Братство фронтовое

- Ночью-то досталось?

- Да, малость было. Главное, руки стыли. Но обстрел начинался, и становилось аж жарко. А вот сейчас вроде и забылось все, - улыбаясь, отвечает связист. - Со мной всегда напарник надежный, - показал он на пожилого связиста Панфилова.

После двухнедельной подготовки гитлеровское командование возобновило наступление на Москву. Но его продвижение было задержано ударами авиации и подошедших резервов.

* * *

В стороне от большака в березовой роще объявлен сбор батальона связи.

Близится утро 6 декабря. Воздух наполняется гулом орудий, видны вспышки на горизонте. Слышатся раскаты батарей ракетных минометов. И вот ринулись вперед стрелковые части. За ними спешно передвигаются по проторенным дорогам штабы полков. Навьюченные катушками кабеля, торопятся связисты.

Я нахожусь в группе при штабе одного из полков, Воробьев - в другой. Комбат Жучков с парторгом Ореховым - в группе при штабе дивизии. Связисты, не выпуская из рук телефонных трубок, докладывают о продвижении наших частей.

Враг был изгнан из облюбованных квартир. Неожиданные и ощутимые удары наносила конница Белова, действовавшая бок о бок с нашей 194-й дивизией. Где русский конник, там враг покойник, - вспоминаем русскую пословицу.

Советская Армия уничтожала технику врага, истребляла живую силу, фашисты отступали. Под конвоем брели первые партии пленных. Темно-коричневые и серо-зеленые шинели изодраны. Поверх пилоток - платки и полушалки. Кованые сапоги в огромных соломенных ботах-чурках. Рядом с автоматами кое у кого висят отнятые у населения куры.

- Пришел незваным, оказался драным, - переговариваются между собой наши воины.

Первые освобожденные селения. Ни одной живой души. В злобной ярости враг уничтожил людей. Селения Юрятино, Дракино, Гурьево, Пететино, Потесниково, Ершово, Кременки, Троицкое разрушил. Торчат печные трубы да обгоревшие деревья. Груды пепла. В одной из деревень встретили женщину. Лицо ее подергивается, по морщинистым щекам текут слезы...

- Фашисты все забрали, - содрогаясь от плача, говорит она. - Что не успели - сожгли. Хожу вот и не знаю, куда приткнуться.

Холодным рассветом входим в деревню Васильчиновку. Покрытые копотью, исковерканные деревья склоняются над рухнувшими от пожарищ домами. Дымятся головешки. В грудах пепла обгоревшая кровать, самовар с помятыми боками, черепки посуды. На разрушенном дворе лежит изуродованный труп молодой женщины. Сквозь изодранное платье просвечивают застывшие темные кровавые разводы. Искаженное от мук лицо, крепко сжаты губы, ресницы запорошены снегом. Немного поодаль на скованном от холода детском розовом одеяльце - замерзший ребенок. Мы бережно прибираем трупы мучеников. Под расщепленной березой возле дома хороним мать с младенцем.

У другого сожженного дома два трупа - старика и старухи. Они убиты отступающими фашистскими мародерами только за то, что они русские.

Разматывая катушки, связисты тянут провод по полю. В руинах деревень цепляют его за деревья, чтобы не повредила двигающаяся техника. Усталые от бессонных ночей, они неустанно поддерживают связь с наступающими стрелковыми частями. Проходим деревню Кочубеевку.

- Что же это творится? - гневно говорят мне связисты, видя изуверства врага.

Я тяжело вздохнул, молча взмахом руки показал им вперед.

Рота движется через снежные огороды, полем, дорогой. Увязая в снегу, возле деревни догоняю Воробьева. Медленно идем вдоль улицы. Окраина. Слева занесенный снегом холм. Перед глазами пошли круги. Сон это или явь? Из-под снега торчат головы, руки, ноги, детская обувка. В глубоком молчании смотрим мы на эту страшную картину, и сердца наши наполняются ненавистью к врагу. Только уничтожение его могло унять наш гнев.

Загрохотала наша артиллерия. Надо торопиться, мы покидаем деревню, а в глазах все стоит увиденная страшная картина.

Враг пытается оторваться от наших наступающих частей. Обочины дорог забиты оставленными немецкими орудиями, автомашинами, танками. Из разгромленных соединений фашисты бредут группами и в одиночку, выискивают любое укрытие, лишь бы оттянуть возмездие. Они знают: русский терпелив до зачина. А уж если ты разбередил его раны, то держись!

Поперек дороги лежит в фуфайке, в ватных штанах наш боец, нога закинута на ногу. Опираясь на локти, он держит руки на гашетках умолкнувшего пулемета. Поддерживая огнем наступающих, боец-пулеметчик так и застыл, сраженный пулей врага.

Проходя мимо него, мимо его погибших товарищей, мы отгибаем капюшоны своих маскхалатов, снимаем ушанки, отдавая почесть памяти погибших героев. Вслед за нами спешат бойцы команды, которая подбирает погибших и хоронит их в братских могилах.

Деревня Стехино. В один ряд стоят сохранившиеся дома. Напротив - ивняк, древние березы. За ними спуск к речке, заметной издалека по глазку проруби. Кое-где по ее занесенному снегом берегу стоят избушки-бани. Уткнувшаяся на дороге в сугробы вражеская техника тормозит движение наших частей, возник затор. На подходе к деревне среди снежного поля образовалась длинная колонна. В ней оказался и наш батальон. Вынужденная остановка. Чтобы рассредоточить скопление войск и техники, с грохотом, поднимая снежные вихри, вперед по обочине ринулись тяжелые танки КВ. Они приминают сугробы, расширяют дорогу, создают проходы для артиллерии и автомашин, облегчают движение людям.

В ясном небе гудят краснозвездные самолеты. На время кратковременного привала мы заняли все сохранившиеся дома.

Связисты возятся с катушками кабеля, телефонными ящиками, устанавливая в домах контрольные посты. На дороге валяются втоптанные в снег листы бумаги, военные карты на немецком языке. В ожидании выступления рассматриваем трофеи, изучаем немецкие карты, расшифровывая знакомые названия.

Протискиваюсь по улице деревни, у крыльца одного дома - неожиданная встреча.

- Дружище! - кричит кто-то. Смотрю, Иконников в видавшем виды полушубке, в спаленной шапке с болтающимися ушами. Не снимая рукавиц, радостно здоровается со мной бывший командир ополченческой роты, а теперь командир автобатальона.

- Что же это у вас произошло, дорогой! Заело? - спрашиваю я в ответ на его приветствие.

- Да, видишь, какая махина скопилась, - знакомым хриплым голосом говорит Иконников, показывая вокруг.

Пока мы переговариваемся, радуясь встрече, из домов напротив выходят в пестром одеянии освобожденные из фашистской неволи наши советские люди. Немного в стороне видим пленных фашистских солдат. Корчась от холода, переминаясь с ноги на ногу в эрзац-ботах, они ожидают препровождения в лагерь.

Морозный ясный день. Наши части с боями освобождают станцию Износки, деревни Панове и Кукушкино.

Открытое поле. Налет немецких самолетов. Кто укрывается в мелком перелеске, кто - в снежном поле. Окопавшись, открываем огонь из винтовок и пулеметов. Вражеские самолеты спускаются ниже. Один удается подбить. С дымовым черным хвостом он скрывается за горизонтом. Остальные сбрасывают груз. Большинство бомб падает в поле. Одна угодила в дорогу. Пара лошадей артиллерийской тяги убиты. Другая бомба разрывается невдалеке от нашей группы, укрывшейся в снегу возле толстых берез.

Оглушительный взрыв сотряс землю и воздух. Поднялся фонтан земли, с пронзительным звуком разлетелись в стороны осколки. На нас посыпались комья снега и мерзлой земли. В нос ударили обжигающие газы пороха, затрудняют дыхание. Ослепленного и оглушенного, меня засыпало землей и снегом. Я оказался в беспамятстве.

Как только самолеты скрылись, бойцы вытащили меня из-под завала, помогли отряхнуться. Протерев глаза, я некоторое время сидел на снегу, глубоко вбирая в себя воздух, ничего не слыша и не понимая.

Вместе с другими ранеными и контуженными на подводе меня отправили в санбат в деревню Кукушкино. Комиссаром санбата А. В. Соловьева - наша, мосфильмовская. Трое суток покоя, беспробудного сна, и снова к своим, в соседнюю деревню Носове. Но долго потом я разговаривал, заикаясь и шепотом.

Отступающий враг сжечь Носове не успел. Немного поодаль от деревни в окружении толстых тополей стояло большое деревянное здание школы. В ней в классах среди поломанных парт и расположились связисты. Окна заделаны досками, фанерой и тряпьем. На полу разбросаны помятые учебники, тетради с аккуратно выведенными детской рукой буквами и красными отметками учительницы. На стене болтается клочок карты полушарий, рамки с порванными портретами Пушкина, Толстого, Некрасова, Горького. У двери разбитый шкаф, из него вывалился глобус.

В бывшей комнате учительницы связисты установили телефонную аппаратуру. Связисты предлагают отпраздновать освобождение деревни Носово.

- Славно поработали, славно и попируем, - шутят бойцы, рассаживаясь за прибранный стол. Они потирают руки, подмаргивают друг другу, предвкушая долгожданный ужин.

Шеф-повар Миша по-хозяйски рассортировал все, что было на столе. Разлил каждому горючее в походные алюминиевые кружки. Раздал колбасу и консервы. Мы с Воробьевым невольно всматриваемся в обветренные лица связистов, с аппетитом уплетающих за обе щеки.

В немецких ящиках обнаруживаем кур, в кадках - солонину, в мешках - муку, сахар, шоколад. Все это мы раздаем вернувшемуся из леса населению. Среди женщин и стариков много ребятишек школьного возраста.

Не приостанавливая прямых дел по связи, производим уборку помещения. Ремонтируем парты. Утепляем оконные рамы. Вместе с ребятами в школу пришла учительница. Совсем еще юная комсомолка, но успевшая поседеть от пережитого. Короткий период оккупации она скрывалась в свинарнике, на чердаке. Верила, что врага изгонят из деревни и в школе начнутся занятия. Этот день наступил...

Удары советских войск заставили врага перейти к обороне на всем протяжении фронта от Калинина до Ельца. 12 декабря советские воины освободили Солнечногорск, 15-го - Клин, 16-го Калинин, 20-го - Волоколамск, 26-го Наро-Фоминск.

Освобождены от врага города: Елец, Клин, Калинин, Калуга. Наши воины двигались вперед. А вслед за ними возрождалась жизнь.

Это был декабрь сорок первого года, начало сурового возмездия.

Фронтовые будни

Поздний вечер 31 декабря 1941 года. Черная кайма леса то и дело озаряется вспышками артиллерийского огня. Мы следуем за наступающей пехотой. Холод сковал наши шинели, маскхалаты. Валенки одеревенели. Со скрежетом полозьев тянутся навстречу подводы. Укутанные одеялами, в санях лежат раненые - их везут в санчасть.

Ночью проходим по деревне Починки. Тлеют остатки сожженного дома. Останавливаемся для передышки возле разбитой печи.

- Вот и квартира, - горестно шутят связисты, - как раз для встречи Нового года.

Разогреваем мороженый хлеб, колбасу. Разливаем в походные кружки по норме ледяной Московской. Под артиллерийский гул, треск мороза, при фейерверке искр костра поднимаем кружки за наступающий 1942 год, за полный разгром фашистов.

- Пусть у пепла, но в освобожденной от фашистов деревне победно отмечаем мы наступление нового года, - говорю я своим боевым товарищам.

Обогреваясь у огня, перебираем вещевые мешки, рассматриваем свертки полученных накануне от шефов новогодних подарков. В пачках печенья, в обертках одеколона, в расшитых орнаментом кисетах, в теплых носках - всюду обнаруживаем маленькие записки.

- Дорогой товарищ ополченец! - читает записку пожилой связист Урин. Посылаю тебе вместе с подарком новогодний поцелуй. Ты сохранил нашу Москву, нашу жизнь. Крепко жму твою боевую руку. Лиза. Вот ведь какая! Спасибо, милая Лиза, - растроганно говорит Урин, поглаживая подбородок с рыжей щетинкой, целует записку и бережно складывает ее в вещевой мешок.

Командир роты Миша Воробьев развертывает треугольник и читает вслух:

- Дорогие воины! Спасибо вам за то, что отогнали от Москвы фашистов. Бейте их, гоните дальше. По мере своих сил мы вам поможем. Горячо обнимаем вас. Москвички Анюта, Алена, Настя. Во, целое отделение! - восклицает Миша. - Мне одному и не справиться. Придется обратиться за помощью к тебе, политрук.

- Ну что ж! Вместе так вместе. Так положено по штату.

Я достаю из полевой сумки телеграмму и читаю ее тоже вслух:

- Здравствуйте, дорогие ополченцы-москвичи! - писали друзья по студии из эвакуации. - Спасибо за успехи. Жмите на врага беспощадно, не жалея сил! Мы победим! Алма-Ата.

- Складно пишут твои алмаатинцы, - хвалит Воробьев.

Передышка закончилась. Осматриваем оружие. Катушки кабеля, телефонную аппаратуру грузим на себя и трогаемся дальше. Долго нам моргал на прощание огонек одинокого костра на пепелище.

Наш батальон связи шел за наступающей дивизией. При освобождении деревни Горничной был ранен командир дивизии П. А. Фирсов. Это опечалило нас. На смену ему прибыл полковник Иовлев. Вместе с комиссаром Мамардашвили продолжили они путь, начатый Фирсовым.

Вдоль дороги, на опушке леса, возле избушки лесника связисты ремонтируют телефонную линию. Рядом деревня. Мы невольно наблюдаем, как она снова пробуждается к жизни. Вышли из леса спрятавшиеся от фашистов жители. Вместо деревни пред ними предстали печи, шеренгой выстроившиеся над грудой пепла. И все же это было свое, родное. И вот на пепелище потянулся дым из труб. Около печей с ухватами в руках, с помятыми ведрами, черепками от посуды хлопочут в полушалках женщины. Горячим углем на открытом воздухе разогревают покореженный самовар. К матерям жмутся дети. Холодно. Ребятишки ждут горячую еду.

Женщина снимает с печки, прихватив полами старого жакета, чугунок с горячим картофелем. Ее окружает ребятня. Из черепков, консервных банок пьют кипяток. Как только дети отходят от чугунка, завтракать начинают сами хозяйки. А детвора принимается за игры.

Дети есть дети. Они роются в развалинах, забираются под .печку. Немного обогревшись, снова выползают, словно медвежата из берлоги. Находят обожженные тесинки, куски жести, мастерят нечто вроде салазок. Матери смотрят на беззаботную резвость детей и тяжело вздыхают...

