Бывшие. Мне не больно

Глава 31. И за руку тебя, милый мой, заберу я с собой

Таня

— Танюх, айда с нами сегодня? — Светка складывает мои покупки в пакет и стреляет в меня коварным взглядом.

— Куда это?

— Ты чего! Иван Купала же!

— Ох ты ж! Точно!

Девчонки в деревне всегда любили этот праздник. Несколько лет подряд я проводила этот день с ними. Было весело, да и вообще… Какой-либо мистичности этот праздник, конечно, лишен. Все делается больше для развлечения, коих в деревне не так уж и много. Но думается мне, каждая девчонка, сплетая вечером венок, нет-нет, да и мечтает выйти замуж.

— Во сколько вы собираетесь?

— В девять. Приходи! На закате венки сплетем и начнем.

Смеюсь. Дурость такая, но чего дома сидеть?

— Ладно, приду. Форма одежды парадная?

— Попробуй только в купальнике притащиться! — веселится и тут же серьезнеет, улыбка сходит с лица. — Тш-ш, смотри, Кузьминична, Яга наша, пожаловала.

Оборачиваюсь. По проходу, среди стеллажей с продуктами, идет старожилка нашей деревни. Кто-то называет ее ворожеей, кто-то ведьмой, а кто-то обычной деревенской сумасшедшей. Местные дети кличут ее Ягой за то, что живет на окраине деревни, у самого леса. Обособленно и отстраненно.

Моя бабуля относится к ней с почтением. Ходит периодически к Кузьминичне, берет у нее травки всякие. Ничего особенного — обычные сборы от высокого давления и для хороших сновидений.

Женщина выглядит немного устрашающе, но алло! Ей под сотню лет! Точный возраст неизвестен. На голове платок, в руках трость. Не глядя на нас, выкладывает из корзинки продукты.

Ведьма ведьмой, а обед по расписанию. Усмехаюсь своим мыслям и ловлю на себе ее внимательный взгляд.

— Здравствуйте, — голос резко садится.

Та не отвечает, просто кивает.

Светка стреляет в меня глазами, наверняка задаваясь вопросом, все ли у меня в порядке с головой. Кузьминична расплачивается со Светкой.

— Всего доброго, — та посылает старушке дежурную фразу.

Женщина пытается взять пакет, но тот с виду выглядит тяжелым, ее сухонькие ручки не допрут, да и идти далеко.

— Я помогу, — подрываюсь.

Светка крутит пальцем у виска, мол, дура. Я лишь отмахиваюсь. Ну что за бредни? Она обычная старуха, а не исчадье ада.

Отбираю у Кузьминичны пакет и тяну. Тяжело, но что поделать? Назвался груздем, как говорится…

— Меня Таня зовут, — отчего-то решаю представиться.

Ну не в гробовой же тишине идти.

— Знаю. Ты внучка Маргариты.

— Угу.

Поразительно, но даже для нее я внучка Маргариты, а не дочка Ангелины. Ухожу в себя, снова размышляю.

— А я в гости приехала, — капитан Очевидность просто.

— Правильно, что приехала, — серьезно.

Башка пустая. О погоде, что ли, поболтать с ней?

— Я стараюсь раз в несколько недель приезжать.

— Зря.

Поднимаю голову, замедляясь. Кузьминична тоже притормаживает.

— Почему?

— Твое место не тут.

Нет у меня моего места, так и хочется крикнуть, но я решаю просто не отвечать. Очевидно, разговора у нас не получится. Идем в молчании. Доходим до калитки, женщина открывает ее и пропускает меня первой.

Домик у нее маленький и старый. Вокруг много вековых деревьев, небольшая грядка засажена вполне себе стандартным набором овощей и трав. Кузьминична открывает дверь в дом и заходит. Я следом.

Я впервые у нее в доме. Странно тут, конечно. Внутри сразу становится тревожно как-то, убежать хочется. Стряхиваю с себя морок. Дурь все это.

Женщина указывает пальцем на стол, и я ставлю туда пакет.

— Что ж, пойду я.

