Братство фронтовое

- Вот и пришли за вами, - говорю раненым. Комок застрял в горле. От пережитого ничего не могу сказать им более вразумительного. - Сейчас вас заберут, облегчат муки ваши. Прощайте, друзья. Надо спешить.

Кругом разрывы. Гарь, громыхание орудий. Писк пуль, осколков. Выбираемся из воронки.

Послышался чей-то стон, заглушенный очередными взрывами.

Вобрав в себя голову, пригибаюсь от обстрела. Спешу вперед. Нагоняю двух связистов. Они пробираются по линии, разыскивая места порывов.

На ходу кричу:

- Леша, еще немного! Поднатужься, и связь будет, и успеха добьемся! - А этот Леша охает, поджав живот и сцепив зубы, тыкается в снег. Вражеская пуля скашивает его. Другой связист продолжает ползти.

Спускаемся в низину оврага. На склоне возле дерева промежуточный телефонный пост. Молодой телефонист лежит с пробитой головой, рядом валяется трубка ТАТ. Здесь-то и оказалось повреждение связи от разорвавшегося снаряда. Подоспевший связист соединил порыв.

Расстилается дым. Небо и земля сливаются воедино.

Гранаты, бутылки с горючей смесью летят в сопротивляющихся фашистов.

Разрозненных бойцов собираем в общий кулак, бросаемся в рукопашную. Еще напряжение, еще усилие, и ударная группа теснит врага. Кто штыком, кто прикладом, кто просто кулаком колошматит фашистов.

- Даешь по гадам! - вырывается из общего грохота и шума выкрик разъяренных бойцов-дальневосточников. Их азарт передается другим. По пятам преследуем запыхавшихся фашистов. - И в хвост, и в вшивую гриву! - кричат дальневосточники, топя фашистов в полыньях реки, образовавшихся от обстрела.

Бредут пленные. Они идут сами, без охраны, только бы выбраться из кромешного ада. Остальные, преследуемые нашими, сбрасывают снаряжение и спасаются кто как может.

Вдали в дыму еле заметно вырисовывается город Жиздра.

- Вперед, вперед, товарищи! - с хрипом кричу бойцам, пробираясь с ударной группой по рытвинам поля.

Со всех сторон обтекаем пожарище. Не задерживаясь, одни просачиваются вглубь, другие уничтожают врага на подступах. Где рывком, где ползком карабкаемся вдоль разбитых строений. И... вдруг что-то непонятное происходит со мной. Правая нога онемела. Сквозь валяный сапог сочится кровь, остаются на снегу темные пятна. Пытаюсь ступать. Ноги не чувствую. Отяжелела голова, перед глазами поплыли круги.

Лежу на снежном скате. Как сквозь туман смотрю на проходящих мимо.

Идут пэтээровцы, положив на плечи длинные стволы противотанковых ружей, бегут автоматчики, спешат бойцы с пулеметами, с катушками кабеля - связисты.

Шуршат замерзшие маскхалаты. Один за другим люди быстро проходят и скрываются за бугром.

Поздний вечер. Ординарец Безлепный вернулся с санинструктором. Они разрезают голенище валенка и освобождают мне ногу. Сняв мокрый от крови теплый носок, делают перевязку. Вспыхнула невыносимая боль. При помощи санинструктора и ординарца с большим трудом добираюсь до контрольного поста. Вызываю КП полка, слышу знакомый голос замполита.

- Товарищ майор, - дрожащим голосом докладываю. - Бригады организованы, связь налажена, задание выполнено!

- Прекрасно! - отвечает майор. - Только что-то не пойму по голосу. Что случилось?

- Особенно ничего. Потревожена нога и... - трубка выпадает из моих рук.

Очнулся в землянке санвзвода. У входа на розвальнях стонут раненые.

Боль расползлась по всему телу, ударяет в голову. Сжав кулаки, я прикусываю язык, дабы не издавать выкриков. Возле меня ординарец Безлепный.

Запыхавшись, влезает Лантух.

- Слушай, - обращается он, пробираясь через раненых. - Опять ты попал! Пожал мне руки и поспешил на контрольный.

Узнав, что произошло, замполит полка дал указание переправить меня в санчасть, а обязанности возложил на Лантуха.

Под утро меня перенесли на разбитые розвальни. Уложили на них и накрыли старыми шинелями. Помогавшие боевые друзья простились со мной. Санитар-повозочный чмокнул, и ветеран Сивко, презирая все невзгоды фронта, медленно зашагал по рытвинам поля, волоча за собой розвальни с ранеными. Сивко везет со скрипом, с толчками. Все кружится перед моим взором.

Лес, санбат, первая помощь. На грузовой - до полевого госпиталя. Снова деревня Лепехино. Недавно здесь проходило пополнение дивизии. Сейчас тут разместился походный полевой госпиталь.

Колхозная натопленная изба. На нарах, на полу с подстилкой соломы раненые. За тесовой перегородкой обрабатывают раны больных. Морозные с узорами окна. Слышится скрип от движения по дороге. В воздухе рев и свист самолетов. Падающие бомбы сотрясают избу.

Я лежу на крестьянском столе, ставшем операционным. Сделали укол, дали выпить чего-то горького. Перебинтовали ноги. Под вечер на автобусе повезли до Калуги. А потом в Москву.

Ранним утром прибываем на Киевский вокзал.

Медсестра раздает раненым документы. Около вагонов суетятся санитары с носилками. Осторожно выносят больных из вагонов.

Ряды деревянных топчанов в общем зале вокзала заполнены ранеными. В серо-зеленых спецовках хлопочут санитары и санитарки. Между топчанами ходят врачи, делают осмотр.

На рассвете размещают раненых в автобусах и развозят по московским госпиталям.

В госпитале

Путь от Киевского вокзала был недалек: через Бородинский мост, Смоленскую площадь, по Садовому в детскую больницу имени Филатова. В годы войны помещение ее заняли под госпиталь.

Приемный покой. Люди в белых халатах - санитарки, сестры, врачи - еле успевают принимать раненых. Уплотняются палаты, расставляются дополнительные койки в коридорах. Едкие запахи йода, карболки, эфира. После ванной, обработки раны, с забинтованной ногой меня положили на свободную кровать в палату хирургического отделения.

Два больших квадратных окна с кремовыми драпировками. Под ними скатанная сверху штора из черной бумаги. Вдоль светлых с кафельной панелью стен пять кроватей. Возле них никелированные столики, накрытые белыми салфетками. За круглым столом двое моих товарищей по палате играют в домино с товарищами из соседней палаты. Двое других раненых - в гипсе, неподвижно лежат в постелях. Из черного круга репродуктора над дверью слышится тихая музыка.

В палату осторожно вошла в белом халате небольшая голубоглазая девушка.

- Добрый день! - ласково приветствует она больных.

- А-а! Настенька, здравствуй! - откликнулись ей из-за стола, не приостанавливая игры в домино.

Она подошла к моей кровати. Из баульчика стала выкладывать на столик приборы для бритья.

- Побреемся, товарищ больной, - с улыбкой обратилась она ко мне.

- Можно. Мы как-то перед боем с другом брились в землянке. Ох, как тогда мечтали побывать в московской парикмахерской у девушки с нежными руками.

Она осторожно помогла мне приподняться. Побрила, освежила цветочным одеколоном, пожелала здоровья и торопливо вышла, неслышно закрыв за собой дверь.

