемся мы в Москву. В руках узелки с гражданскими костюмами. Киевский вокзал. Многолюдна и неспокойна привокзальная площадь. С трудом втискиваюсь в троллейбус. Остановка на Потылихе. Выхожу. Школа No74. Здесь формировался наш запасной полк. Сейчас возле школы безлюдно. Иду по аллее мимо бараков в сторону своего дома.

На площадке под наблюдением бабушек и мам играют детишки у песчаных горок. Мужчин не видно. Одни в армии, другие - на работе. Часть жильцов занята необычным, но сейчас нужным делом: на краю площадки, за тесовым забором, заканчивают рытье траншеи-укрытия.

Спешу к своим. Жена на кухне. Увидев меня, обрадовалась, повела в комнату. Дочурки сразу не узнали в военном обмундировании отца, а узнав, бросились ко мне.

Какое счастье быть дома, с семьей! Малышки взбираются ко мне на колени, примеряют пилотку с красной эмалевой звездочкой. Пилотка им велика, закрывает глаза, и это вызывает у них смех.

Наступили сумерки. Поужинали. И надо же было случиться такому, что мой приезд в Москву совпал с первым налетом на столицу вражеской авиации. Прозвучал сигнал воздушной тревоги. Раздались неспокойные гудки паровозов с Окружной, завыли сирены.

Дочки только заснули.

- Наверное, учебная, - неуверенно говорю я, пытаясь угадать, что там, за замаскированным черной бумагой окном.

- Нет, настоящая! - взволнованно говорит жена. - На днях была учебная, но сигнал ее звучал по-другому. Она заметалась по комнате, разбудила и стала собирать малюток. Вместе с бабушкой спешно вышли на улицу и направились в бомбоубежище, находившееся в соседней школе. Я остался возле дома. Вот по темному небу скользят лучи прожекторов. Из дома продолжают выходить жильцы, торопясь в убежище. Вот послышались резкие выстрелы, затем глухие разрывы. Все насторожились, прислушиваемся к непривычным звукам. К Москве прорвались фашистские пираты. Прожекторы усиленно нащупывают цели. Зенитные орудия бьют по фашистским самолетам.

- Бомбы, бомбы! - неистово закричали из толпы. Небо над Москвой озарилось заревом пожаров.

Пожилые и больные, матери с детьми укрывались в бомбоубежищах, в земляных щелях-траншеях, вырытых возле домов. Остальные находились на посту противовоздушной обороны. В брезентовых рукавицах, металлических касках бойцы ПВО ходили возле строений, по крышам и чердакам. Сбрасывали зажигалки, гасили их песком, спасали дома от пожаров.

Отбой был дан на рассвете. Толпы утомленных людей потянулись из убежищ. Многие несли на руках спящих детей, завернутых в одеяла и простыни.

Пять часов утра. Утомленные дети крепко спят. Жена, немного отдохнув, на всякий случай простилась со мной, поцеловала сонных малышек и ушла по школьным делам.

- К твоему отъезду постараюсь прибежать, - пообещала она.

То и дело смотрю на часы. Скоро надо быть на вокзале, - думаю я, не отходя от детских кроваток. Бабушка приготовила завтрак. Разбудить или подождать?.. Пора. Бужу детей. Они открывают сонные глаза, но никак еще не проснутся.

После завтрака мы возле дома.

Эля спрашивает:

- Папа, ты сейчас уедешь?

- Папа поедет бить фасыстов, - пролепетала Валя.

Пытаюсь улыбнуться. Дети прижались ко мне. Валя пухленькой ручонкой гладит по моему подбородку. Эля заправляет мои волосы под пилотку.

- Папа, убей фашистов и скорее приезжай к нам.

- И привези гостинцев, - добавляет Валя.

Получив наказ детей, я крепко прижал их к себе, горячо поцеловал...

В это время в воротах показалась жена.

- Еле успела, думала, не застану тебя, - запыхавшись, говорит она.

Я обнял ее, дочек, поцеловал и направился к троллейбусу, то и дело оглядываясь назад. Они махали мне вслед. Дети кричали:

- До свидания, до свидания, папа!..

Я останавливался, смотрел в их сторону. К горлу подступал комок, на глаза навертывались слезы. Молча помахал пилоткой и ускорил шаг. Увижу ли их еще?

- До свидания! - выкрикнул им в последний раз и скрылся за углом...

Я вернулся в расположение части.

Осиротело стоят шалаши-палатки. Ни души, кроме пожилого дневального.

- Роты на занятиях, товарищ политрук, - извещает он меня. Сдвигает на затылок непривычную для него пилотку, разглаживает русые усы. Не торопясь, свертывает козью ножку, закуривает, а потом березовым веником подметает дорожки.

Я спешу на полигон.

- Тремя патронами заряжай! - раздается команда. За ней следует щелканье затворов.

- Огонь! - и тут же групповой залп один, другой, третий.

Первая рота занимается на стрельбище. В стороне во второй роте занятия со станком по наводке винтовки.

Невдалеке, на поляне со скатом к реке, четвертая рота осваивает приемы штыкового боя.

- Коротким ударом - коли! - подает команду командир роты Иконников.

Один за другим подходят ополченцы к висевшему между двумя березами чучелу. Быстрым рывком всаживают в него штык винтовки. Ветви чучела издают хруст. У кого получается ловко, у кого неуклюже. У некоторых штык уходит по ствол и застревает в чучеле. Боец, обливаясь потом, дергает винтовку, чучело качается. Стоящие в стороне скрытно ухмыляются. Командир роты, взяв из рук бойца винтовку, несмотря на свою грузную фигуру, неожиданно для всех делает легкие и быстрые движения. Он ловко выбрасывает левую ногу и туловище вперед, четко производит укол в чучело, тут же выдергивает обратно винтовку и прикладом показывает удар. Проделав это несколько раз, Иконников с тяжелой одышкой возвращает винтовку бойцу, продолжая следить за действиями своих подчиненных.

Поработав на совесть, роты возвращаются с песнями в лагерь.

- Ну, погостил дома? - спрашивает меня Листратов.

- Да, Николай, погостил, - ответил я, по прежней привычке назвав его по имени. - Но по-настоящему не пришлось повидаться с семьей. Как стемнело, объявили воздушную тревогу.

- Да, нам бы не по лесу ходить, а уничтожать фашистскую гадину, рассуждали мы с Листратовым, следуя за ротами по пути в лагерь.

Поздний вечер. После ужина утомленные за день люди расходятся по палаткам. В каждом подразделении дежурит наряд. И... воздушная тревога. По сигналу все люди, кроме наряда, укрываются в земляных щелях.

- Налеты на Москву, а мы укрываемся в каких-то норах, словно в прятки играем, - слышатся ворчливые голоса. - Стыдно даже перед этими земляными стенами, - недовольные говорят ополченцы.

Лучи прожекторов, вонзившись в темную синеву неба, нащупывают в воздухе врага. Послышался глухой, далекий прерывистый гул самолета. Длинные пучки света то сходятся, то расходятся. Смыкаясь, они образуют световые клещи. Вот в центре скрещенных лучей появляется продолговатый блик.

- Смотри, смотри, поймали! - неистово кричит один из бойцов. - Заметался, зверюга!

Бликующий в лучах самолет противника взвивается вверх, мечется, снова спускается, пытаясь выбраться из световой ловушки.

Бьют зенитки. На соседнем поле падают сброшенные в беспорядке бомбы. Самолет освобождается от бомбового груза. Лучи прожекторов словно впиваются в него. Самолет в лучах оказался над расположением лагеря. Металлический свист и вой, затем... оглушительный взрыв в расположении нашей четвертой роты. Дрогнула земля, засвистели осколки. Прижавшись к земле, мы ожидаем еще взрыва. Но его не последовало.

Невдалеке от штабной палатки нашей роты в чаще леса разорвалась тяжелая фугаска. Скосило вокруг деревья. Воздушной волной отбросило в сторону одного часового, другого ранило в ноги. На месте взрыва собрались командиры и политруки. Осматриваем палатки. В одной, где отдыхала смена наряда, заметили крепко спящего бойца. Пытались разбудить, но он молчал. При свете лампы летучая мышь осматриваем спящего. В его левом боку - окровавленная вмятина с застрявшим осколком.

Боец не успел проснуться. Только вчера он просил отпустить его навестить жену и новорожденного ребенка. Отпуск ему разрешили после наряда. Рано утром он собирался поехать к семье. Жена с первенцем получит извещение о его гибели.

Наблюдаем за воздухом. Слышим нарастающий гул с резким шумом и воем. Объятый пламенем фашистский самолет, только что освободившийся от груза, кометой летит вниз. За шумом и воем последовал взрыв, разлетелись в стороны куски самолета. Уйти мессеру не удалось.

В это время санитарки группы Тани Каменской при тусклом свете фонаря оказывают в палатке первую помощь пострадавшим. После перевязки раненых несут на носилках в санчасть полка, а оттуда - в больницу соседнего села, ставшую теперь полевым госпиталем.

Тело Борисова рано утром уложили в гроб, убрали, полевыми цветами, установили в тени берез. Во второй половине дня запасной полк прощается с боевым товарищем. Под винтовочный салют, под звуки духовой музыки однополчанина похоронили на ближайшем кладбище...