Катушки с проводами, телефонная аппаратура вызывают интерес у ребят. Пробуют помочь нам в устройстве колодцев (спуск провода от линии по дереву для контроля связи). Слышится стонущий полет мины. Резкий взрыв. Один из мальчишек, отброшенный в сторону, падает в снег, другой ранен в руку. Ребят отводят в избушку лесника, чтобы оказать помощь.

Трое других мальчишек, видя ранение друзей, решили отомстить врагу: из ржавого листа жести и самоварной трубы соорудили нечто, похожее на пушку, назвав ее противофрицевской. Снарядами служат гильзы. Для вспышек достали артиллерийский порох в мешочках.

Ни холод, ни обстрел, ничто не останавливает их. Ребята бьют по врагу до тех пор, пока кто-нибудь из бойцов не уведет их в укрытие. От подобных развлечений, стоящих нередко жизни, мальчишки переходят и к настоящим боевым делам.

Соседняя деревня занята фашистами. Днем тихо. Как только опускается темнота, оттуда начинается обстрел. Точными данными о противнике мы не располагаем. Двое школьников Петька и Колька решили пробраться в деревню под видом побиральцев. Уставшие, голодные возвратились они лишь поздним вечером следующего дня и рассказали, что вдоль деревни гитлеровцы устроили из простынь маскировку. На чердаках торчат пулеметы. В подвалах - блиндажи. Улица изрыта ходами сообщений с орудиями, расставлены зенитки. Женщины с детьми укрываются в погребах, в ямах под овинами.

Черноглазый Коля показывает первый свой трофей - сигнальный фонарь. Светлорусый Петя (он немного старше друга), сняв поношенный солдатский ботинок, достает из него сложенный лоскут полевой немецкой карты. Слушая рассказ ребят, комбат Жучков разворачивает и возбужденно рассматривает трофейную карту. Составляет донесение.

Юных разведчиков накормили, дали им отдохнуть. Старую кожаную обувь сменили на валенки. Карту с донесением направили в штаб дивизии.

Ребята-школьники, воодушевленные успехами, несмотря на опасность, еще раз навестили вражеские позиции вместе с бойцами-разведчиками и привели языка. От него узнаем, что вражеские солдаты сосредоточились на восточной окраине деревни. Наши части скрытно обходят деревню и ударяют с другой стороны. Противника застигаем врасплох, фашисты бегут в панике, оставляя убитых и раненых. Деревня в наших руках.

Освободив от врага селения Большое Семеновское, Колодези, Огарыши, Морозовскую Коммуну, дивизия заняла оборону. Надо было дать подтянуться тыловым подразделениям...

Уточнив, как обстоят дела в одном из взводов, я поспешил на узел связи полка в Лодышкино. На улице темно. Тишину нарушает лишь скрип саней да гул моторов автомашин. Изредка перекликаются пулеметы. Со стороны противника то и дело взлетают ракеты.

Узел связи разместился в колхозной избе. Здесь же находятся пункт связи артиллеристов и армейский контрольный пункт. Народу полно. Скоро сюда явился и командир Воробьев, прибывший из леса с двумя бойцами. Обсудив дела, мы сели за ужин, приготовленный связистами. Вкусный картофель, зажаренный с печенкой.

С аппетитом поужинав, мы поинтересовались, откуда такой вкусный изобильный ужин. Связисты, хитро перемигиваясь между собой, молчат и лишь на наши настойчивые вопросы решились сказать правду:

- Ужин приготовлен из барашка из-под дуги - из гнедого тпрруки. Вы не огорчайтесь.

- Наоборот, спасибо за угощение. Вкусно, хотя такого барашка я и Воробьев пробовали впервые.

Иногда в питании были перебои. Приходилось выкручиваться. Как только обозная лошадь выходила из строя по ранению, ее тут же на разделку. Таким блюдом связисты нас и угостили.

Закурили крепкого сабантуя (табак, похожий на залежалый мох), и мы с Мишей пересели на голбец - дощатую лежанку у печки. При таких удобствах можно было бы и вздремнуть. Но было не до сна.

- Знаешь, политрук, - начал первым Воробьев, затягиваясь цигаркой, - после того, что пришлось сегодня испытать, ни одна пуля теперь меня не возьмет. - И он рассказал, как вместе с бойцами установил связь с полком, окопался в лесу. Фашисты были рядом. Заметили смельчаков, начали обстрел. Сначала открыли огонь из автоматов, потом из пулеметов. Живого места не оставалось от их обстрела. Укрыться негде: ни землянок, ни траншей, только ямки в снегу. Пули летят со свистом, застревая в стволах сосен и берез.

Беспокоясь за связь, Воробьев то ползком, то нагибаясь, перебежками, а потом во весь рост шел от одной группы к другой, и ни одна пуля его не задела - они словно отскакивали от него.

- Как это говорится, смелого пуля боится, смелого штык не берет. Так, что ли? - отвечаю я ему.

- Какая тут смелость? Рассказываю, что было. А сейчас, пользуясь затишьем, решил наведаться сюда. Но после такого ужина готов снова пойти к связистам, укрывшимся в охотничьей избушке.

- Подожди друг! Немного отдохни, и связисты обогреются, с рассветом тронемся: ты - к своей группе, я - на контрольную.

Рано утром Миша с бойцами ушел обратно в лес. Я с повозочным - в Большое Семеновское, в штаб батальона и договориться заодно о горячей пище для группы Воробьева.

Брезжил рассвет. Возвращаясь в Лодышкино, услышал усиленную перестрелку. Противник прорвал оборону первого батальона.

Кухню ставим под навес сарая. Вместе с другими связистами включаюсь в оборону. Среди оборонявшихся оказались и наши юные друзья Петя и Коля с карабинами. Сдвинув на затылок ушанки, они яростно нажимали на курки...

Нагрянула немецкая авиация. Гул моторов, вой сирен слились с разрывами бомб и снарядов. Вспыхнули пожары. Бой перешел на улицу деревни. Каждое строение стало местом борьбы, местом сопротивления. Новая волна налета. Все рвалось, грохотало, взлетало в воздух. Но вот придвинулась дивизионная артиллерия, за ней подоспели и другие подкрепления. Положение восстановилось.

После напряженного дня у разрушенного сарая с навесом, рядом с разбитой кухней я встретил бывшего фотографа студии. Чумазые от копоти, в порванных маскхалатах, мы трясли друг другу руки.

- Слушай! - хрипло говорит Константиныч. - Никак не думал, что встречу тебя связистом.

- Да, видишь, попал в связь. Никак не думал и я тебя встретить санитаром. Считал, что ты где-нибудь в другом месте пощелкиваешь своим фотокором, показал я глазами на его санитарную сумку.

- Я тут еще вроде метеоролога по прогнозам на погоду, - шутит друг санитар-фотограф. - Видишь, какая погода разыгралась.

- Да-а-а-а! Буран! Вот бы где нашим киношникам снимать. Не то что в павильонах Алма-Аты. Тут без лишних дублей, без пересъемок. Массовочка, что надо...

Мы простились. Он направился к своим в штаб полка.

Врага из Лодышкина изгнали. Жертвы были с обеих сторон. В числе погибших оказались и наши юные герои - Петя и Коля, а вместе с ними погиб и командир взвода связистов Рябчиков. Их похоронили на окраине деревни вместе.

Пока шла борьба за Лодышкино, командир роты Воробьев с группой связистов возле юхновского большака поддерживал связь с полком.

Группу Воробьева окружили фашистские автоматчики. Оказавшись отрезанными от батальона связи и полка, под дождем огня связисты искали выхода к своим. Воробьев с присущим ему хладнокровием обдумывал план действий.

- Медлить нельзя, мы должны выбраться! - обратился он к связистам. Проберемся по лощине.

Разразилась метель. Глаза залепляло снегом, ветер раздувал полы халатов и шинелей. Вдруг связисты увидели слева на небольшом косогоре двух вражеских солдат, ежившихся на ветру.

- Сейчас мы вас погреем, - сердито сказал Воробьев и дал указания бойцам. Они незаметно подобрались к откосу. Размотали кабель и мгновенно накинули его на гитлеровцев. Одного стащили вниз, второй выбрался из петли и поднял руки.

Воробьев приказал:

- Пленных обезоружить, связать руки кабелем и продолжать выход вместе с ними.

Смеркалось. Вьюга не утихала. Связисты разделились на три группы. Одна вышла вперед, другая двигалась вслед за ними, ведя с собой пленных. Воробьев с тремя бойцами выходил последним, прикрывая отход. Продвижение группы затруднялось из-за беспрерывного пулеметного огня врага. Впереди было открытое поле. Все пробирались, разгребая снег.

Один из связистов выдвинулся вперед и перебросил в сторону движения свою ушанку. Взлетевшая шапка становилась мишенью для противника. Он незамедлительно пустил по ней очередь. Тем временем другие бойцы зашли к пулеметчику с тыла и угомонили его. Миновав поле, связисты первой и второй групп выбрались из зоны обстрела. Третьей группе не повезло. При выходе из леса фашистские пули сразили командира Воробьева и рядового Карева.

По прибытии в батальон связисты сдали пленных и доложили об обстановке. К месту нахождения группы выслали двух связистов. Только утром вернулись товарищи...

Раннее туманное от гари утро. Невдалеке от своего расположения, возле толстой сосны у фронтовой дороги собрался батальон. Под винтовочный салют похоронили командира роты коммуниста Воробьева и бойца-связиста Карева.

На стволе сосны вырубили квадрат, на котором сделали памятную надпись: Здесь похоронены погибшие от фашистов - командир роты лейтенант Воробьев и рядовой боец-связист Карев. Февраль 42 г..

Горечь обиды за гибель командира и товарища усиливала ненависть к захватчикам, стремление сделать все, чтобы скорее изгнать их.

С Жучковым мы зашли в штаб батальона. Написали извещение, вернее, заполнили печатный бланк.

...Воинская часть (ОБС-114) извещает вас о смерти вашего мужа лейтенанта Воробьева Михаила Ивановича, павшего смертью храбрых в боях за Родину. Такое же извещение заготовили и о гибели Карева.

Сидя на ящике возле завешенного плащ-палаткой окна, при свете керосиновой лампы, я смотрел и смотрел на извещение. Комбат Жучков с трубкой во рту нервно ходил по избе. В углу молча сидели связисты, то и дело поддувая в телефонную трубку.

Я представил себе, как семья Миши получит это извещение, и решил вместе с официальным документом написать письмо от себя как от его друга:

Дорогая Анастасия Петровна!

Переживаю большое горе. Сегодня похоронили боевого товарища. С начала войны служили с ним в одной роте: он - командиром, я - политруком. Вместе с ним, с нашими бойцами переносили общие невзгоды и радости. Теперь я без него... Нет его у нас, не стало и у вас любимого мужа...

Моя зарисовка с Миши, которую я посылаю вам, пусть останется светлой памятью о вашем любимом муже и о нашей с ним боевой дружбе.

Желаю вам и вашему малышу здоровья, сил, бодрости!

Написал и родным Карева.

Вложил письма вместе с извещениями в конверты и передал экспедитору. Сам же с поникшей головой пошел в роту.

* * *

Зима стояла суровая. Огромные сугробы снега, злые вьюги и метели, трескучие морозы. Километр за километром продвигались мы, освобождая селение за селением, город за городом от немецких оккупантов.

Мороз за 30°. Особенно ощутим холод в поле, на ветру. Ночь. Извилистая линия снежных окопов. В их обледенелых скатах небольшие ниши - углубления, прикрытые плащ-палатками. В таких норах обогревались, курили, дремали.

Прошуршал снаряд. Разорвался невдалеке, завалил проходы окопа.

- Ну, началось, - проворчал кто-то, скрываясь за пологом плащ-палатки.

Последовали другие взрывы. Точно по расписанию. Осторожно выглянув из-за укрытия, увидели лежащего поперек окопа связиста. Он только что вышел из ниши.

- Готов! - махнув рукавицей, горестно произнес Жучков.

Снова взрыв... Съежившись, мы присели на дно окопа. Снаряды рвались по всей линии. Так продолжалось с интервалами в течение десяти - пятнадцати минут. Почти ежедневно, поздним вечером, в определенное время.

Воспользовавшись небольшим антрактом, мы с Жучковым пробрались в штаб батальона в деревню. Пробежав по проторенным тропам, быстро перейдя улицу, вошли в темную избу. В одной половине - начальник штаба с писарем сидели за столом, в другой - несколько связистов и повозочников. Военком Потапов и парторг Орехов что-то оживленно обсуждают. Прошли в комнату начальника штаба. Связисты приумолкли. Расселись вокруг расшатанного скрипучего стола с керосиновой лампой без стекла. Закурили. Жучков, раскуривая свою трубку, рассказывал о происшедшем в окопах. Вдруг большой силы удар сотряс дом, посыпалось с потолка. Разорвавшийся снаряд разрушил угол дома. Наша комната уцелела. Ее только основательно тряхнуло, словно от подземного толчка. Не успеваем прийти в себя, как слышится новый выстрел. Сквозь соломенную крышу что-то тяжело шлепается на потолок, шуршит и замирает. Изба задрожала, обдавая нас снова пылью, сыпавшейся сверху. Лампа гаснет. Прижавшись друг к другу, с секунды на секунду ожидаем разрыва. Секунды казались вечностью. Упавший на потолок снаряд приумолк. Он молчал, и мы молчали.

- Не решился, окаянный, - хрипло произнес комбат, поправляя на себе покрытую пылью шапку.

Выйдя из оцепенения, я почувствовал сжатую в руках спичечную коробку. Не отодвигаясь от стола, чиркнул спичку, поднес к лампе. При свете коптилки все предстали в разных застывших позах у стола, обхватив головы руками. Прикуривая от лампы, со сдвинутой набок шапкой, комбат нервно улыбнулся.

Последовал облегченный вздох остальных. Не освободившись еще от груза пытки - вот-вот он там вздумает взорваться, - мы решили покинуть заколдованную избу с заколдованным, притаившимся на потолке снарядом.

Начальник штаба с писарем пошли в санчасть за врачом, чтобы оказать помощь раненым. Парторг Орехов с двумя связистами решил остаться возле заколдованной избы, чтобы осмотреть ее. Мы с Жучковым поспешили на. узел связи.

В избе, где находился узел связи, с трудом различаем силуэты связистов. Медная сплюснутая гильза едва мерцает в табачном дыму. Кто лежит на русской печке, кто дремлет возле нее в углу на полу. Связист Андрианов сидит на полу за коммутатором. На вопрос о работе связи Андрианов поглаживает усы и низким простуженным голосом отвечает:

- Прекратилась было связь с Сосной. Восстановили.