Молодой блондин с бледно-розовым лицом, старший лейтенант Николай Кузнецов ранен осколком в полость живота. Он больше находится в постели. Читает книги, которые приносят в палату.

Иногда для разминки, опираясь на тросточку, добирается до стола, играет в домино, чтобы отвлечься. Его сосед по койке, политрук Егор Сивницкий, постарше. Он прыгает на костылях, то и дело проводит рукой по рыжему боксу. Егор и Николай лечатся здесь уже более четырех месяцев.

Двое других, совсем юных младших лейтенантов, что в гипсе, ожидают со дня на день эвакуации в другой госпиталь для длительного лечения.

Резкая перемена обстановки, усталость клонят меня ко сну. Немного вздремнув, открываю глаза. У моей постели стоит пожилая женщина в медицинском халате с мягкими чертами приятного смуглого лица. Темные с проседью волосы забраны под белый берет. Это врач-хирург, она же начальник отделения Мария Алексеевна Веденская. Она внимательно прощупывает мой пульс.

- Как самочувствие?

- Вроде ничего.

- Нога беспокоит?

- Болит.

- Вам нужен покой, с постели никуда. Завтра осмотрю рану еще раз, решим, что делать. Пока не волнуйтесь. Крепче спите - это самое главное. Сон - лучшее лекарство, - по-матерински ласково говорит она и в то же время требовательно, как врач.

Первая ночь в московском госпитале. Тишина. Резкая боль в ноге. Пробивает пот, часто пью воду, утоляя жажду. Несколько томительных часов, и я заснул. А сон все о том же...

Передовая. Снежные траншеи. Кругом рвутся снаряды, ползут со стоном раненые. Появляется серый с черно-белыми крестами самолет. Огромная махина спускается все ниже и ниже. С воем пикирует. Стрельба...

- Ложись! - ору во все горло.

Просыпаюсь от собственного крика. Приподнимаюсь на локтях. Ничего не понимаю. Вглядываюсь в темноту палаты. Сердце гулко, учащенно стучит. Приходя в себя, слышу храп, стон соседей по койкам... В просвете приоткрытой двери стоит дежурная сестра. Она настороженно подходит к моей койке, склоняется надо мной:

- Что с вами?

- Дайте холодной, холодной воды, - едва выдавливаю хриплым голосом.

Сестра подносит стакан с водой. Дрожащей рукой принимаю стакан, с жадностью выпиваю. Но сна нет. Под утро вроде одолевает дремота. Только забылся, передо мной снова поле боя, движется темно-лиловый танк со свастикой. С металлическим лязгом, грохотом надвигается стальная машина на траншею. Вот-вот раздавит. Не выдержав, кричу:

- Не пройдешь!

И вновь просыпаюсь. Крепко сжатые кулаки, дрожь в теле. Открываю глаза. Тяжело дышу. Чувствую неловкость за свои сонные выкрики. Проснулись соседи.

В дверях снова сестра...

* * *

Наступила весна.

- Даже не верится, что мы живы, - рассуждаем мы между собой, всматриваясь в окна и видя, как снег сходит с крыши, как по водосточным трубам с шумом стекает талая вода.

Трудно понять людям, не знающим фронта, что испытывает там человек. Как преодолевается им страх, как он ощущает близость смерти и борется за жизнь. Люди фронта, по-настоящему поняв ее цену, борются за жизнь. Жить и бороться, чтобы жить... И чтобы жила родная страна... Сейчас и солнце другое. На фронте, на передовой оно не всегда было приветливым. Здесь весеннее солнце воспринимается с горячим биением сердца, вызывая чувство как бы нового рождения.

Взбудоражив себя разными мыслями, раненые надевают больничные халаты и скрытно от врача и медицинской сестры на костылях скачут к выходу на балкон. Меня везут на коляске. Щурясь от солнца, возбужденно наблюдаем за жизнью шумных московских улиц. Нас обдувает влажным ветром. И вдруг появляется Мария Алексеевна. Она делает нам замечание за нарушение госпитального режима. С неохотой возвращаемся в палату. Сбрасываем с себя халаты. Как провинившиеся дети, забираемся в постели.

На фронте переносили и грязь, и холод, пили из дорожной колеи, сосали обледенелый снег, все сходило. А здесь, как в инкубаторе. И как бы ни ухаживали за нами, чуть что - и насморк, и кашель, и недомогание, и бессонница...

Плотно укрываюсь одеялом, содрогаюсь от нестерпимой боли, сдерживаю себя, стараюсь скрыть свои муки. Вдруг чувствую легкое прикосновение к одеялу, робкий мягкий голос:

- Товарищ больной, что с вами?

Из-под одеяла, стесняясь слез, смущенно говорю о боли в ноге.

После завтрака обход врачебной комиссии. Начальник госпиталя, главный хирург, начальник отделения, дежурная сестра с охапкой папок историй болезней. Все в белом. Они подходят к каждой кровати. Мария Алексеевна рассказывает о больных. Комиссия делает свои заключения. Дежурная сестра обязана все записать.

Интересуются моим состоянием. Главный хирург осмотрел мою ногу поверх лангета, врачи о чем-то между собой пошептались и вынесли решение: назначить на операцию...

* * *

Высокий, сухощавый, пожилой профессор-хирург. с засученными рукавами, в тонких медицинских резиновых перчатках. Сквозь роговые очки обежал всех суровым взглядом. Откинул простыню с моей больной ноги. Ласково посмотрел на меня. Жестом руки дал понять: Будь спокоен! Усиленно прощупывает ногу через лангет. Схватив ступню, поднимает ее, резко поворачивает из стороны в сторону, вцепившись в нее своими твердыми, как металл, пальцами.

Стиснув зубы, я сдерживаю себя, чтобы не закричать от боли.

Команда хирурга:

- Включить электроприбор.

Сняли лангет. Осмотрев рану, профессор говорит:

- Ранение тяжелое, товарищ больной. Предлагаю со ступней расстаться. Как вы, согласны?..

Не осознав еще как следует значения слова расстаться, я отрицательно качаю головой.

Минуты обдумывания...

- Тогда будем чистить рану. Операция нелегкая, постараемся сохранить вашу ногу. Операция прошла успешно. Ногу мне спасли.

* * *

День клонился к вечеру. В палате тихо. Сестра принесла запоздалый обед.

- Кушайте, чтобы поскорее поправиться! А на десерт получайте... - и она протянула письмо.

Гляжу на затертые печати на конверте. От жены.

Здравствуй, дорогой! Поздравляем тебя с наступающим праздником Первого мая, шлем сердечный привет с самыми лучшими пожеланиями. Меня интересуют твои дела в Москве. Ты пишешь, что пробудешь еще несколько месяцев. Почему же велишь писать на квартиру, когда там не бываешь? Живешь где-то в другом месте, а где, об этом не говоришь. Прошу тебя объяснить и не наводить тень на ясный день. Да, - думаю про себя. - Бьет по цели. Читаю дальше: Мы живем сносно. Твой костюм продала, как ты велел мне в письме с фронта. На вырученные деньги купила на рынке муки, пшена, масла, сахару. Теперь могу детей хоть иногда кормить блинчиками и молочной кашей. Когда они сыты, мне легче. Иначе я терзаюсь. Никак не дождемся дня нашего возвращения в Москву, на свою квартиру. Пиши и разъясни все! Не обижайся, если неправильно растолковала твое письмо. Беспокойство за тебя вызывает разные мысли. Быстрее отвечай! Целуем тебя все крепко!

