Бывшие

Эпилог

Сквозь плохо закрытые ламели жалюзи в окно светит теплое мартовское солнце. Я сижу на скамье и, наблюдая за танцем серебристых пылинок в рассеянных косых лучах, думаю о том, как непредсказуема жизнь. Как она может измениться, буквально в одночасье лишив всего, что было, или наоборот — подарить что-то важное. То, о чем ты даже не мог и мечтать.

Еще несколько месяцев назад мне казалось, что в моей жизни уж точно не произойдет ничего неожиданного, практически все самые важные вехи со мной уже приключились: я женился, развелся, отдал долг Родине, набил массу шишек. Я любил, я терял… А потом… потом случилось то, что случилось.

Жалею ли я о чем-либо? Нет. Если вернуться назад, я поступил бы точно так же, не изменив ни единого шага. Но если бы можно было шагнуть еще дальше, в ту тридцать четвертую осень моей жизни, я бы не отпустил женщину, которую полюбил. Никогда бы не отпустил. Но увы, отмотать пленку судьбы нет ни единого шанса, сделано то, что сделано. И пришло время собирать камни.

— Прошу всех встать, оглашается приговор суда.

Бросив быстрый взгляд в сторону молодого, откровенно скучающего пристава, поднимаюсь со скамьи и, тоже не скрывая скуки, смотрю на такую же до смерти уставшую от всего происходящего судью.

Краем уха я слышал, что завтра она улетает в отпуск. Счастливая женщина.

— В ходе следствия суду были предъявлены доказательства вины подсудимого…

Какие же долгие и нудные эти юридические формулировки… Хочется одного — поскорее разобраться со всем этим и поставить уже точку. Но приходится стоять и с преувеличенным вниманием слушать монотонный монолог о том, как проходило следствие, в каких именно грехах меня обвиняют и прочее, о чем я, собственно, прекрасно осведомлен и своей вины никогда не отрицал.

— … на основании вышеизложенного суд постановил: признать Градова Александра Андреевича виновным по статье 293 и назначить наказание в виде выплаты штрафа в размере сто двадцать тысяч рублей. Подсудимый, вам понятен приговор?

— Да, понятен, ваша честь.

— Вы можете обжаловать его в течении десяти рабочих дней с момента оглашения. Судебное заседание окончено.

Я улыбаюсь. Какое громкое слово — «заседание» — для процесса состоящего из четырех человек.

Когда я вышел из здания суда, признаюсь, что ощутил некую долю облегчения. Все-таки казенные стены давят, как ни крути. Даже если ты, по сути, ни в чем не виноват. Тем более если нет.

— Саня! Рад, что ты откинулся.

— Очень смешно, — мы ударяем по рукам с Сергеем, а потом по-дружески обнимаемся, похлопывая друг друга по плечу.

— И каков вердикт?

— Сто двадцать тысяч, как с куста.

— Крохоборы.

— Не говори.

Сергей выбивает из пачки сигарету, и мы неторопливо идем к автостоянке, где среди сиротливо притулились два наших припаркованных автомобиля.

Утро пятницы, народ еще не раскачался.

— И как тебя вообще угораздило удрать с места ограбления? — Серый выдыхает густую струю дыма, выводя меня на очередные откровения. — Ты совсем рехнулся?

— Состояние аффекта, — жму плечом, заводя уже привычную шарманку. Вдаваться в подробности не хочу.

Да, я нарушил должностную инструкцию, за что понес сегодня наказание. Да, меня шокировала смерть Глеба, и я ушел. Для всех пусть будет так. Даже для Сергея. Как оно там было на самом деле, знаю только я один. Ну, почти…

Остановившись у машин, мы стоим еще немного молча, думая каждый о своем. Сергей курит, а я просто наслаждаюсь наступившей весной. Хорошей погодой и… свободой. Когда ты был на волоске от того, чтобы ее потерять, ты ценишь каждый свой день особенно дорого. И я совсем не о сегодняшнем приговоре.

Я знаю, что Серый мне не верит — и правильно, кстати, делает. Если рассказать все как было, он не поверил бы мне еще меньше. А если бы все-таки рискнул выслушать этот бред, то просто покрутил бы пальцем у виска, потому что то, что происходило четыре месяца назад, иначе как сумасшествием не назвать. Я стараюсь это не вспоминать, просто стер из памяти, потому что это принесло слишком много боли. От нас ушел Глеб… и именно это висит на моей душе особенно тяжелым камнем.