- Хорошо, - говорит комбат, оглядывая мельком помещение.

Отошли к простенку между печкой и другой комнатой, откуда доносится храп отдыхающих связистов.

Садимся на корточки, прислонившись к стене, наслаждаясь теплом и ночным покоем. Преодолевая усталость, закуриваем по дальнобойной. Напротив Андрианов с коммутатором возле замаскированного небольшого окна. Связист Панфилов, только что прибывший с линии, стоит, прижавшись к печке и обогревая озябшие руки. Все располагало к отдыху.

- Да вы хоть чуточку подремлите, - сказал Андрианов, чувствуя наше недомогание. - Ежели что, я подниму и...

В это время мы почувствовали внезапно сильный с треском удар в верх стены над нами. Сквозь пробитые бревна с воем пролетели осколки снаряда. Стоявший у печки Панфилов упал. Из-под его фуфайки потекла кровь, расползаясь по ватнику темным пятном. Телефониста Андрианова осколки миновали, повредило лишь аппарат. Невредимыми оказались и мы с Жучковым у пробитой над нами стены. Стряхиваем с себя мусор. Усталости как не бывало.

- Что за черт! - выругался Жучков.

На печке отдыхало несколько бойцов. Одни вскочили, не понимая, что произошло. Другие, перевернувшись на другой бок, захрапели еще крепче.

Вместе с санитарами врач оказал первую помощь тяжело раненному связисту Панфилову. Темной ночью его отправили в санбат.

Под утро оставляем избу и вновь перебираемся в снежные окопы. Чистое, безоблачное небо предвещает солнечный день. А это значит - будут непрошеные гости. Пока до рассвета разносят в термосах пищу. Быстро позавтракав, люди ходят вдоль окопов, согревая себя движением. Когда рассвело, все укрываются в снежных норах, изредка посматривая в сторону деревни. И тут, как по расписанию, из-за горизонта появляются вражеские самолеты. Девять машин кружатся над деревней, как бы выискивая добычу. Зенитчики открывают огонь, расстроив их ряды. Фашистские самолеты уходят ввысь, а потом с воем сирен пикируют на деревню, сбрасывая бомбы. Освободившись от груза, врассыпную строчат из пулеметов по крышам домов, вдоль окопов.

Бомбежка застает нас недалеко от овина, и мы укрываемся под его навесом. Подвал овина занят женщинами с детьми. Выйти из-под навеса нельзя, заметят фашистские летчики. Как только самолеты скрылись, мы осматриваем избы. Разрушений нет, но есть раненые. Убедившись, что связь работает, возвратились в укрытия.

Через час налет повторился. С наступлением темноты возобновился обстрел из орудий, после чего наступила тишина. В этот-то отрезок времени мы и отдохнули.

Подошли подкрепления - артиллерия, танки, и наша часть снова двинулась вперед, ближе к Юхнову.

Войска дивизии вскоре заняли деревню Кувшинове, рядом находился аэродром воздушная база врага. Еще вчера с этой базы немцы совершали налеты на Москву, бомбили нашу оборону. Теперь наши летчики поднимались с Кувшиновского аэродрома и обрушивали смертоносный груз на головы отступающего врага.

Поздний вечер. Деревня Ерденево. Привал. Из населения - никого. Технику оставили возле домов, рядом остановились обозы. Лошадей укрыли попонами. Люди разбрелись по избам. На улице тихо. Все окутано ночной мглой. Только слышится фырканье лошадей да хруст снега под ногами часовых.

В избе, в которой мы разместились, набилось столько, что негде было стоять. Изнемогая от усталости и холода, постепенно опускались друг на друга и с подогнутыми ногами засыпали. Мощный храп раздавался в сумраке тесной избы. Кто чмокал губами, кто лязгал зубами.

Я сидел в переднем углу за крестьянским столом с мигающим огоньком от кабеля. С грустью смотрел на отдыхающих. Кое-что заносил в свой походный блокнот.

* * *

После гибели Воробьева я был и за командира роты, и за политрука. Помогали мне здорово командиры взводов, а опирался я на коммунистов и комсомольцев. За счет лучших боевых товарищей пополнялась наша партийная организация.

В небольшой комнатушке полуразрушенного дома собралась дивизионная партийная комиссия - ДПК. Маленькое окно занавешено плащ-палаткой. За крестьянским столом на деревянных лавках сидят члены ДПК. Они рассматривают заявления о приеме в партию. Здесь же нахожусь я со связистом Андриановым, чье заявление рассматривается.

- Телефонист Андрианов, 1899 года рождения, - читает заявление один из членов комиссии. Сам Андрианов стоит перед столом ДПК в пожелтевшей, местами проклеванной осколками шинели, с коммутаторным ящиком на ремне через плечо.

- Родился я в рабочей семье, - простуженным хриплым голосом рассказывает о себе телефонист, покручивая одной рукой усы, другой придерживая увесистый ящик коммутатора. - До 1925 года работал, учился, потом стал учителем. С начала войны ушел в ополчение. Двое сыновей на фронте. Аркадий под Ленинградом моряк, Игорь только кончил школу... - Во время рассказа он всматривается в замаскированное оконце, как бы не решаясь выговорить, что-то камнем лежащее на сердце. Приподнимает голову, и все понимают, к горлу его подошел комок. Игорь только что погиб под Москвой... Дома жена с маленькой дочкой.

Членам ДПК понятны переживания бойца. Лишившись сына, он был преисполнен решимости мстить за него, мстить за сотни и тысячи таких же молодых парней, отдавших свои жизни за Родину.

- Прошу принять меня в ряды партии и перевести в стрелковую часть. Направить туда, где я смогу огнем из своей винтовки, - и он приподнял сжатые в кулаки крепкие руки, - уничтожать фашистов... Я понимаю значение связи, вот с этим коммутатором, - он постучал ладонью по ящику, висевшему у него на плече, - я не расстаюсь с начала войны, но мне хочется еще активнее бить врага. Андрианов сдвинул назад шапку, вытер рукавом шинели вспотевший лоб и стоял возбужденный, ожидая ответа.

В избе тихо. За окном изредка доносятся артиллерийские выстрелы. Слегка колеблются стены, покачивается в углу лампадка.

Из-за скрипучего стола вышел секретарь партийной комиссии - старший политрук с белокурыми растрепанными волосами. Поправил меховой жилет, подошел к телефонисту, положил руки на его крепкие плечи, потряс, посмотрел в глаза и крепко пожал шершавую руку.

- Мы удовлетворим вашу просьбу, - сказал он связисту, - и, повернув лицо в сторону членов комиссии, продолжал: - Будем просить командование о направлении вас не как рядового, а как командира, ныне коммуниста в разведывательный взвод. Удовлетворяет вас такое решение? - обратился старший политрук к Андрианову.

- Ваше доверие оправдаю, товарищ старший политрук, - ответил Андрианов.

Гордый за свершившееся в жизни, телефонист Андрианов вместе со мной вышел из избы догонять своих. После разбора других дел пошли следом за нами и члены комиссии....

* * *

Солнечный день. Среди разреженного, поломанного обстрелом леса связисты наводят новую телефонную линию. То и дело грея застывшие от холода руки, они подвешивают кабель на заиндевевшие сучья деревьев. Из кустов показываются боец-комсомолец, экспедитор. Он принес свежие газеты, журналы, письма. Передав мне почтовый груз, вынимает Из-за пазухи два треугольника.

- Это лично для вас, товарищ политрук!

С благодарностью принимаю я дорогие письма. А почтальон спешит уже к другим.

Я собрал связистов под развесистой, покрытой снегом елью. Одни располагаются на металлических катушках с кабелем, другие стоят позади, потирая уши, переминаясь с ноги на ногу. Всем не терпится услышать последние новости.

Я читаю вслух Комсомольскую правду, сообщения о событиях на фронтах. Над Москвой стали реже появляться вражеские самолеты, а тех, которые пытаются прорваться, уничтожают наши истребители и зенитчики.

Народные мстители день ото дня усиливают свои действия, совершают рейды по тылам врага.

Звания Героя Советского Союза удостоена посмертно восемнадцатилетняя московская комсомолка Зоя Космодемьянская.

На заводах неустанно трудятся рабочие, выпуская оружие, боеприпасы. Труженики колхозов снабжают фронт и страну хлебом, готовятся к весеннему севу.

Заканчиваю обзор газеты. Связисты перелистывают страницы журнала Огонек, курят. Кое-кто, улыбаясь, читает письма от родных и знакомых. Я просматриваю присланные мне письма. Одно - от семьи, другое - от жены погибшего Миши Воробьева.

Дорогой наш папа! - читаю письмо жены. - Пишу тебе, а дочурки сидят возле меня и подсказывают. Время позднее, спать не ложатся, дожидаясь, пока я кончу писать. Работаю в детском доме воспитательницей среди детей-сирот. В своем детском кругу они бодры и веселы. Вместе с ними я забываю свои тяготы. Осиротелые дети для меня милы и дороги, как свои. Эля ходит в школу, Валя - в детский сад. Устроили нас неплохо, только холодно в квартире. С дровами плохо. С нами живет соседка по Москве со своими детьми - Люсей и Геной. Вместе всё веселей. Мы с ней иногда ночью наломаем досок от забора, натопим печь и согреваемся. Здесь много таких семей. Остальные живут в Алма-Ате, куда уехала студия. Одни снимают фильмы, другие просто живут. Об этом рассказывали, когда приезжали за нами. Мы отказались. Как-нибудь проживем и здесь. О нас заботятся, особенно о семьях фронтовиков. Те, у кого нет детей, работают на лесозаготовках. Уезжают на несколько дней, а потом их заменяют другие.

Привыкаем ко всему с думами о тебе.

Ты мне пишешь, что живете хорошо... Пиши правду и нас не утешай. Мы ведь все равно знаем, что вам трудно.

Мама пишет мне из Москвы часто. Скучает по нас. В Москве стало тише, налетов нет. Многие уже возвращаются, и нам хочется вернуться. Дочурки все время вспоминают тебя и просятся в Москву. Всем фронтовикам большое спасибо за то, что отогнали врага от столицы...

Крепко целуем тебя!

В конце письма детской рукой приписка дочки Эли:

Здравствуй, папа! Я учусь в первом классе, а Валя с Геной ходят в детский сад. Нам хочется в Москву. Мы очень скучаем по тебе, папа. Мы целуем тебя крепко, дорогой папочка. Приезжай скорее за нами. Эля и Валя.

Во время чтения и улыбаюсь и грущу. Чем утешить их отсюда? - думал я. Хочется им в Москву. Скучают... - Вздохнул, аккуратно сложил дрожащими руками письмо и спрятал в нагрудный карман шинели.

Читаю письмо от жены Воробьева:

Здравствуйте, товарищ политрук!

Только что пришла с работы. Получила ваше письмо с тяжелым для меня известием. Первым делом я прочла небольшую бумажку со штампом и тут же села на стул. Облокотясь о край стола, я долго, долго плакала. Ползавший на полу мой малыш не понимал нашего с ним горя. Вцепившись в мое платье, приподнялся на дрожащие ножонки и хмуро всматривался в меня, в мое залитое слезами лицо.

Вы не можете себе представить, как тяжело мне, как долго еще придется носить внутри себя постигшее меня горе.

После читала ваше письмо. Прочла один раз. Чуть вроде и успокоилась, что-то еще я не осознавала. Тогда я прочла еще раз и теперь все читаю.

Как ни тяжело мне, а за ваше письмо я искренне благодарна. Мне не то что стало легче от него, но я по-иному как-то стала все осознавать. Для успокоения всегда его читаю. Просыпаюсь ночью, меня одолевают слезы по Мише. Беру ваше письмо и... успокаиваюсь.

Спасибо вам за внимание. Прошу писать, если не затруднит. Как только фашистов отогнали от Москвы, я переселилась к родным. С ними чувствую себя бодрее.

О Мише забыть не смогу и часто смотрю на ваш рисунок с портретом Миши.

С приветом Анастасия Воробьева/

С этого времени завязалась переписка с женой друга. Мы переписывались как старые знакомые, хотя не видели друг друга в лицо. У нас было общее горе...

Зарево огня полыхает ночами над Юхновом. Город расположен на шоссе Подольск - Рославль, в изгибе реки Угры. Оборона фашистов извилистой линией тянется от Полотняного Завода через шоссе на северо-запад и к югу от города.

То тут, то там яркими звездами вспыхивают ракеты. Они озаряют темное небо и россыпью искр падают вниз. Вслед за ними вспышками молний грянула артиллерия. Второй, третий залпы. Огненный шквал, поднимавший тучи дыма, бушевал над обороной фашистов. Враг сопротивлялся, подтягивая все новые и новые силы. Под натиском войск 49-й и 50-й армий 5 марта 1942 года оборона фашистов была сломлена.

Юхнов освобожден. Части Советской Армии нескончаемым потоком двигаются по дымящимся улицам.

Вот он, израненный наш старый город. Недавно город-сад, окаймленный золотом соснового бора, а сейчас здесь руины, пропитанный кровью снег. Толпы понурых, обросших пленных фашистов идут под конвоем. На месте театра осталась лишь колоннада центрального входа. Памятник Ленину разрушен. Всюду вражеская техника. Застыли в снежных завалах опрокинутые на бок грузовики, самоходные орудия с черными крестами. На центральной площади, уткнувшись в снежную землю, лежит разбитый мессер.

По завалам на улицах города ходят саперы с миноискателями. Коренастый, в изношенном полушубке молодой сапер, в опаленной ушанке, в валенках с загнутыми голенищами перебегает с места на место и с напряжением прислушивается к мяуканью миноискателя. Когда инструмент наталкивается на металл мины, сапер осторожно разгребает голыми руками снег, отъединяет паутину провода от капсюля и выволакивает тяжелую, в виде кухонной чудо-печки, черную дисковую мину со смертельным содержимым. Другие группы саперов исправляют дороги, восстанавливают мосты на реке, ставят столбы, по которым связисты тянут связь.

Постепенно появляется на улицах население. Со слезами бросаются люди к бойцам. Старики, как родных сыновей, зазывают их к себе на отдых в подвалы, в руины, приспособленные под жилье.

Снуют газики. Потоками идут с боевым грузом машины и подводы. Для охраны города расставлены зенитные пушки, вокруг которых толпятся любопытные ребятишки.

Мы идем дальше на запад. А перед жителями Юхнова встает большая задача восстановить город, возродить в нем жизнь.