Прочитав письмо, держу его на груди одной рукой, другая с папиросой свесилась с постели. Пробую затянуться. Потухла. Кто-то скучает, - такая уж была примета на фронте...

Кладу письмо в блокнот на столике и засыпаю. На другой день, преодолевая недомогание, решаю написать ответ.

Дорогие мои! От души поздравляю вас также с наступающим первомайским праздником. Желаю бодрости, радости, здоровья. За письмо и поздравление сердечное спасибо. Спешу ответить и рассеять ваши сомнения.

Действительно, я скрывал от вас причину, по которой не живу на нашей квартире. Не хотел тревожить. Просил и твою мать, чтобы она обо мне вам не сообщала. Как только получала она письма от вас, то сразу приносила их мне, в госпиталь.

Не волнуйся, не тревожь детишек. Чувствую себя лучше, опасность миновала. Вчера была операция. Прошла хорошо, сегодня, как видите, в состоянии писать вам письмо.

Теперь начну поправляться и ждать вашего возвращения.

Целую - ваш папа.

Вот и открыл секрет. Остается ждать встречи. Буду рад их приезду, буду долго, долго целовать милых малышек, радоваться свиданию с женой...

На следующий день, запечатав конверт, передал письмо пожилой женщине, библиотекарю, разносившей по палатам газеты. Просматриваю свежий номер Правды. В верхнем правом ее углу читаю лозунг первомайских призывов:

Воины Красной Армии! Вас ждут как освободителей миллионы советских людей, изнывающих под. немецко-фашистским игом!

Вперед на запад, за освобождение советской земли!

Сводка Совинформбюро:

В течение 25 апреля на фронтах существенных изменений не произошло. Нашими кораблями в Черном море потоплена подводная лодка противника. За истекшую неделю с 18 по 24 апреля включительно в воздушных боях и на аэродромах противника уничтожен 381 немецкий самолет. Наши потери за то же время - 134 самолета. На отдельных участках шли бои местного значения.

Бои местного значения, - думаю я про себя. Мы, фронтовики, знаем, что это за бои - гибель людей, кровь. В тылу не все понимают их смысл, считают, что они ничего не значат, если нет освобожденных городов и сел. Бои местного значения - по существу основные подступы к освобождению родной земли от фашизма...

Утомленный операцией, раздумьями после письма, читкой газеты, стараюсь заснуть, чтобы отвлечься от переживаний...

* * *

В открытые форточки струится свежий утренний воздух. За окнами воркуют голуби.

Наша палата, как и другие, выглядит празднично. Новые скатерти, салфетки на столиках, новые шторы на окнах. Цветы, чистота. По радио музыка. Первомайский праздник в дни войны... Передается приказ Верховного Главнокомандующего с поздравлением Красной Армии и советского народа с праздником Первого мая.

Врачебный обход. Сегодня он несколько необычен. Вместе с врачами приходят шефы. Поздравляют раненых с праздником, вручают подарки. Вслед за ними по палатам растекаются посетители - родные, знакомые, товарищи по работе, по фронту.

После операции я вновь осваивал костыли. Скачу по коридору. С лестничной площадки третьего этажа заглядываю вниз. Хмурым возвращаюсь в палату. Приставляю костыли к кровати, сбрасываю халат, забираюсь в постель, давая отдых ноге.

К Кузнецову пришли мать и сестренка-школьница в сопровождении Сивницкого. Сам Сивницкий никого не ожидал. В роли разводящего с особым настроением направлял посетителей к другим раненым. Рад бы и он встретить жену, но она живет не в Москве. Приходится довольствоваться письмами. Надеется навестить семью сам, как только поправится. Зато внимателен к другим, подбадривает.

- Ничего, капитан, не волнуйся! Кого-нибудь разыщу и для тебя.

Николай, не вставая с постели, оживленно беседует с родными. Напротив, у другой стены, стоят две свободные кровати. Двух больных эвакуировали для лечения в Куйбышев. Перелистывая сборник стихов Лермонтова, посматриваю на светлые с матовым стеклом двери, за которыми с шумом проходили гости. Но вот открывается наша дверь. Сивницкий, придерживая ее, пропускает группу людей. Вглядываюсь в осторожно входящих в палату и узнаю: это мои друзья по учебе и фронту. Крепкие объятия, поцелуи. Кто в кресле, кто по двое на одном стуле рассаживаются вокруг меня. Вот на край постели присел, опираясь на госпитальную палку с резиновым наконечником, Листратов.

С ним мы уходили в ополчение. После ранения под Смоленском осенью сорок первого года Николай вышел на инвалидность. Сейчас он работает референтом в НКПС. И вот первая встреча в госпитале. Его жена бережно держит букет цветов, не зная, куда его поставить. И вдруг из букета извлекается бутылка кагора.

- Вот, - говорит Вера. - Мне, как не вызывающей подозрения, поручили пронести это. У вас сегодня в проходной очень строго.

- Спасибо вам за то, что вы навестили меня, за ваши подарки. В проделке с цветами, конечно, не обошлось без участия Виктора Иванова? - Я смотрю на коренастого художника. С Ивановым мы вместе учились в Ленинграде, вместе работали на студии, В начале войны его взяли в армию, направили на работу по плакату. Около него художник Маша Жукова. С ней также вместе учились, работали на студии. Она немного с грустью смотрит на меня, лежащего в постели с загипсованной ногой.

Тут же и мой старший товарищ по фронту, бывший командир батальона связи капитан Иван Сергеевич Жучков. Теперь он служит в армейском отделе связи. В Москву прибыл с поручением. Разыскал меня.

- Ну, что ж, друзья! - обратился Листратов к собравшимся. - Поздравим нашего друга?

Приковылял Сивницкий. Присоединился к нашей компании. Скрытно от медицинского надзора подняли тост за первомайскую встречу... Из черного диска репродуктора лилась музыка военного мая...

Деревья одеваются нежной зеленью.

У раскрытого окна мы сидим за столом, накрытым белой скатертью с голубыми цветами. Играем в домино. Идет жестокая борьба. Наши противники сильно нажимают. Мы с Сивницким боимся проиграть с сухим счетом. Правдой и неправдой стараемся размочить. В разгар игры в палату врывается сестра.

- Товарищ капитан! Вас просят к телефону. Оставляю поле битвы. Прыгаю на костылях по коридору. Торопливо беру трубку:

- Алло! Алло! Я у телефона.

Слышу мягкий взволнованный голос:

- Это я Лена. Здравствуй!

- Ка-ак, ты? Здравствуй! Откуда говоришь? - не верю я еще своему счастью, услышав голос жены.

- Из дома. Вчера приехали.

- Наконец-то. Очень рад. Как самочувствие, как дочурки?

- Хорошо, хорошо. Дети не отходят от игрушек. Так соскучились по ним. Хотят видеть папу, - радостно говорит жена. - Ты скажи, как твое здоровье?

- Поправляюсь. Когда ты с ними приедешь ко мне?

- Хочу сначала навестить тебя одна. Узнать, где ты, как чувствуешь, потом соберусь и с ними. Мы здесь, так что теперь увидимся, беспокоиться не нужно. Сегодня отдохнем, завтра буду устраиваться с пропиской, хлопотать о продовольственных карточках, а в воскресенье навещу.

- Хорошо! Ну, до свидания!