— Постой, — а голос у нее… мама…

Мурашки по рукам, и волосы на загривке шевелиться начинают. Сглатываю.

— Садись.

И я, как завороженная, сажусь. Наблюдаю за Кузьминичной, которая что-то колдует на кухне. Кидает травку в глиняную чашку, заливает ее кипятком.

Слежу за всем, как за фокусом, хотя по факту ничего необычного не происходит. Она просто хочет напоить меня чаем. Это. Просто. Чай.

Упускаю момент, когда Кузьминична оборачивается. Смотрит сквозь меня каким-то нечеловеческим взглядом, стеклянным. Белесые глаза сканируют что-то во мне, будто душу наизнанку выворачивают. Она крутит чашку в сморщенных руках и гипнотизирует… гипнотизирует… Из платка показывается седая прядь. Тонкими губами женщина дует на чашку, перебивая парящую струйку, а мне кажется, что она что-то нашептывает, хотя губы не двигаются. Шепот на каком-то ином уровне, словно из параллельной реальности.

И чудится мне, будто на улице птицы петь перестают, да и темнее становится, хотя солнце в зените. Будто замедляется все, и я вместе с этим миром.

Сердце так отчаянно бьется, что, кажется, этот гул слышит даже хозяйка дома. Горло схватывает спазмом. Это все от лукавого! Дура Светка, настращала меня. И я повторяю, как мантру: все порядке, мне не сделают больно.

Женщина сокращает расстояние между нами в два бесшумных шага и протягивает глиняную чашку, а я, завороженная, принимаю ледяными руками горячую посудину.

— Пей, — взгляд ее прожигает.

И я пью, не задавая вопросов. Жадными глотками, потому что от всей этой атмосферы горло сухое, будто за всю жизнь ни разу не знало воды. Вкус странный, с преобладанием горечи, совсем мало сладости. Жидкость попадает в тело, и сразу же разливается тепло внизу живота, даже спазмом сводит.

Сглатываю, со страхом глядя на Кузьминичну:

— Что вы мне дали?

— Отвар. Чтобы ночью не замерзла.

Что это я вижу?! Улыбку? Она реально улыбается. Совсем чуть-чуть, лишь уголками губ, но это улыбка. Надо валить.

— Спасибо, — встаю.

— Не спеши.

Берет со стола кувшин, в котором стоит красивый букет из полевых трав. Свежий, видно, что сорван совсем недавно. Кузьминична разбирает его на столе, задумчиво перекладывает веточки из стопки в стопку и приговаривает, не глядя на меня:

— Ромашка — чистота и верность. Василек — красота. Мальва — любовь. Тысячелистник — свобода.

Перевязывает пучок красной лентой, а мне вновь чудится шепот. Кузьминична протягивает мне букет.

— Вплетешь сегодня в венок.

— С-спасибо, — сглатываю.

Откуда она узнала про то, что мы с девочками собрались сегодня отправиться к пруду на празднование? Ворожея!

Ой, дурында! Наверняка она услышала, как я со Светкой говорила. Надумала, накрутила уже с три короба. Домой! Домо-о-ой! Сейчас же.

— До свидания.

Разворачиваюсь, чтобы сбежать из этого места. В дверях торможу, будто натыкаюсь на невидимую стену.

— Я буду ждать тебя, — мне в спину.

Меня? Куда? Зачем?

Оборачиваться ссыкотно, будто я не взрослая девка, а десятилетка, которая реально верит в чудищ! Именно поэтому я трусливо сбегаю, не в силах поборать страх.

А через пару часов мама принимается меня отчитывать:

— Вроде девка взрослая, а веришь в какую-то дребедень!

— Мам, да мы просто с девчонками повеселимся.

— Лучше б назад в город поехала да мужа нормального нашла, чем с деревенскими девками дурью маяться! — мама так демонстративно фыркает, что я, не сдерживаясь, закатываю глаза.

Нет, вот обязательно мне настроение портить? Господи, да мы просто костер с девчонками пожжем на берегу, сосиски пожарим да по стаканчику вина выпьем. Преступление — жесть.