Вместо передышки

Первые позывные весны. Неугомонные птицы встревоженно взлетают ввысь, дружной стаей садятся на расцвеченные восходящим солнцем макушки деревьев. По хвойному лесу разливается многоголосье неуемного щебетанья.

Выйдя утром на воздух после духоты и копоти землянки, глубоко вдыхаю свежий воздух. Вдруг кто-то тронул меня за плечо. Обернулся. В нательной рубашке Жучков.

- Замечтался? Небось об этюдах думаешь? - подтрунивает комбат.

- Да, Иван Сергеевич! В такое утро только бы писать этюды.

Слегка сутулясь, поеживаясь от прохлады, комбат крупчатым снегом промассажировал потрескавшиеся руки, освежил лицо, вытерся вафельным полотенцем.

Но наше лирическое настроение продолжается недолго. В небесной выси провыл немецкий самолет. Заглушая птичий гомон, замолотили по нему зенитки.

Где-то сердито проурчал пулемет и замолк. С перезвоном ударила гаубица, разнося сухое эхо по лесу. Проехала, скрипя, повозка с походной кухней. Под ногами связных, спешащих с поручениями, потрескивают сучья.

Возвращаемся в землянку. Вокруг круглой горячей чугунки на крючьях висели котелки с подогреваемым завтраком. Уселись на топчаны, застланные лапником. Вместо одеял - шинели.

Вплотную к топчанам маленький самодельный столик. Расставляем котелки с гороховым супом. На отсутствие аппетита никто не жалуется. Жучков подает котелок повару за добавкой.

- Товарищ комбат, еще картофель с салом! - останавливает его повар.

Зимой частенько приходилось и недоедать, и недосыпать, дни и ночи находились в ледяных сугробах. Сейчас мы в обороне. Живем в землянках. Сыты.

После завтрака надеваем шинели, шапки с метками от костров, всовываем руки в меховые варежки, висящие на тесемках, продернутых через рукава, и выходим.

Солнце пронизывает лучами покореженный лес. Набухший под ногами снег проминается, как смоченная вата. Темной лентой извивается дорога.

Обходим завалы. Жучков перешагивает через валежник, направляясь в штаб батальона. Я поворачиваю в другую сторону, мне - на дежурство в узел связи штаба дивизии.

Полдень. По телефону меня вызывают в политотдел.

Что это значит? - думаю я, передавая дежурство.

Просторный блиндаж с бревенчатым накатом. Земляные стены с небольшим оконцем. В углу дощатый столик. За ним в меховом жилете поверх гимнастерки, в шапке, сдвинутой на затылок, начальник политотдела. В стороне, справа у оконного просвета, его помощник и телефонист.

Пожилой батальонный комиссар, приставив к губам карандаш, что-то обдумывает, рассматривая открытую папку.

- Товарищ батальонный комиссар, прибыл по вашему приказанию, - докладываю я.

- Хорошо, - промолвил он мягким голосом. Не отрываясь от просмотра дел, кивком головы показал на скамейку. - Такие дела, политрук, - переведя взгляд на меня, начал он. - Надо отобрать группу политработников для направления на учебу. В их числе и вы. Как настроение? - интересуется начальник.

- Приказ - закон.

- Завтра с вещами прибыть сюда к восьми ноль-ноль. - Он пожал мне руку.

Вечером в одном из блиндажей состоялось партийно-комсомольское собрание батальона.

Выступил комиссар:

- Наш батальон воевал неплохо, особенно в боях за Юхнов. На время пополнения, приведения в порядок хозяйства дивизия встала в оборону. На это время кое-кто из товарищей завтра уезжает на учебу. Из нашего батальона отправляется политрук второй роты Жаренов. Обязанности его по роте будет исполнять лейтенант Вишняков. Командиром взвода назначается старший сержант Евтехов. Пожелаем политруку успехов в учебе и скорейшего возвращения в нашу семью...

Ясное утро. В выси неба с еле уловимым гулом пролетают один за другим два наших самолета.

На почерневшей лесной дороге, возле блиндажей политотдела непривычное оживление.

Грузовая машина заполнена отправляющимися на учебу. Прощание, напутствия. Среди провожающих встречаю старых знакомых по 173-й дивизии - она находится в обороне рядом с нашей дивизией. Вот уже несколько месяцев мы воюем в составе кадровых соединений Советской Армии. Но по старой привычке никак не отвыкнуть называть себя ополченцами. Часто слышатся возгласы: Эй, ополченцы! Мы гордились такой заслуженной кличкой.

- Что же это, совсем изменяете? - прищурясь, восклицает бывший комиссар 21-й дивизии Анчишкин. Он в светлом полушубке, пожелтевшей ушанке. На ремне кобура с пистолетом ТТ. Обветренное, загорелое лицо с пробивающимися тонкими нитями-морщинками вокруг глаз.

- Приказ свыше, обязаны подчиниться, - с улыбкой отвечаю ему, показывая варежкой в небо.

- Ну а как в новой дивизии?

- Справлялись. Кто сохранился, кого нет с нами, - хмуро говорю ему. - Таня Каменская работала в артполку санинструктором. Во время боя спасала раненых, а себя не уберегла. В деревне Огарыши попала к фашистам. Умерла мученической смертью. После жители соседней деревни Хвощи и товарищи по полку похоронили ее на кладбище. Там же в Огарышах погибли парторг Орехов и военврач, наша милая Ванеева.

- Да-а - сокрушается комиссар. - Война никого не щадит. Кланяйтесь Москве, если удастся там побывать. Вам желаю удачи и возвращения к своим.

- Постараюсь выполнить ваши наказы!

Подошел Жучков, как всегда, с трубкой во рту.

- Помнишь, как мы встретились в смоленских Кузнецах, в амбаре, где квартировали со своим штабом? Помнишь, как иногда я журил вас, - трогательно вспоминает комбат.

- Все помню, Иван Сергеевич, - отвечаю не как комбату, а как другу-земляку. - Долго не забуду те дни, и тетю Грушу, и тебя, и Мишу Воробьева, и Таню Каменскую, и Надю Мартынову, и Анну Васильевну Соловьеву, и военврача Ванееву.

- Жаль, что уезжаешь, - и, пожимая мне руку, Жучков говорит: - В Москве не поленись зайти на Арбат к моей жене. Успокой ее, чтобы за меня не волновалась, - он передал мне маленькую бумажку с адресом.

- Сделаю, Иван Сергеевич, - ответил я, забираясь в кузов полуторки.

В это время кто-то за полы шинели потащил меня с машины. Оглядываюсь, вижу с раскрасневшимися лицами группу связистов. Запыхавшись, они спешили проводить меня. Я крепко обнимаю Вишнякова, Евтехова и других.

- Спасибо, дорогие мои, - с волнением говорю им.

Еще раз обмениваемся рукопожатиями, и связисты помогают мне взобраться на машину. Всем провожающим, остающимся здесь, желаем удачи. Они в ответ успехов в предстоящей учебе, чтобы вновь встретиться на фронтовых путях-дорогах.

- До свидания, дорогие друзья! До свидания! До скорой встречи! - слышатся возгласы. Комиссар Анчишкин машет нам на прощание шапкой. Рядом с ним, махая руками, стоят комбат Жучков, военком, повар Миша, группа связистов.

Машина дает газ, гудит, и мы выезжаем из леса на знакомый юхновский большак...

На краткосрочные партийные курсы нас направили в небольшой городок на Оке - Спасск. Занятия на курсах ведутся по четкому распорядку дня. В редкие часы отдыха рисую портреты товарищей по курсам, обрабатываю наброски, хранящиеся в полевой сумке. Многие пришлось восстанавливать по памяти. Мои увлечения не ускользнули от внимания командования курсов. Меня привлекли к оформлению стенгазеты, первомайского праздника. Подготовил наглядную карту на полотне Разгром немцев под Москвой.

Летом 1942 года враг продвинулся к центру Кавказа, к Волге. Фронту нужен был каждый боец. И вот субботним днем после обеда на сборе курсантов подводим итоги учебы. Выстроились поротно. Зачитывается приказ. Объявляются благодарности, присваиваются очередные звания.

Скоро снова на фронт, а меня удручает отсутствие каких-либо известий от семьи. Из-за перемены места письма перестали приходить, где-то блуждают в поисках адресата. Как там дети?

Вернувшись вечером после прогулки в свое расположение, встретил начальника курсов.

- Вижу, хорошо побродили по городу, товарищ старший политрук!

- После наших общих трудов на курсах решил немного отвлечься, товарищ старший батальонный комиссар, и пришлось малость погрустить.

- В чем дело? - озабоченно спрашивает начальник. - Говорите, не скрывайте, может, в чем нужна помощь?

- Хочется увидеться с семьей. Можете дать разрешение? Тем более скоро уедем на фронт. После свидания с семьей легче воевать, - старался убедить начальника.

- Да, вы не первый обращаетесь ко мне с такой просьбой. Что же мне с вами делать? - задумчиво произносит он. - Недели две вы еще будете здесь в ожидании приказа. А сколько вам требуется времени? Успеете за восемь - десять дней?

Не ожидая такого счастливого оборота, возбужденно говорю:

- Восемь маловато, а за десять управлюсь.

- Что ж, тогда так и решим. Тут еще есть трое. Выходит, из каждой роты по одному. С завтрашнего дня на десять суток, - сказал руководитель курсов и зашагал в помещение штаба.

- Есть на десять суток! - ответил я, глядя ему вслед.

...Ранним утром, еще до общей побудки, отправляемся мы на паром через Оку. Оттуда километра три до станции.

Сокращая путь, идем по тропинкам через луга и поля. Станция бурлит, как растревоженный муравейник, масса пассажиров. Вдоль забора расположились с детьми, с тюками домашнего скарба женщины. Ходят угрюмые пожилые мужики с мешками на плечах, опираясь на палки бродят дряхлые старики с маленькими узелками. Все в ожидании поездов.

Не дождавшись своего поезда, мы пристроились к подножке проходящего товарного. Лишь бы не терять времени. Так пересаживались с одного товарного на другой до города Ульяновска. Здесь разошлись по своим направлениям. Я думал, как добраться до реки.

Парное утро. До пристани пешком через весь город тяжело и времени мало. За пачку табака нанимаю извозчика. На его старой пролетке трясусь по булыжнику. В И часов отходит пароход до Казани. По крутой многоступенчатой лестнице почти бегом поднимаюсь к кассе за билетом. Здесь спрашивают справку о санобработке. Без нее не выдают билета. Посылают за ней в городскую баню. До отхода парохода остались считанные минуты.

Гудок парохода. Мокрый от пота, озлобленно махнул на кассиршу, слетаю по крутой лестнице. Сквозь контроль врываюсь на палубу отчаливающего парохода. Вот это баня! - с досадой думаю, прислонясь к борту. Вытираю рукавом потное лицо. Облокотившись на поручни, стараюсь отдышаться.

Знойное солнце позолотило крутые берега. Медленно, с одышкой двигается пароход.

Вечер. Станция Тетюши. Новый прыжок, только с борта на берег. Такая же многоступенчатая крутая лестница. Поднимаюсь наверх. Незнакомый городок. Интересуюсь у проходящих о ночлеге. Подсказали, как пройти к Дому крестьянина. После короткого, но крепкого сна, поблагодарив дежурную за предоставленный отдых, вместе с соседом по койке покидаем Дом колхозника. Оказалось нам по пути, он шофер и повез меня на своей машине.

Широкая степь. Вдали пасекой выглядели деревни. Я сижу в кабине с шофером. Машина мчится по ровной проселочной дороге, поднимая за собой клубы рыжей пыли. Навстречу и по пути сонно двигаются быки и коровы, запряженные в телеги. Порожняк подгоняют мальчишки. На телегах с молочными бидонами сидят женщины.

Деревянный Буинск. Дощатые тротуары, местами разобранные. Зимой для отопления, о чем и писала жена. Посередине длинной центральной улицы машина остановилась. Напротив, немного наискосок небольшой деревянный, как скворечник, домик под No 38. Крепко пожимаю натруженные руки водителя.

Подхожу к дому. Через раскрытое оконце, не веря глазам, вижу своих дочурок. Они только что проснулись. В одних рубашонках сидят в постели. Вбегаю в дом. Пока целовал детей, запыхавшись, вбежала жена. Она стояла в очереди за хлебом - соседи сбегали за ней, рассказали о моем приезде.

Вот и дождался счастливого дня свидания. Обнимаю жену, детей. Сажусь на деревянную кровать, еще крепче прижимаю к себе малюток. В палисаднике перед домом собрались эвакуированные москвичи, жены фронтовиков. Они рады увидеться со мной, услышать о делах на фронте.

Разгром фашистов под Москвой - для всех большое счастье. Продвижение врага на юге, наступление его на Волге омрачает настроение. Напряженно трудятся все на любой работе, заботятся о детях фронтовиков. Эвакуированные дети учатся в местных школах, воспитываются в детских садах. Дети-сироты, потерявшие родителей, живут в детском доме. Здесь работает моя жена.

- Ты знаешь, какие они все милые, - говорит она. - Насколько они послушны, как радуются нашим малышкам, когда они заходят ко мне на занятия. Я с большой радостью занимаюсь с ребятами. С ними мне легче. В этом сейчас наша жизнь...

Несколько дней свидания с семьей пролетели как сон. Как радостен был день встречи и как тяжело расставаться.

Солнце едва начало подниматься. В квартире напряженная тишина. Дети грустно смотрят на мои сборы. Прощание. Крепко прижимаю к себе дочек. Жена стоит с моей полевой сумкой и всхлипывает. Под окнами снова собрались соседи и многие из тех, кто встречал меня в первый день. Попутная полуторка с тем же шофером ожидает меня возле дома. Надел полевую сумку, поправил пилотку.

Последние объятия, и... машина трогается. Я долго выглядываю из кабины, словно навсегда разлучаясь с семьей. Ржавое облако пыли скрывает провожающих. Водитель, чувствуя мое душевное состояние, ускоряет ход машины, чтобы избавить меня от нелегкого расставания.

Снова медленно плывет пароход, снова содрогается своим тяжелым корпусом. Я стою на палубе, облокотясь на борт. Прощальным взглядом смотрю на переливы Волги, на ее берега.

В новой фронтовой семье

Пафнутьев монастырь в Боровске. Поседели древние стены, потускнели, покрылись пробоинами, как оспой, некогда золоченые главы. Из проема граненой колокольни торчит дуло пушки. А вокруг холмы, овраги, заросли старых ив, серебристые тополя. Внизу поблескивает Протва, извиваясь, она проползает мимо монастырской ограды с опорами контрфорсов. Такой я увидел одну из прекраснейших построек русских зодчих в годы войны. Под сводами музея-монастыря разместился штаб резерва политуправления Западного фронта.