На костылях хожу по асфальтовой дорожке двора, по аллее, ведущей к проходной, возвращаюсь обратно к подъезду. Время приближается к обеду. Направляюсь к проходной. Не успел дойти до угла административного корпуса, как невдалеке от бюро пропусков увидел маленькую фигурку. Торопливой походкой спешит ко мне жена.

- Милый мой! Здравствуй! - и стала целовать. - Ты жив! - и прижалась к моей груди.

- Жив, жив, как видишь, - отвечаю я, опираясь на костыли.

Она осматривает меня с ног до головы. Ее взгляд останавливается на костылях.

- Как дети, как их самочувствие? - стараюсь я отвлечь ее.

- Все хорошо, - отвечает Лена. - Как ты? Как чувствуешь себя? Как нога?

Не спеша мы идем по горячему асфальту, мимо парадного подъезда в сад.

Жена оживленно рассказывает, как она с дочками ехала, как прибыла сюда, как жила там, в эвакуации, как рады малышки возвращению в родную квартиру. Как она беспокоилась за меня, особенно, когда узнала, что я ранен и лежу в госпитале.

- Я скрывала от детей, что ты ранен, - взволнованно говорит она. - А сама все думала о тебе, как и куда ранен. Такие черные мысли были в голове, что трудно рассказать...

Здоровье мое шло на поправку. Рука моя потянулась к карандашу. Пытаюсь работать. Делаю в блокноте зарисовки из жизни госпиталя. Обрабатываю фронтовой материал. Пытаюсь писать маслом. Здесь в госпитале я и написал дорогой мне портрет.

Как-то в палату вошла сгорбленная старушка. Черная кофточка с белым воротничком прикрыта госпитальным халатом. Голова совсем седая.

- Дорогие мои фронтовики! - обратилась она к нам. - Хочу по мере сил своих помочь вам, отвлечь вас от тяжестей войны, от недугов.

Это была Екатерина Николаевна Лебедева - правнучка М. И. Кутузова. Бывший научный работник. Она пианистка, собирательница народных песен. В годы войны Екатерина Николаевна шефствовала над ранеными в госпиталях. Кто желал - учила французскому языку. Ежедневно во второй половине дня она в течение часа занималась с ранеными. Во время этих занятий я и писал ее портрет. Писать было нелегко. Но главное, что влекло меня, - это то, что я видел в ее образе Родину-мать, славное прошлое, Кутузова.

Нередко перед ужином для бойцов устраивались концерты. Организатором их был Центральный Дом работников искусств. Все, что проводилось в клубе, привлекало всех. Каждый занимал свое привычное место. Раненые собирались по палатам. Медсестры, как правило, размещались среди больных своего отделения.

В разгар одного из таких концертов меня вызвали к телефону. Беру трубку и слышу знакомый голос.

- Здравствуй, - торопливо говорит жена. - Как настроение, когда навестишь нас?

- Что случилось?

- Ничего, не пугайся. Для тебя, а вместе с тобой и для нас приятное извещение. Почему и должен приехать сам, - бодро говорит жена по .телефону.

- Что за радость, что за извещение?

- Когда приедешь, тогда узнаешь, - упорствовала она.

Направился к замполиту за увольнительной. Обещал помочь.

На следующий день, когда утром проснулся, на столике возле графина с цветами лежала небольшая бумажка с подписью и печатью:

Увольнительная.

Возникла проблема - в чем пойти? На помощь пришли соседи по палате. Достали гимнастерку, брюки, пилотку. Сапоги дала сестра-хозяйка.

Кое-как втиснулся в брюки, разрезав снизу правую штанину. Надел один сапог, о другом не могло быть и речи. Здесь помогла сестра Ася. Она принесла черный чулок, осторожно натянула на загипсованную ногу. Вместо сапога калоша. На костылях вышел на улицу в сопровождении сестры. Она пожелала мне хорошей встречи с семьей.

Сквозь суету города я шел к метро, потом ехал на троллейбусе. Двигаться на костылях было трудно. Пока добрался до дома, сильно устал. Но на душе было радостно. Иду домой.

Вошел в квартиру. Здороваюсь, обнимаю жену. Старшая дочка Эля бросилась в мои объятия. Младшая, Валя, сидела насупившись и молча смотрела на меня.

- Что, не узнаешь? - обращаюсь к ней.

- Валя! Это же папа, - ласково говорит ей сестренка. Она взяла Валю за ручку и подвела ко мне. Поднял их обеих на руки.

- Теперь узнала? - спрашиваю повеселевшую Валю.

- Да-а-а! - медленно протянула она тоненьким голоском. - А ты совсем к нам приехал? - уже живее стала интересоваться Валя. С детским любопытством дочка смотрела на мою ногу, на которую был надет черный чулок...

Дети не отходили от меня. Жена накрыла стол, подала распечатанный красный конверт.

Вначале посмотрел на конверт, интересуюсь, откуда? Знакомый адрес полевой почты подсказал: письмо из нашей части. Вынул из конверта аккуратно сложенную тонкую розовую бумажку с напечатанным текстом, штампом и печатью.

Выписка из приказа по войскам 16-й армии за подписью командующего генерала Баграмяна. Указом Президиума Верховного Совета СССР я был награжден орденом Красного Знамени...

С волнением перечитываю письмо. Спасибо вам, друзья-однополчане, командование, всем вам фронтовое спасибо! Спасибо вам, генерал Баграмян!

Внимание командования части глубоко взволновало меня. Осторожно вложил извещение обратно в конверт и как особую памятную ценность бережно спрятал в кармане гимнастерки.

* * *

В центре, у Дома союзов, вместе с потоком пассажиров с трудом выбираюсь из переполненного трамвая. Одернул гимнастерку, поправил пилотку, разобрал костыли и направился на Красную площадь к Спасским воротам Кремля.

На Спасской башне стрелки часов приближались к десяти.

Гудки машин, молчаливо проходящие люди. Поравнялся с Мавзолеем Ленина. У входа, охраняемого часовыми, остановился. Пошел дальше, чтобы получить пропуск в Кремль. Дежурный патруль провожал раненых вне очереди. Получив пропуск, вместе с другими вошел через Спасские ворота.

Длинный просторный зал ожидания. Его заполняли рядовые воины, офицеры, генералы, рабочие, удостоенные чести быть сегодня в Кремле за доблесть в боях и труде.

Люди рассаживаются в кресла. У каждого в такие минуты свои переживания. Оглядывая с интересом историческое помещение, увидел вдруг человека, который показался мне знакомым. Наши взгляды встретились, и мы пошли друг другу навстречу. Это был композитор Вадим Кочетов, написавший музыку к фильму Два командира, над которым мы вместе работали перед войной. Радостная встреча с бесконечными расспросами...

Кремлевские куранты выбивают двенадцать часов. Открываются двери зала. Не спеша заполняются места. Раненые рассаживаются в передних рядах. Мы с композитором Кочетовым сели во втором.

В Круглом мраморном зале тихо, торжественно. Впереди за длинным столом, накрытым красным сукном, появляются Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинин и секретарь А. Ф. Горкин.

Громкими аплодисментами приветствуем мы дорогого всесоюзного старосту. Немного сутулясь, поседевший, с улыбчивым взглядом сквозь очки, он осмотрел собравшихся и вместе со всеми стал аплодировать. Так длилось несколько минут. Потом наступила тишина. Началось вручение наград.