Я взял его на вызов, я должен был предусмотреть!.. И не предусмотрел. Но как сказал Сергей: Глеб знал, куда шел. Каждый боец серьезной охранной структуры понимает, что ежедневно рискует жизнью, выбирая столь опасную карьеру. Глеб это знал тоже, и так вышло. Трагическое стечение обстоятельств.

Я кивал тогда, соглашаясь, но чувство вины все равно никуда не делось. Да и не денется уже, наверное, никогда.

— Давай съездим напоследок?

Сергей бросает на землю окурок и, затушив тот носком ботинка, коротко кивает, соглашаясь. Он даже не спрашивает куда. Потому что он знает.

Пока мы едем, каждый за рулем своей машины, я невольно вспоминаю, как оно все было. И думаю, как оно могло бы быть…

Смерть Дабозова не приобрела тогда большого резонанса: какого-то мутного бизнесмена нашли с пулевым ранением в лесополосе. В разбитой машине. В ночь, когда произошло ограбление одного из его ювелирных салонов. Ни оружия, ни отпечатков пальцев, ни улик. Ни-че-го.

«Конкуренты завалили», — быстро вынесли вердикт диванные знатоки, изучающие криминальные статьи в интернете. Следаки с радостью данную версию подхватили: потыкались, пошуршали, нашли какие-то телефонные записи и странные долговые расписки с нечистыми перед законом субъектами, потянули за ниточку, что вела совсем в дебри. и с радостью передали полузакрытое дело в руки ФСКН. Оказалось, (какая неожиданность!) Дабозов поставил на поток перевозку наркотических смесей из Пакистана. Сразу же нашлись какие-то подельники, какие-то сразу же потерялись… С каждым днем дело обрастало все более запутанными и подозрительными деталями.

Интересным моментом стало то, что по документам Дабозов оказался холост. Свидетельство о браке было, а записи в книге регистрации — нет. Еще одна гнилая фальсификация с целью запугать до полусмерти бедную молодую девочку. Он хотел, чтобы она делала все, что он скажет. И даже почти этого добился. Но он не учел одного — запуганная маленькая девочка оказалась смелее всех присутствующих в этой заварушке мужчин.

Для следствия Вика была малоинтересна. «Очередная соска богатого папика», — пренебрежительно плевались те же самые критики, и к счастью, следствие с этим тоже легко согласилось. У нее взяли пару показаний для галочки, а потом отпустили на все четыре стороны.

Ну где девчонка с испуганным взглядом, думающая только о брендовых тряпках — и где мир криминала, где царит своя собственная сложная иерархия? Бабам там не место. Это все конкуренты. Или разъяренный отец одного из тех, кого сгубил нелегальный «бизнес» Дабозова. Поди разбери теперь, где искать крайнего.

Вот так тихо и незаметно Вика бесследно исчезла, со временем про нее все забыли. Да, собственно, как и забыли о Дабозове, дело которого благополучно закрыли. Не было у него того человека, который бы боролся за него до последнего. Сирота, без настоящих друзей, жены, детей и любимой женщины. Как только у адвоката закончились деньги — спонсировать его стало некому — слился и он. Дело об ограблении замяли, меня наконец-то по всей строгости осудили.

Страница в прошлое закрыта. Все. Безумие наконец-то закончилось.

Действительно наконец-то.

День сегодня выдался как никогда теплым и солнечным, даже здесь, в равнодушной Москве, весна во все горло заявляет о своих правах.

Шлепая по талому снегу, мы доходим с Сергеем до места, где нам прежде никогда не хотелось особо говорить. Хотелось просто стоять и молчать. И думать. А кое-кому отчаянно сожалеть…

— Ты точно решил? — смотря перед собой, спустя продолжительную паузу задает вопрос Сергей.

— Точно.

— Это же наше общее дело, подумай хорошо.

— Я доверяю тебе, Серый. А сам я больше не могу, прости, не мое это. Да и воспоминания… сам понимаешь. Уверен, ты в одиночку доведешь наш ЧОП до ума, и не горами тот час, когда мы будем охранять зад самого президента.