Здесь политработники, прибывшие с учебы, из госпиталей, получали назначение в боевые части. Центральное помещение монастыря было оборудовано под клуб. Вместе с другими политработниками с большим вниманием прослушал доклад о международном положении.

- Я понимаю вас, товарищи, - говорил докладчик, - открытие второго фронта волнует вас всех. Но второй фронт есть второй фронт, а всю территорию, оккупированную врагом, освобождать все равно придется нам самим.

К Дону подтягивается 8-я итальянская армия. Из Африки прибывают дивизии Роммеля. Немцы перебрасывают войска отовсюду, лишь бы осуществить свои коварные замыслы на Волге. Они еще не извлекли уроков из Московской битвы. Однако впереди их ожидают новые сокрушительные удары...

Нас, прибывших с партийных курсов, направили на разные участки, подсказанные условиями фронта. Я просился в свою часть. Но меня, как и других, назначили туда, где более всего нуждались в пополнении. Я был направлен в 326-ю стрелковую дивизию в 1097-й стрелковый полк.

После недавних боев в районе Жиздры дивизия стояла во втором эшелоне. Она была сформирована ровно год назад - в сентябре 1941 года; участвовала в разгроме немцев под Москвой, в освобождении Калуги, Лихвина, Козельска, Сухиничей, Думиничей, Людинова.

Я прибыл в свой полк в день, когда бойцам и командирам вручали ордена и медали. На груди комиссара полка Федотова, к которому я обратился по прибытии, горит боевой орден Красного Знамени. Назначение получаю во второй стрелковый батальон. Он располагается в землянках, вырытых в скатах балки. Вокруг молодые ели. Штаб батальона обосновался в колхозном доме деревни Аладьино. Войдя в штабную избу, я ощутил едкий запах табака. За столом сидел пожилой худущий капитан. Фуражка сдвинута набок, в зубах трубка, на носу очки, на столе разложены бумаги.

- Здесь штаб второго батальона? - обратился я к капитану.

Он повернул голову и стал разглядывать меня поверх очков.

- Ты что, новый комиссар?

- Новый не новый, а с назначением к вам.

- Очень хорошо, товарищ старший политрук.

Не расставаясь с трубкой, он сгреб бумаги в общую папку, вышел из-за стола. Протянул жилистую руку, отрекомендовался:

- Я начальник штаба Лапин. Садись, комиссар. Шинель и мешок можно сюда, показал он на покрытый дерюгой сундук возле двери. Сложив вещи, я осмотрел избу. За перегородкой хозяйка дома и повар готовили ужин. Закурил, вышел на покосившееся крыльцо. Вдали, на горизонте, красная полоса перекрывалась легкими фиолетовыми мазками облаков.

Докурив папиросу, вернулся в избу. Внутренний облик ее немного изменился. Окна занавешены маскировочной палаткой. На столе керосиновая лампа. Повар расставляет деревянные миски. Хозяйка принесла в блюдце малосольных огурцов. Я снял пилотку. Освежился из рукомойника. В сенях послышался грубоватый голос.

- Вот и комбат, - оживился капитан.

Проскрипели половицы, резко открылась дверь, пригибая голову, шумно вошел высокий молодой богатырь.

- А к нам пополнение прибыло, - выложил Лапин последнюю новость, показывая на меня.

- Я уже слышал, - пробасил комбат. Он шагнул ко мне: - Будем знакомы, Чередников.

Пожимая руку, сразу почувствовал мускулы молотобойца. И не ошибся. Чередников до войны был молотобойцем в Саранске. После пехотного училища его назначили командиром. Так я познакомился с первыми членами новой моей фронтовой семьи.

Утро следующего дня. Комбат Чередников вкратце рассказал о батальоне. По карте показал позиции полка. Он спешил на полевые занятия.

- Ты, комиссар, побудь тут, - просит комбат. - Помоги начальнику штаба. Вместе осмотрите место расположения рот, землянки, увидите, каков порядок в них и вообще на территории. Вечером соберем политруков, командиров, обо всем потолкуем. - Он четко откозырял, пристукнул каблуками и зашагал к ожидавшим его ротам.

С капитаном Лапиным по проторенным пыльным тропам проходим по территории, занимаемой батальоном. Спускаясь к землянкам, капитан на корточках съехал с песчаного косогора вниз, присел на пенек, вытирая вспотевшее лицо и белую с поредевшими волосами голову.

- Давай закурим, - предложил он, набивая трубку табаком.

После перекура продолжили осмотр территории. Заглядываем в одну землянку, в другую, беседуем с дневальными. Свои замечания записываю в блокнот. Вскоре на гнедом верхом прискакал комиссар полка Федотов. Сопровождал его адъютант, молодой сержант.

- Осваиваемся? - обратился ко мне Федотов, спешившись.

- Нужно, товарищ комиссар, - в тон отвечаю ему.

- Правильно делаешь. Подтяни тут кое-кого да и своего начальника штаба, подмигивая, он показывает на капитана Лапина. - Посмотри на него: гимнастерка мятая, ремень затянут слабо, портупея съехала с плеч, на сапогах глина засохла. Ну какой же это пример для бойцов? А пока давай с тобой прогуляемся в поле. Посмотрим, что там делается.

Он вскочил на своего гнедого, мне предложил коня адъютанта. Ему приказал ожидать здесь. Выполняя приказ старшего, робко вскарабкиваюсь на коня. С ездой верхом я мало знаком, а сказать об этом не смею. В детстве гонял вместе с ребятами лошадей из ночного, верхом, без седла управлял лошадью, держась за гриву, похлопывая ее по упругой шее. Но это было давно.

Не успел еще вдеть ноги в стремена, как мой вороной рванул за скачущим по буграм гнедым с лихим наездником-комиссаром. Я инстинктивно ухватился уже не за повод, а, как в детстве, за жесткую гриву и за выступающий передок седла. Ногами вцепился в бока, от чего вороной стал шустрее. Стиснув зубы, закрыв глаза, я еле держался в седле, ветер хлестал мне в лицо. Прошло несколько минут, а я все не мог подладиться к такту скачущего вороного. Гимнастерка взвинтилась, ремень съехал на бок, кобура с наганом то резко бьет по холке коня, отчего он дергается, то по седлу. Какое там подтягивать кого-то, если сам выглядел со стороны, конечно, комично. Но в то время я думал лишь об одном: когда конец мукам верховой езды?

Скачущий впереди на гнедом комиссар оборачивается, что-то кричит. Ничего не понимая, я продолжаю держаться за черную гриву, вцепившись ногами в стременах в бока вороного.

Вот и поле. Бойцы роют окопы. Натянув повод насколько хватило сил, приостанавливаю коня, он пошел шагом. Навстречу мне торопится улыбающийся комбат. Он с любопытством всматривается в позу своего нового комиссара. Мне было не до него. Я, боясь, как бы вороной снова не пустился вскачь, с трудом спешиваюсь. Отдуваясь, поправляю гимнастерку, ремень с наганом, рукавом вытираю потное лицо. Растерянный, с шумом в голове стою, расставив ноги.

- Досталось, комиссар? - сочувственно спрашивает меня комбат, улыбаясь. Вместо ответа я покачал головой и с жадностью закурил.

После осмотра участка полевых работ батальона мы возвращались обратно. На вороном сидел уже вместо меня Чередников. Он и Федотов ехали шагом и о чем-то переговаривались. За ними с командирами и политруками рот я шел пешком, изменившейся походкой, расставляя ноги, как моряк на палубе. Долго помнил я свой первый рейс на коне.

Со временем верховая езда стала для меня привычной. И я не расставался со своим батальонным Рыжко до самого боя.

Комиссар полка Федотов, полный энергии, неспокойный человек. До войны он был работником горкома партии, а став военным, быстро воспринял задачи политической работы в армии. Всех своих подчиненных он хотел видеть такими же бодрыми, смелыми и решительными, как он сам.

* * *

В октябре 1942 года дивизию перебросили на другой участок фронта. Конец дня. Хмуро. Сыро. На тихом железнодорожном разъезде, окруженном лесом, идет погрузка батальона. Материальная часть по скатам ввозится на платформы. По помостам бойцы заводят лошадей. Люди разбираются по товарным вагонам.

Во мгле вечера эшелон грузно тронулся. Сгущались тучи, моросил дождь. Через объездные пути Московской окружной эшелон переправляется к Ржеву.

Станция Истра (бывший Воскресенск). На месте города торчат печные трубы, скелеты домов, груды развалин. Новоиерусалимский монастырь, памятник архитектуры зодчих XVII века Растрелли и Казакова, повержен в прах. На месте бывшей станции среди обломков железнодорожники регулируют движение поездов с боевым грузом. У вагонов появляется детвора. Мальчонка в большой кепке, из-под которой не видно лица, в ватной фуфайке с длинными рукавами подошел к нашему вагону и больным сиплым голосом еле слышно лепечет:

- Дядюська, а дядюська, дай хлебуська!

Мы дали ему буханку хлеба, кусок сала. Интересуемся его судьбой:

- А где отец с матерью?

- Папаньку убили на войне, а мамку гелман застлелил, - ответил малыш и дрожащими руками вцепился в хлеб. - Спасибо, дядюськи.

- С кем же и где ты живешь? - спросили мы его.

- Зыву с сестлой. С нами еще Еголка с Андлюской, - показал шмыгающим курносым, как пуговка, носом на двух таких же малых, бродивших возле соседних вагонов. - У них тоже нет тятьки с мамкой, - ответил мальчишка, набив полон рот хлеба с салом. - А зывем во-о-н, в подвале. Там был наш дом. Он сголел, и мы зывем под печкой в яме.

Осталась позади сметенная ураганом войны Истра. Минуя израненный Волоколамск, под покровом ненастной погоды эшелон прибыл на станцию Погорелое Городище. Спешно разгружаемся. Батальон со всем хозяйством по изрытой колдобинами и воронками дороге совершил марш к месту назначения. Выбравшись из леса, вышли на безлюдное поле. Среди поля лежат вздувшиеся трупы лошадей, над ними хлопочут птицы. Земля усыпана осколками, витками ржавой колючей проволоки. Чернеют болванки неразорвавшихся снарядов. Бывшие окопы врага покрыты стаями галок и ворон. Деревня, перед войной бурлившая радостью жизни, похожа на кладбище с открытыми могилами.

Небольшой привал. Раздаю политрукам газеты, с трудом раздобытые на станции. Уставшие от перехода бойцы напрягают свое внимание, слушая разъяснения. Мы с комбатом идем от одной группы к другой.

Привал окончен. Снова в путь. Стук колес, гудение автомашин. Молча, потряхивая висевшими на спине вещевыми мешками с гремящими котелками, идут люди. Слышен гул артиллерии. Откуда-то доносятся звуки гармошки. Потом все стихает. Сворачиваем в сторону, утопая в зыбкой грязи. Входим в осиновый перелесок. Усиленно шуршит дождь. Черным шатром опускается вечер. Накрывшись плащ-палатками, мы располагаемся возле голых стволов осин и поломанных кустов на размокшей земле на ночной отдых...

Глубокая осень. Под ногами вязкая пучина. Все пригодное в лесу используем на блиндажи, землянки, на настил дорог. Многие деревья, погибшие от обстрела, бомбежки, валяются расщепленными. Кое-где трепыхаются на ветках ярко-оранжевые листья осин и клена. Робко проглядывают кисти красной рябины, ягоды сморщились от первых утренних заморозков. Земля, утром покрытая ледяной коркой, днем становится кисельной жижей. Небо в слоистых темных тучах. Изредка выскальзывает голубой просвет и тут же заволакивается.

За поредевшим лесом холмы с темными избами деревень. В них размещаются штабы, санитарные части, отделы снабжения.

Дни боевой учебы перед предстоящими боями. Поле. Решаются задачи наступления. Первая рота впереди по центру, вторая и третья двигаются с флангов. Четвертая сзади. Здесь же минометчики, пулеметная рота, взвод ПТР (противотанковые ружья), ПТО (противотанковые орудия).

Впереди из-за бугра обстрел. Где перебежкой, где ползком по разжиженному полю передвигаются пехотинцы под прикрытием пулеметчиков. Комбат находится с последней резервной ротой, с обрыва наблюдает за продвижением. Через связных комбат вносит поправки. Я перебегаю от одной роты к другой, подбадривая бойцов, чтобы двигались быстрее.

Внизу, во второй роте, люди сгрудились у речки. Переходов нет. Первым переправляется политрук, за ним бойцы. По пояс в холодной воде преодолеваем водную преграду. Кто карабкается на глинистый берег, кто спешит в обход. Рядом деревня. У крайней избы сбор. Промокшие после переправы подъезжают расчеты ПТО. Подходит с резервной ротой улыбающийся комбат, довольный выполнением задачи. Остановившись, бойцы выжимают шинели, выливают воду из сапог. Пытаются закурить. Напрасно. Табак промок.

Краткий разбор занятий. Батальон снова повторяет задание, но уже по пути в свое расположение.

Вечер. Избушка-баня. Из распахивающейся двери выползает белый горячий пар. Суетятся старшины. Они проверяют солдатское белье, вместе с кусочками мыла раздают его бойцам. Из бани доносятся всплески воды, хохот. После занятий под снежным холодным ветром бойцы с наслаждением парятся. Выходят из бани раскрасневшиеся, застегивая на ходу шинели. Находясь среди старшин с банным хозяйством, я всматриваюсь в выходящих людей.

- Хорошо попарились? - обращаюсь к бойцам.

- Ух и жарко! Спасибо, товарищ комиссар, за баню. Советуем и вам попариться.

- Раз жарко - тогда хорошо. После вас испытаем и мы с комбатом это удовольствие. - Как там дела у вас? - обращаюсь к старшине четвертой роты, подбиравшему смену белья.

- Домываются последние. Сегодня смогут хорошо отдохнуть в теплых землянках. По вашим указаниям сделано все. Вот только Пережогин хандрит. Получил из дома письмо и загрустил. Могу рассказать только комиссару, говорит он, а обратиться к вам не решается, - отвечает старшина. Затем кивком головы показывает на баню, откуда вышел боец.

- Вроде помылся неплохо, а такой хмурый? - интересуюсь я.

- Видите ли, товарищ комиссар, письмо из дома. Жена там в колхозе с двоими малыми. Зима на носу, а дом поправлять некому. Мать старая, а пенсию за сына не получает. Как хлопотать, не знают. Вот посмотрите, - и боец доверчиво передал мне письмо от семьи. При тусклом свете из маленького оконца банной землянки я прочитал письмо. Обещал помочь.