Среди многих имен услышал свою фамилию. Робко подхожу к столу. Принимая из рук Михаила Ивановича красную коробочку с орденом, осторожно пожимаю ему руку. В это время один из костылей выпал из моих рук и мягко упал на ковер. Я покраснел от смущения, с волнением в голосе произнес:

- Служу Советскому Союзу!

Михаил Иванович поднял костыль и, передав его мне, отечески проводил на место.

Вскоре получает медаль За боевые заслуги и композитор Вадим Кочетов. Находясь на одном из боевых кораблей, организовывая досуг личного состава, он своим искусством участвовал в борьбе с врагом.

Вручение наград закончилось. На мою долю выпала честь выступить от имени награжденных и передать нашу благодарность партии и правительству.

В особом приподнятом настроении награжденные выходят из Кремля.

Солнце сегодня по-особому ласково, что усиливает наше чувство радости.

Вместе с другими награжденными я вступил на брусчатку Красной площади. Иду с другом-композитором, еще не улеглось радостное впечатление от встречи.

- Да, - рассуждали мы, рассматривая награды. - Это не просто кусочек драгоценного металла, которому придали художественную форму. Это наш труд, наши невзгоды и радости, крупица общих побед. Это наша кровь, пролитая на полях боев.

Незабываемым и дорогим останется день, когда мне вручили боевой орден.

* * *

Тяжелобольные находятся в палатах на койках, остальные отдыхают во дворе. Вдруг неожиданные звуки позывных радио.

Товарищи радиослушатели! Сегодня в 11 часов 30 минут вечера будет передано важное сообщение. Слушайте нашу радиопередачу!

Голос диктора всколыхнул весь госпиталь. Не ложились спать, собрались у радио, смотрели на часы, считая оставшиеся минуты.

И вот послышались шумы в репродукторе и вслед за ними голос диктора:

- Приказ Верховного Главнокомандующего...

Генерал-полковнику Попову,

Генерал-полковнику Соколовскому,

Генералу армии Рокоссовскому,

Генерал-полковнику Коневу...

Приглушенный гул пронесся по толпе... Оживление... и вновь все замолкают, слушая приказ:

- Сегодня, 5 августа, войска Брянского фронта при содействии с флангов войск Западного и Центрального фронтов в результате боев овладели городом Орел.

Сегодня же войска Степного и Воронежского фронтов сломили сопротивление противника и овладели городом Белгород... ...Сегодня, 5 августа, в 24 часа столица нашей Родины Москва будет салютовать нашим доблестным войскам, освободившим Орел и Белгород, двенадцатью артиллерийскими залпами из 120 орудий...

Куранты Кремля выбивают время. Последние перезвоны сливаются с гулом салюта. Раздался грохот орудий. Московское небо осветилось разноцветными огнями.

Это был первый салют, салют незабываемой радости наших побед...

Огни Победы

После госпиталя я был признан непригодным к строевой службе. Меня послали работать начальником клуба сортировочно-эвакуационного госпиталя (СЭГ) в Москве. Здесь же я продолжал и долечиваться.

Дела клуба заставили меня забыть о своей неполноценности, как определили мое состояние в отделе кадров политуправления фронта.

Госпиталь располагался в прекрасном помещении. Отличный клуб, сцена. Ежедневно для раненых устраивались концерты или демонстрировались кинокартины. Нередко здесь выступали лучшие силы столицы: солисты Большого театра В. В. Барсова и М. Д. Михайлов, Краснознаменный ансамбль песни и пляски Советской Армии под руководством А. В. Александрова, ансамбль песни и пляски Московского городского Дворца пионеров под руководством В. С. Локтева, артисты цирка. В госпитале регулярно читались лекции, организовывались художественные выставки. Здесь открылась и выставка моих фронтовых работ.

Замполит попросил меня явиться в офицерскую комнату для встречи с ранеными.

- Вот и сам автор, - сказал он, представляя меня.

Бывший директор планетария Е. З. Гиндин ведал в госпитале политработой, горячо интересовался делами клуба, досугом раненых и больных. Немного сутулясь, он провел рукой по густым с проседью волосам и низким голосом предложил мне провести с товарищами беседу по работам, показанным на выставке.

На стенах развешаны фронтовые зарисовки, несколько работ на холсте, выполненных за время лечения.

Эпизоды боев под Смоленском, Серпуховом, Юхновом, Ржевом, Жиздрой, Москвой привлекали внимание раненых. Некоторые узнавали знакомые места сражений, вспоминали боевые эпизоды.

- Скажите, товарищ капитан, - обратился раненый офицер Беззубов, показывая костылем на один из рисунков, - этот Холм Березуйский не тот, что под. Ржевом?

- Он самый.

- Так это же участок нашей армии. Перед наступлением я был там со своей разведкой. В период наступления мы шли левее города Ржева, со стороны Сычевки.

- Выходит, одна армия. Наша дивизия прорывалась в направлении между Ржевом и Сычевкой, - ободренный, рассказываю я. - Наш батальон брал этот самый Холм Березуйский. Во время привала я и сделал набросок.

- Так все знакомо, так все оживилось в памяти, что нельзя без волнения смотреть, - возбужденно говорит раненый офицер, не отрывая своего взгляда от фронтовых зарисовок.

- А здесь я узнаю свое, - с волнением обращается раненый с гипсом на руке и повязкой на голове. - Эту Буду мы будили, будили по ночам, - смеется он, показывая на рисунок села Буда Монастырская.

- Откуда же известна вам эта Буда?

- Да я же из третьего батальона 97-го полка, товарищ капитан!

- Выходит, из одной части, - весело обращаюсь я к нему.

- Ну а как же! - широко улыбаясь, отвечает раненый комсомолец Павлюков. Комиссаром батальона у нас был Наумов, такой скуластый, среднего роста. Вы с ним не раз приходили в наш батальон, Я хорошо помню. - Раненый перебегает взглядом то на меня, то на рисунок. - Только жаль нашего комиссара. Его ранило, и неизвестно, где он сейчас. Хороший был комиссар. Командир роты часто кричал на нас. Как только ,появится комиссар, комроты притихает. Таким ласковым становится. Комиссар любил нашего брата. Где он только теперь?

Разговор от рисунков переходил в горячую беседу с воспоминаниями о том, что было пережито на фронте каждым из нас, о боевых товарищах. Рисунок разрушенной подмосковной деревни воскресил увиденное на дорогах войны. Сгорбившийся старик с обнаженной головой. Он стоит вместе с внучкой, опираясь на сучковатую палку, и со слезами смотрит на полузанесенные снегом тела убитых. Вдали печные трубы на пепелищах. Подобные картины видел каждый фронтовик.

За рассмотрением рисунков, за разговорами незаметно прошло время. В комнату торопливо вошла сестра-хозяйка и напомнила, что наступило время ужина.

* * *

По делам клуба ранним утром я направлялся в обком союза работников искусств. Чем ближе подъезжал к центру, тем медленнее шел трамвай. Образовался затор. Я пересел на троллейбус. Но это не ускорило дела. Остановка площадь Маяковского. Необычное скопление москвичей приостановило движение. Слышим возгласы:

- Скоро поведут...

На площади Маяковского, по Садовой-Кудринской, улице Горького вдоль тротуаров собирались москвичи.

Люди ожидали, когда поведут пленных гитлеровцев.

Военный патруль, милиция вытянулись в цепочку вдоль тротуаров.

Десять утра. Солнечно.

- Ведут! Фашистов ведут! - звонко выкрикивали ребятишки.