Сергей сдержано смеется, хоть данное место не подходит для веселья. Но тот, к кому мы пришли, наверняка бы одобрил шутку и похохотал вместе с нами. Если не громче нас.

— Подписи я уже поставил, в сейфе найдешь все нужные бумаги.

— Не забежишь даже с нашими попрощаться?

— Нет, извини. Поеду сразу отсюда.

— А вещи?

— У меня все с собой.

Мы молчим еще несколько минут, размышляя каждый о своем насущном, а потом Сергей оборачивается ко мне и задает наверняка давно волнующий его вопрос:

— А куда же ты все-таки уезжаешь, Сань? Ты так и не сказал.

— В новую счастливую жизнь, — улыбаюсь другу, а потом глажу ладонью деревянный крест: — Пока, Глебас.

До машины мы с Серым снова идем молча, а когда добираемся, бывший компаньон скептически смотрит на размер моего пусть не маленького, но для переезда «насовсем» определенно невместительного багажника.

— А говоришь, все с собой. Куда же все влезло?

— Оно все здесь, — ударяю себя ладонью по грудной клетке, и Серый понимающе улыбается.

А потом мы скупо прощаемся, я сажусь за руль и уезжаю.

Туда, где меня ждут.

Тот же подъезд, та же серая пятиэтажная хрущевка с окрашенными во все цвета радуги коробками балконов. Развешанное на веревках белье, припорошенные снегом самодельные клумбы из старых автомобильных покрышек.

Поднимаю голову и отсчитываю этажи: один, два… в окне третьего горит тусклый свет.

Я стою и смотрю на него, один посреди вечерней серости, с большой спортивной сумкой в руках. И улыбаюсь как дурак.

Постороннему может показаться, что без причины, но он не может знать, что творится сейчас в моей душе.

Хлопает подъездная дверь, и на улицу, кутаясь в линялый пуховик, выкатывается грузная «полоумная соседка» со второго этажа, вытягивая за собой следом печального старого пуделя.

— Здравствуйте, Зинаида Серафимовна, — рапортую я, но пенсионерка лишь окинула меня подозрительным взглядом, правда, едва слышное: «здра-асьте» все-таки протянула.

Не узнала. Наверняка думает: что это за чужой бородатый мужик тут отирается, и готов поспорить — ворчит.

— Шастают тут всякие, — слышу удаляющийся и откровенно раздраженный бубнеж за спиной и улыбаюсь уже во все свои тридцать два.

Господи, хорошо-то тут как, я уже и забыл, насколько.

Но не ностальгия по старому доброму радует меня сейчас так сильно, совсем другое.

Не теряя больше времени, дергаю на себя ручку подъездной двери и в прямом смысле бегом, через ступеньку, словно пацан, поднимаюсь на третий этаж.

Вот она — та самая дверь, обшитая деревянными рейками, чуть оплавленный какими-то вандалами звонок…

Борясь с искушением дать о себе знать прямо сейчас, терпеливо нахожу с кармане ключ с брелоком в виде балерины и, стараясь не наводить много шума, вхожу в тесную прихожую… И как-то оно все навалилось одновременно, как в сюжете какого-то кино. Кадр за кадром в ускоренной съемке и почему-то в обратном порядке: вот я в здании суда слушаю приговор. Вот мы с Викой обнимаемся под проливным дождем возле разбитой машины в лесу. Наш секс украдкой в съемной квартире. Встреча в ресторане. Вокзал. Ее слезы. Мордобой с Рустамом. Ее холодные руки, обнимающие меня под одеялом, и запах сигарет. Наш первый поцелуй и самая первая встреча… Я сидел здесь же, вот на этой самой крошечной кухне. Только стол был другой и плитка на стенах старая. Старые занавески. Сейчас здесь все изменилось — пахнет свежим ремонтом, новой мебелью и… драниками с луком.

Из-под двери ванной льется тонюсенькая полоска света, доносится плеск воды.

Я тихо закрываю за собой дверь и так же бесшумно снимаю обувь. Осматриваюсь еще раз, поражаясь, как сильно здесь все изменилось… и одновременно осталось прежним. Всего пять лет прошло, а кажется, что целая жизнь. Хотя последние ее четыре месяца — длиною словно в две жизни.