После бани и ужина в землянке штаба батальона храп. Клонит и меня ко сну. Но долг есть долг. При свете сальной коптилки сажусь писать письмо. Прошу правление колхоза о помощи семье бойца Пережогина...

Прошло месяца два. Вернувшись с обхода передовой, я увидел на столе горку писем. Разбирая их, начальник штаба Лапин отдельную пачку вручил мне. Тут оказалось и письмо с родины бойца Пережогина.

Товарищ комиссар! - писал председатель колхоза. - Получили ваш запрос. Сообщаем, что колхозы Ивановского района уборку закончили. Общими усилиями, при помощи подростков-школьников с заданием справились. Ивановские текстильщики выезжали на поля бригадами. Много потрудились комсомольцы и пионеры города. Кроме полевых работ они посильную помощь оказали и семьям фронтовиков.

Семье нашего односельчанина фронтовика Сергея Пережогина крышу дома поправили.

Пожилая мать получает пенсию. Семью обеспечили продуктами. Корм для коровы школьники села заготовили. То же сделали и для других семей.

Государству сдали хлеба, молока, мяса сверх плана. Собрали денег в фонд помощи Красной Армии.

От колхозников наше трудовое спасибо всем фронтовикам. Особая благодарность вам, товарищ комиссар, за вашу заботу о бойце Сергее Пережогине!..

С удовлетворением прочитал письмо, а во время политинформации ознакомил с ним бойцов.

На рассвете внеочередное совещание в штабе полка. Просторный блиндаж с бревенчатым накатом. Вдоль стен, кто на ящиках, кто стоя, разместились политработники батальонов. В углу за самодельным столиком с лампой-гильзой комиссар полка Федотов. Он обводит взглядом собравшихся, поправляет ладонью темные волосы, не спеша закуривает.

- Друзья! Наша жизнь такова, что все рассматривается с точки зрения движения, изменения и обновления. Военные комиссары, рожденные в годы гражданской войны, решили чрезвычайно важную задачу. За время Отечественной войны их деятельность получила другое содержание, - говорит Федотов. - Они стали равными по правам с командирами. Если вначале комиссары были решающей силой, то сейчас появилось как бы двоеначалие.

- Что же мы, совсем не нужны? - чуть ли не хором говорили присутствующие. Нахмурив брови, комиссар, еще сам по-настоящему не осознав до конца приказа, затянулся папиросой. После небольшой паузы поясняет:

- Не то что не нужны. Сейчас политработники нужны, как воздух. Вместо комиссаров вводятся заместители командиров по политчасти. Командир единоначальник, заместитель по политчасти - его непосредственный помощник, в то же время партийный руководитель. Наша задача - усилить внимание к политическому воспитанию, дисциплине. Не забывать и о строевой работе. Во время боя все случается. Вышел из строя командир, его место занимает замполит. Теперь понятно? - выпалил комиссар, как бы освободившись от какого-то груза.

- Более или менее, - послышались робкие голоса в ответ.

- Ничего, товарищи, - старался подбодрить Федотов. - Продумайте и такое: если у кого из вас есть желание перейти на строевую, мне доложите. С опытом политработы стать командиром неплохо.

- Да нет. Будем продолжать и дальше по своей знакомой работе. Это ведь тоже очень важный участок, - раздались реплики.

Обмениваясь мнениями, разошлись по подразделениям. Долго, еще долго в армии можно было слышать:

- Товарищ комиссар, разрешите...

* * *

...День провел в ротах. С командирами и политруками обговорили все необходимое и что нужно сделать в канун праздника Великого Октября.

Бойцы заканчивают осмотр оружия, подгонку зимнего обмундирования, только что полученного. Многие подшивают к воротникам гимнастерок белые подворотнички, командиры подлаживают целлулоидные. Заполняются боевые листки с краткими рассказами о бойцах, поздравления с наступающим праздником... Пожелав всем хорошего отдыха, поздним вечером вернулся в штаб батальона.

Небольшая, теплая, со своим уютом землянка. Нары с ветвями елок, столик из ящика. В углу у выхода горячая печка из приспособленной железной бочки. Комбат Чередников отдыхает на нарах. Помощник комбата лейтенант Бедов, бывший мастер цеха из Саранска, с прямым пробором, полный двойник Максима из фильма, сидит за ящичным столом. Он что-то помечает в своем блокноте.

Капитан Лапин в распахнутом меховом жилете, подсказывая в записях Бедову, то и дело попыхивает трубкой. После моего прихода расположились за столиком, приступили к запоздалому ужину. Завтра праздник - XXV годовщина Октября.

Чередников взял двухрядку, встряхнул светлыми кудрями, запрокинул голову и, устремив свой взгляд на бревенчатый потолок, растянул мехи. Мы невольно подключились к нему и запели полюбившуюся нам всем песню о Москве:

Я по свету немало хаживал,

Жил в землянках, в окопах, в тайге...

Песня, гармошка настроила всех лирически...

У входа в землянку под холодным ветром стоит часовой. Он прислушивается к тихой песне, к звукам двухрядки. Всматривается в сторону, откуда доносятся редкие разрывы снарядов.

Вспомнился забавный случай в батальоне с одним часовым. Увлеклись однажды бойцы песней под гармошку, вдруг у всех стало щипать глаза. Едкий дым заполнил землянку. Старание дневального, хлопотавшего у печки, не помогало. Дым не уходил. Мы с Бедовым вышли из землянки и взглянули на крышу. Перед нами предстала такая картина: часовой сидит на колене трубы, обняв винтовку и склонив голову. От тепла трубы его разморило, и он задремал. Растолкали мы его. Часовой вскочил. Встряхнул головой, поправил шапку, протер глаза и... выкрикнул:

- Ваш пропуск!

- Пропуск сгорел, - засмеялись мы. - А так вести себя на посту по уставу не положено. - Показали ему на его шинель, от которой исходил запах паленого.

Часовой провел рукавицей по шинели, потом по виноватому лицу, встряхнулся и стал размеренно ходить вокруг землянки.

Сегодня вечер особый, такого повториться не может. Часовой несет вахту в канун праздника.

* * *

Утро. Падает снег. Батальон строем направляется в глубь леса на праздничное полковое собрание. Под шатром густой хвои импровизированная трибуна. На площадке кузова грузовой автомашины президиум. Вместе с бойцами и командирами - гости из Москвы, Саранска - шефы. С небольшой речью выступил заместитель командира полка по политчасти Федотов. Он поздравил бойцов и командиров с праздником, призвал к защите Родины, к борьбе против немецко-фашистских захватчиков.

Состоялся концерт. Выступали артисты из Москвы и Мордовии. В летних костюмах на площадке грузовика, где только что находился президиум собрания, мордовские танцоры исполняли народные танцы под аккомпанемент аккордеона. Весело отплясывающие, они невольно вызывали улыбку у фронтовиков, те отбивали ногами такт исполняемого танца, аплодировали. За время пребывания на фронте мы ежедневно сталкивались с фронтовой музыкой - музыкой смерти. В этот день слушали настоящий концерт. Видеть в летнем костюме подвижную молодую артистку в вихре танца, за ней другую, третью... Это радовало, прибавляло силы, вдохновляло.

Концерт подходит к концу. Над лесом сгущается серая мгла, начинается снегопад. Бойцы и командиры в рукавицах, бурно аплодируют гостям. Артисты, стоя на площадке грузовика, горячо хлопают нам. Их аплодисменты сливаются с нашими, мелкой дробью рассыпаясь по лесу. Постепенно волна ликования утихает. Под шутки и смех разбираемся по подразделениям и направляемся в расположение.

Потом гости пришли в каждый из батальонов. Передавая воинам праздничные подарки, гости крепко пожимали наши огрубевшие руки, целовали обветренные губы, желали успехов в боях.

Среди множества подарков было несколько ценных - именные ручные часы. Вечером, перед строем нашего батальона одни из них вручили комбату Чередникову.

Бойцы разошлись по землянкам. Веселый говор замолк. А комбат продолжал стоять на месте, еле ощущая часы на своей руке молотобойца. Он пытался рассмотреть подарок в темноте. Приложив к уху, слушал их частое биение. Снова ощупывал их сильными пальцами. И вдруг... лопнуло стекло, превратившись в мелкие крошки. Осторожно держа на ладони часики со светящимся циферблатом, огорченный своей неуклюжестью, Чередников вошел в землянку штаба. И здесь при мерцающем свете коптилки, сидя за столиком, стал опять разглядывать подарок, осторожно дуя на циферблат. Тонкие изящные стрелки дрожали, как усики. Чередников пытался завести часы. Но заводная головка была настолько мизерной, что никак не поддавалась его толстым и грубым пальцам. Через несколько минут комбат держал в одной руке мизерную заводную головку, в другой - часы, оборотной стороной вверх и растерянно читал выгравированную надпись: Дорогому защитнику от трудящихся столицы.

Со вздохом комбат осторожно положил часы в спичечную коробку и передал на хранение своему ординарцу.

- Надо же так случиться, - сокрушался комбат, с грустью рассматривая свои грубоватые пальцы, и, улыбаясь, спрашивал у меня:

- Комиссар! Скажи, сколько на твоих?

Всматриваюсь в карманные, весьма сочувственно отвечаю:

- Два часа.

- Многовато, - покачав головой, сказал Чередников. Утомленный хлопотами дня, он снял с себя меховой жилет, валенки, со вздохом растянулся на нарах. Заложив руки за голову, озабоченно сказал: - Не проспать бы завтра.

- Вернее, сегодня, - успокоительно поправил я. - Не волнуйся, комбат. Когда нужно, разбужу, а сейчас можешь спокойно спать. После отдыха починим твой ценный подарок. Наденешь на руку эти часы и точно по ним поведешь батальон в наступление. Согласен, а?

Комбат Чередников не отвечает. Он храпит, чему-то слегка во сне улыбается...

Мне не пришлось подсказывать комбату Чередникову время. В боях между Ржевом и Сычевкой я был ранен и попал в госпиталь...

Могучие ели, покрытые снегом, словно деды-морозы, и с ними маленькие елочки-снегурочки. В чаще леса расположился палаточный городок полевого подвижного госпиталя (ППГ).

Здесь оказывают первую помощь тяжело раненным, потом их переправляют в глубокий тыл, легко раненные долечивались и выписывались в часть.

Днем и ночью воет холодный, свирепый ветер. Трепещет брезент палаток. Санитары, сестры, врачи хлопочут вокруг раненых, спасая их жизни.

Возле приемного пункта стоят несколько заиндевелых подвод. С саней снимают и несут на носилках или ведут под руки только что прибывших с передовой.

Так каждый день, каждый вечер, каждую ночь...

Прошел месяц, и декабрьским днем с очередной группой выздоравливающих я прощаюсь с заботливыми хозяевами ППГ. В молочном небе проглядывает солнце. От щипков мороза потираю уши. С вещевым мешком за плечами направляюсь к фронту.

Прохожу лесом, полем, через одну, другую деревню. Все притаилось, замаскировалось снежными сугробами.

Деревня Поповка. В два ряда сгорбатившиеся под снежным грузом избы. Захожу в последнюю. На полу санитары.

- Отдыхаем? - спрашиваю их.

- Затишье, товарищ старший политрук.

Чуточку передохнул, перекурил и опять в дорогу.

Вдали слышу взрыв. Значит, скоро буду в знакомой обстановке.

Что ж! Не ново, - думал я, воспринимая более остро после тишины госпиталя привычные звуки.

С поля свернул в лес. Горькая едкая гарь, разгоняемая и вновь нагоняемая порывами ветра. Из бугорков-землянок вьется легкий дымок.

Тропа становилась шире, с обтоптанными по сторонам лунками. Вышел на лесную дорогу, изборожденную танками, машинами, подводами, людьми. Встречаются бойцы, командиры. Устал. Медленно иду. Навстречу быстро приближается знакомая фигура.

- Товарищ батальонный комиссар! - выкрикиваю я и, запыхавшись, спешу навстречу Федотову. С радостью обнимаемся.

- Никак не думал, что так быстро вернешься, - удивленно говорит заместитель командира полка. - Как здоровье-то? - интересуется он, глядя на мою руку на перевязи.

- Как видишь, двигаюсь, - отвечаю ему, радуясь нашей встрече.

- Тогда прекрасно. Рад за твою поправку. Пошли вместе в полк. Некоторое время отдохнешь у меня, а там снова за дела.

- А как с политотделом? У меня туда направление, - показываю ему справку из ППГ.

- Ничего, не волнуйся. С ними я столкуюсь по телефону. Это будет лучше. А то еще надумают тебя задержать у себя. - Он взял мой вещевой мешок и тихо говорит: - Только теперь я никакой не комиссар.

- Как это так?

- Очень просто, - смеется Федотов. - Нас всех перекрестили. Я - майор, ты - капитан.

- А как парторг Лантух, Чередников? - интересуюсь я.

- Лантух здесь, комбата ранило, - с грустью отвечает майор. - Не стало и нашего старика. В рукопашной схватке выстрелил в него в упор фриц. По пути в санчасть наш начштаба скончался...

Освобождены Московская, Калужская, Тульская области. Каких это усилий потребовало от нас! Сколько пережито бессонных ночей, сколько было расставаний, жертв. Много фронтовых друзей потерял я на войне. Гибель каждого отзывалась в сердце неуемной болью. Привыкнуть к этому нельзя.

По глубокой темной тропе пробираемся к блиндажу-землянке штаба полка. Здесь знакомлюсь с новым комбатом Швыдченко. Приземистый сибиряк, крепыш. На груди орден Красного Знамени.

Бывалый, - думаю я про себя, пожимая его шершавую руку.

Последний день декабря 1942 года. Мороз подпудрил инеем ветви деревьев и кустарника. В обледенелых траншеях скользко, под ногами хруст.

- Мы-то с тобой кое-что испробовали, - говорит мне Швыдченко, возвращаясь после осмотра НП. Входя в землянку, он провел ладонью по шраму, пробороздившему его лицо от скулы до подбородка. - А вот нашему новому начальнику штаба привыкать будет нелегко, как и к этой землянке. - Он кивком головы показал на длинную согнувшуюся фигуру капитана Терновых, прибывшего на днях в числе пополнения.

Новый начштаба, кряхтя, разносил во всю ивановскую тех, кто сотворил такое убежище, которое никак не соответствовало его габаритам.

- Ну, коли так, вот вам, герои, за заслуги, - оживленно обратился Терновых, передавая комбату извещение на новогодний полковой вечер. - Я как небывалый останусь домовничать.