- Убийц ведут! - с презрением и ненавистью восклицает женщина с ребенком на руках.

Грязно-зеленым потоком тянулись колонны вчерашних разбойников. Понурив головы, шли они по московским улицам, которые сулил отдать им Гитлер. Пленные видели светлые дома нашей столицы. Они вспоминали фашистских брехунов, объявлявших Москву разрушенной. Но Москва стояла невредимой.

Фашисты плелись с взъерошенными грязными волосами, в расстегнутых шинелях и мундирах, в рваных сапогах, ботинках, с дерюгами под мышкой, в измятых пилотках. Впереди колонны десятка два пленных генералов, их полевые генеральские пилотки, парадные высокие фуражки покрыты пылью. За ними сотни офицеров разных рангов. Еще недавно самодовольные, теперь эти тупые исполнители воли Гитлера выглядели трусливо.

Пленные все идут и идут. Их много. Это только частица взятых в боях за Белоруссию. За последними их рядами ехали машины, поливали московские улицы, чтобы смыть с них следы, оставляемые фашистской нечистью.

По возвращении в клуб я рассказал раненым о том, что видел.

Утро нового дня. Клуб готов к приему. Политруки отделений разбирают в библиотеке свежие газеты, журналы. Больные в синих халатах осматривают выставку картин, подходят к карте. Измеряют расстояние до Берлина. Наша линия фронта помечена красным шнуром, линия союзников - зеленым.

Карта отражает положение на фронте. Раненые разглядывают ее. Вспоминают знакомые места боев, где начинали войну, откуда их уносили после ранения. Что там сейчас? Каждый из них гадает, где окажется после госпиталя. Точка с пометкой Берлин выделялась на карте темным пятном, так часто касались ее пальцы раненых, мечтавших закончить здесь свой боевой путь.

Художники готовят новые плакаты, монтажи, композиции.

Киномеханик Андрей Гусев, прихрамывая, хлопочет в кинобудке. Проверяет готовность аппаратуры к показу фильма.

В кабинете раздается телефонный звонок, договариваемся с театральными коллективами об их очередных выступлениях в госпитале.

В восемь вечера начинается демонстрация фильма Александр Невский.

Вскоре показ прерываем. Радиоузел передал важное сообщение:

Войска 3-го Белорусского после упорных боев овладели сегодня укрепленными городами Восточной Пруссии - Пилькален, Рагнит и успешно продвигаются вперед, громя врага на его территории.

В зале раздаются аплодисменты. Показ кинокартины возобновляется.

Под залпы салюта проходят на экране кадры потопления псов-рыцарей в Чудском озере. Эти кадры звучали в унисон переданному важному сообщению.

- Так было в апреле 1242 года, так и сейчас, - переговаривались между собой раненые, прислушиваясь к салюту.

Окончилась картина. Лавиной хлынули люди из зала к карте. С волнением рассматривают уже передвинувшуюся вперед, на запад, красную линию фронта.

Постепенно клуб пустеет, люди расходятся по отделениям, в палаты, на покой.

* * *

Все новые и новые радостные вести с фронта. Все чаще и чаще знакомые звуки позывных, новые важные сообщения.

Сегодня вечером передается подряд уже пятое важное сообщение. Пятый раз столица Родины Москва оглашается победными артиллерийскими залпами в честь взятия вражеских городов. Сто залпов из 1100 орудий в один вечер!

Скорее, скорее туда, в Берлин! - такими думами живут раненые. Охваченный таким же настроением, решил и я обратиться к начальству.

Долго думали они: куда направить меня. Наконец дали назначение в часть, сопровождающую на фронт эшелоны с техникой.

Прибыл в танковую часть. Здесь, узнав, что я художник, дали задание написать два панно: Разгром немцев под Сталинградом и На подступах к Берлину. Предназначались они для вестибюля помещения штаба.

В гимнастерке с засученными рукавами, измазанный углем и краской, я несколько дней не отходил от холстов. Устав от одного, писал другой.

Наконец панно готовы. Командование осмотрело их, одобрило. Укрепили их на места.

Затем последовало новое задание, срочно написать призывы на самоходках. Тут уж я был не один. Даже рядовые артиллеристы старательно выводили надписи на корпусах этих грозных машин.

И вот вместе с начальником эшелона капитаном Куделиным отправляемся по прямому назначению в путь с эшелоном.

Предрассветную весеннюю тишину нарушает духовой оркестр. Для проводов на эстакаду завода пришло командование полка.

- Я надеюсь, товарищи, - обратился к капитану Куделину и ко мне командир полка, - с новым поручением справитесь так же, как и с картинами.

Подтянутый, в офицерском мундире танкиста, коренастый, прошедший тяжелыми дорогами боев, полковник дает последние указания.

- Самоходки с их расчетами должны быть доставлены в полной боевой готовности до места назначения - до Берлина! Счастливого пути!..

Эшелон с людьми и боевым грузом трогается в далекий путь. Наши уже на подступах к логову фашизма.

Поезд спешил. Воины с новой техникой двигались на запад...

- Надо торопиться. Для кого же мы малевали эти лозунги? - кричат командиры расчетов, показывая на самоходки с надписями на корпусах: На Берлин!, Даешь Берлин!, Только в Берлин!.

Эшелон то ускоряет ход, то снижает скорость, часто останавливается. На остановках люди спрыгивают с платформ, бегут к нашему вагону с одним и тем же вопросом:

- Какие известия? Что с Берлином?..

В одну из ночей вагоны нашего эшелона были поставлены на другую ходовую часть, предназначенную для более узких рельсовых путей. Значит, мы будем двигаться уже по чужой территории.

И вот 2 мая 1945 года мы услышали на одной из остановок: ...Сегодня, 2 мая, советские войска полностью овладели столицей Германии городом Берлин центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии.

Берлинская битва завершена. Над центром Берлина - рейхстагом - развевается алый стяг - знамя Победы! Радость охватила людей.

- Какой же я командир батареи? На моих машинах призывы На Берлин!, а Берлин уже взят, - высказывает свое разочарование командир батареи старший лейтенант Баранов.

Баранов с начала войны ушел в ряды Красной Армии. Свою мирную профессию тракториста сменил на солдатскую. Будучи старшиной, прошел боевой путь от Москвы до Смоленска. Не один раз был ранен. Лечился в госпиталях. Затем окончил курсы командиров. В звании лейтенанта попал в артиллерийскую часть командиром орудия. После очередных боев Баранова назначили командиром батареи. В этом качестве он и ехал в нашем эшелоне.

После затяжной остановки эшелон снова двигается. Становится легче на душе: эшелон не стоит на месте. Паровоз увеличивает скорость, как бы стараясь нагнать упущенное. А следом шли многие другие эшелоны с боевой техникой. Люди волновались. Расположившись на платформах у новых самоходок, укрытых брезентами, настороженно всматривались в предутренний рассвет.

* * *

4 часа утра. Скрежет металла, стук буферов, толчки вагонов и... остановка на незнакомой станции. Шум пара, клубы дыма. Послышался громкий голос часового:

- Товарищ начальник эшелона! Вас спрашивают!

Мы с капитаном вскакиваем с нар, выпрыгиваем из вагона. Нас встречают два улыбающихся офицера. Они представляются как приемщики доставленного груза. Крепко жмут нам руки, и мы слышим долгожданное:

- Поздравляем, друзья, с победой!!! Да! С победой! - повторяют они, видя, что мы еще не верим в сказанное.