И еще один день лета 1941 года памятен ополченцам нашей дивизии. На большой лесной поляне наш батальон выстроился поротно. За небольшим самодельным столом, накрытым кумачом, сидят политработники и командиры из штаба запасного полка. Мы принимаем военную присягу. Один из комиссаров выходит вперед строя и читает текст присяги. Остальные в строю повторяют:

- Я готов всегда по приказу Рабоче-крестьянского правительства выступить на защиту моей Родины - Союза Советских Социалистических Республик...

В целях укрепления воинской дисциплины и поднятия боевого духа бойцов и командиров Московский городской комитет партии учредил в полках и дивизиях народного ополчения боевые знамена - символ революционной верности Родине, Советскому правительству, большевистской партии, символ победы над врагом. Такое знамя было вручено и нашему полку.

Ближе к фронту

Хмурое утро. Серые тучи заволокли небо. Мечется ветер. На станции собираются ополченцы с ночного марша. Укрывшись плащ-палатками, располагаются вдоль забора, под деревьями, возле станционных домиков. Мелкий дождь шуршит по деревьям, крышам строений, выбивает мелкую дробь по нашим плащам.

Миновал жаркий июль. Лагерная жизнь запасного полка кончилась.

Ставкой Верховного Главнокомандования отдан приказ об образовании Резервного фронта и о включении в него дивизий народного ополчения. Дивизия перебрасывается к Смоленску для подготовки оборонительного рубежа, чтобы прикрыть Москву. На платформы грузят вооружение, зеленые, с коричнево-желтой росписью орудия. Укрывают также разрисованными брезентами повозки, походные кухни.

- Учеба учебой, а как будет там? - раздаются реплики.

- Оно, конечно, что лагерь - дом отдыха, - рассуждает усатый ополченец, часто наводивший домашний порядок в лагере. - Подкатим к фронту - все окажется по-иному.

- Хватит брюзжать. Давай лучше закурим по последней здесь, в Подмосковье, - басит Иконников.

- Съежились, словно мокрые курицы? - ворчит Листратов, отряхивая свой плащ. Пытаясь откинуть капюшон от плащ-палатки на голове командира роты, он, наклонившись, кричит:

- Эй, жив ли?

Показывается луковичный нос Иконникова.

- Уж больно рано задумал меня хоронить-то.

- Где же твои санаторные шлепанцы?

- Здесь, здесь. Вот они, - показывает Иконников из-под полы плаща завернутые в старую газету тапки, а сам переминается с ноги на ногу в хромовых сапогах. - Видишь, как играют мои гармошки, - обращает он внимание военкома на свои промокшие сапоги. - Пригодятся и тапки.

- В общем, сапоги всмятку, - шутит комиссар. Иконников прячет сверток с тапками под полу плаща.

- Молодец, все предусмотрел. Как на курорт собрался, - продолжает Листратов, смахивая с лица струйки дождя, стекавшие с промокшей пилотки. Мы понимаем: балагурство - самозащита от грустных мыслей.

Команда на погрузку людей.

Свисток паровоза. Эшелон с ополченцами трогается в путь.

- Прощай, Подмосковье! До свидания, родная столица! - раздаются голоса.

И вот уже под звук гармошки из одного вагона слышится:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед...

Из соседнего вагона раздаются полные гнева слова:

ярость благородная

Вскипает, как волна.

Идет война народная,

Священная война!..

Прислонясь к створкам вагона, я молча наблюдаю за отдаляющимся Подмосковьем. Облокотясь на перекладину, Иконников переобувается в тапки, иногда посматривает на лес, в котором размещался недавно лагерь.

Дождь то усиливается, то ослабевает, превращаясь в мелкую водяную пыль. Освободив место Иконникову, Листратов встает вместе со мной к створкам. Мы с грустью смотрим на затянутые дождевой вуалью поникшие березы, почерневшие поля, потускневшую зелень лугов. Вдали еле заметно тянется кайма леса. Никто из нас тогда не думал, что до победы придется идти страшными дорогами жесточайшей войны почти четыре года.

В такт перестука колес кто-то посвистывал, некоторые дремали, убаюканные качкой поезда. Тихо звучала песня девушек:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит...

Сильный гудок паровоза заглушил песни. Приближались к станции. Замелькали домики с красными крышами. Короткая остановка в Можайске. Паровоз набрал воды из водокачки и медленно, выжимая скорость, двинулся дальше. Вдоль полотна головешками валялись потухшие зажигалки, в стороне скелеты самолетов.

Вязьма. Вокзал разрушен. Накренившись на бок, стоят измятые бензобаки. Враг успел поранить старинный русский город. Станция забита воинскими составами. Одни прибывают, другие отправляются.

В пожелтевшем, пропитанном соленым потом обмундировании, с накинутыми поверх жесткими, темными от дождя плащ-палатками, спешат военные, бренча котелками, чтобы набрать кипятка. Но какой тут может быть кипяток. Довольствоваться приходится холодной водой. Разминаем ноги, курим. Размокшая от дождя земля скользит под ногами.

Гудок паровоза. Все бросились к вагонам. Эшелон тронулся. Двигаемся на Ельнинское направление, на Смоленщину.

Густой хвойный лес. Поляна с огородами, постройками. Разъезд Милятино. Спешная разгрузка. Откуда-то издалека доносится гул в воздухе.

- Ну вот и прибыли, - мягко говорит военком батальона, обводя всех взглядом. - Можете покурить, осмотреть снаряжение. И без шума направимся к своим квартирам.

Небо прояснилось. Сквозь рваные плывущие облака показывается солнце. Люди молча идут по Варшавскому шоссе, туда, где начинаются леса.

- Вот уже на протяжении многих дней по ту сторону Десны идут тяжелые бои. Неспокойно и на других направлениях. 15 августа войска Южного фронта оставили Кривой Рог, 17-го - Николаев, - с горечью сказал военком.

Такие вести не радуют. Среди нас разные люди, с разными суждениями, настроениями. Лева из музвзвода идти дальше не может, ссылается на боль в животе.

- Как ему не корчиться, если он всю дорогу жевал разную зелень да еще запивал из грязных луж, - слышатся сердитые реплики. Лева со стоном распластался на земле. Прибыл пожилой врач. Присев на корточки, осмотрел больного и покачал головой.

- Еще перед маршем я предупреждал его о режиме. Не послушался. Необходимо его изолировать, - заключил врач.

К вечеру мы расположились на привал в глухом лесу.

Вдоль проселочного тракта раскинулась деревня Кузнецы. По одну сторону дома-мазанки, по другую - старые амбары. По обочинам дороги толстые ивы с густыми прядями ветвей, в корявых стволах трещины. В этой деревне, западнее Кирова, разместились батальон связи, интендантство. На ее восточной окраине расположился в новом рубленом доме правления колхоза политотдел дивизии, в соседней деревне Барсуки - штаб дивизии. Рядом деревни Большие и Малые Желтоухи.

На занятом рубеже, находясь во втором эшелоне, мы по 6-8 часов строим оборонительные сооружения: роем окопы, блиндажи, возводим инженерно-противотанковые заграждения, устраиваем минные поля. Для артиллерийских батарей готовим основные и запасные позиции. 4-6 часов в день отводим боевой подготовке. Роты поочередно выводятся в ближайший тыл на стрельбища и полигоны.

Доставалось нам. Но мы не только строили, овладевали знаниями, но и помогали местному населению в сельскохозяйственных работах.

Деревня приумолкла. Овцы, рогатый скот угнаны в тыл. По сочным лугам беспечно гогочут гуси. Ненастные дни сменились по-летнему теплыми: бабье лето. На сжатом поле военные машины нагружают снопами, которые отправляют на ток для обмолота.

То и дело среди жнивья взлетают стаи птиц.

Вместе с колхозниками и подростками трудятся ополченцы.

- А ну, давай, поворачивайся быстрее! - раздаются снизу голоса подающих снопы на машину.

Я стою наверху и, еле успевая принимать снопы укладываю их рядами. Эта работа мне знакома с детства. Густые заросли полыни окаймляли тогда борозды крестьян, отделяя одну полосу от другой. Плоды тяжелого труда грузились на телегу. А сейчас были машины. Воз рос все выше и выше, а снопы все пода-.вали и подавали.

- А ну еще, последний! - звонко кричит снизу Таня Каменская.

Брошенный ею сноп не долетает до меня и падает. Его на лету успевает подхватить Листратов и лихо подбрасывает.

- Вот как надо, - бодро обращается он к Тане.

Машина нагружена. Мы с шофером затягиваем воз шестом и едем к обмолоточной площадке. Безветренный день. Изредка доносятся громовые раскаты с передовой. Хлеб обмолачивается конной молотилкой. Одни подают снопы и заправляют молотильную машину, другие деревянными вилами отбрасывают обмолоченную солому. Сгребают зерно, очищают его на веялке, собирают в мешки. По окончании полевых работ спешат в подразделения.

От командования полка поступает специальное задание - соорудить ложный аэродром.

Поле перед лесом, занятое гречихой, превращается в аэродром с самолетами и ангарами из ветвей и деревьев. Стрелки и саперы трудятся от темна до темна.

- Аэродром что надо! - говорит довольный Листратов. - Может быть, примем наряд на такие забавы? - с усмешкой обращается ко мне Николай.