- Спасибо за внимание, товарищ начштаба, - хрипло ответил комбат, рассматривая извещение. - Пойти-то бы и надо, да как здесь? Когда сами на месте - на душе спокойней. Уйдешь - волнение. Так я говорю, комиссар?

- Смотри, комбат, тебе виднее.

- Что, не доверяете? - с хитрой улыбкой спрашивает Терновых. Опираясь костистыми широкими плечами в накат потолка, он смотрит на нас в упор. - Не каждый шрам говорит о подвигах. Да не думайте, что я такой невинный агнец... В общем, что об этом толковать. Вы думаете, я ничего не знаю о шрамах, когда сам имею почище, чем у вас, - громко выпалил он.

Оказывается, капитан Терновых прибыл к нам из госпиталя. Был ранен. Лечился в Москве. После излечения находился в резерве фронта и был направлен в нашу часть. Так что человек он бывалый, а мы с комбатом приняли его за необстрелянного.

- Оказывается, не запугаешь, - смеется Швыдченко, кивая в сторону начальника штаба.

- Запугивать-то мы и не собирались, - говорю я. - А так, беседа с наводящими вопросами вырисовывает интересную фигуру.

- В художественном ракурсе, товарищ художник? Ах, виноват, товарищ комиссар, - смеется Терновых.

- Во-первых, не комиссар, а такой же капитан, с некоторой разницей наших положений по обязанностям.

- Ладно, комиссар! На вечер пойти надо. Оставим здесь ответственного человека с ракурсом, как вы объяснились. Только, чтобы был полный порядок, без каких-либо недоразумений, - ворчит комбат.

Со скрипом открывается дверь землянки, обдавая холодным паром. Входит помкомбата Бедов. Отряхнув полушубок и шапку от снега, обращается к комбату:

- Товарищ старший лейтенант, посты на месте, пропуск вручен.

- Вот тебе еще в помощь, - показывая на вошедшего, говорит Швыдченко начальнику штаба.

Среди леса просторный блиндаж санчасти. Набит он до отказа. В два ряда убранные длинные столы.

Мы с комбатом примостились с краю, ближе к выходу.

Ровно в 24.00 командир полка подполковник Сушко поднял новогодний тост за Красную Армию.

Приглушенное ура...

- За партию, за советский народ, за тех, кто несет сейчас боевую вахту на переднем крае! - произнес майор Федотов.

Веселый говор, звуки аккордеона.

Скученно. В тесноте, да не в обиде, как говорят в народе. Медленно, одна пара за другой вливается в общий круг. Аккордеонист исполняет вальс На сопках Маньчжурии. Неуспевшие влиться в танцы теснятся в углу за сдвинутыми столами и тихо подпевают. Мы с комбатом, прижатые танцующими, сидим у самого выхода.

- Шел бы и ты, - показывая на танцующих, говорю Швыдченко.

- С таким же успехом могу предложить и тебе, - проскрипел комбат, вытирая вспотевшую голову.

- Не позволяет, - показал я на согнутую, с повязкой руку.

- Раз так, давай кувыркнем под шумок-то, да и восвояси. А то слышишь, как там разбушевалось, - говорит комбат.

Действительно, что-то неладное там. Прислушиваемся к артиллерийским раскатам.

Сегодня, после боев, рады такой встрече за столом, в тепле землянки, задушевной беседе, песням. Уже и настроились уйти.

- Товарищи! Быстро по местам! - четко отдает распоряжение Федотов, показывая острым взглядом на выход.

Несколько минут, и блиндаж санроты опустел.

Холодной новогодней ночью на Бессмертном Сивке санвзвода мы с комбатом и повозочным спешим в батальон.

Бессмертным Сивко мы называли небольшого старого меринка. Чего только он не испытал: и бомбежку, и обстрел. Сколько перевез раненых. Служит молча в санвзводе безотказный трудяга...

Прибыв в свое расположение, повозочник свернул в кустарник к землянке санвзвода, мы с комбатом устремляемся в роты. Перескакивая через бугры насыпи окопов, перебегаем из роты в роту, от пулемета к пулемету, стараясь скорее узнать состояние дел в подразделениях. Летят трассирующие пули, рвутся снаряды. Каждая секунда грозит нам бесцельной гибелью. Только вернувшись в свою землянку, мы поняли весь риск неосторожной прогулки.

Фашисты задумали нарушить нашу встречу Нового года. Несколько ответных ударов со стороны наших артиллеристов и... вскоре все смолкает.

Утро первого дня нового 1943 года. Огрызком карандаша делаю наброски в походном блокноте. Сзади украдкой подходит командир полка Сушко. Заглянув, недовольно говорит:

- Лучше бы шел в роты, комиссар, чем заниматься детскими пустяками.

Я огорченно посмотрел на него и молча закрыл блокнот.

Командование полка проверяло батальон. Комбат доложил о готовности хозяйства. В ответ командир полка, покосившись на меня, предупредил о переходе дивизии на новый участок.

В это время я рискнул показать ему беглый набросок с него, со спины, ссутулившимся.

- А ведь похож, - произнес командир полка и улыбнулся, что редко бывает с ним. - Ладно, не серчай на мое замечание, - и поспешил к землянке.

На рассвете наш батальон в составе дивизии выступил в поход, чтобы занять новые позиции.

В наступлении

Из-под снега гномиками выглядывают избы деревни. В голубоватых низинах оврага притаились сараи, маленькие бани. На холмах осиротело стоят новые дома с заколоченными ставнями. В конце улицы на взгорье бревенчатая школа.

Наш батальон разместился в деревне Лепехино на время пополнения. Другие части нашей дивизии стоят в соседних деревнях и селах.

Ожили дома, задымили трубы. Сквозь щели ставней, прикрывавших окна, вечерами моргают желтые светлячки керосиновых ламп.

Весть о прибытии в деревню воинской части быстро облетела окрестности. Из лесов вернулись спрятавшиеся звонкоголосые девчата, молодые хозяйки. Они хлопотали по дому, вытаскивали из подвалов и погребов продукты. Готовили квартирантам угощение. То здесь, то там из домов слышатся приглушенные веселые голоса. Идет война, а жизнь есть жизнь!..

Партиями приходит пополнение. В полушубках, ушанках, с винтовками, автоматами. Хорошо обмундированные и вооруженные дальневосточники. Молодые, энергичные, волевые ребята. Во время распределения их по подразделениям только и слышалось: скорее на передний край! Непринужденные беседы, знакомство, познание того, что нужно перед боем, во время боя.

Вскоре мы расстались с гостеприимной деревней. Снова землянки, обледенелые окопы с ходами сообщений передовой.

Заиндевелый лес. Февральское утро. Экстренный сбор у замполита полка. Совещание проводил майор Горин, прибывший недавно в числе пополнения. Майор Федотов откомандирован на другую работу. Горин - резкая противоположность Федотову. В нем больше от гражданского человека.

- Сталинград освобожден полностью 2 февраля, - сообщает майор радостную весть. - В боях за город, на его подступах уничтожены тысячи фашистов. Десятки тысяч захвачены в плен во главе с фельдмаршалом Паулюсом.

- Паулюс попайлюс, так выходит, товарищ майор, - бросил кто-то озорно реплику.

- Вроде этого, - улыбается Горин. Майор откашлялся, небольшая пауза. - А вот новый, важный документ, - продолжает он. - Указ о введении новой формы, новых знаков различия. Красная армия завоевала гордую славу в годы гражданской войны. Она доказала силу, мужество в охране советских границ в мирное время. Наша армия покрыла себя славой немеркнущих подвигов против немецкого фашизма. Что может быть радостнее, чем разгром врага под Москвой и Сталинградом. Подвигами советских людей восторгаются народы всех стран.

В приподнятом настроении вышли мы из блиндажа. С шутками посматривали на плечи своих видавших виды полушубков. Старались представить, как будем выглядеть с погонами, как после победы будут встречать нас в новой форме на родине, дома, если доведется дожить.

Вечер. Землянка штаба батальона. Разместившись за маленьким ящиком-столиком для ужина, говорим о новостях. Ординарец передает мне письмо.

По почерку узнаю - от матери. Закурил крепкого сабантуя. Придвинув ближе коптилку с моргающим огоньком, всматриваюсь в неровные строчки, стараюсь скорее узнать о жизни родителей.

Нас трое братьев. Все на фронте. Понятны тревога и беспокойство одиноких стариков.

Мать шлет привет, пожелания. Читаю дальше. Перед глазами поплыли черные круги. Из письма узнал то, чего не ожидал: Отец приказал долго жить, - писала мать. - 9 января мы его схоронили. Схоронили без вас, дорогие сынки, изливала она свое горе.

Закусив губы, читаю дальше.

- Что случилось? - настороженно интересуется Швыдченко, видя мой потупленный взор.

- Отец умер, - вздыхаю я, показывая на письмо.

- Сочувствую, но что можно сделать? Тяжело, пока хоронишь. Как только скроет матушка-земля, все уходит: и горе по умершему, и жалость. Со временем забывается все, - хмуро произнес комбат. В одной руке он держит кружку с недопитым чаем, в другой - дымящую цигарку. - Вообще, много странного на свете, - задумчиво промолвил он.

- Все для человека и природой, и им же самим, для его земных благ создано. И вдруг его жизнь рушится такими бессмысленными муками войны. Посмотришь на наших юных, еще не видевших жизни парней, а на фронте, в первом же бою гибнут.

- Не стоит тебе, комиссар, убиваться об отце, когда он в земле, на вечном покое. Хотя и никому не хочется умирать, но таков удел всех.

Вошел повар, принес горячих оладьев, жареного мяса, в котелке водки.

- Вот это правильно! - пробасил комбат.

- Так я ж чувствовал ваши настроения. Решил отвлечь, авось поможет, ответил повар, расставляя пищу на столе.

- Давай-ка, дорогой, ужинать. А то ты расстроился, да и я вместе с тобой. Вот кстати и наш штабист.

Начштаба с красным от мороза лицом после проверки постов пролез в землянку.

- Я всегда кстати, - смеется капитан, потирая нос и уши.

- Не шуми. У комиссара горе. Отца похоронили!

- Тогда прошу прощения, - обращается Терновой ко мне. - А чтобы полегчало, обязаны вспомнить его добрым словом. На помин его души. - Капитан налил каждому в кружки водки...

Комбат и его помощники, приклонясь к стенке землянки, подложив под головы полушубки, задремали. Дежурный связист занимался в углу с телефонным ящиком, то и дело дул в трубку, проверяя связь. Ординарцы разместились возле печки, подбрасывая в нее березовые поленца.

Я вновь ушел в нелегкие думы. Как из наплыва, предстало родное село. Весна. Пахота. Палит солнце. Щебечут птицы, жужжат пчелы, порхают разноцветные мотыльки. С засученными рукавами в ситцевой в полоску рубашке, в лапотках, я, тогда деревенский мальчишка, ходил за бороной. Понукал истощенную вороную кобылу Машку. Под тяжестью бороны, разрыхлявшей пласты рыжей земли, вороная, понурив лоснящуюся морду, часто останавливалась. Спотыкаясь о комья, подбегаю к ней, в то же время смотрю, кто бы помог. Скоро подоспел отец с лукошком. Поднес его лошади. Она лениво забирала бархатными мягкими губами овес, помахивая изредка хвостом, отбиваясь от мошкары.

Шла гражданская война. Многих лошадей забрали для армии. Оставшийся скот отощал. Исхудавшие лошади с трудом вспахивали землю. Плохо разделанная и неудобренная земля давала плохие урожаи. Да еще засуха. Крестьяне часто оставались на зиму без хлеба и кормов. Так и у нас. Семья большая, едоков много, а помощников мало. Груз забот наваливался на родителей. Отец только что вернулся с фронта. Кругом разруха. А тут еще эпидемии изнуряли население. Многие преждевременно умирали от голода, болезней.

Люди цеплялись за жизнь, боролись со всеми недугами. Надо было где-то доставать хлеб. Ездили в разные края, сбывали последний скарб, обменивая на муку и сухари. Тосковали по соли. При земляных работах, рытье колодца в Соснове возле фабрики бывш. Витова на окраине Иванова наскочили на источник, бьющий ключом из недр. Вода оказалась соленой. Из-за нехватки соли городской Совет решил снабжать горожан этой водой, а те в свою очередь стали продавать деревенским.

Мужики села часто ездили в Иваново за соленой водой. Отец брал с собой и меня. На скрипучей телеге трясемся всю ночь по избитой проселочной и лесной дороге. К утру в городе. Обменивали дрова на соленую воду. Наберем полную бочку и - домой. На задворках выпаривали из этой воды соль.

Воспоминания детства живут в нас долго. Будучи председателем сельсовета, отец вместе с представителями ЧК из каменной палатки соседа забирали мешки зерна и муки. Мы, мальчишки, гурьбой бегали вокруг палатки. С увлечением готовились к октябрьскому празднику. Где-то раздобыли плакаты. Черный скелет царя в короне, верхом на скелете лошади, на ярко-оранжевом фоне. Кусками размятой глины приклеивали их к стенам, на ограде церкви, возле дороги на деревянных воротах пожарного депо, что посредине села, на стенах каменной палатки...

Много заботы проявлял отец обо мне, когда я по путевке Ивановского губпрофобра, уже повзрослевший, уезжал в Ярославский художественный техникум.

Не дождавшись победного возвращения своих сыновей, отец ушел навсегда, не простившись с нами, ради которых он, не жалея сил, трудился. Отец есть отец. Родители - самое близкое, самое дорогое в жизни каждого...

Ничем не могу помочь материнскому горю. Свое горе буду заглушать в боях. Скоро идем в бой. В который раз и сколько их еще впереди.

* * *

Сбор командиров и замполитов. Комбат зачитывает приказ: Завтра в 6.00 дивизия выступает...

Вместе с комбатом обошли подразделения батальона, проверяем готовность.

Перед обедом в землянке созываем коммунистов и комсомольцев.

- Товарищи! - обратился я к собравшимся. - Завтра наступление. Все вы, как всегда, займете свои места в ротах, взводах, отделениях, в спецподразделениях. Внимательно продумайте все по своим хозяйствам. Замполиты, парторги, комсорги обязаны быть вместе с людьми как здесь, так и во время наступления. Оформить боевые листки.

- У нас уже готов, - выкрикнул замполит минвзвода.

- Я знаю. Надо, чтобы и остальные подготовили, отметили лучших стрелков, связистов, пулеметчиков, пожелали подвигов в завтрашнем бою. Организуйте баню. Пусть помоются, поужинают и отдыхают до сигнала. Не забывайте дежурные посты. Обязательно раздать всем бирки. Тоже и для себя. Ясно?