Когда, наконец, до нашего сознания дошел смысл этих слов, мы бросились обнимать их.

- Выходит, что дальше не едем?

- Некуда, - отвечают они, - Как раз прибыли в предместье Берлина. Дальше ехать незачем. Там столько скопилось техники, что тесно. В Берлине разберутся и без нас с вами. Вот здесь и будете разгружаться. А сейчас построить всех и привести вон в ту рощу, - показывает старший приемщик в сторону от станции, на тополя.

- Шапки с лавки долой, собирайтесь, сваты, домой! - шутит начальник эшелона и отдает приказ на построение.

- Спешили, спешили... на тебе! - Начальник эшелона Куделин покачал головой, сдвинул на лоб фуражку и предложил закурить.

Бойцы выскакивают из вагонов. На ходу подгоняют обмундирование, спешат к месту сбора. Тысячи военных заполнили тополиную рощу.

Здесь открывается митинг. Зачитывается акт о капитуляции врага, приказ Верховного Главнокомандующего о победе Советской Армии, о разгроме фашизма.

- Люблю весну в начале мая, - слышатся реплики, и тут же раздается орудийный залп. Красные ракеты взвиваются в небо.

Это были уже другие, мирные выстрелы. Это были залпы победы, фейерверк праздника, победного торжества, победы добра над злом. А бойцы все стреляли в воздух из винтовок, автоматов, пистолетов.

Мы с капитаном тоже сделали залп из своих пистолетов.

Природа в это майское утро ликовала вместе с нами, вместе со всеми, произносившими радостное слово победа!.

- Не успели к завершающим боям, торжествуем победу здесь, - говорю я Куделину.

- Не волнуйтесь! Вы не один. Мы тоже об этом думаем, - сказал нам Герой Советского Союза сержант-пехотинец из другой части. - Вы танки, пушки везли, а мы ехали на помощь нашей пехоте. И не успели, - сетует герой-сержант. Хватит, говорят нам. Опаздывать нельзя. Вот теперь и гуляй среди затора... И сюда опоздали, и в Москву не успеть.

Тополиная роща заполнена военными до отказа. Прилегающие луга заставлены боевой техникой, покрытой маскировочными чехлами. А на станцию продолжают прибывать все новые и новые составы.

Звучат гармошки, песни. Эхо разносится по лесу, сливаясь с общим ликованием советских воинов.

Сбылись слова, сказанные партией в начале войны: Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Наш эшелон разгружается. Платформа за платформой подгоняются к разгрузочным площадкам. Самоходки -разворачиваются на платформах. С ревом сползают с помоста, и направляются на пустырь. Выстраиваются побатарейно.

С начальником эшелона следим за разгрузкой. Встречаем командира пятой батареи старшего лейтенанта Баранова. Он в ожидании своей очереди.

- О чем задумался?

- А ну вас! - махнув рукой, сердито отвечает Баранов.

- Ты в самом деле недоволен? - интересуемся мы.

- Доволен! Собой недоволен, - ответил он, снимая с себя шинель.

Когда подошли платформы с его техникой, Баранов сдвинул на затылок шапку (мы не успели сменить зимнее обмундирование на летнее), оправил гимнастерку с блестевшими на ней орденами. И как дирижер стал руководить выгрузкой. Внимательно следил за спуском новеньких грозных самоходных орудий с платформы по помосту, показывал, куда разворачивать машины. Глядя на надписи: На Берлин!, В логово фашизма!, Даешь Берлин!!! - Сергей улыбается.

На разрушенной станции, на хуторе в роще, в расположении воинских частей говорят репродукторы. Возле них скапливаются массы военных. Каждый старается протиснуться ближе, чтобы услышать родную, близкую для каждого сердца праздничную Москву.

По окончании разгрузки, во время стоянки нашего эшелона на запасных путях, мне и нескольким товарищам представилась возможность поехать на попутных в Берлин.

Мрачные, с завалами улицы, изрешеченные здания, огромные каркасы.

Немецкое население с помощью наших воинов расчищало от завалов улицы. Медленным шагом, понуро проходили по улицам искалеченного Берлина пленные фашистские солдаты.

Бранденбургские ворота продырявлены снарядами. Над прокопченным рейхстагом на каркасе его купола развевается советское алое знамя.

Изрытый пулями и снарядами памятник Вильгельму I, который восседает на позеленевшем от времени коне. Возле постамента груды камня, побитые львы, сваленные статуи.

Женщины с детьми образовали очередь к нашей солдатской кухне. Красноармейцы большими черпаками раздают им горячий мясной суп и гречневую кашу. Жители благодарят:

- Данке, данке. - А кто добавляет еще: - Гитлер капут!..

Наша Советская Армия, громя врага, несла народам освобождение и мир!..

Эшелон возвращался обратно. Вместо боевой техники в вагонах и на платформах военные, гражданские люди, которых наши воины вырвали из фашистского плена.

Прислушиваясь к оживленной беседе попутчиков, я стою в створках товарного вагона, наблюдаю за всем, мимо чего проходит эшелон, по следам тяжелых боев.

Кончилась война. Невыразимое чувство. Оно понятно только тем, кто испытал все тяготы войны, кто был не раз на грани смерти. И все еще не веришь наступившему мирному времени.

Скоро солдаты и офицеры всех рангов начнут возвращаться к семьям, к труду. Недалек тот день, когда и я распрощаюсь с воинской частью, с боевыми друзьями. Поеду к своей семье.

Прислонившись к раздвижной тяжелой створке вагона, я смотрел на изменяющийся пейзаж. Вот так же, в створках вагона, я стоял летом сорок первого, уезжая из Подмосковья на фронт.

Прошли тяжелые годы. С ликованием встречен день победы. Но немало и тех, кто уже никогда не увидит своих близких. К старшей сестре не вернется муж. Заботами о своих детях, в колхозном труде она будет заглушать свое горе. Жена с горечью будет вспоминать своих младших братьев Игоря и Аркадия. Они еще не успели по-настоящему осмыслить свою юную жизнь, как смерч войны смел их. А сколько таких семей, которые встретили или встретят покалеченного войной главу или члена семьи! Не встречусь и я с родителями. Через год после смерти отца похоронили мать. Так, не повидавшись с нами, не дождавшись нашего победного возвращения, ушли они из жизни...

Когда эшелон доставил нас к месту дислокации нашей части, у меня открылась рана. Начальник политотдела бригады товарищ Мельник направил меня на долечивание в Москву.

Снова госпиталь, но уже в мирные дни. Здесь и вышел из-под моих рук дружеский шарж на друзей по палате...

В Берлине завершился боевой путь многих бывших ополченцев Киевского района столицы. 173-я стрелковая дивизия (бывшая 21-я дивизия народного ополчения) до лета 1942 года занимала рубежи на подступах к Москве, а потом была переброшена под Сталинград, участвовала в контрнаступлении в составе сначала 65-й армии Донского, а затем 21-й армии Юго-Западного фронта и была преобразована в 77-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Она сражалась в боях под Курском, участвовала в Белорусской, Висло-Одерской операциях, форсировала реки - Оку, Днепр, Вислу, Одер, освобождала Чернигов, Калинковичи, Лодзь, Берлин. Почетное наименование ее - Черниговская. Дивизия была награждена орденами Ленина, Красного Знамени, Суворова II степени. Орденами и медалями были награждены около 10 тысяч воинов дивизии, 68 из них удостоены звания Героя Советского Союза.