- Как прикажут, - отвечаю ему, рассматривая результаты труда.

На следующий день рано утром вражеские самолеты роем кружились над аэродромом, сбрасывая бомбовый груз на ложное поле.

Участились полеты немецкой авиации и непосредственно над расположением дивизии. В каждой роте выделили ручные пулеметы, приспособив их к зенитной стрельбе.

Саперы на земляных работах. На макушке холма, среди поля роют окоп и тут же сооружается наблюдательный пункт. Солнце сильно палит. На горизонте бирюзовое небо переходит в фиолетовую дымку. Вдруг донесся гул в воздухе. Саперы, вытирая вспотевшие лица, всматриваются в даль. Едва видимое звено самолетов. Все ближе и ближе.

- Длинный и тонкий фюзеляж, вражеские, - определяют бойцы. И вот уже над полем взрывы. Клубы земляной бурой пыли и коричневого дыма взвиваются фонтаном.

Саперы скрываются в земляных укрытиях. Пожилой боец с лопатой в руках посматривает в сторону взрыва, покачивает головой и медленно спускается с земляной насыпи.

- И работать не дают, и жить стало вроде опасно, - ворчит он. Свертывая цигарку, сапер не спускает глаз с неба, наполненного гулом самолетов, пулеметной стрельбой.

Два краснозвездных истребителя устремляются навстречу противнику. Дают одну за другой очереди. Завязывается воздушный бой. Объятые пламенем и черным дымом два самолета врага идут вниз. Летчики выбросились на парашютах. Маяча в воздухе, плавно опускаются на поле. Фашисты приземлились недалеко от деревни Малые Желтоухи. Они одиноко стояли среди поля, настороженно глядя на приближающуюся к ним группу ополченцев. Фашистов отвели в штаб дивизии. Это были для нас первые пленные.

Один из них молодой, сухопарый, рыжеволосый. С серым, тусклым взглядом, он стоит посреди избы. Держа руки за спиной, нагло смотрит по сторонам. Вместо ответа дерзко выплевывает:

- Хайль Гитлер!

Другой, как загнанная крыса, мотает головой и сиплым голосом с дрожью лепечет:

- Ихь ферштее нихт...

В их полевых сумках обнаружены именные книжки, черные Железные кресты. Из карманов комбинезонов извлекают карты Смоленской и Московской областей, пистолеты, сигнальные фонари, компас.

Пока допрашивали пленных, в воздухе продолжалась борьба. Один из наших истребителей накренился, задымился и штопором пошел вниз. Среди кустарника раздался взрыв. Подбежав к месту падения, мы увидели изуродованные части самолета. На болотной почве образовалась яма с водой, в ее глубину засосало мотор вместе с кабиной...

Бой не утихает. Оставшийся истребитель яростно атакует вражеский самолет. Вскоре самолет со свастикой, окутанный пеленой дыма, пошел на приземление.

Мы горячо приветствуем нашего летчика, отомстившего за своего боевого друга.

К 1 сентября стрелковые дивизии народного ополчения перевели на организацию и штаты стрелковых дивизий сокращенного состава военного времени. Дивизии сохранили существующие номера и наименования. В реорганизованные стрелковые дивизии народного ополчения входили: три стрелковых полка, один артиллерийский, зенитный дивизион, мотострелковая рота, батальон связи и саперный батальон, санитарный батальон и авторота, а также некоторые другие подразделения.

Реорганизация коснулась и нашей дивизии. Наш запасной полк как выполнивший задачу по обучению и отбору людей был расформирован. Личный состав его распределили по другим частям и подразделениям.

В дивизии был создан отдельный батальон связи, в его задачи входило осуществлять связь командования и штаба дивизии с ее частями и подразделениями. Командиром отдельного батальона связи был назначен москвич, человек уже в возрасте, бывший командир запаса по связи старший лейтенант Иван Сергеевич Жучков. Николай Листратов и я получили назначение в этот батальон. Листратов стал комиссаром батальона, а я - политруком одной из рот.

- Какой же я связист? - высказываю свои мысли Николаю при выходе из штаба.

- Мы с тобой не знали стрелкового дела. В запасном освоили его. С таким же успехом познаем и связь, - успокаивал меня мой друг и комиссар.

Встретился с командиром роты связи коммунистом Михаилом Воробьевым. Он моложе меня лет на пять. Охотно рассказывает о себе. Родом из Калининской области. Работая в совхозе, вступил в комсомол. После армии учился на юридических курсах и получил назначение в городскую прокуратуру. Вступил в партию. Когда началась война, из Калинина прибыл в Москву, а оттуда - к нам в дивизию.

Рабочие, инженеры, художники, артисты, юристы, ученые... Людей каких только профессий не было в нашей дивизии. Но все мы в грозную годину стали солдатами Родины. А вот с Иконниковым пришлось расстаться. Его послали командиром автобата.

Итак, новые заботы в новом батальоне.

После обхода рот, поддерживающих связь штаба дивизии с полками, мы с Листратовым зашли на питательный пункт. Походная кухня осиротело скрывалась под ветхим навесом сарая. На время дождя она прикрывалась брезентом. Сегодня вступила в строй оборудованная кухня, размещенная под бревенчатым накатом на задворках деревни. Кухня стала готовить более вкусно и без перебоев. Осматривая ее, Листратов чмокал от удовольствия губами и говорил:

- Вот это я понимаю - настоящий нарпит!

- Фабрика-кухня, товарищ военком! - веселой скороговоркой подтверждает довольный шеф-повар. - Кухня что надо. Может работать круглые сутки. Мне приятно, люди сыты и вам забот меньше. Боюсь одного, товарищ военком, - вдруг потемнел лицом шеф-повар. - Примета есть.

- Что за примета, рассказывай.

- Да то, как оборудуешься, марш на новые места, под открытое небо. Знаю по передовой. Бывало, сидишь в окопах - ничего. Как благоустроишься, жить-то и не приходится.

- А ты рассчитывал здесь сидеть до конца войны? - удивился Листратов.

В спускавшихся сумерках возле кухни хлопотали старшины рот. Бойцы, бренчавшие котелками, ожидали вкусного ужина с новой кухни.

Поздним вечером мы с комиссаром вернулись к себе на квартиру.

- Уж больно вы долго, ребятки. Поди как проголодались? - Так каждый раз с материнской лаской встречала нас одинокая хозяйка дома тетя Груша. Она в теплых носках собственной вязки, в ватной, бордового цвета стеганке. Мы знаем, перед войной она схоронила мужа. И свое утешение нашла в колхозных делах. Ее дочери в соседних деревнях, их мужья на фронте. Тетя Груша рада была сделать все для военных, защитников страны. В избе ее всегда прибрано, к нашему приходу тетя Груша всегда готовит ужин. И сегодня на столе шипит медный самовар. Хозяйка ставит крынку топленого молока и радушно угощает нас. Сев около самовара, она стягивает с головы на плечи ситцевый платок с цветной каймой, открывая свою седину, наливает в чашки горячий крепкий чай.

Нередко поздним вечером сюда заходят наши товарищи. Комбат Жучков, командир роты Воробьев; частыми гостями были Анна Васильевна Соловьева, Таня Каменская с санитарками/Пили чай, о чем только не говорили, с грустью тянули любимую чапаевскую: Ты не вейся, черный ворон. С нами бодрствовала и тетя Груша.

Ночь. Темно. Небо в зведных крапинках. На улице тихо. Кое-где слышится кашель часовых. Мы бесшумно шагаем к околице деревни. Облокотясь на изгородь, невольно всматриваемся в темноту, вдалеке светится зарево вспышек, похожих на зарницу. Доносится гул артиллерии. Долго мы глядим в сторону передовой. Жучков, набивая трубку, начинает первым наш почти каждодневный разговор:

- Эх! Скорее бы туда! - и, прикрывая спичку, закуривает.

- Не хотелось бы слышать эти раскаты и видеть эти зарева, да что поделаешь? Скоро придется и нам это испытать, - прислонившись к покосившейся березовой изгороди, рассуждает Листратов.

В один из вечеров командиров и политруков вызвали к комбату. В тесном амбаре, где квартировал Жучков, слушаем сообщение об обстановке.

- Против нашей обороны враг сосредоточил крупные силы. Срочно привести батальон в боевую готовность!..

С раннего утра до позднего вечера находимся мы в ротах. Беседуем с бойцами, проверяем имущество связи. Тетя Груша, наблюдая за хлопотами квартирантов, поняла, что мы скоро снимаемся с места.

- Как мне жаль отпускать-то вас, мои дорогие сынки! Я так привыкла к вам, точно к своим детям. При вас и работалось и жилось легче. А как же теперь? Она закрыла лицо руками, горько заплакала.

5 часов утра. Прощаемся со своей хозяйкой. Обнимаем, целуем ее, пожимаем ее трудовые старческие жилистые руки.

- Не волнуйся, мать! За твое внимание сердечное спасибо! Нам пора воевать.

Люди, подводы, машины готовы.

Комбат Жучков и военком Листратов стоят на дороге, проходящей по задворкам деревни. Они молча осматривают обозы. У походной кухни в шинели маленький толстенький шеф-повар рапортует:

- Кухня готова к походу. - И, подойдя ближе к Листратову, шепотом добавляет: - Я же говорил вам, товарищ военком, что придется сниматься.