- Ясно, товарищ комиссар, - загудели голоса.

- Есть что у тебя, комбат.

- Да что говорить, - пробасил он, сдвинув набок ушанку. - Задача понятна. Важно уяснить свою роль в бою. Быть готовым к разным неожиданностям. Всего не предусмотришь. В бою часто натыкаешься на то, чего нет ни в каком уставе. Побывали мы с комиссаром на НП. Кое-что засекли. Колючая проволочная паутина. В насыпи дзоты. Карты вам розданы. В них указаны направления каждому подразделению. Противник начеку. Наши танковые расчеты в лесу. Артиллерия, авиация наготове. Вот, по-моему, все, - закончил комбат.

Вечер. В штабе батальона все в сборе. Одни лежат на нарах с цигаркой во рту, о чем-то думают, устремив свой взор на черный потолок. Другие за столиком пишут письма.

- Может, последнее, - говорит лейтенант Бедов, поправляя спустившиеся на лоб пряди волос. - И не хотелось бы так думать, а там черт его знает... Уж лучше сейчас быть готовым ко всему, - продолжал рассуждать помкомбата, бережно складывая письмо треугольником.

С парторгом Лантухом разбираемся в полевых сумках.

Глубокое молчание.

- Люди помыты, пострижены, побриты, - говорю я Лантуху. - Мы в бане тоже помылись, а побриться не успели. Давай-ка приведем себя в порядок.

- Ты прав. Вот когда будем в Москве, побреемся в столичной парикмахерской и обязательно у девушки, чтобы она массаж своими нежными ручками сделала, говорит вдруг парторг.

- Сейчас как-нибудь обойдемся сами, - проводя лезвием по подбородку, откликаюсь я на его лирические высказывания...

Четыре часа. Все на ногах. Связные обходят роты.

- Ну, друзья, собирайся в поход! - обратился комбат. Он натягивает на себя поверх полушубка новенький, снежной белизны маскировочный халат, побеленную каску.

Следуя его указаниям, надеваем и мы маскхалаты, поправляем ремни с пистолетами, только что полученные новые кортики. В полевую сумку вместе с блокнотом, полевой картой вкладываем лоскут полотенца, мыло, коробочку с бритвенным прибором. Отряхнувшись, поправляем маскхалаты, держа в руках ушанки. Многие надели каски.

Обнимаем друг друга, даем взаимную клятву:

- Не подведем!

Медленно движемся на исходные позиции. Впереди в темную непроглядную ночь беспрестанно взлетают ракеты. Бойцы занимают траншеи. Разрешаем последний перекур. Протискиваюсь по траншеям, чтобы еще раз проверить готовность в ротах. Довольный солдатской бодростью, я проползаю на четвереньках в тесный с низким настилом КП.

- Роты готовы, комбат!

- Добре, комиссар, - так уж по традиции называет он меня.

Шли последние минуты знакомого напряженного ожидания.

Комбат Швыдченко посмотрел на ручные часы. Скоро шесть.

В это время морозный воздух огласился мощным залпом орудий. Земля задрожала. Началась артиллерийская обработка переднего края врага. Море огня. Выстрелы и взрывы перешли в сплошной несмолкаемый гул. Небо озарилось каскадами вспышек, громовыми раскатами катюш.

В сторону врага взлетают три красные ракеты. Следя взглядом за их взлетом, комбат кричит начальнику штаба:

- Пускай!

Начальник штаба только этого и ждал. С азартом дает выстрел из ракетницы. Красной змейкой взвилась маленькая комета. Вслед ей последовал свисток-сигнал к наступлению. Пехота заколыхалась. Доля минуты какого-то оцепенения. Политруки - это их долг - первыми выскакивают из траншеи с возгласами:

- За Родину!

За ними устремляются бойцы. Вот они кубарем скатываются по снежному склону и медленно растекаются по полю.

Впереди окутанные дымом и снежной пылью, с гулом спешат танки. Они сминают колючие ограждения, окопные бугры. Грохот артиллерии нарастает. Грузно летят бомбардировщики.

Штурм вражеской позиции начался.

На КП батальона резкий зуммер.

- Двинулись? - справляются из полка.

- Уже, уже, товарищ командир! - не без волнения отвечает комбат.

По колени в снегу перебежками и ползком передвигаются воины. Перебираясь через брустверы вражеских окопов, через трупы фашистов, бойцы идут дальше и дальше, следом за валом огня артиллерии.

Преодолев первую преграду, приближаемся ко второй линии укреплений. Расстроенные ряды фашистов пытаются цепляться за высоту. Батальон по их пятам врывается в селение. Передвигается артиллерия, хозяйство батальона. Санитары в рядах стрелков. Не упуская из виду всего происходящего, спешим мы с комбатом и парторгом. Лейтенант Бедов в ротах, Терновых со связистами старается настроить телефон.

Завалы в окопах, поверженные фашистские пушки, черные воронки, клубы дыма.

В подвале полуразрушенного дома санитары устроили первый приют раненым. Ползком влезаем туда. Сквозь темноту разглядываем, как теснятся один к другому стонущие раненые. Они лежат вокруг маленьких тлеющих костров, среди едкого с горечью дыма.

Двое санитаров на корточках пробираются между ними, оказывая первую необходимую помощь.

Подбодрив раненых, выбираемся из подвала и перебежками спешим по траншеям.

Едва прыгнули в углубление окопа, как грохнул вражеский орудийный залп. Снаряд угодил в этот полуразрушенный дом. Резкий взрыв. Клубы дыма и пыли с комьями земли. Остатки избы рухнули, засыпав раненых и их спасителей-санитаров. С гневом смотрели мы на то место, где были раненые. Вокруг начали хлопотать бойцы-саперы с подоспевшими другими санитарами. Надо спасти живых из-под завала.

Терновых сидит на дне окопа, согнувшись возле телефониста, пытавшегося связаться с ротами.

- Хватит тебе тут ковыряться с телефоном, - сердито говорит комбат в сторону начальника штаба. - Пошли в поле.

Впереди в разных положениях застыли наши танки. Во время наступления они подорвались на минах. За замершей их броней окопались фашисты, ведут обстрел из пулеметов и автоматов. Мы залегли. Видя бесцельную гибель наших, комбат через связных приказал командирам рот приостановить движение, окопаться, выслеживая каждого фашиста. Немалых усилий и жертв стоило нам выкурить засевших за танками фашистов.

Преодолев обстреливаемое поле, мы приблизились к деревне Холм Березуйский. Она действительно походила на холм. Вокруг сплошные рытвины. Из дзотов с холма враг вел пулеметный обстрел. То и дело залегаем. Как только кто вставал, тут же падал, подкошенный пулями. Ползком от воронки к воронке накапливались ближе к скату холма, испещренного амбразурами. Другие роты справа и слева решительными перебежками обходят холм, как муравьиную кучу, внутри которой кишат фашисты. Они все глубже и глубже уползают в свои норы, продолжая огрызаться из дзотов.

В воздухе ревут моторы самолетов. Линия фронта извилинами окопов походит на запутанный лабиринт. Наши ряды настолько сближены с противником, что ни те, ни другие самолеты не решаются сбрасывать бомбы на передний край, на холм деревни. Началась борьба в воздухе. Появились новые группы наших тганков. С ходу они таранили впереди укрепления. Продукты НЗ - неприкосновенный запас на исходе. Жажду от голода утоляем снегом. Доставка горячей пищи и других продуктов питания затруднена из-за обстрела.

Помощник комбата по строевой лейтенант Бедов, связавшись по телефону с хозяйством полка, просит ускорить подброску продуктов. Сам решает встретить старшину. Глубокая воронка узкой тропой соединялась с бывшими окопами врага. В измазанном и порванном маскхалате, в сдвинутой на глаза каске комбат Швыдченко, стоя на коленях, наблюдает в стереотрубу. Порвалась линия. Я склоняюсь над телефонным ящиком, ожидая сигнала о восстановлении связи с полком. Телефонист выбирается на ее исправление.

С глухим стуком комьев мерзлой земли, плашмя на животе сползает связной. Поднявшись на локти, простуженным голосом с трудом говорит:

- Там, в овраге, старший лейтенант Бедов. Боец Пережогин и старшина убиты. Одному ему трудно, - и сваливается на бок от боли в ноге.

Слышу сигнал в трубке. Нервно продуваю ее, словно что-то там застряло. Кубарем скатывается телефонист. Запыхавшись, докладывает:

- Связь исправлена, товарищ комиссар.

Тут же я передал трубку телефонисту. Он начал вызов Клена. В это время помогли связному снять сапог и спешно наложили повязку на раненую ногу.

Связной ранен, старшина и боец Пережогин убиты, Бедов один, а продуктов все нет и нет, - неслись мысли.

- Комбат! Я пошел к Бедову, - обращаюсь к Швыдченко, продолжавшему наблюдать в стереотрубу.

- Давай, - не оглядываясь, говорит комбат.

Решительно выбираюсь из воронки. Тут же вслед просвистели пули. Укрываясь от обстрела за каждым выступом взрыхленного поля, ползком спускаюсь к оврагу. Вокруг урчат пулеметы, взрываются снаряды, гудят самолеты. Лежа, опираясь руками о мерзлую землю, немного передыхаю, снова ползу, превращая в лоскутья свой маскировочный халат. Поддерживая одной рукой кобуру с пистолетом, другой - полевую сумку, броском перескакиваю через рытвины окопа и снова ползу. Добравшись до кустарника, спускаюсь с небольшого ската в ложбинку. Возле поломанных кустов хлопочет Бедов. Ползая вокруг термоса со сдвинутой на затылок шапкой, с торчащими прядями сбитых волос, он старается как-то заделать отверстие простреленного термоса.

- Ну, что случилось?

- Да теперь вроде в порядке, - глуховатым голосом отвечает лейтенант, обрадовавшись моему появлению. - Термос пробуравили. Подлечил. Беда - люди погибли. Убили, гады, - с гневом говорит он, показывая на поломанные кусты. Сзади них в притоптанном снегу лежали мертвые старшина и боец-комсомолец Пережогин. Возле них, накренившись, стоят термос с супом, рюкзак с хлебом.

По скату подобрался к убитым.

На днях я говорил с ними о боях, о письмах, теперь они мертвые, - думаю я, глядя на их восковые, безжизненные лица.

Осматриваю их карманы. Списки бойцов, истертые письма, комсомольский билет.

Все это укладываю в свою полевую сумку. Еще раз осматриваю погибших. Поудобнее укладываю их вместе под ветвями кустарника и укрываю шинелью.

- Прощайте, друзья, - говорю им тихо, вскидывая на спину один термос и рюкзак с продуктами. Другой термос накидывает на себя Бедов. - Ну, пошли!

Скрытые дымной пеленой, в сумерках, мы снова ползком пробираемся по обстреливаемому полю. Подползаем к бугру края воронки КП. Залегаем.

- Как, Бедов, устал? - спрашиваю я, разглядывая его измученное и поцарапанное лицо.

- Ничего, комиссар. Теперь дома, - отдышавшись, отвечает Бедов, поправляя на себе термос.

- Будь осторожен! - предупреждаю его и первым перекатываюсь в воронку с ценным грузом. И снова надо мной проносятся вражеские пули.

- У, паразиты! - сердито бросаю им вслед. Еще не освободившись от своей ноши, с учащенным биением сердца кричу:

- Бедов, давай быстрее! - и оборачиваюсь... Лейтенант Бедов лежит на гребне бугра неподвижно, перегнувшись головой к нам. Слетевшая с него шапка медленно от комка к комку скатывается в воронку.

- Этого еще не хватало, - сказал комбат, подняв взгляд на верх бугра.

Вместе с комбатом осторожно переносим пробуравленное пулями размякшее тело Бедова на дно воронки. Из новой пробоины термоса, снятого с его спины, бьет прозрачная струйка.

Опускается вечер. Стихает. Только легкий бисер падающего снега то и дело освещают ракеты. Вскоре сползают сюда, запыхавшись, начальник штаба и парторг. Их радость возвращения омрачилась печалью, когда они увидели мертвым своего боевого друга. Сжавшись на дне воронки, молча приступаем к запоздалому обеду.

Прожевывая пищу, тихо и натруженно я докладываю по телефону командиру полка о случившемся.

Поздним вечером Пережогина и старшину похоронили возле кустов, тело лейтенанта Бедова - на дне воронки, на месте КП. Расстались навсегда с тружениками фронта. Через телефониста, который с трудом выговаривал слова, связались с ротами. Небольшой привал на дне воронки, возле бугорка могилы помкомбата.

К утру разразилась метель с порывами ветра. Через бугры и завалы поля поредевший батальон повели к роще.

Фашисты усилили пулеметный и минометный огонь. С макушек деревьев рощи засевшие кукушки обстреливают нас из автоматов. Со свистом проносятся над головами пули, глухо вонзаясь в снег. Кого задевает, тот подкошенный падает навзничь. Чем ближе продвигаемся к роще, тем больше появляется убитых и раненых.

Вслед за нами ползут санитары. Они собирают раненых. На носилках или лыжах, а то и просто на себе уносят с поля боя. Тут же под открытым небом делают им перевязки и переправляют теми же средствами в санвзвод, окопавшийся в снегу среди кустов. Мертвых собирают трофейные команды.

Батальон продвигается по лесу. Перебегая от дерева к дереву, от куста к кусту, бойцы приближаются к железнодорожной линии. Отдельные группы прочесывают рощу, обстреливают деревья, уничтожают кукушек. Замаскировавшиеся фашистские снайперы грузно шлепаются в снег.

Снежная пурга не приостанавливается. Усиливается орудийный обстрел, резкий гул которого разносится по лесу. От взрывов во все стороны разлетаются брызги снега и земли. Над головами рвутся бризантные снаряды, поливая осколками.

Люди припадают, ползут по снегу, снова поднимаются, устремляясь вперед. Кто бежит, кто идет ускоренным шагом, стараясь добраться до цели. Нарушилась связь.

- Я туда, - показываю взглядом комбату в сторону боя. Рядом взрыв. Ныряю в воронку, за мной ординарец. С воем пролетают осколки. Приподняв голову, осматриваюсь. Возле меня ординарец Безлепный.

- Вроде все на месте.

Отряхнулись от снега. В воронке лежат раненые, их только вынесли из боя.

Поправил одному шапку, другого накрыл шинелью, снятой с убитого, лежащего рядом.

- Потерпите немного, дорогие! Скоро придут за вами.

Раненный в лицо не в состоянии говорить. Его умоляющий взгляд просит о помощи. Поправил на нем шинель, укрывая его посиневшие от холода руки. И тут в воронку кубарем скатываются санитары.