— Ой! — бабуля упирает руки в боки. — Давно ль ты забыла, что сама девка деревенская?

Бабулю лучше не злить, да. Она вообще мировая, но раз в год, как говорится, и палка стреляет. Да так, что спасайся кто может.

— Я мужа никогда не искала по прудам да по речкам — и не собираюсь! — гордо.

— А вот лучше бы сходила хоть раз, сухоцвет свой в реку закинула! — мама ахает, а я зажимаю рот ладонью. — Может, кто путный бы нашелся и на старую деву!

— Мама!

— И не надо мне тут мамкать! Пилит, пилит, пилит! Господи, да когда ж у тебя силы-то пилить закончатся и ты своей жизнью займешься?!

— Вот не надо сейчас про мою личную жизнь! — срывается и уходит.

Тут же возвращается, ставит руки в боки и окидывает меня недовольно взглядом:

— Хочешь искать приключения на собственную задницу — валяй! Только знай: ни одной приличной девушки там сегодня не будет! Все шалашовки подзаборные, и ты такой же будешь, если пойдешь!

Открываю рот, не в силах как-то ответить на это. Обидой жгучей накрывает, что завыть в голос охота.

— Уж лучше шалашовка, которая любовь и ласку мужскую знает, чем как ты — каменный алтарь для поклонения! — бабулю тоже срывает.

Встает, повторяет позу мамы: руки в боки, глаза прищурены. А посреди всего этого я — в белом сарафане-ночнушке с букетиком Кузьминичны. И как их одних оставить? Поубивают друг друга ведь.

Вообще бабуля моя в сторону мамы при мне никогда выпадов таких не делала, сейчас то ли накипело, то ли меня стесняться перестали.

— Да ну вас! — мама, махнув рукой, уходит.

С грохотом закрывается дверь в ее спальню.

— И не хлопай мне тут дверьми! — летит вдогонку от бабули.

Хватаю ртом воздух, только сейчас понимая, что все это время реально не дышала. Бабушка рвано вздыхает и смотрит на меня с теплотой:

— Ты иди, Нюшенька. Повеселись там. А мать свою не слушай — она собственными руками свою жизнь запустила, а теперь виноватых ищет. Глупости все, что она говорит. Иди и не спеши обратно домой.

Буквально выталкивает меня из дома, поэтому мне ничего не остается, как отправиться к пруду. Тут уже собрались девчонки, начали разводить костер.

— Танюшка, привет! — машет рукой Света.

— Привет, девчонки.

Собралось нас прилично, человек двадцать. Все девчонки, отдавая дань традициям, нарядились в белые сарафаны. Кто-то фотографируется на помосте, кто-то нарезает фрукты, разливает вино. Одна играет на гитаре, несколько девчонок подпевают под музыку.

— Тань, иди на Купальное дерево повесь, — одна из девушек протягивает мне атласную ленту.

Оборачиваюсь, глядя на березу, ветви которой спускаются к воде. Она уже увешана лентами — тоже часть традиции. Подхожу и завязываю ткань на нижнюю ветку. Небольшой ветерок красиво развевает эти разноцветные ленты. Возвращаюсь и сажусь к костру.

— Девки, а ну всем быстро косы заплести! — командует Света.

— А если у меня каре? — надувает губы Ира.

— Ой, я тебе сейчас несколько кос заплету! — оживляется Марина.

— Нафига мне много кос? Я что, типа афро?! Алло, у нас славянский праздник.

— Ну хочешь, одну заплету? Чтоб она торчком, как пальма, была?

Все смеются, а Ира фыркает.

— Вообще-то, коса это символ невинности! — библиотекарша Маша поправляя очки, делая замечание. — Если так подумать, то пусть косы плетут только невинные барышни.

— То есть одна ты? — Светка не может избежать подкола.

Девчонки снова начинают смеяться, и я не могу удержаться от улыбки. Маша покрывается красными пятнами и отмахивается. Под дружный смех все-таки плетем эти косы, а после принимаемся за венки.

— О, Танюх, ты где такие красивые цветы взяла? — спрашивает Ира.

— Это мне Кузьминична дала, — говорю как ни в чем не бывало.