В это время комбат, погрозив ему пальцем, говорит:

- Ох и шельма! Раньше нас пронюхал об уходе с насиженного гнезда, а потом ссылается на какую-то примету. Бывалый вояка, видно!

Сквозь пелену моросящего дождя батальон связи двигается навстречу боевым испытаниям...

Первое испытание

30 сентября началось генеральное наступление гитлеровцев на Москву.

3 октября фашисты форсировали Десну и прорвали первую линию обороны. Наши части прикрывали подступы к Кирову. Мы еще не испытали боя. Попадали под бомбежки, наблюдали за воздушными схватками советских летчиков с фашистскими. И вот первая встреча с врагом лицом к лицу...

Бой начался с грохота артиллерийской стрельбы. Над нами кружили фашистские самолеты. Нас бомбили. Моторизованная пехота с танками двигалась на наши позиции.

Деревни Погребки, Зимнинские Хутора, Большие и Малые Савки. Враг пытается оттеснить нашу дивизию. Но бойцы держатся стойко. Они нередко переходят в контратаки, вышибая фашистов из населенных пунктов. Вражеские автоматчики пытаются зайти с тыла, но, получив отпор, откатываются. Против вражеской пехоты вели усиленный винтовочный огонь, танки забрасывали бутылками с горючей смесью. С наступлением темноты бой затихал.

Утро следующего дня началось с орудийных залпов. Снаряды все чаще рвутся вокруг КП дивизии. Дымовая гарь просачивается сквозь березовую рощу. Немецкий обстрел усиливается. После каждого взрыва нарушается связь. Еле успеваем ее восстанавливать. Вернулся связист комсомолец Евтехов.

- Только я достиг поля, чтобы восстановить связь, - рассказывает он, - как вокруг начали рваться мины, слышу, как шуршат над головой снаряды. Вначале перебежками, пригибаясь, затем ползком вдоль кабеля добрался до обрыва. Соединил концы. Обстрел не утихает. Снова обрыв. Пытаюсь исправить повреждение. Рука в крови, онемела. Восстановить кабель теперь не под силу. Подоспел Панфилов. Он-то и помог. Быстро добежали до кустарника. Отдышавшись, вернулись к своим. Потрепало шинель, малость задело, - и он показал окровавленную руку. - В общем, получили боевое крещение.

Пока он рассказывает, на его раненую руку санитарки накладывают повязку. Подбегает связной из штаба и, запыхавшись, обращается ко мне:

- Товарищ политрук! Нет связи с Гусем.

Все связисты в разгоне. Посмотрел на Евтехова с Панфиловым. Они поняли мой взгляд. Тут же забрали катушку с кабелем, трубку ТАТ и бросились на очередное исправление линии.

Разрывы снарядов все ближе от командного пункта. Квадрат обстрела сужается. Связистов-повозочников, находящихся в роще, ставим в оборону западной стороны. Приказываем окопаться, зарядить винтовки, наблюдать за открытым полем. Возле кустов справа и слева устанавливаем по пулемету.

Погода дождливая. Солнцу не пробиться. Фашистские самолеты сегодня не полетят.

- Небесное светило теперь не в почете. Жарко и без него, - с горькой иронией говорит Листратов, наблюдая за боевым порядком обозников. Быстрой походкой он переходит от одной группы к другой.

Невдалеке от КП - взрыв. Повредило машину с рацией, ранило радиста, посыльного, у начальника связи А. Ф. Еськова разбило очки. Без них он, как слепой. Я находился на контрольной связи немного в стороне. Спешит комбат Жучков. С ходу предупреждает меня, чтобы следил за телефонной линией.

- Сделайте все, чтобы не было перебоев, - говорит он. - Вашего Воробьева вместе с командиром рации послал за другой.

После наставлений Жучкова направляюсь навстречу ожидаемой машине с радиостанцией. На взмыленной лошади из-за кустов, окутанных дымом, скачет связной из артполка. Спрашивает, где КП дивизии. Показывая ему направление, интересуемся:

- Что случилось?

Резко дергая повод лошади, связной выкрикнул:

- Огурцов нет! - и галопом поскакал на КП.

- Да-а, неважно складывается, - подумали мы, пригибаясь от проносившихся с воем мин.

Подъехал на Рыжке, как щепа, худущий, вечно торопливый политрук оперативного отдела.

- Братцы, нет ли чего проглотить, как волк, голодный, - заправляя льняные пряди волос под пилотку, заикаясь, обратился он.

Вытащил я из кармана кусок хлеба со шпигом, обсыпанный табачной пылью.

- Чем богаты, тем и рады. Сейчас не до обеда.

- И на том спасибо, - промолвил политрук, сдувая табак с хлеба и с жадностью откусывая.

Вскочил на коня и рысью понесся в полк...

Враг усиливает удары на земле и с воздуха. Спускающиеся сумерки озаряются заревом пожарищ. Горят деревни. Орудийный гул, стрекот пулеметов. С воем и свистом пролетают снаряды, с треском разрываются вокруг командного пункта. Крики, стоны раненых, горечь во рту от дыма. Противник теснит наши части.

Под вечер батальон связи получает приказ на отход. Молча покидаем позиции. По мере удаления березовая роща, затянутая туманом и дымом, кажется силуэтом причудливо разбитой скалы. Первой продвигается артиллерия, прикрывая наш отход. Небо заволакивает свинцовыми тучами. Дождь. На сердце камень - мы отступаем...

- Надо отходить, чтобы сохранить силы, - говорят нам. Наша колонна медленно двигается. Идем по деревне Космачево. На улице толпятся жители старые и малые. Они смотрят на нас хмуро и с тревогой. На краю деревни, на крыльце дома - старушка и молодая мать с грудным ребенком. Видя движение пехоты, артиллерии, машин от передовой в тыл, женщины вместе с плачущим ребенком заголосили, обращаясь к нам:

- На кого же нас покидаете?..

Тяжело слышать это. Мы чувствуем упрек, глядя на каждый дом, дерево, клочок земли. С горечью представляем, как завтра фашисты разорят веками стоявшее село, будут глумиться над людьми. Деревня осталась позади. Голоса плачущих старух и матери с ребенком звучат в наших ушах как плач Родины. Долго они не будут давать нам покоя, пока не вернемся, пока не освободим родную землю.

Поздний вечер. Впереди ярко горит подбитая автомашина. Враг ведет минометный огонь. Он обходит наши колонны по сторонам, выбрасывает автоматчиков, строит засады. Беспрерывно пускает осветительные ракеты, посылает трассирующие пули, снаряды и мины, не давая передышки.

Переходим речушку, шаркая сапогами и колесами обоза по ее каменистому дну. Преодолеваем обрывистый берег. Он будто не пускает нас, словно упрекает: Куда вы? Одумайтесь!

Напрягая все силы, толкаем машины по скользкой, мокрой глине. Дорога выводит нас к зарослям и укрывает от врага. Скрипят повозки, фыркают лошади, громыхают машины. Молча идут бойцы. Вместе с военными едут гражданские подводы, сопровождаемые пожилыми мужчинами, увозящими женщин с детьми подальше от врага. Враг приутих, готовясь нанести новый удар. Батальон пробирается по лесным дорогам, преодолевая завалы. Лошади спотыкаются и падают, машины с ревом буксуют. Пересохшее горло смачиваем глотками жижи, собираемой пригоршнями или пилотками в колеях дороги. Только под утро выбираемся из леса.

Перед нами просторное поле, появилось утреннее октябрьское солнце и обогревает промокших, измученных людей. От одежды, упряжи, промокшей в ночном пути от беспрестанного дождя, идет пар. Обоз с лошадьми и машинами свертывает влево на изгибающуюся дугой дорогу. Через деревню он спешит к другому массиву леса. Послышался гул. Всматриваемся в небо. Приближаются фашистские самолеты. Мы залегаем среди жнивья. Под гул моторов, завывание сирен сыплются бомбы. Вздымаются фонтаны земли, столбы смрадного черного дыма. Осколки металла разлетаются по сторонам. Поле покрывается воронками. Бойцы плотней прижимаются к земле. Снова вскакиваем и бежим, лишь бы укрыться от нападения с воздуха. Скрываемся в кустах оврага, в воде с осокой, в тени ската.

Гул моторов усиливается. Крылья с черно-белыми крестами зловеще проносятся над нами. Самолеты один за другим совершают все новые и новые заходы, пикируют, строчат из пулеметов по мечущимся людям.

Закрываем глаза, чтобы не видеть происходящее, затыкаем уши, чтобы ничего не слышать. Прикрытые телами матерей дрожат от испуга дети. Взывают к помощи раненые. Рядом с живыми, распластавшись, лежат мертвые. По полю красным комочком в накинутом одеяльце передвигается малыш. Он пробирается от одной женщины к другой, с плачем разыскивая свою мать. От выстрела стервятника комочек подскочил и скрылся под смятым одеяльцем... Как назло, за все время отхода мы не видим ни одного ястребка. Куда они запропастились? - слышалось вокруг.

Перед заходом солнца достигаем леса и буквально падаем в сырую траву, на валежник. Командир роты Воробьев проверяет наличие людей в подразделении, техническое имущество.