Шум воды стихает, и я, прислонившись спиной к стене, замираю, ожидая, когда откроется дверь. И она открывается, являя миру розовощекое совершенство, воюющее с махровым пояском от халата. Мокрые волосы спадают по плечам, брови привычно нахмурены. Она замечает меня не сразу, а когда поднимает голову — на секунду зависает, словно не веря в реальность происходящего.

Да что уж, я сам не до конца верю.

— Саш! — наконец-то оживает она и бросается ко мне на шею. Цепляется так крепко, клещами не отодрать, еще чуть-чуть — и задушит в объятиях. — Я не верю! Это правда ты?

— Как видишь.

Поцелуи выходят какими-то слишком быстрыми, нетерпеливыми и чуть-чуть неловкими, как бывает, когда люди долго не видели друг друга. В губы, в щеки, в подбородок, чтобы успеть все и сразу в рекордно короткие сроки.

Мы не только не виделись, но и не общались все эти месяцы, так было нужно, на всякий случай. Все-таки связь владельца ЧОПа, услугами которого пользовался ее бывший и его женщины — конструкция шаткая, ни к чему было привлекать к себе лишние подозрения и подбивать следаков копать там, где копать не нужно было.

За все это время я получил от нее всего лишь одно письмо, и то, что там было написано, стало моим стимулом. Наполнило жизнь новым ярким смыслом.

Неужели я здесь. С ней.

Я дома.

— Ты не говорил, что приедешь. А я все равно ждала. Каждый день ждала!

— Знала бы ты, как я ждал.

Она гладит меня по лицу, бегая глазами по чертам, словно убеждаясь, что я на самом деле не иллюзия. И так много хочется сказать обоим, и неизвестно, с чего начать…

— А я вот ремонт сделала. Тебе нравится?

— Очень, — отвечаю я, даже не осмотревшись снова. Я хочу смотреть только на нее. Я даже подумать не мог, что буду скучать настолько… — А дверь почему старую оставила?

— Ну, я боялась, что вдруг ты приедешь, а меня не будет дома… А от этой двери — я знала, что у тебя наверняка будет ключ, — кажется, она слегка покраснела. Вика — и покраснела, надо же. Хотя передо мной сейчас новая Вика, совсем другая: уверенная, сильная, повзрослевшая… но все равно совсем по-девичьи робкая. И ей это так идет. — Ты есть хочешь? — словно стесняясь, кивает в сторону кухни. — Я там драники пожарила. Правда, они чуть-чуть подгорели…

Это не слишком красиво, наверное, но я не слушаю, что она говорит, я просто слушаю ее голос. Перебираю мокрые волосы на ее затылке, зарываясь в них носом и прижимая ее к себе чуть крепче, чем положено прижимать хрупкую женщину. Но у меня столько раз ее забирали, и я просто уже боюсь, что сейчас откуда-то выскочит какой-нибудь Рустам, Тигран или Андрей, и все начнется по-новой…

Паранойя. Или в «старости» это нормально, бояться, что кто-то уведет у тебя молодую жену?

— Чему ты улыбаешься? — она чуть отстраняется и смотрит мне в глаза. Которые тоже улыбаются.

— Я просто очень счастлив, — убираю с ее лица слипшиеся влажные пряди, и видит Бог, если бы можно было заорать во всю глотку от эйфории, я бы это сделал.

У меня был сложный день, я ехал за рулем без малого одиннадцать часов, я дико устал… но никогда еще я не чувствовал себя таким молодым и наполненным. Никогда еще я настолько сильно не хотел жить.

— Ты же останешься… правда? — она снова смотрит на меня. С надеждой, нежностью и такой зрелой, даже мудрой любовью. Которая выдержала столько испытаний, сколько не каждый способен выдержать. — Ты же не уедешь больше?

— Я никуда никогда не уеду, клянусь.

— А как же твоя работа? Москва? У тебя квартира там и перспективы… А я беглая непойманная преступница. Есть ли смысл…

Нет, все-таки она еще маленькая и глупенькая. И как тут не улыбаться?

— Ты мой смысл, — целую теплые губы, а потом аккуратно перемещаю ладонь на ее едва округлившийся живот. — Вы оба.