Не забыть никогда

После излечения меня демобилизовали из рядов Советской армии по инвалидности, и в 1946 году я вернулся на Мосфильм.

Через год, в 1947 году, я поехал в Сталинград для подготовки к съемкам двухсерийного фильма Сталинградская битва.

Город на Волге еще не успел залечить свои тяжелые раны. Кругом руины. Но расчищались улицы, приводились в порядок площади. Наша группа готовила объекты для натурных съемок. Я сделал множество зарисовок с натуры, которые послужили потом материалом для самостоятельных композиций, для создания ряда эскизов.

После Сталинградской битвы работал над фильмом Падение Берлина. Пригодились наброски, сделанные во время краткого осмотра Берлина в мае 1945 года, да еще были свежи впечатления, это облегчило написание эскизов к фильму.

Год работал я главным художником драматического театра СВАГ (Советская военная администрация Германии). Более детальное знакомство с поверженным Берлином пополнило мой запасник графическими рисунками.

Мне посчастливилось встретиться с режиссером С. Д. Васильевым. Творческая жизнь мастеров советского кино однофамильцев Сергея и Георгия Васильевых (выступали они под псевдонимом братья Васильевы), создателей бессмертной картины Чапаев, наполнена большими и интересными событиями. Они поставили фильмы Волочаевские дни, Оборона Царицына, Фронт. После смерти Георгия Васильева Сергей уже один создал такие фильмы, как Герои Щипки, В дни Октября. Думал он о постановке кинофильма Война и мир. Осуществить свои думы ему не пришлось - остановилось сердце. В память о чапаевцах был создан фильм Братья Васильевы, одним из участников которого был и я.

Много фильмов у меня на счету и с другими кинорежиссерами. Помимо уже названных это Аттестат зрелости, Дело No 306, Друг мой Колька, Свадьба с приданым, Повесть об агрономе, Черный бизнес и др.

Довольно часто мне приходилось ездить в командировки, бывать в киноэкспедициях. В поездках на автомашине, в походах пешком по дорогам и тропам Подмосковья я нередко обнаруживал следы 1941 - 1942 годов. На опушках леса, по обочинам дорог - чашеобразные впадины. В лесах - бугры и холмы. Все это похоже на неспокойный рельеф, как бы на застывший шторм. Тут бушевала война. Чашеобразные впадины - воронки от бомб и снарядов. Углубления с обвалившимся накатом - бывшие командные пункты, землянки. Брустверы - бывшие окопы. Мы находили здесь позеленевшие гильзы, помятые ржавые каски и котелки, сплавленные долголетием гранаты, истлевшие подсумки.

Пусть рытвины затянулись травяной щетиной, обросли штакетником кустарников, огородились шеренгой деревьев, зарубцевались временем, словно шрамы на теле войны. Но... шрамы есть шрамы. Они остаются на всю жизнь, напоминая о прошлом.

Как сложилась судьба моих товарищей, с которыми летом 1941 года я вступил в народное ополчение? К великому огорчению, большая часть ополченцев погибла в боях. Немногие вернулись с фронта. И. А. анчишкин, бывший комиссар дивизии, возвратившись из армии, снова был занят научной и партийной работой. А. Ф. Медеников, секретарь дивизионной парткомиссии, работал в Обществе охраны памятников истории и культуры. Много лет он был бессменным председателем совета ветеранов бывшей дивизии народного ополчения.

На Мосфильме оператором по комбинированным съемкам трудился бывший ополченец П. С. Маланичев, механиком монтажного цеха - бывший ополченец А. Н. Чуриков. В. Н. Масленников, прошедший вместе с политотделом дивизии путь от Москвы до берегов Эльбы в качестве фоторепортера, работает кинооператором на одной из столичных киностудий.

Вернулись с фронта комиссар медсанбата дивизий А. В. Соловьева, санинструктор С. М. Альтзитцер, замполит санбата А. Г. Петрова, машинистка Н. Ф. Мартынова и другие.

Мы, ветераны бывшей ополченской дивизии, часто собираемся вместе и вспоминаем свое фронтовое братство. Память о нашем военном прошлом помогает нам жить и работать.

Минуло четыре десятилетия, отделяющих нас от грозных дней 1941 года.

22 июня 1981 года исполнилось 40 лет с начала Великой Отечественной войны. Вместе с семьей я находился в этот день за городом. Но благодаря телевидению я смог увидеть в этот день Москву. На площади Белорусского вокзала выступал Краснознаменный академический ансамбль песни и пляски Советской Армии. Была исполнена песня основателя ансамбля композитора Б. А. Александрова на слова поэта В. И. Лебедева-Кумача Священная война:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна,

Идет война народная,

Священная война.

Верность Родине, любовь к свободе, священная ненависть к врагу с удивительной силой воплотились в песне. Площадь была заполнена стихийно собравшимися москвичами. Они пели вместе с ансамблем, вспоминая лето 1941 года. Глаза многих были полны слез. (Как известно, эта песня впервые прозвучала в первую неделю войны перед бойцами, отъезжающими на фронт с Белорусского вокзала.) Собравшиеся попросили повторить песню. И снова над площадью зазвучала песня-гимн всенародному воинскому подвигу.

В декабре 1981 года москвичи, жители Подмосковья вместе со всем прогрессивным человечеством отмечали 40-летие ратного подвига защитников Москвы. На промышленных предприятиях, стройках, в колхозах и совхозах, в учреждениях прошли митинги, торжественные собрания. Торжественный вечер, посвященный великой битве, положившей начало разгрому немецко-фашистских войск на подмосковной земле, состоялся и на киностудии Мосфильм. Почетными гостями здесь были мосфильмовцы - ветераны войны. Собравшиеся почтили память отдавших жизнь за столицу, за Родину.

4 декабря в Кремлевском Дворце съездов состоялось торжественное заседание Московского городского и Московского областного Советов народных депутатов, МГК и МК КПСС, представителей трудящихся Москвы и Московской области и воинов Московского гарнизона, посвященное 40-летию разгрома немецко-фашистских войск под Москвой. Чувства и мысли всех советских людей емко выражены в письме, принятом участниками заседания: Пройдут века, но в благодарной народной памяти никогда не померкнут героизм и доблесть людей, стоявших насмерть на легендарных московских рубежах. Только ленинская партия, только Советская власть могли придать героическим защитникам Москвы такие силы, укрепить их волю к победе, горячую веру в неминуемый разгром врага.

С большим подъемом, по-ударному прошел 5 декабря в столице и Подмосковье коммунистический субботник, посвященный знаменательной дате. Наивысшая производительность, экономия и бережливость, высокая организованность стали главным девизом в работе участников праздника труда.

Нет более желанного для людей труда, чем мир на земле. Чтобы созидать, мы должны всегда помнить о минувшем, о героической борьбе советских людей за свое социалистическое отечество, о тех жертвах, которые были принесены для достижения победы над злейшим врагом человечества - фашизмом, жертвах во имя мира и счастья людей. Этому посвящен мой скромный труд. Пусть ратные дела описанных мной фронтовиков будут еще одним свидетельством мужества, стойкости и непоколебимой веры советских людей в победу, которой они сумели добиться под руководством ленинской Коммунистической партии.

И если мне удалось хоть в какой-то мере показать героизм простых воинов, защитников своего отечества, с которыми я шел фронтовыми дорогами, то могу считать исполненным мой долг солдата и художника..