- Предстоит еще тяжелый путь, все должно быть наготове, - внушает он, вытирая лицо пилоткой.

Я задерживаюсь на краю искореженного обстрелом и бомбами поля, с болью в сердце думая о жертвах вражеского налета. Появился командир автобата Иконников. Мы с ним направились в объятую пожаром деревню, куда свернули машины и подводы.

Вот они краски крови и адского пламени войны, - теснится у меня в голове...

Обоз направили в лес, оставшихся в поле подобрали и на подводах доставили туда же. На опушке, направляясь к роте, встретились с Воробьевым. Иконников свернул к автобату. Прибыли подводы. Раненых перевязали, разместили на обоз с имуществом. В хмуром молчании расстаемся с мертвыми, похоронив их в общей могиле...

Наше движение возобновляется. В стороне, слева деревня Ухобичи. Обходим ее.

Враг стремился расколоть наше соединение. Дивизия оказалась оторванной от соседей. Надо было что-то предпринимать.

Сгущается темнота. Моросит нудный дождь. Выбираемся в поле с перекрестком дорог. Сплошное месиво грязи затрудняет продвижение. Люди сгрудились, не зная, по какой из дорог двигаться.

Сердито, негромко переговариваются бойцы, гудят машины. Под выкрики старшины подтягивается со стуком и скрипом обоз. Все нарушается, все перемешивается. Хаос, неразбериха. Люди чертыхаются, стараются разыскать своих.

- Пусть ведут куда-то. Нечего тут месить глину!..

Комбат Жучков и комиссар Листратов собирают своих, дают, необходимые указания.

Батальон связи решает двигаться прямо вдоль оврага. Показавшаяся за перелеском деревня Маклаки охвачена заревом пожара. Поравнялись с кустарником. Слева раздается автоматная очередь. По головным машинам застрочили пулеметы, взвились ракеты. При ярком свете начался минометный обстрел. Колонна батальона заметалась, первые два грузовика оказались подбитыми, застопорив движение остальных. Из первой машины выскочил Листратов и скомандовал:

- К бою!

Установленный на полуторке пулемет заработал. Связисты открыли огонь из винтовок по вражеской засаде. От контраста темноты и ракетных вспышек трудно было что-то разобрать: где свои, где противник. Вскоре пулемет замолк. Один из пулеметчиков убит, другой ранен. Комиссар Листратов рванул меня за плечо:

- А ну, давай на машину!

Он сам лег за пулемет, я подавал ленту.

- Так их!.. - скрипя зубами, зло произнес комиссар, усиленно нажимая на гашетку.

Вскоре пулемет как бы поперхнулся и смолк. Лента пустая, патронов нет.

- Эх!.. - с горечью обиды произнес военком и склонился на максима. В это время его задела вражеская пуля. Поврежденным оказался и пулемет.

Пока вели огонь из пулемета, колонна батальона вместе с командиром Жучковым повернула на другой, обходной путь. Медлить было нельзя. Подобрали раненых. Вместе с ними на машине увезли и комиссара.

Наша группа оказалась отрезанной от основной колонны батальона. Под усиленным обстрелом врага мы пошли вправо от дороги, вниз по скату поля. Когда взлетали ракеты, мы падали на землю и замирали. Как только ракеты потухали, тут же вскакивали и бежали. То пригибаясь, то ползком продвигались по разжиженному дождем полю вниз, к оврагу. Роем летели трассирующие пули, из реактивных минометов огненными стрелами проносились над головами мины. Люди падали, оставаясь бездыханно лежать на сырой земле.

Осколком у меня перебило ремень полевой сумки. Только было попытался ее подобрать, летит раскаленная болванка мины, сливаюсь с землей. Взрыв - и разлетаются с писком осколки. Лицо в грязи, шея и руки в крови. Напрягая усилия, с трудом подбираюсь к сумке. Она оказалась изуродованной вместе с содержимым, среди которого был и бережно хранимый блокнот с зарисовками и записями. Отряхнув сумку от грязи, спрятал ее как самое дорогое под шинель за пазуху.

Вдали и вокруг взлетали немецкие ракеты. Где-то стонали раненые, заглушаемые обстрелом и шумом дождя. Кто-то поднимал голову или руку, пытаясь привстать, но тут же падал, распластавшись на поле, навсегда выбывая из строя живых. Но мы шли и шли. Спотыкались и падали, вставали и двигались, лишь бы не попадаться живыми в лапы фашистов.

Овраг с высокой травой осоки, мелким колючим кустарником. Учащенно бьется сердце. Нестерпимая боль в голове, во всем теле. Валимся на землю, чтобы хоть как-то отдышаться.

Обстрел затихает. Реже взлетают ракеты. В черноте ночи наступает мертвая тишина. Смочили горло болотной водой, перевязали двух раненых. Мне на шею и руку наложили повязки. Затыкаем под ремень намокшие полы шинелей и, держа наготове наганы и винтовки, продолжаем путь.

В нашей группе остались юркий шеф-повар Миша, санитарка Таня Каменская, связисты Горностаев, Пеньков, двое раненых повозочных, политрук Царапов, командир взвода Андрей Ульчук.

Никуда не сворачивая, идем напрямик полем, лесом, переправляемся через речушку. С большим трудом пробираемся болотом. Сплошная трясина с кочками, как на пружинах, с осокой и тростником. В сапогах булькает вода. Мокрое обмундирование, прилипшее к телу белье вызывают судорогу. Тяжелые от сырости шинели висят на плечах тяжелым грузом. Ремень, на котором висят наган в кобуре, подсумки с патронами, натирает поясницу. Ноет тело. В небе изредка появляются просветы. Робко выглядывает бледно-желтый серпик луны и становится нашим ориентиром. Проступает утренняя синева.

Промокшие, усталые, еле-еле выбираемся из болота. Показалась околица деревни.

- Вот бы заглянуть туда для обогрева, - перешептываемся между собой, всматриваемся в сторону деревни. С опаской останавливаемся у изгороди, прислушиваемся к каждому шороху, скрипу дверей. Как испытанного воина, посылаем туда всегда бодрого повара Мишу. Сами выжимаем влагу из подолов шинелей, выливаем воду из сапог.

Из-за крайнего дома Миша подает сигналы руками. Немедля сворачиваем прачечные занятия и спешим на зов. Настороженно входим в избу. Молодуха с грудным ребенком, девушки, двое бородатых стариков: один сидит в углу на полу у двери, другой - рядом на высоком пороге, - затягиваются козьей ножкой.

- Входи, входи, не стесняйся. Мы люди свои, - слышим певучий стариковский голос. Старик привстал с порога, пропуская нас.

В избе нас обдает теплом натопленной русской печи. Пахнет свежеиспеченным ржаным хлебом, душистой махоркой. В углу над столом, перед маленьким темным прокопченным иконостасом, на котором изображены Николай Чудотворец и Богородица с младенцем, робко мигает лампадка.

Оставляя на половицах мокрые следы, мы проходим к столу.

- Как это вас угораздило так вымокнуть, хлопцы? - спрашивает старик, сидящий в углу, увидев воду, сочившуюся из наших сапог.

- Видите ли, папаша, уж очень темно, сбились с дороги, отстали от своих да еще бродили тут по вашему болоту. Едва выбрались. А как увидели деревню, так и потянуло сюда, - смущенно отвечаем ему, скрывая правду. - Да, кстати, надо помочь и раненым, - показываем на перевязанных.

- Оно понятно, - хмуро промолвил старик, потирая бороду пожелтевшими от махорки пальцами. - Болото наше большое. Из-за него мы делаем лишний крюк верст десяток. А напрямик через него у нас никто не ходит. Это уж вы смельчаки. Да никак я вижу и девойку с вами? - удивляется старик, заметив Таню, отряхивающую мокрые русые волосы.

- От страха-то где хошь и с кем хошь побежишь и в огонь полезешь, пробурчала старуха с печи. - Передвигая со звоном жестяную посуду, раздвинула ситцевую занавеску. Прищурясь, она старается разглядеть нас, дескать, что тут за вояки ввалились?..

- Что понимаешь, страх? - прохрипел басом из угла другой старик с обвитой вокруг лица темной густой бородой. - Знаешь, как мы лупили немцев в осьмнадцатом! Да всех их там, интервентов и баронов! Кое-кто из них и сейчас помнит. И сегодня можно лупить. Надо драть их как Сидорову козу! Чтобы знали, как влезать в чужой дом. Наработай сам, а на чужое не пяль волчьи бельмы, от этого они полопаются. - И он, встревоженный нахлынувшим из прошлого, жадно затянулся цигаркой. - В общем, ладно. Вы располагайтесь, ребятки, чего зря брехать. Может, кто курить хочет! - И бородатый дед, поднявшись из угла, протянул кисет. У нас был табак да промок и сырым комком лежал в карманах шинелей. И мы воспользовались предложением. Девушки, видя недомогание Тани, страдания раненых, оказывали посильную помощь в перевязке.

Кряхтя, с печки слезла старуха. Одернув помятую широкую юбку, подтянула концы черного в горошек платка на голове и ушла за перегородку. Вскоре она вернулась с харчами. Принесла на стол крынку молока, подала хлеб, расставила чашки. За это время хозяин дома поправил малость мою полевую сумку и пришил другой ремень.