Игра на гитаре прерывается, девчонки замолкают и смотрят на меня ошарашенно.

— Ты нафига к ней пошла? — ахает Ира.

— Вот-вот, — поджимает губы Светка.

— Я просто помогла донести пакет с продуктами, и все. Она в знак благодарности дала мне букет. Никакого колдовства, перестаньте, девчонки.

Но куда там. Так и проходит время — под сплетни, девичий щебет и смех. Небосвод усыпан миллионами звезд. Солнце уже давно село, вместо него в небе взошла полная луна, освещающая водную гладь пруда. Он небольшой у нас, до противоположного берега влегкую доплыть можно, но все равно красиво. На улице жара, так и хочется окунуться, смыть с себя сегодняшний странный день.

Девчонки заводят песню, я подпеваю в местах, где знаю слова.

— Пошли венки пускать! — заговорщически произносит Света.

Кто-то выходит на помост, решая не мочить одежду, но большая часть заходит с берега. Вода чудесная — не холодная и не теплая, то что надо. Выпускаю венок, отталкивая его подальше, и ложусь на спину, рассматривая звездное небо. Фоном слышен тихий смех, кто-то напевает, кто-то дурачится в воде — брызгается.

А я закрываю глаза и улыбаюсь. И мне так хорошо-хорошо, что аж сердце щемить начинает. Как мало нужно человеку для счастья. Хотя нет. Кое-чего мне не хватает. Точнее, кое-кого. Я безумно скучаю по Славе. И хоть мы разговаривали и переписывались каждый день, этого катастрофически мало.

Как бы я хотела, чтобы он был тут, со мной. Но Слава на другом конце страны, и свидеться нам не суждено.

Девчонки выходят на берег, большинство уходит, кто-то продолжает пить вино. Становится заметно меньше народа. Я подплываю к деревянному помосту и залезаю на него. Не хочу идти на берег. Поднимаю голову к небу. Мокрый сарафан, прилипая к телу, холодит. Краем уха слышу плеск воды. Наверное, кто-то из девчонок решил снова искупаться.

— А-а-а! Нечисть! — кричит хор пищащих голосов.

Оборачиваюсь на берег. Девчонки встали со своих мест и тычут пальцем в меня. Что происходит?!

— Нечисть! Нечисть! Танька, за тобой леший пришел, беги! — Светка складывается пополам и начинает хохотать.

Девчонки хором смеются, а я чувствую, как от моих щиколоток выше и выше уверенно пробираются горячие руки. Ахаю и дергаюсь, но они обхватывают мои ноги, не давая сбежать.

Всматриваюсь в темноту.

— Слава! — ахаю, не веря своим глазам.

— Я нашел его, Таня, — улыбается такой счастливой улыбкой, что сердце начинает биться с утроенной силой.

Снимает со своей головы венок, который я запустила в воду, и показывает мне.

— Я нашел его, Тань. Теперь ты моя, — надевает венок обратно на голову, подхватывает меня за талию и стягивает в воду. — Я больше никуда тебя не отпущу.

Обнимаю его за голые плечи и опускаю лицо в изгиб шеи. В носу предательски начинает свербить, душа рвется на части, ища еще больше его тепла, а голова идет кругом. Кажется, я чувствую все запахи — его тела, пресной воды, цветов из венка.

— Нечисть украла нашу Танюшу!

— Эй, леший, у тебя там сородича не найдется, а то я тоже не прочь, чтоб меня украли!

— И меня!

— И меня!

— Эй, парень, я тоже свободная, если что!

— У нас тут много девиц на выданье, выбирай любую!

И веселый смех, смех, смех.

— Нет, девчат, — Слава даже не смотрит на них, только улыбается, заглядывая мне в лицо. — Мне нужна только моя ненаглядная. Одна-единственная!

И я сдаюсь ему с потрохами, забываю, отрезаю, умираю и возрождаюсь. Дышу, живу. Счастье так осязаемо: протяни руку, дотронься. У него есть вкус и запах. Прижимаюсь крепче, позволяя Славе увести меня подальше от берега.