Оставшиеся в деревне Огульцово жители были заняты хозяйством. Вечерами собирались у кого-нибудь в избах.

- Вместе все веселее, - рассказывает хозяин. - Девчата вспоминают своих парней, бабы толкуют о всяких фашистских страшилищах, а мы слушаем тех и других и успокаиваем себя вот этим доморощенным самосадом. Наша деревня, слава богу, справно жила. Государству помогали и сами в накладе не оставались. А сегодня оставили для себя столько, сколько требуется, и то припрятали. Остальное все переправили, и скот угнали туда, к Москве.

- Придет немец, получит от нас кукиш, - продолжил разговор сосед кузнец Федор Егорович. - Да у нас и еще люди есть. В партизаны ушли. Им ведь тоже надо помочь.

Переобулись, обсушились. Еда, тепло, небольшой отдых придали нам свежие силы. Поблагодарили за гостеприимство и вышли на улицу. Нам желали скорее найти свою часть.

Утро было сырое. Небо затянуто. Порывистый ветер сдувал с деревьев последние желтые листья. С трудом продвигаемся по раскисшей дороге. Особенно тяжело раненым. Преодолевая тяжесть пути, морщась от боли, они стараются не отставать. Минуя поле, по обрыву поднимаемся в рощу старых толстых тополей. Дума у всех одна: где же сейчас батальон?

В соседние деревни ворвались фашистские автоматчики. Могут нагрянуть они и в Огульцово, - передали девушки из деревни Тане.

Надо что-то предпринять. И... тут из-за пригорка сквозь кусты выскочила вездесущая полуторка. Она, как бы ехидно улыбаясь, вывернула на малюсенькую лысинку, охраняемую тополями, и остановилась возле нас. Из кабины стремглав выпрыгнул шофер Комков. Не было предела нашей радости встрече. Комков рассказал нам, что во время перестрелки он умудрился прицепить тросом свой грузовик к машине, увозившей раненых и комиссара. Так он выбрался из-под обстрела. В пути трос лопнул, полуторка осталась на дороге одна. Собрав все силы, Комков сменил продырявленный баллон и стал пробираться на авось. Так он настиг нашу группу. Настроение у нас поднялось. Осмотрели машину. Проверили наличие боеприпасов. Гранаты-лимонки, ящик патронов, укрытый плащ-палаткой. Это уже кое-что. Можно двигаться дальше. Таня села в кабину, остальные - в кузов. Проезжаем вдоль оврага селения Александрово, Верткая, Песочная, Колодези. Приближаемся к большаку.

Наперерез нам медленно идет самолет. Наша машина набирает скорость, насколько позволяет изуродованная колеями и ямами дорога. Редкий перелесок. С большими потугами полуторка преодолевает дорожное месиво, развороченные выбоины. Дорога сворачивает в сторону и выводит на край леса. С правой стороны обрыв. Что там внизу - не видно. Поднимаемся дальше. Показались силуэты людей в касках. Мы насторожились. Машину остановили. С Цараповым и Мишей скрытно пробираемся сквозь заросли, напрягаем зрение. Никого и ничего. Тихо возвращаемся к машине, едем в глубь леса.

Долго ждать не пришлось. По машине ударила автоматная очередь. Вновь останавливаем машину. Быстро спрыгиваем и залегаем возле нее. Автоматчики цепью медленно двигаются в нашу сторону. Подпускаем их ближе. Еще мгновение, подаю команду:

- А ну, по гадам!..

Выскакиваем из-за машины и забрасываем автоматчиков гранатами. Звуки разрывов эхом разносятся по лесу. Клубы дыма встают стеной. Всматриваемся сквозь завесу. Цепь врага разорвана. Однако кое-кто из автоматчиков пытается стрелять. Угомонили и их. Пули врага задели и наших. Раненный в ногу, Горностаев, не вылезая из кузова, прицельно бьет из винтовки, но получает ранение в грудь. Полежав немного, он поднимается с усилием и швыряет гранату в ползущих справа недобитых фашистов. Очередная вспышка огня, резкий гул разрыва прокатывается по лесу. С броском гранаты боец Горностаев падает замертво на дно кузова.

Дым... Невдалеке от машины валяются фашисты. Один какой-то очумелый попробовал ползти, но тут же уткнулся в грязь.

Тело связиста Горностаева похоронили на месте, где стояла полуторка. Маленький холмик обложили вокруг молодыми побегами хвои, как знак памяти о погибшем воине-ополченце. Что было у него в карманах - письма, записная книжка, - забрал с собой.

Пересекаем большак. Повалил мокрый снег. В лесу поутихло. Выхлопы машины. Вспаханная войной глина дороги. Машину приходится толкать. Немного в стороне, накренившись набок, одиноко стоит завязший в грязи трактор-тягач. Тут же валяется ржавая железная бочка. Осмотрев ее, обнаруживаем в ней лигроин.

- Вот, кстати, - обрадовался Комков.

- От голодухи рады и солодухе, - острит Миша, помогая шоферу наполнить бак.

- Теперь порядок! С автоматчиками разделались, горючего достали, только желудок нечем заполнить, хотя и повар при нас, - говорит Комков, запуская еще не остывший мотор. Полуторка, чихая, со стоном трогается с места. Мы ежимся от холода. Пилотки натягиваем на уши, лишь бы как-то укрыться от ветра и мокрого снега. Стучим ногами, засовываем руки в рукава, боремся с ознобом.

Холодный осенний рассвет. Земля затянулась тонкой снежной вуалью с черными разводами. Редкий молодой осинник. Дорога в глинистой слизи от мокрого снега. Машина буксует. В вязком кисельном месиве напрягаемся до изнеможения, чтобы вытащить грузовик, с огромным усилием, преодолевая лесные ухабы, выбираемся к полю, заполненному народам, автотранспортом, обозами. Деревня Стрешнево. Здесь идет эвакуация. За деревней изрытое бомбами поле. Люди обходят застрявшие машины. У сгрудившихся подвод перебранка, крики...

Утренний снегопад сменяется дождем, потом опять снегом. Дорога смешалась со вспаханным полем. Так разворотило ее движение людей, транспорта, перегон скота. Мужчины тянут телеги с грузом. Стучат колеса о края глубокой колеи, скрытой потоками луж. Хлюпает вода под ногами, мычит скот, блеют овцы. На руках изможденных матерей и возле них, вцепившись в их подолы, жалобно плачут дети. Эвакуируются люди, угоняют скот, увозят имущество. Оставшееся позади пылает пожарищем войны...

Так в течение нескольких дней и ночей, через болота и речки, лесные завалы и пласты мокрой земли, мимо немецких засад пробирались мы к своим. И добрались.

Машина, с помощью которой мы преодолели многие километры, помогла нам добраться до старинного русского города Белева. Здесь отходящие воинские части рассредотачиваются по новым участкам обороны. Мы сдали раненых в санчасть и вошли в ближайший дом. Наши желудки безотлагательно требовали какой-нибудь пищи. В доме жила пожилая учительница средней школы. Она пригласила входить смелее, предложила горячий обед. Час отдыха, и мы простились с гостеприимной хозяйкой. Она по-матерински пожелала нам боевого счастья.

На улице, заполненной военными, мы разыскали свой батальон. Это был для нас радостный день. А спустя некоторое время мы участвовали в наступательных операциях, в разгроме врага.

Раненого Листратова после оказания ему первой помощи направили в город Ефремов, оттуда в Тамбов, а затем в Ташкент.

После многих месяцев лечения он был выписан из госпиталя как инвалид войны. Здоровье уже не позволило ему вернуться в действующую армию. Много лет после войны Николай Андреевич Листратов проработал в Министерстве путей сообщения. Дружба наша продолжалась и после войны, и при встрече мы всегда вспоминали испытание первым боем.

Москва в октябре

Из Белева наш батальон был направлен в село Васильевское, что стоит возле шоссе Москва - Серпухов. Оно удивительно напомнило мне родное село в Ивановской области. На войне мы все как-то особенно остро чувствовали тоску по местам, где прошли наше детство и юность. Разглядывая Васильевское, я вспоминал широкую крестьянскую улицу Ерлыкова, добротные дома, покрытые железом или дранкой, окна, украшенные узорчатыми наличниками. Перед каждым домом за резной оградой палисадники. В них сейчас кусты сирени, акации, березы перламутровой белизны с темными кольцами по стволу, с поникшими ветвями. На задворках огороды, погреба, похожие на скворечники, опирающиеся двухскатной крышей на землю. Рядом маленькие избушки с глазком-оконцем - бани.

Как приятно было летом ночью спать в сарае на свежем сеновале. Положишь подстилку в норку, вырытую в ароматном луговом сене, что-то накинешь на себя и погрузишься в крепкий сон. Чего только не увидишь во сне, как в сказке, пока тебя не разбудят ранние петухи или заботливый отцовский голос. На краю усадьбы - навес колхозного тока.

Где-то моя семья, что думают обо мне? - рассуждал я вслух сам с собой, стоя вместе с друзьями-ополченцами возле большака и приводя в порядок нехитрое снаряжение. Мои думы как бы передаются остальным.

- Ничего, не горюй! У меня те же нелегкие мысли, - со вздохом, почти шепотом говорит еще один наш политрук, вчерашний электрик. Да и наш техник-строитель в недавнем Андрей Ульчук все время вспоминает родителей и свою подругу, с которой не успел оформить семейные отношения в загсе. К общему огорчению, многое у нас осталось незавершенным в личной жизни, в производственной, в творческой.

Неожиданно подъехала эмка. Резко затормозив, остановилась. Из машины грузно вылез военный в защитной ватной куртке, в шапке-ушанке и хромовых сапогах. На петлицах его гимнастерки по красному ромбику.

- Никак комбриг, - шепнул мне на ухо Воробьев.

- Ну, чем занимаетесь? - сурово обратился к нам подъехавший.

- Своих собираем, товарищ комбриг, - ответил комбат И. С. Жучков.

Мимо нас двигаются грузовики, медленным шагом, с трудом переступая, идут группами и в одиночку бойцы, командиры. Многие прихрамывают. Кто опирается на винтовки, на суковатые палки. Идут с подоткнутыми за пояс полами шинелей, в жестких от грязи и сырости плащ-палатках, обросшие и усталые люди. Многие сворачивают к нам. Комбриг сурово смотрит на представшее зрелище. Вокруг нас растет толпа военных и гражданских.

- Откуда же вы явились к этим теплым избам? - интересуется военный с ромбом.

- Из окружения, товарищ комбриг. Ополченцы.

- Гм-м! Из окружения! - хмуро произносит он, окидывая собравшихся строгим взглядом. - Испугались фашистов? - с укором глядит на стоящих вокруг.

Слова его вызывают реплику одного из ополченцев:

- Отступают и кадровые части, хотя бойцы и командиры проявляют героизм, бесстрашие...

- Горько, досадно, товарищи, вот я и негодую, - комбриг сплюнул, сдвинул на затылок ушанку и вынул из кармана Казбек. Закурил, оставшиеся папиросы раздал нам. Стряхнув груз одолевавших его тяжелых мыслей, он обращается к нам:

- Здравствуйте, товарищи!

- Здра-а-вствуй-те!.. - отвечаем робко, но, услышав приветствие подобревшего комбрига, мы почувствовали, как на душе у нас полегчало. Уже с другим настроением, с большим вниманием стали слушать его.

- Я уполномоченный Военного совета по данному участку, - отрекомендовался комбриг. - Даю вам трое суток на организацию хозяйства, а затем немедленно приступить к обороне. Соберите людей, приведите их в подобающее состояние, организуйте баню. Не ту, какую я вам пытался задать, - уже с усмешкой произнес он, - а баню жаркую, с чистым бельем. Ясно?

- Ясно, товарищ комбриг, - послышались одобрительные возгласы.

- Вы будете ответственным за выполнение моих указаний, - обратился он к одному из старших командиров. Тот было пытался просить не назначать его, но...

- Приказ - закон! - внушительно сказал комбриг.

- За теми, кто, отступая, подался к Москве, срочно послать. Тех, кто проходит мимо, задерживать. Больным, раненым немедленно оказать помощь. Сейчас же за дело!..

Комбриг еще раз окинул всех строгим взглядом и поехал дальше по большаку в сторону Серпухова.

На оперативном совещании собравшегося в Васильевском небольшого актива политработников, строевых командиров, начальников разных отделов мы обсудили приказ уполномоченного Военного совета. Для укомплектования подразделений решили направить в Москву группу товарищей. В числе их оказался и я. Штаб дивизии 12 октября выдал мне справку:

Удостоверение

Дано настоящее политруку т. Жаренову Александру Сергеевичу в том, что он действительно командируется в г. Москву, на предмет комплектования дивизии, обязательным возвращением в с. Васильевское к 12.00 19 октября 41 г.

За начальника штаба подписался Никольский

За военкома дивизии Потапов

Эту справку я храню и сейчас. На ней стоит печать 21-й стрелковой дивизии (к этому времени в составе Советской Армии нашей ополченской дивизии был присвоен 173-й номер).

Под утро в крытом брезентом фургоне мы выехали.

И вот Москва. Я не был здесь три месяца. Как изменилась столица. От забот военного времени она как бы покрылась сединой. На улицах завалы из мешков с землей, противотанковые ежи из рельс, двухтавровых балок. Улицы полны груженых машин, с грохотом движутся тяжелая артиллерия, танки, спешит конница. В шлемах и полушубках идут бойцы-сибиряки. Это пополнение рядов защитников столицы. Суровы лица людей.

Арбат. Староконюшенный переулок. Возле школы No 59 - скопление автотранспорта, военных. Здесь в школе, как вы помните, формировались части дивизии. При выходе из окружения многие бывшие ополченцы потеряли связь со своими подразделениями и по внутренней логике прибыли к этой знакомой школе.

Составили списки, указали ответственных. Назначили время отправки к месту сбора людей и автотранспорта. После этого я решил, как и другие командировочные, навестить прежнее место работы - студию, а там рядом и наш дом.

На Смоленской площади, как и на Арбате, особая настороженность. Всюду военные. У Бородинского моста зенитки. На Бережковской набережной, напротив ТЭЦ, сооружена металлическая арка. По ее сторонам мешки с песком. Оставлены узкие проезды для автотранспорта, троллейбусов. Окружной мост. В его насыпи три дзота с амбразурами. По бокам арки сооружены баррикады из мешков. Вдоль берега металлические ежи.

Вот и наша Потылиха. Война наложила и на нее свой отпечаток. Парк с березовой рощей превращен в боевой полигон. Роща поредела. Детские площадки и скверы заняты зенитными орудиями. Небольшая дощатая будка - проходная Мосфильма со стороны Воробьевых гор. Первый, кого я встречаю, пожилой кузнец из механического цеха Александр Андреевич Криворотов. Он медленно шел, опираясь на железную палку. До войны мы работали вместе в нашей депутатской группе. Это стараниями таких вот людей преобразился в годы первых пятилеток район студии. Криворотов в старенькой куртке и в таком же рабочем помятом картузе, из-под которого выбиваются в закрутку белые волосы.

- Здравствуй, дядя Саша!

Он удивленно смотрит на меня, а узнав, обрадованно откликается:

- Здравствуй, здравствуй, тезка. Откуда, какими судьбами?

- Откуда могу быть, - показываю на солдатскую шинель. - Как вы-то здесь живете?

Теребя крючок на моей шинели, волнуясь, дядя Саша отвечает простуженным голосом:

- Да как живем? Немец-то, говорят, рядом, - почти шепчет он. - Ведь нельзя и представить, чтобы фашисты оказались в Москве. Для них, что ли, мы хлопотали с тобой в депутатской группе. - Он нервно показал железной палкой на студию. А там что делается? Все заняты эвакуацией. Нам, старым, что делать? Куда ехать-то?.. У меня тут свой домик, семья.

Как могу, стараюсь успокоить его:

- Не волнуйтесь, дядя Саша. Пусть уезжает тот, кто считает нужным. Несомненно, кто-то на студии останется. И ваша посильная помощь здесь будет необходима. Фашистам в Москве не бывать. Будьте спокойны.

Дядя Саша вытер влажные глаза, поцеловал меня по-отцовски на прощание, обернулся и голосом приподнятого тона сказал:

- Знаешь, дорогой наш защитник, эта встреча напомнила наш труд, твоя бойцовская бодрость придала и мне сил. До свидания, до лучших встреч!..

Студия, съемочные павильоны опустели. Большинство ее работников уже выехало в Алма-Ату, чтобы там продолжать киносъемки картин, нужных людям военного времени. Однако несколько старых работников я повстречал. Они рассказали мне, что оставшиеся в Москве производственные коллективы переключаются на выпуск снарядов и другого вида вооружения. Переоборудуются механический и столярный цеха. Здесь будет налажено производство лож для автоматов. Осваивается изготовление десантных лодок, лыж для самолетов. Людей не хватает. На студии осталось человек полтораста кадровых рабочих. Привлекли подростков с Потылихи, из соседнего села Троицкого, деревни Гладышево, учеников ремесленного училища. Работают по 12 часов в сутки, чтобы выполнить задание. Над училищем шефствуют товарищи из Киевского райкома партии.

Среди тех, кто работал на студии во время войны, был старейший коммунист паросилового цеха Плаксин (дядя Андреич - звали его в коллективе). Он работал на студии с начала ее организации. Маленького роста, худощавый, сутуловатый, он вместе со мной шел в партийное бюро и рассказывал:

- Они бомбят, окаянные, а мы делаем свое дело. Тут недавно подбили двух мессеров. Огромные черти.

Партийными делами руководит оператор Василий Сергеевич Переславцев.

- Видишь, мы тоже воюем, хотя нас и считают тыловиками. Иногда бывает очень тяжело, - говорит он.

Расспрашиваем друг друга о людях студии. Василий Сергеевич рассказал, что из добровольцев, первыми отбывших на фронт, многих уже нет в живых. Бывший председатель фабкома Николаев, будучи неоднократно ранен, не покидал поля боя. Он погиб с оружием в руках, как подобает русскому солдату. Та же судьба постигла нашего бывшего директора Хачатурьяна. Он погиб под Сухиничами. Не стало прораба Саши Митрошичева.

- Кто остался здесь, от малого до старого помогают нам. Ночью на крышах, днем - на работе. Запасы картошки, овощей выручают. Многие живут при цехах студии.

Расспрашиваю о семье.

- Эвакуировали в числе других вашу жену с детьми в город Буинск под Казанью, - отвечает Переславцев. - Не беспокойтесь за них. А ваша старушка Федоровна в охране у нас работает.

Старушка Федоровна - это Анна Федоровна, мать моей жены. Ее муж, коммунист, рабочий-текстильщик, умер рано. Трое сыновей служили в Красной Армии. Приехав погостить, она так и осталась у нас. Я поторопился посетить квартиру.

Анна Федоровна обрадовалась моему неожиданному появлению. Дома все вроде на месте: картины на стенах, шкаф с книгами, письменный стол. Окна изнутри закрыты полотнами картин и этюдов. В углу детская кровать, возле нее игрушки. Все сохранилось, как было. А семьи нет. Анна Федоровна да серый кот, так друживший с детишками.

- Как живете?

- Да как мы живем? - со вздохом отвечает теща. - В доме опустело. Скучно мне без вас - вот беда-то. Была бы Лена с малышками, тогда другое дело. Я и игрушки нарочно не прибираю. Так и кажется, ворвутся сейчас баловницы и начнут шуровать тут. Да нельзя им здесь оставаться. Всех людей с такими маленькими студия вывезла. Как им не хотелось уезжать-то!.. - Она не сдержалась и заплакала. Немного успокоившись, вытерла концами шали морщинистое лицо, махнула рукой и продолжала: - Меня тоже уговаривали вместе с ними ехать. Мы, старые, отказались. Немного нас в доме-то. Привыкли. По силе возможности помогаем студии. Сначала работала уборщицей на почте, сейчас - в охране. Днем стою на посту, вечером не прочь бы и отдохнуть, но тут тревога, и опять идешь. Сколько мы этих проклятых зажигалок потушили! Сперва ой как все боялись. Даже мужчины, не говоря о нас, бабах. И рукавицы нам выдали, а все равно было страшно... Потом привыкли. Приспособились сбрасывать эти головешки то в кадки с водой, то в песок. Только вот руки повредила, - и она с тяжелым вздохом показала лилово-красные ожоги.

Командировочные дела не ждут. Стал прощаться:

- Рад встрече. Будьте здоровы, ждите нашего возвращения!..

Поправил шинель, подтянул ремень с наганом в брезентовой кобуре. По старинному обычаю присели. Еще раз обежал взглядом осиротевшую квартиру... Из дома вышли вместе. Анна Федоровна осталась дежурить у подъезда, а я направился на сборный пункт, в школу. По делам пришлось мне проехать до центра, и я увидел Красную площадь. Звезды на башнях зачехлены, Мавзолей Ленина замаскирован. Проходят двое военных. Патруль. Навстречу им проезжает конный патруль. На Театральной площади Большой театр расписан так, что настоящая его форма не угадывается. То же и на Манеже. Даже площади размалеваны несмываемой разных цветов краской. Чтобы сохранить город от налетов вражеской авиации, Московский городской комитет партии, Моссовет организовали службу маскировки. Художники, архитекторы, тех дней решили, казалось бы, невероятную задачу замаскировали многие особенно ценные объекты. В этой работе участвовали видные деятели советского искусства художники А. А. Дейнека, А. Д. Гончаров, архитекторы Д. Н. Чечулин, В. С. Андреев и многие другие. Средствами своего творчества, как и воины, они помогли защитить нашу родную столицу!

В шесть утра на автомашине мы отправились в сторону Серпухова...

В тот день по радио к москвичам обратился секретарь ЦК, МК и МГК КПСС А. С. Щербаков.

- Над Москвой нависла угроза, - говорил он. - Но за Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови... Товарищи москвичи! Каждый из вас, на каком бы посту ни стоял, какую бы работу ни выполнял, пусть будет бойцом армии, отстаивающей Москву от фашистских захватчиков.

Находясь в дороге, мы не слышали этого обращения. Но каждый из нас и так понимал, что судьба столицы зависит сейчас от каждого из нас.

Только к вечеру мы добрались до места сбора. Из села Васильевского мы переместились дальше, за Серпухов, в деревню Венюково. По центральной горбатой улице сновали взад и вперед штабисты.

В эти дни основные части 173-й стрелковой дивизии вели оборонительные бои в районе Каширы и Венева и были переданы в оперативное подчинение 1-го кавалерийского корпуса генерал-майора П. А. Белова. По сложившимся обстоятельствам с учетом новых задач по обороне Серпухова наш отдельный батальон связи, медсанбат и артполк передали в 194-ю дивизию. Командиром был назначен тот комбриг, знакомство с которым состоялось в селе Васильевском. Это был П. А. Фирсов - начальник серпуховского гарнизона, в прошлом участник гражданской войны. Дивизия воевала в составе 49-й армии, заняв оборонительный рубеж в районе деревень Новики, Боровня, Иваньково, Павлове. Штаб дивизии располагался в помещениях совхоза Большевик. Сюда перебрались наш батальон связи и медсанбат, заняв общежития совхоза.

Начало декабря, начало перелома

Начало подмораживать, жестче становится земля. По большаку, грохоча, стягиваются к оборонительному рубежу новые части. Укрытая брезентами, движется новая техника (позже мы узнали, что это были реактивные минометы - катюши), на грузовиках сидят бойцы в бушлатах.

В воздушных просторах к этому времени тоже чувствовались перемены. В небе чаще теперь мы видели наши самолеты.

К началу ноября противник был остановлен на всех участках Западного направления, но на отдельных участках он был еще сильнее нас...

Ни шагу назад! Позади Москва! - таков был девиз защитников столицы. Он перекликался со словами М. И. Кутузова, сказанными им во время Бородинского сражения: Стойте как часовые, позади Москва.

Штаб 194-й дивизии переместился западнее Серпухова, в лес, а с ними и наш отдельный батальон связи.

- Куда мама, туда и дети, - шутили связисты.

Обхожу 'бойцов роты. В тесной землянке, освещаемой фитилем из телефонного кабеля, ежась от холода, прижимаясь друг к другу, коротают минуты отдыха связисты, свободные от дежурства.

- Как дела на участках? - обращаюсь к бойцам.

- Все в порядке, товарищ политрук, - отвечает басом командир взвода Рябчиков. Бывший старшина роты, он рапортовал о сборе ополченцев на первых занятиях в Подмосковье. Теперь Рябчиков - младший лейтенант, командир взвода связи.

- Если в порядке - то хорошо, - обегаю взглядом собравшихся. - Цель нашего сбора - напомнить вам, что завтра праздник 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Демонстрацию устраивать нам не придется. Отметим праздник, как подобает бойцам-связистам, - обеспечим отличную связь, поможем лучше руководить боем. В эти дни враг предпримет разные каверзы. Вот мы и должны быть с вами начеку.

- Можете положиться на нас, товарищ политрук.

- Как всегда - надеюсь.

Морозное утро. Идем с командиром роты Воробьевым на узловые пункты, к связистам. Светлеющее небо затянуто дымкой. Робко падают пушинки снега. Кругом тихо, только хрустит под ногами. Вслед за нами едет, скрипя, повозка-кухня с горячим праздничным завтраком.

Землянка радистов. Они настраивают аппаратуру, ловят в эфире Москву. И мы с Михаилом все - внимание.

Послышались позывные, небольшая пауза... Голос Москвы.

Какой-то особой теплотой повеяло от передачи. Перед глазами, словно мираж, проплыла столица. И... снова позывные. Перекликаются зуммерами полевые телефоны. Немецкое радио разносит всякую брехню, вроде той, что гитлеровские генералы видят в бинокли Москву. И вдруг мы слышим: в Москве, как и в мирные годы, состоялось торжественное заседание Московского Совета депутатов трудящихся совместно с партийными и общественными организациями, посвященное 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. По поручению Центрального Комитета партии с докладом на нем выступил председатель Государственного Комитета Обороны И. В. Сталин. А потом, затаив дыхание, мы слушали из Москвы трансляцию парада на Красной площади.

Парад продемонстрировал решимость отстоять Москву, уверенность в победе над врагом. Надо ли говорить, какой огромный морально-политический подъем испытали мы, как он вдохновил нас на защиту Советской Родины. Забыть это невозможно.

С командиром роты продолжаем обход землянок. Заходим в каждую. Кто у аппарата, кто только что вернулся с линии и обогревается у железной печки. Рады нашему приходу, праздничному поздравлению. Сосредоточенно слушают наше сообщение о празднике в Москве, словно мы с Воробьевым только что вернулись оттуда. Рассказываем и видим, как светлеют лица бойцов. Только у дежурного телефониста Урина взволнованный вид. Одна из линий повреждена. Нет связи с Березой. То и дело поддувает он в трубку. Но... Вот и у Урина лицо расплывается в улыбке. В трубке слышен голос:

- Связь есть! - это доложил с контрольного пункта Евтехов.

Не подвели связисты на праздничной вахте!

Вскоре Евтехов возвращается с линии, снимает с себя катушку с кабелем, из-за пазухи вынимает трубку ТАТ. Отряхнувшись от снега, потирает закоченевшие руки. Спрашиваю: