Царица Армянская

СКАЗАНИЕ ПЕРВОЕ

— Подъезжаем, Таги-Усак?..

И без ответа на свой вопрос царица Мари-Луйс знала, что скоро завидится высокая башня Нерика. Там предстоит ей деяние, которого не свершить без крови.

Невозможно прожить безгрешно. Царица откинула полог, защищающий ее от палящего солнца, чтобы лучше видеть все вокруг. Она восседала на мягком ложе в колеснице. Обнаженная спина правившего конями Арбок Перча отливала медным блеском, кожа местами облезла.

Правивший колесницей астролог двора ее величества кивнул головой.

— Подъезжаем, великая царица, — сказал он.

Армянская царица следовала на поклонение к покровителю Нерика богу Мажан-Армазду, просить, чтобы дал ей силы пообломать когти богу зла Дживагу, чтобы не вонзались в ребра коней боевых порядков войска ее супруга.

Мари-Луйс внутренне ликовала, сознавая, что она прекрасна, как весна, что муж изнывает по ней, как земля по воде. Вот и этого, Таги-Усака, явно влечет к ней. Да и она словно огнем загорается, невзначай прикоснувшись к нему. Но полно, неужто и ее тоже влечет к этому человеку, который взирает на нее со сдержанной покорностью, но взглядом, пронзающим душу?..

Вспомнился муж. Высокий, поджарый, темнолицый и черноглазый. И борода у Каранни черная, курчавая. Голос властный, но и покорный, когда он говорит ей: «О моя царица! О свет моей души!»

Мари-Луйс стала супругой престолонаследника, едва ей исполнилось семнадцать лет. И оттого, что матери мужа к тому времени не было в живых, ее провозгласили царицей. Сейчас у нее уже есть ребенок, названный в честь деда Уганной…

Великий царь нежданно явился во владения ее отца Гегама, властителя земли Сисаканской.

Еще с носилок он сказал ему:

— Именем богов прошу, представь нам твою старшую дочь!..

Мари-Луйс помнит, как ее привели к царю и как она смело спросила:

— А где же тот, кому боги предназначили меня в жены?

Стоявший на боевой колеснице престолонаследник Каранни набросил на нее аркан:

— Здесь я, дикая лань! Пади ниц! Покорись!

Облака в небе вдруг рассеялись. Выглянуло солнце. Время близилось к закату. Дым из их дома-крепости потянулся в небесную высь. Жрецы Сисакана сочли все это добрым знамением перед венчанием.

В ту ночь Мари-Луйс, развязав пояс девственности, сказала супругу:

— Если бы наше бракосочетание свершалось не волею богов, а только по твоему желанию, и тогда оно состоялось бы. Боги ниспослали тебя в великую радость, в усладу мне…

Мари-Луйс еще многое вспомнила, но горечи сожаления при этом не испытала.

Завиделись группы нерикцев. В коротких одеждах и в островерхих шапках, почти все рослые, зеленоглазые, они приближались с какими-то выкриками, словно заговаривая, околдовывая все вокруг. Мари-Луйс брезгливо передернулась. Особенно неприятными были откровенно вызывающие телодвижения жриц.

Мысленно она вновь перенеслась ко дням своей свадьбы, будто в них помощь искала…

На рассвете Каранни повязал на жене ее пояс, который всю ночь оставался расстегнутым, поднял ее на руки, вынес из покоев, усадил в колесницу и обратился к прибывшим с ним на свадьбу приближенным и воинам:

— О потомки Мажан-Арамазда и Эпит-Анаит! Исполнилась воля богов, я женат. И теперь я вижу и вширь и вдаль, как сокол, и могу одним взглядом охватить все поле боя. И слух у меня отныне как у дикой кошки, могу издалека услышать ненавистные голоса наших недругов. Я говорю вам, о храбрецы, что этой ночью великий бог Мажан-Арамазд вознес меня в свои чертоги и повязал нас пурпурно-огненным поясом.

Он снял с себя белый плащ и набросил его на плечи жены.

— Вот ваша царица! Она — избранница богов и возлюбленная дщерь богини Эпит-Анаит! Почтите ее!

— Слава нашей царице! — загремело воинство…

Все это было шесть лет назад.

По дороге в Нерик с грохотом катили запряженные быками телеги. Завидев царскую свиту, возницы поспешили отогнать быков на обочину, осадить их и прижать к земле. Караван тянулся в горы, к кочевым пастушьим племенам. Вез им в обмен на мясо сыр, на шерсть и кожу — ячмень, пшено и глиняную посуду.

Царица проехала мимо возов, не бросив и взгляда на них.

Таги-Усак развернул розовый шелковый балдахин над головой царицы. Отблески заходящего солнца, просвечивая сквозь шелк, подчеркивали очарование царицы, прелестный цвет ее лица, огромные черные глаза, тонкие дуги бровей.

— Ты излучаешь свет, о женщина! — Таги-Усак зажмурился, как одурманенный. — О боги, как и откуда берется такое! Когда ты вскидываешь ресницы, из глубин твоих черных зрачков извергается пламя!

Царица помрачнела. «Величием своих деяний ты превзойдешь богиню Астхиг, но конец твой будет кровавым! — предсказал ей два года назад прорицатель и добавил: — Потому что благодаря тебе будут развенчаны боги и погибнет много людей!»

Вот они в провинции каскейцев, что на северо-западе от земли армянской. Дальше — Верхнее море. Там, говорят, обитают морские чудища. Хотелось бы их увидеть. Таги-Усак утверждает, что все они пучеглазые и белогривые. Потрогать бы их… Сердце как солнцем опалено, жарким солнцем, жаркой страстью.

Земля каскейцев — междуречье Ализона и Галиса в стране хайасов — обиталище диких быков. Живут тут и люди, и боги со страшными ликами.

Мари-Луйс пожелала убедиться, действительно ли они так сильны, эти боги, как о них говорят.

Когда ее везли этой дорогой в дом жениха, рабы, несущие носилки, вдруг сбились с ноги. Не миновать бы ей разбиться на скалах, не подхвати ее в воздухе один из рабов. То был Арбок Перч.

Царица повелела обезглавить виновников этого происшествия вместе с проводником каравана.

Добрались до переправы через Евфрат. Жрецы хотели принести человека в жертву святым водам Евфрата, как это обычно делается. Однако царица запретила им.

— Но прекрасная царица! — удивился верховный жрец Арванд Бихуни. — Таков ведь обычай: прежде чем перейти большую реку, надо непременно принести жертву богине всех морей Цовинар!

— Принесите ей в жертву вина. Да побольше. А человека в жертву не разрешаю…

И потекло вино из бурдюков в воды Евфрата. Мари-Луйс искупалась в винном потоке и приказала зажечь костры на плотах.

Богиня Цовинар ненасытна, ей, видишь ли, подавай в жертву только человека. А царица не подчинилась.

Стоя на плоту, она вдруг вскричала:

— Эй, шлюха Цовинар, ты утоляешь свою страсть, упиваясь человечьей кровью? Сгинь, треклятая!

Таги-Усак онемел от ужаса.

— Под какой ты звездой родилась, царица наша, Мари-Луйс, что берешь на себя смелость отказать грозной Цовинар?!

Глаза Мари-Луйс сверкнули веселым смехом.

— Под красной звездой я родилась, астролог! Помнишь, ты сам показал мне ее, эту звезду, которая на рассвете видна в западной стороне небосклона?

Таги-Усаку страшно было глядеть на ее красоту. Такая красота порой пугает не меньше любого уродства…

Навстречу свадебному кортежу с опаской приближались люди армянских племен, они несли изображение своих богов и гнали впереди себя белых жертвенных бычков. Одеты кто во что, многие в коротких красных штанах и безрукавках. Вид у всех воинственный, и особенно у жителей гор, головы которых украшены ивовыми ветками, кабаньими клыками, разными рогами.

Мари-Луйс дивилась, как много племен населяет страну хайасов. Пропахшие овечьим духом горцы возглашали: наш бог — баран! Что ж, баран — это прекрасно. Но царицу огорчало, что единокровные племена пребывают в постоянной вражде между собой из-за пастбищ, из-за рек. Нет для них ни законов, ни пределов дозволенного. Вечные распри тяжким бременем давят на страну, терзают ее…

Кортеж вступил во владения племени зимаров на горе Таримар, с вершины которой Мари-Луйс увидела наконец Верхнее море.

— С твоей любовью мне теперь все по силам, и я завоюю Верхнее море! — воскликнул Каранни. — Вся ширь его голубых просторов будет принадлежать тебе, моя жена!

Мари-Луйс пожелала увидеть город Шамуху.

— Я хочу разрушить пять храмов его пяти богов-покровителей и возвести из камней их развалин крепость.

— Да простят тебе боги, царица, — ничуть не испугавшись, сказал Каранни, — неужели ты решишься сокрушить их?

— Нам нужен не ладанный смрад, супруг мой. Нужна крепость, твердыня, сила!

Она была убеждена в правоте своих слов.

И верно, соседи-хетты — враги. Их царь Мурсилис частенько вторгается в западные земли Армении. А его отец некогда захватил армянские земли Торгома. В тамошних полях ячменное зерно родится размером с ягоду шиповника, и реки полнятся рыбой. Город есть в землях Торгома, Дукамма. Армяне в нем — серебряных дел мастера, зеркала делают, сосуды разные. И все это вывозят на продажу в Египет. Хетты захватили Тегарамские земли армян с городом Тиль-Гаримму. Там добывают белый воск. И женщины много родят. Надо отвоевать у хеттов все, что они насильственно захватили. Но царица понимала: чтобы такое удалось, необходимо прежде всего объединить все разрозненные земли и их родовых владетелей, надо развенчать бесчисленное множество богов, которым они поклоняются. Пусть чтут Мажан-Арамазда с его вечной спутницей Эпит-Анаит. «Будьте вы прокляты, ненавистные хетты! — подумалось царице Мари-Луйс. — И да не прольется сто тысяч лет на ваши пашни ни одного дождя, и девы ваши пусть не познают мужчин, пока не потеряют способности к деторождению. Лживы твои боги, царь хеттов Мурсилис, лжив и твой высший бог Тарханатас. И все твои предки лживы, Мурсилис. Нет у тебя права на эти земли. Ты захватчик и грабитель! О Мажан-Арамазд, воспылай огнем!»

Юг страны хайасов, землю Митани, населяют племена хурритов. Мари-Луйс получает дары от старшей жены их царя, трон которого в городе Вашугане, что на берегу реки Хабур. Хурриты утверждают, что они тоже армяне.

— Подъезжаем, божественная!..

Царица очнулась от дум. Она уже на подступах к городу-крепости Нерику. Мари-Луйс хочет оттуда разведать, какова ратная сила Мурсилиса.

Над горными кручами то и дело сверкают молнии. Бог Шант[1] этими огненными сигналами требует жертв. Чтобы унять его гнев, надо отдать ему дань. Боги, они такие, не ублажишь их, ничего и не получишь, даже самой малости. Омерзительны они…

— Подъезжаем, божественная!..

— О Таги-Усак, звезда моя путеводная, вечно ты тревожишь мне душу. Замолчи, слышишь, замолчи!

Вот и крепостные стены Нерика, а под ними кущи деревьев. Это именно здесь явился навстречу свадебному кортежу верховный военачальник царского войска Каш Бихуни, волоча за волосы юношу-раба, с намерением бросить его жертвой в священный огонь.

— Великий воин, отныне в нашей стране более никто из людей не должен быть приносим в жертву. Таково мое желание. Если хочешь, чтобы у меня, у супруги Каранни, было много сыновей, прекрати уничтожать людей. Я требую этого.

Каш Бихуни, низкорослый, седовласый человек, покорно склонился перед Мари-Луйс.

— Твоя воля священна, великая царица!

Жрецы, и особенно верховный жрец Арванд Бихуни, недовольно зароптали.

В Нерике верховный жрец окрасил ногти ей и Каранни и ввел их в храм.

— Да хранят вас боги! Будьте в радость друг другу.

Верховный жрец остался под сенью колышущихся ветвей деревьев гадать о том, чем обернется день грядущий…

…И вот снова вступает она в Нерик. Но одна, нет с ней Каранни.

Сопровождающие царицу придворные и слуги имеют отличительные знаки на одеждах. Арбок Перч умело правит колесницей и высоко держит царское знамя.

— Юноша, спасший меня от падения в бездну, — слышит он вдруг обращенное к себе слово царицы, — как тебя звать?

— Я Арбок Перч, царица, твой раб и нижайший слуга.

— Отныне ты свободный человек, Арбок Перч! — порешила царица. — Будешь командовать сотней моих воинов-телохранителей.

Арбок Перч бросился в ноги своей повелительнице:

— Да пребудут вечно с тобою боги, о великая царица!

Город раскинулся на берегу реки Тер Мадон, спускаясь по склону высокой горы. Стены, окружающие город, являют собой несуразные нагромождения разноцветных каменных глыб.

Прошли через единственные ворота в стене и поднялись вверх по горной тропе.

У въезда в город царицу встречали жрецы во главе с властителями Нерика. Они помогли ей сойти с колесницы на устланный цветистыми коврами помост, служанки бросились переобувать ее в золоченые коши[2]. Мамка незаметно для посторонних глаз осенила царицу своим амулетом, отгоняя от нее возможное зло и напасти. Жрецы воскурили смесь ладана с кардамоном. Вдохнув этот чудный аромат, царица даже чихнула.

Воздев руки к небу, Арванд Бихуни воскликнул:

— Боги милостивы к тебе, царица! Да даруют они тебе столько лет жизни, сколько листьев на деревьях в лесу, сколько перьев у птиц всей земли!..

Все двинулись по узкой мощеной улочке. Дома здесь круглые, как шатры, и наполовину врыты в землю, а входы у них как колодцы. И при каждом доме особые помещения для содержания скота. И еще сторожевые башни. К улице обращены глухие стены домов — без окон и дверей.

Перед царицей предстала группа певцов. У многих из них в руках были трехструнные инструменты, под звуки которых они хором пели протяжную величальную песню. К ним присоединился и Таги-Усак. Он пел громче других.

И толпа отозвалась ему:

Это резануло ухо Мари-Луйс. Особенно неприятно ей было слышать Таги-Усака. «Приди, жертва…» Кого он призывает?..

Двуглавый белокаменный храм высился в самом центре. Врата его распахнулись, и толпа жрецов вырвалась наружу, как буйволы, сорвавшиеся с привязи. Белые одежды их развевались, сандалии гремели на брусчатке. Впереди шествовал Арванд Бихуни. И когда только он успел оказаться в храме? Верховный жрец был невысок, с крашеными рыжими вихрами, лобастый. Необычайно ярко одеты были жрецы, но грудь и ноги от самых колен у них оголены и татуированы. Вид у этих колдуний довольно блудливый.

Одна из них вдруг выкрикнула:

— Этой ночью я видела кровавое пятно на роге Юпитера! Беснуется…

Над горизонтом поднялись крылатые тучи, поплыли навстречу друг другу. Царице в этом почудилось предвестие беды. Отчего бы? День выдался на редкость спокойный.

Арванд Бихуни плеснул к ногам царицы ароматной воды.

— Да не ведать тебе недобрых вестей, божественная! День сегодня прекрасный!..

Входя в храм, царица ощутила запах крови. Неужто жрецы принесли в жертву человека по случаю ее приезда?! Она поискала взглядом Таги-Усака, но рядом с ней шел Арбок Перч.

— Прогони страх, великая царица! Я взорву этот храм, если жрецы хоть в чем-то поступят против твоего желания.

Царица недолго оставалась в храме. Наскоро помолясь, она в сопровождении властителя Нерика проследовала в его дом. Он без умолку сыпал льстивые речи:

— О великая царица, пока вновь не явит свой свет Эпит-Анаит, да найдет отдохновение в моей скромной обители твое прекрасное тело!..

Заблудший луч луны играючи скользнул по круглому куполу храма. Улицы еще полнились запахами ладана и ароматами разных воскурений.

В доме властителя царицу искупали, намаслили благовониями и уложили спать.

Пробудившись поутру, она очень остро почувствовала чужие запахи. И все вокруг такое чужое…

Мамка кинулась помогать ей одеться.

Сидя перед зеркалом[3], царица увидела свои обнаженные плечи и грудь. Тайная дрожь пробила ее от сознания своей женской красоты и силы: груди у нее по-девичьи упругие, шея высокая, стройная, и волосы, ниспадающие на плечи, густые, блестят. Вспомнилось, как еще до замужества мамка, вот так же обряжая ее, восклицала: «Богиня Эпит-Анаит своими чарами и красотой поделилась только с тобой, дочь моя! Ты — чудо! Знай, судьба женщин определяется звездами, а счастьем и обольстительностью их наделяет богиня Эпит-Анаит. Почитай и люби ее! И может, только ее…»

Да, вот так-то! А зачем вообще нужны все другие боги? Никому не нужны. Пусть все они сольются с сутью породившей их Эпит-Анаит. Всего один бог! Всего один…

Мари-Луйс вспомнила мужа, и в ней поднялось чувство вины. Она, увы, не полностью, не без остатка предана ему. Ночами мрачная тень нависает над ее изголовьем. Бог-сон уносит Мари-Луйс далекими тропками. Иная душа прельщает царицу. Все замирает в ее околдованном существе. Отчего это так? Где предел, где ключ к разгадке?..

Часто, очень часто эти думы одолевали Мари-Луйс и пугали ее. Но жажда наслаждения не знает границ…

Мамка одела царицу, и наряды скрыли всю силу и прелесть ее наготы. Посвежевшая после сна, Мари-Луйс казалась еще более прекрасной. Но в глубине души ее угнетала необъяснимая тревога: неужто Эпит-Анаит не вдохновляет ее?..

В зеркале скользнул чудесный луч…

К вечерней трапезе царицу ждали властитель Нерика, полководец его войска, правитель дворцового гарема. Тут же были верховный жрец Арванд Бихуни, старшая жена властителя Нерика и ее дочери.

Вдоль стен зала тянулись устланные звериными шкурами низкие диваны, а перед ними тоже невысокие столы, заставленные серебряными и золотыми кувшинами и столовой утварью. Языки пламени факелов и светильников, отражаясь, зажигали бликами своих отсветов стекло сосудов, полнящихся винами и пивом. Над кушаньями курился ароматный пар.

Арванд Бихуни освятил пиршественный стол. Все стоя подождали, пока сядет царица. Мари-Луйс взяла за руку старшую жену властителя и усадила ее рядом с собой. Та была очень польщена. Властитель принялся сам разрезать изжаренную на вертеле косулю и затем положил лучшие куски царице, а уж после нее и всем другим.

— Угощайтесь! Дом мой беден, но сердце богатое. Возрадуемся благоволением богов!..

Все безмолвно принялись за еду.

Царице снова вспомнился муж. Отчего бы в такую минуту, когда все молчат, только челюстями работают? Ей налили вина. Она выпила с именем Каранни на уме.

В углу у стены смиренно стояли семь юных девиц, и среди них Таги-Усак. Царица не без удивления подумала: «Почему мужчины не развлекаются с ними? Может, запрещено это?.. Но почему? Почему человеку нельзя, как богам, быть вольным в исполнении своих желаний?..»

Мари-Луйс посмотрела на астролога и приметила, что глаза его горят. Перехватив ее взгляд, он сразу присмирел. «Вот так-то, — смакуя вино, подумала царица, — смирись, низменное создание, перед тобой царица!» Но, обуреваемая огнем желания, Мари-Луйс опять глянула в его горящие глаза. И, кажется, испугалась: «Нет, нет! В небесах один бог — Мажан-Арамазд, а на земле — мой супруг. И когда только старый больной царь-отец испустит дух, чтобы мне наконец увидеть своего Каранни на троне?!. И отчего так долго живут цари-отцы?..»

Камины пылали благовонными сполохами пламени, в светильниках потрескивало горящее масло. Все вокруг было как бы погружено в дремотную мглу.

Таги-Усак и юные девы тихо напевали, и пение их словно бы переполняло кубки с вином и делало его еще более хмельным.

Царица подняла кубок.

— За наше обильное пиршество, такое достойное и приятное!

Ночь свивала черный клубок.

Тревожная ночь! Звезды сделались совсем маленькими, размером с маковые зерна, как говорит астролог Таги-Усак. И чего только он не знает.

Песнь Таги-Усака — это искра молнии, рассекающая ночную тьму!

— Вселенная подобна мысли! — журчал напев Таги-Усака. — Нет у нее ни начала ни конца. Где ни остановись храбрец-воитель, он может метнуть армянское копье и дальше. И мир, как время, ни начала ни конца не ведает. Все сущее безгранично. И маковое зерно, столь малое, можно бессчетно делить, а оно все есть. Все, что существует, неизбывно. Раз в столетие волшебная птица спускается с тучи и заостряет свой клюв, натачивая его о скалы Масиса[4]. И если, делая так, волшебная птица наконец сточит весь Масис — это будет лишь мгновенье вечности…

Вот о чем песнь Таги-Усака. И ему тихо подпевают девственницы. А ночь свивает свой черный клубок.

Наследный принц Каранни выехал из столицы Куммахи в день начала праздника бога Мажан-Арамазда. Он объявил, что едет на поклонение в Тондрак[5], испросить у бога огня исцеление больному отцу своему, царю Уганне, и молить о том, чтоб вечно светилась душа его матери, которую сам он даже не помнит. Однако цели у него были иные…

Полководец царева войска, верховный военачальник Каш Бихуни советовал Каранни ехать в Тондрак через Тавруберан, что в центре земли армянской. Больной отец сказал:

— Боги призывают меня к себе, сын мой, и я готовлюсь передать тебе свой жезл. Вот этими двумя руками и одним копьем я правил нашей страной. Но знай, врагами нашими остаются все те же хетты. У царя хеттов Мурсилиса голова кругом от вражды и противоборства между своими племенами. Момент сейчас очень благоприятный, сын мой. Собирай войско и выступи против Мурсилиса, верни земли деда твоего и отца. Я не испущу дух, пока ты не вернешься. Буду ждать твоего возвращения!..

Страна хайасов не целостна. Племена, ее населяющие, не объединены. Почти каждое из них живет на свой лад. Среди армянских родов и племен постоянно толкутся хеттские купцы, жрецы, врачеватели, разного рода прорицатели и блудницы. Хеттские прелестницы своими телесами и обманными нежностями дурманят армянских родоначальников, уверяя, будто они посланницы богов.

Каранни был совсем юн и потому нетерпелив и горяч. Рослый, с черной копной кудрей, забранных обручем, с трудом удерживающим их обилие, он временами надевал шлем и начинал поторапливать своих воинов.

— Быстрее, еще быстрее!..

Он держал в руках лук с натянутой тетивой и время от времени пускал стрелу в стаю стервятников, сопровождающих войско.

— Прочь, прочь, черная тьма!..

Миновали Полун и приближались к Тавруберану с его городом-крепостью Дзюнкерт. По левому берегу реки Арацани, за лугами, на высокой скалистой горе, показались толстостенные башни, а затем и невысокие, узкие ворота.

Каранни выслал в Дзюнкерт гонца и, вплотную приблизившись к Арацани, приказал раскинуть лагерь под сенью диких яблонь и груш.

— Однако родоначальник тавруберанцев не выехал тебе навстречу, царевич! — заметил верховный военачальник Каш Бихуни. — Не к добру это.

— Твое брюхо — вместилище подозрений, — отмахнулся Каранни.

— Боги так вещают. Это они-то и толкутся у меня в брюхо.

Оба весело засмеялись. Каш Бихуни вынул из кармана горсть жареных бобов и стал жевать их.

— А может, родоначальник не заметил нас? — предположил Каранни.

— Не думаю, что все обитатели Дзюнкерта разом ослепли.

Каранни, вдруг озлившись, заскрежетал зубами.

— Не иначе как под языком у тебя змея! — бросил он военачальнику.

— Если бобы — это змея, то да.

Со стороны крепости послышался звук рожка.

Каранни хлопнул Каш Бихуни по плечу:

— Слышишь?

— Не глухой, слышу.

— Я не склонен подозревать предводителя Тавруберана Урси Айрука.

— И я не склонен, но…

Каранни скинул с себя одежды, собираясь искупаться. Каш Бихуни попробовал отговорить его:

— Что ты делаешь, божественный? Вода в Арацани еще холодная.

— Давай лучше тоже выкупайся!

— Я — купаться?..

— Поздравляю, выходит, ты уже совсем старый мерин. — Каранни бросился в воду с восклицанием: — Помоги мне, богиня Цовинар!

Каш Бихуни только шумно вздохнул.

Каранни очень любил Каш Бихуни, этого несуразного человека, с огромной, как у волка, пастью, с большими навостренными ушами.

— Твою матушку, видно, волк выкрал, — пошутил он из воды. — Ты определенно волчий выродок.

Каш Бихуни не обижался:

— О мой повелитель, все мы происходим от животных. Ха-ха-ха!..

Престолонаследника сопровождали со своими отрядами родоначальники Ангеха Баз Артит, Даранаха Мариаш и Екилисена Арташ, каждый со своим воинским отличием и знаменем.

В лагере все немного пришли в себя, отдохнули.

Урси Айрук на ходу спрыгнул с колесницы, всадил копье в землю и опустился в поклоне перед царевичем на колено.

— Да будут в помощь тебе все боги, божественный наш Каранни! Да будет добрым твое здесь пребывание!

Каранни брызнул в него водой.

— Жены твои плодовиты, Урси Айрук?

— Рожают без устали, божественный…

— И речи их сладостны?

— А иначе я бы повырывал им языки.

— Войди в воду, Урси Айрук, — предложил царевич, — поплавай со мной, взбодри свои мышцы. Ну, живее!..

Дебелому коротышке Урси Айруку ничего не оставалось, как раздеться и нырнуть. В воде от холода он весь покрылся гусиной кожей, но, перемогая себя, подплыл к царевичу.

— Девиц для меня приготовил? — спросил Каранни.

— Девиц? — растерянно осклабился Урси Айрук. — Да… Конечно. Наши храмы…

— Ну что ж, ладно хоть храмовых блудниц мне предлагаешь, — засмеялся Каранни, обрывая его на полуслове. — А своих юных прелестниц небось подальше упрятал, старый бык!

Обхватив голову Урси Айрука сильными ручищами, Каранни окунул его в воду и, сильно ударив кулаком в висок, отпустил. Тот раза два всплыл над водой и исчез совсем. Каш Бихуни подмигнул царевичу: мол, правильно поступил.

Урси Айрука с трудом разыскали и вытащили из воды. Он был уже бездыханным.

Каранни как бы в досаде всадил в землю меч и воскликнул:

— Какая беда приключилась, а, люди?! Затмилось мое солнце! Я потерял своего хорошего друга, увы…

Сопровождающие его родоначальники принялись наперебой утешать престолонаследника… И Каш Бихуни умильно изрек:

— Такова воля богини Цовинар, мой повелитель! Что тут можно поделать…

Утопленника подняли на колесницу, обложили его оружием, цветами, зелеными ветками и повезли в Дзюнкерт. У самых ворот Каранни спешился. «Мой отец относился с терпимостью к смутьяну Урси Айруку. Но тому это было только во вред…»

Каранни оборвал свои размышления и приказал всем, кто его сопровождал, прикрепить к знаменам черные ленты.

Траурное шествие обрастало народом. Тут уже были все жены и наложницы Урси Айрука, его сыновья и дочери. Плач и причитания делались все громче и громче.

А царевич тем временем высматривал в толпе юношей, намереваясь пообещать каждому, кто пойдет к нему воином, трех невольников и надел поливной земли.

Урси Айрука похоронили с почестями. Даже Каранни сказал прощальное слово. Верховный военачальник Каш Бихуни мысленно торжествовал, что вот-де будет у Страны Армянской суровый и сильный царь.

После поминок Каранни уединился с Каш Бихуни. Пантерой метался он по комнате из конца в конец.

— Никому ничего не прощу! Пусть хоть под семью замками скрывают свою непокорность, от меня ничего не упрячешь. Каждому смутьяну не миновать кары моего небесного покровителя.

— Похвальна твоя решимость, царевич, — сказал Каш Бихуни. — Тот, кто слишком добр с подвластными себе, не может быть царем.

— Как считаешь, кого из отпрысков умершего назначить родоначальником? — спросил Каранни.

Каш Бихуни, смиренно сложив руки на груди, напомнил:

— Но ведь родоначальника избирает его племя и его воинство…

Каранни так и взвился.

— Что, что?! — воскликнул он.

— Но это принято. Так было во времена твоих дедов, то же и теперь, при твоем отце. Обычай свят.

— Так было, но больше не будет! — срываясь на крик, бросил Каранни. — Не должно так быть. Моя отныне воля решать. Только моя! Вот так-то!..

И он снова заметался по комнате.

— Что за порядок, мой бог Мажан-Арамазд! Почему все считают, что они вправе советовать мне, вмешиваться в мои дела — и чернь, и жрецы, и воины? Почему?!

Каш Бихуни закашлялся.

— Боги должны вытравить из памяти людей имя Урси Айрука и весь его род извести. И корень его, и все потомство — все должны обратиться в прах! И немедля! — Каранни вплотную подступил к Каш Бихуни: — Ты не ответил на мой вопрос.

— А что я могу сказать, божественный? Ты владыка страны во все четыре конца света… Старший сын Урси Айрука не ладил с отцом…

— Позови его!

Верховный военачальник вышел. Каранни исподлобья глянул ему вслед и раздраженно подумал: «Хорошо бы, коли страна была моею во все четыре конца света. Но до этого пока далеко… Дух Мурсилиса еще не изгнан из владений моих предков, из земель Тегарама и Торгома, к тому же надо добиться, чтобы и митаниец Тушратта возвратил нам наши владения Хубушкук и Нижнюю Наири…»

Каш Бихуни ввел старшего сына покойного Урси Айрука, высокорослого широкоплечего юношу. Каранни испытующе поглядел на него, позволил пасть на колени и облобызать ему ноги. Подумалось: «Хоть и в трауре этот дикий кабаненок, но рад, что родитель отошел в мир иной».

— Печально! — произнес он вслух. — Бог смерти забрал твоего отца волею грозной Цовинар. Ничего не поделаешь. Твое имя Урси Айрук!..

— Это имя моего отца, государь, — проговорил распростертый у ног властителя юноша.

— И твое тоже. По праву любви, которую я питал к твоему отцу, и по своей воле я передаю тебе отары его овец, все его стада и пастбища, его жен. Отныне зовись его именем, бери в руки его посох, правь его родом, племенем и всею землею. Отныне ты должен быть решителен. Наделенный властью, ты должен править и своими братьями, указывать им.

Новоявленный родоначальник снова облобызал ноги властителя.

— Благодарение богам! О благодетель наш! О всемогущий!..

По распоряжению Каранни собрались все мелкие родоначальники Тавруберана, старшины, все братья нового Урси Айрука, все военачальники. Пригласил престолонаследник, правда, без особого желания, также и жрецов и при всех объявил о том, что назначает юного Урси Айрука родоначальником Тавруберана. В церемонии участвовал и полк царского двора в полном вооружении, что привело жрецов в замешательство.

Оставшись один на один с Урси Айруком, Каранни сказал:

— Избавься от страха, не думай, что твой отец живым лежит в могиле.

— Да, да, божественный. Отец мой мертв. Я сам видел, висок у него был пробит. Удар у Цовинар крепкий.

— Вот так-то. Ветер дует с юга, родоначальник Урси Айрук.

Каранни отпустил юношу, велев, чтобы готовился ехать с ним в Васпуракан. Намерений своих царевич не открыл, не сказал, что решил пройти южным берегом моря Наири, а затем свернуть на восток и вступить в Айраратскую землю.

Каш Бихуни получил приказ распорядиться, чтобы верховный жрец Дзюнкерта принес буйвола в жертву владыке подземелий богу Вишапу, дабы тот вел себя спокойно и не сотворил землетрясения…

Итак, это Тавруберан, земля отца, часть его царства. Легенды повествуют о том, что здесь был вскормлен прародитель армян Гайк. Гайк, который не внял богам пустыни, отказался остаться здесь и, взбунтовавшись, отправился на поклонение к морю Наири. Он еще не достиг берегов моря, когда с небес вдруг сошел бог Орион и голосом грома и молнии изрек: «О сотворенный из моих жил, из моего семени, преславный Гайк, я для тебя, для армянина, приготовил большое и плодородное обиталище, где ты к тому же обретешь богоданную воду. Спеши туда с детьми своими и женами, со всеми домочадцами. И призови меня в гости, чтобы я сам приложил твою длань к тамошней земле и к хлебу, ко всему, что я уготовил тебе во владение…»

Такая легенда передается из уст в уста среди здешних армян. И еще рассказывают, что Орион нарек главным божеством Тавруберана Ваагна Драконоборца. (Мари-Луйс настаивает на том, что бога Ваагна тоже надо низвергнуть. Но жалко. Очень он тут для всех привычный.) Орион сказал родоначальнику Гайку: «Если Ашшур, бог-покровитель города Ашшура, нашлет на тебя своего злонравного сподвижника бога Бела, присоединись к Ваагну Драконоборцу и без страха смело выступи против Ашшура».

И почти то же самое сказала Каранни супруга: «Не страшись, смело сразись в поединке с вором Мурсилисом. Мой дух, что дан мне от бога, будет в помощь тебе, и ты одолеешь нашего врага».

Убив злого Бела, сыновья Гайка провозгласили отца своего богом, и так всеми считается и по сей день. Мари-Луйс тоже мечтает провозгласить со временем богом своего Каранни.

«Так будет легче противостоять злым силам и злонамеренным богам и объединить всех армян, сделать Страну Хайасу большой, сильной и единой страной единого народа!» — утверждает прекрасная жена Каранни.

Каш Бихуни, когда речь заходит об этом, воздев руки к небесам, знай твердит:

— Да свершится!..

Каждое утро с рассветом хеттские жрецы во главе со своим верховным жрецом Кама Варашем являлись к царице с визитом, с богатыми приношениями. Потом они пили с ней освященное вино, без устали вознося хвалу. Кама Вараш все воспевал бога-покровителя Нерика Шанта и как бы между прочим внушал ей, чтобы позволила принести человека в жертву этому самому Шанту.

— Он грозен и неистов, благословенная царица. Это ведь и ваш бог, бог армян. Ежегодно в определенный день мы приносим Шанту в жертву человека, чтобы он своим бичом не извел вконец все человечество. Разреши нам, о диво небесное!..

Царица, милостиво улыбаясь, тем не менее очень упорно отказывала жрецам в их просьбе. А однажды утром она вдруг попросила:

— Кама Вараш, приведи ко мне вывезенную из города Хаттушаша хеттскую девушку, хочу узнать у нее, какова воля богов.

Делать было нечего, пришлось Кама Варашу отдать царице хеттскую девушку, которой он уготовил участь жертвы.

Обосновавшись в Нерике, Мари-Луйс почти каждую неделю отправляла лазутчика в пределы владений хеттов. Ей надо было знать обо всем, что там делается.

Но, увы, все эти лазутчики исчезали бесследно. Между тем вокруг носились все более и более тревожные слухи. И хотя по ее личному распоряжению единственный въезд в Нерик охранялся преданными людьми, в городе заметно прибавилось и хеттских жрецов, и разного сброда, якобы пришедшего на поклонение в храм бога Шанта.

В тревоге пребывал и чудом обретший свободу Арбок Перч. Он осмелился посоветовать царице изгнать из Норика хеттских жрецов и всех явившихся на поклонение.

Мари-Луйс, однако, уклонялась от прямых столкновений с хеттами в пределах границ их владений. Каранни со своим войском далеко. Царь Уганна стар и немощен. Что она может сделать одна с немногочисленным полком своей охраны? В иные моменты думалось: уж не отдать ли Кама Варашу хеттскую девушку, почти подростка, которую она взяла под свое покровительство? Но это было бы поражением. К тому же и материнский инстинкт не позволял ей обречь на гибель безвинное существо. Она стала догадываться, что хетты озабочены вовсе не тем, чтобы принести человека в жертву богу Шанту. Цель у них иная: захватить Нерик — вот о чем они мечтают. Эта догадка, отрезвив царицу, прибавила ей решимости. Она послала Таги-Усака к старейшине медников города, к вольному человеку Минаю, разведать, можно ли на него понадеяться, сумеет ли он в нужный час помочь им, собрать отряд ополченцев. У Миная несколько сотен мастеровых, они тоже могли бы быть полезны в случае опасности…

Царице доложили, что с визитом к ней пожаловал верховный жрец Арванд Бихуни.

— Тревоги твои напрасны, божественная, — склонившись в почтительном приветствии, начал он. — Ты выставила у въездных ворот Нерика охрану с приказом не впускать в город хеттов. К чему это?

— А тебя не беспокоят толпы хеттов, кишмя кишащие в нашем городе?

— Нисколько! — уверенно ответил верховный жрец. — Это абсолютно безопасный, мирный люд. Они приходят сюда на поклонение. Не сомневайся, великая царица. Храм бога Шанта — святилище их идола. Это и приводит их сюда. Не подозревай в дурном невинных людей, божественная…

Арванд Бихуни всячески пытался заверить царицу, что никакая опасность не грозит ни ей, ни городу. И Мари-Луйс отчасти успокоилась, но охраны у ворот не сняла. И более того, снова отправила Таги-Усака к старейшине нерикских медников, чтобы тот еще раз подтвердил свое намерение быть им помощником.

Таги-Усак был принят в доме медника Миная как желанный гость. Дверь ему и на этот раз отворила единственная дочь медника Нуар.

— Отец дома?..

— Какой ты скучный человек, — засмеялась Нуар, — все с одним и тем же вопросом входишь. Хоть бы сначала богов восславил, а уж потом…

— Боги со мною в ссоре.

Девушка преградила ему путь, горячо дохнув в лицо.

— Что случилось? Несчастье какое-нибудь?

— Должно быть…

— Отец, отец! — встревоженно позвала Нуар. — Иди сюда, отец. Послушай, с чем пришел этот злоязычный человек!..

Еще при первом знакомстве Таги-Усак заметил, что привлек к себе внимание Нуар, но не придал этому значения, посчитал, что огонь не сильный, прогорит, как костер из сухих веток. Однако в глубине души подумал: девушка ведь может и всерьез увлечься, похоже, кровь у нее горячая…

Пока медник Минай не появился, Таги-Усак решительно сказал:

— Не плутай в хаосе незнакомых дорог, Нуар. Наши с тобой боги далеки друг от друга.

Нуар нахмурилась.

— Из гордости я не должна признаваться, что ты пришелся мне по сердцу. Я не таскаюсь по храмам, не кичусь своей девственностью. Но знай, люблю тебя, и никто, слышишь, астролог и доверенный человек царицы, никто не властен запретить мне любить. И не спеши торжествовать, что отделался от меня. Ты либо будешь моим, либо ничьим. Это свыше предрешено!..

Вошел Минай. Приложив руку к груди, он поклонился и спросил:

— Что привело тебя в такой час, друг мой?

Таги-Усак знал, что медник — человек набожный, понимал, что оторвал его от молитвы.

— Прости за беспокойство, брат, но город переполнен хеттами, — сказал он.

— Я знаю.

— Возможно, что в большинстве это смутьяны и заговорщики?

— Очень возможно. Пусть царица прикажет…

— Надо вооружить твоих людей, брат Минай.

Хозяин дома провел гостя в молельню. До полуночи они оставались там вдвоем…

Провожая Таги-Усака, Нуар сказала:

— Не с целью угрозы, а только из желания просветить тебя хочу рассказать об одном случае, связанном с великой матерью-богиней Эпит-Анаит. Заметь себе, что это было еще до нас с тобой. Как-то, когда она еще была земной и пристанище ее располагалось у истоков Евфрата, встретился ей юный красавец Хатис и завладел ее сердцем. Эпит-Анаит приблизила к себе юношу, стала непомерно возвеличивать, а он тем временем увлекся нимфой Нуар из моря Наири. Все кончилось тем, что Хатис помешался, ушел в горы и там порешил сам себя. Вот так-то, слыхал?

— Слыхал.

— Хорошо, что слыхал. Гнев женщины страшен, знай это.

Таги-Усак приостановился.

— Может, мне не приходить больше к вам, Нуар?

— Почему же? Приходи, пожалуйста, когда тебе угодно. Просто я вижу, мне от этого радости ждать не следует…

Таги-Усак ласково погладил ей руку и удалился.

Отец попросил, чтобы Нуар пригласила к ним всех их работников.

Исполнив поручение отца, Нуар незаметно исчезла из дома. Под сенью темноты она проникла в жилище храмовых кудесниц и разыскала там свою жрицу-покровительницу.

— Ноги у тебя быстрые, матерь-кудесница? — спросила Нуар.

— И крылья есть в помощь.

— Препроводи меня в Тавруберан, к престолонаследнику Каранни.

Жрица засмеялась:

— Хочешь подарить ему свою девственность?

— Царица в беде. Мой долг известить ее супруга. Я поклялась исполнить это. Поспешим.

Жрица-кудесница выбралась из своей каморки и посмотрела на небо.

— Что ж, можно трогаться.

Небо было яснозвездным.

Ночью Урси Айрук прислал царевичу совсем еще юную девушку. Она была изрядно намаслена благовониями. Каранни сердито посмотрел на смело стоявшую перед ним девушку.

— Ты по своей воле здесь?

— Да, я этого хотела. Иначе никто не смог бы меня заставить.

— Горда, видно, очень?..

— Я этого хотела! — повторила девушка. Губы у нее дрожали, а в груди будто голуби бились. — Сама хотела, божественный… Ведь, предаваясь тебе, я общаюсь с богами!..

Каранни засмеялся.

— Кто ты? — спросил он.

— Меня называют дочерью Миная, божественный.

Каранни не захотелось думать о жене. Коли боги послали ему дщерь свою, зачем же их гневить?

— Смотри, не сотвори злого, — сказал он мрачно. — Ночь для наслаждений. А что ты сделала со своей провожатой колдуньей?

— Отправила обратно, божественный.

— Расплатилась с ней?

— Такие, как она, без оплаты и бога не помянут.

Снаружи время от времени доносились голоса ночных охранников.

Утром девушка спросила:

— Теперь мне уйти, божественный?..

— Останься.

Каранни начал готовиться к отбытию из Дзюнкерта, но тут неожиданно прибыл Тамбер, родоначальник провинции Хорер. Царевич с галереи увидел, как тот сошел с боевой колесницы, повернулся в сторону храма, молитвенно склонил голову и затем приказал подвести поближе привезенных в дар царевичу рабов и стадо быков и сгрузить дары с возов.

Каранни, глянув в небо, весело подумал: «Если хорерский родоначальник смиренно явился ко мне с дарами, значит, тетива в луках хеттов ослабла».

Дочь Миная пододвинула царевичу низкий мягкий пуфик. Он сел, заложив ногу за ногу. Тамбер приблизился к нему на коленях, биясь в поклоне головою о пол. Наконец остановившись, он резанул себя ножом по пальцу и кровью начертал на полах одежды Каранни нечто вроде креста.

— Хорерские боги благословляют тебя, о Каранни, о божественный престолонаследник Страны Хайасы!

Каранни встал, помог ему подняться и расцеловал. Он знал, что Тамбер располагает сильными боевыми отрядами. И мысленно представил, как эти отряды вместе с его войском совершают набеги на города Мурсилиса, взбираются на крепостные стены, все выше и выше…

— Ты всегда будешь пользоваться моей благосклонностью, Тамбер. По воле богов и по своему желанию я передаю тебе родовой престол Хора, сына Гайка. Владей им в свое удовольствие.

Тамбер разложил перед Каранни все привезенные ему подарки, показал на площадь, где толпились дарованные престолонаследнику рабы и сбилось стадо быков. Каранни поблагодарил.

Спустя день прибыл глава рода Цул, худой, длиннющий армянин, с копьем, удержать которое однако же было бы не по силам и двум богатырям. Главным богом того рода был Цул. Каранни хотел посоветовать им, чтоб они вместо Цула поклонялись Мажан-Арамазду, но передумал. Пусть почитают кого хотят, только бы дали ему войско в помощь.

Каранни велел забить девять белых телок в честь бога Цула. И люди рода Цула стали славить престолонаследника.

— О, ты по-божески справедлив, наш царевич! Мы будем вечно верны тебе.

Прибыл в Дзюнкерт также и старшина рода Вараж, совсем еще юноша. Приблизившись к престолонаследнику, он зарделся, засмущался, заговорил несвязно, запинаясь. Каранни приказал Нуар попотчевать гостя пивом, чтоб пришел в себя.

— Если пожелаешь, — сказал он юному старшине, — я построю тебе в Куммахе, в престольном городе моего отца, хороший дом с башней, сочетаю тебя браком с самой красивой из семи сестер Мурсилиса. А захочешь, можешь остаться со мной. Мои боги возлюбили тебя.

Юноша облобызал полы одежды царевича.

— Я покорен твоему желанию, о божественный Каранни! Останусь при тебе!

Каранни довольно подмигнул Нуар. Как ему было не радоваться, свершалось желаемое, его войско множилось. Не бесполезны боги.

Ночами Каранни иной раз выходил прогуляться по крепостным ограждениям. Он шел от башни к башне. Его сопровождали верховный военачальник и юный Урси Айрук. Царевич сердился на Каш Бихуни.

— Ты осел, Каш Бихуни, Мажан-Арамазд тому свидетель.

— Как знаешь, — не обижаясь, отзывался Каш Бихуни. — Осел? Пусть так и будет, если ты этого хочешь, мой повелитель. Только не всяк на меня сядет!..

Каранни заливался веселым смехом. Откуда военачальнику знать, что царевич ждет старшину Аршамуника и что, если тот не явится, Каранни обрушится на его владения всем своим войском и будет беспощаден во гневе. Люди Аршамуника причиняют много беспокойства роду Цула.

В ночной тиши Каранни подолгу смотрел на Арацани, которая протекала под самыми стенами Дзюнкерта, неся свои воды в сторону Хойта. А дальше высились Симские горы и за ними вершина Таркуш. Урси Айрук объяснил, что это все владения его отца — провинция Аспакуни.

— Выходит, ты несметно богат, Урси Айрук?

— Не беден, божественный, — смиренно согласился родоначальник. — А вон виднеются поля Муша. Там на горе Барк обитель богини Иштар…

Словно гром грянул: Каранни рванул Урси Айрука за ворот.

— То есть как это?! Чужого идола приютили у себя? Вражьего бога? Надо думать, за этот-то грех и покарала смертью твоего отца богиня Цовинар. И она была права. Чужие боги в наших пределах — это огонь и меч в нашем доме! Убрать поганую Иштар!..

И он бегом ринулся к своему войску, разбудил всех родоначальников. Никак не мог уняться, словно чужая богиня Иштар душила его. Ударив ногой оземь, он почти закричал:

— Скажите, Страна Хайаса наша или нет? Отвечайте?

Ни у кого не хватило духу даже глянуть на царевича. Все стояли молча, опустив глаза долу. Урси Айрук мысленно проклинал память отца.

— Убрать! Разрушить! Сокрушить чужих богов! — с суровой непреклонностью приказал Каранни покорно стоявшим перед ним родоначальникам. — Только армянские боги угодны нашей Стране Хайасе! И то, и то…

Он разослал войска во все провинции Тавруберана с требованием уничтожить всех чужеродных идолов, разрушить храмы чужих богов!

Дочь Миная с нежностью гладила руки царевича.

Забрав с собой всех родоначальников, Каранни выехал в Вахевах. По пути завернул в крепость Авдз. Воины Урси Айрука криком и гвалтом встретили престолонаследника и своего нового родоначальника еще на подступах к крепости.

— Люди Авдза вместе со своими жрецами не дали нам уничтожить чужого идола, как было приказано. Жрецы закидали нас камнями и выдворили из крепости.

И тогда Каранни отдал приказ разрушить самому крепость Авдз, а жрецов и всех, кто там с ними есть, сжечь на костре и прах их развеять по ветру, чтобы никто из смутьянов не обрел упокоения в земле.

Дочь Миная попробовала было смягчить его гнев, но как унять ураган?..

От крепости Авдз остались только руины и следы пожарища. Узнав обо всем там случившемся, обитатели крепости Мцур, вопреки их сопротивляющимся жрецам, поспешили разрушить все, что связано с чужими богами, — и идолищ, и храм. Ветер донес к ним пепел Авдза. Так поступили с чужими богами и в крепости Вогакан, узаконив впредь только культ своего бога — прародителя Гайка.

Вот такая буря пробушевала над Таврубераном.

Верховный военачальник тем временем торопил Каранни:

— Надо отправляться в путь, божественный. Дорога у нас долгая.

— Ну что ж, действительно пора, — решил наконец Каранни. — И возьмем с собой Урси Айрука и всех примкнувших ко мне родоначальников и старшин с их воинскими соединениями и вошедшими в возраст сыновьями.

Родоначальник Тавруберана вдруг спросил:

— А кто же будет оборонять наши дома, наши владения, наших людей? Ведь мы окружены врагами, божественный? Мурсилис, стоит ему прознать, что мы беззащитны, тут же обрушит свои войска на нас.

— Не беспокойся, родоначальник. Отныне и твои владения и твоих людей будет защищать наше объединенное войско. Как только появится хоть малейшая угроза твоему роду, я сам приду к тебе на помощь со своим войском. Такова воля богов, чтобы каждый род, каждое племя Армении — все были объединены.

Урси Айрук вспомнил смерть отца. Их верховный жрец вчера намекнул ему, что отца убил Каранни. Страшно стало при этом воспоминании. «Жрец может разнести это повсюду. Надо удавить его» — так думал Урси Айрук, а вслух стал угодливо восхвалять престолонаследника.

— Сам бог Ванатру послал тебя нам, мудрый царь, отважный Каранни! Ты говоришь его устами, и я согласен с тобой. Если ты того пожелаешь, я с радостью предпочту ночную тьму дневному свету. В тебе воплощен сам Мажан-Арамазд, мой повелитель! Как же мне не поклоняться тебе, когда я понял, что без тебя я — ничто!..

За завтраком Каранни сказал Урси Айруку:

— Доведи численность своего войска до тысячи человек.

Урси Айрук хотел было что-то ответить, но Каранни знаком велел ему молчать.

— Оплата войска, оружия и снаряжения — все за счет царской казны. Каждому, кто пойдет в ратники, я дам надел земли и трех рабов в придачу. И воду получат из рек моего отца.

Такое расточительство престолонаследника было не очень-то по душе верховному военачальнику, но вслух он не высказался, догадался о главной задумке своего господина: надо лишить родоначальников права над воинством, объединив его под единым государевым знаменем. «А ты мудр, Каранни!..»

На рассвете следующего дня Каранни отдал приказ выступать по направлению к Васпуракану. В это время ему доложили, что прибыл посол царя Мурсилиса и просит принять его. Престолонаследник про себя возрадовался, но постарался скрыть это от окружающих. «Ага, туго тебе приходится, Мурсилис? Извиваешься?» Хотел спросить у жрецов-провозвестников, каково будет указание небес, но потом сам решил:

— Пусть послы Мурсилиса подождут!

И остался доволен своим решением. Он примет послов Мурсилиса, но только в поле. Пусть увидят, какое он сколачивает войско, какую обретает силищу.

Только через три дня, когда царские полки и объединившиеся с ними воинские соединения родоначальников племен раскинули в горной долине лагерь для отправления обрядов, Каранни вспомнил о Мурсилисовом посольстве.

— Где люди Мурсилиса? — спросил он.

— Следуют за нами.

— Привести их!

Каранни приготовился принять послов под палящим солнцем перед строем своего войска. По обе стороны от себя он поставил главу рода Ангех Баз Артита, родоначальника Даранага Мариша, арташашского и других родоначальников, по степени старшинства и значимости.

Воинских жрецов Каранни на прием послов не пригласил, уж очень они ему неприятны в своих бабьих хламидах. В раздражении царевич ни с того ни с сего вдруг обрушился на Баз Артита:

— Что ты стоишь расслабленный, как курица с обвислыми крыльями! Будь мужчиной, покажи свою мощь, перед тобой послы из страны хеттов!

Урси Айрук тем временем привел старшего из хеттских послов, за которым следовали и все прибывшие с ним люди. Лицо посла выражало подчеркнутое недовольство тем, что престолонаследник заставил его столь долго дожидаться приема. Он почтительно, но с явно подчеркнутым чувством собственного достоинства опустился на колено, а его люди подобострастно распластались на земле, чуть поодаль за ним.

Не дожидаясь слов приветствия от посла, Каранни накинулся на него:

— Почему вы явились не к моему царствующему отцу?

— Мы явились к царю, отцу твоему, — поспешил оправдаться посол. — Но он сказал, что всеми делами страны теперь управляешь ты, о божественный и достославный Каранни. А ты в Дзюнкерте нас не принял.

— Я постился! — сурово сказал Каранни. — Сорок дней молился богу Ангеха Торку. Всяк, кто помешает молящемуся, прогневит богов. Ну, так говори, посол, что просит у меня мой брат царь Мурсилис?

Хетты сочли себя оскорбленными тем, что совсем еще юный армянский престолонаследник именует царя Мурсилиса братом, а не отцом, как это принято. Но недовольство свое посол скрыл за вымученной улыбкой. Заговорил он с подчеркнутой почтительностью:

— В начале года из нашей страны несколько тысяч человек перебежали в пределы твоей земли, божественный. Наше солнце, наш царь Мурсилис и прислал меня сказать, чтобы ты вернул его людей.

Каранни громко засмеялся, оттягивая время и обдумывая, как лучше ответить. Вторя ему, залились смехом и родоначальники. Только Каш Бихуни сидел на земле хмурый, с высоко поднятой головой.

Каранни вдруг посерьезнел и в упор уставился на посла. Действительно, из страны хеттов бежит много мастерового люда и рабов тоже. Все они находят приют в Армении. И еще его отец царь Уганна приказал, чтобы все родоначальники и старшины принимали беженцев и помогали им устраиваться на новом месте. Каранни все это знал. Но, притворившись несведущим, он, мрачно насупясь, сказал:

— Я только недавно молился, досточтимый посол, как же можно совершить неугодное богам? Возвращайся домой и скажи моему брату Мурсилису, что если люди бегут из вашей страны, значит, им плохо. Изгнать нашедшего прибежище в нашей стране было бы действием, противным воле богов. Вот если беглец сам пожелает вернуться к твоему царю, препятствовать ему не стану. А насильно никого выдворять ни в коем случае не буду. Так и передай своему царю.

Посол решительно всадил в землю золоченый трезубец своего посоха.

— Мы не уедем отсюда ни с чем, божественный. Наше солнце царь Мурсилис обращается к тебе с миром. Неужто не соизволишь и ты откликнуться миром?

— А разве я не с миром откликнулся? — гневно спросил Каранни.

Посол протянул ему три глиняные таблички, на которых была начертана грамота Мурсилиса. Каранни передал таблички военачальнику Каш Бихуни.

— Прочти! — приказал он.

Каш Бихуни проверил подлинность царевых печатей, удостоверился, что все в порядке, прокашлялся и начал читать:

— «Одиннадцать лет, как царствую я, царь-солнце Мурсилис! Я властелин четырех частей света, иду покорять город Тибиа, а посему приветствую царя хайасов Уганну! И пишу тебе, мой брат Уганна, вот о чем: когда я находился в городе Митанни, в пределы твоей страны бежало множество моих подданных и рабов, будь они прокляты! Я пишу тебе, чтобы ты вернул мне их. И если ты, царь и властелин Страны Хайасы и города Куммаха, Уганна, не исполнишь моего требования, откажешь мне, тогда клянусь, едва я об этом услышу, очень огорчусь. И еще считаю уместным напомнить тебе, как три года тому назад я напал на твою страну и захватил несколько провинций. Вместе с мастеровыми людьми я захватил стада быков и отары овец. Если ты не исполнишь моего нынешнего требования, я повторю то, что сделал тогда. И боги помогут мне в этом, они примут мою сторону. Потому что все, кто становятся моими врагами, становятся и врагами моих богов. Так я захватил земли врага моего Митанни. Кто не верит тому, что здесь начертано, пусть пошлет своего человека в его страну и удостоверится в правоте моих слов, увидит, как я там все разрушил и подчинил себе…»

Каранни знаком остановил чтение.

— Довольно, Каш Бихуни, не продолжай. Мурсилиса совсем занесло. — И, обернувшись к послу, твердо сказал: — Я повторяю, хоть ты того и не стоишь, что любому из ваших людей, кто пожелает вернуться восвояси, запрета не будет, пусть с миром уходит!..

— Но если ты не прикажешь им, никто не вернется, божественный…

— Где находится твой царь, посол?

— У себя дома. Денно и нощно он пребывает в поклонении богам.

— Ну вот, пусть эти боги и помогают ему, если они не лживы. С угрозой вы явились ко мне, так знайте… — Каранни выхватил у Каш Бихуни таблички с письменами царя хеттов и ударом о камень разбил их вдребезги. — Ваш царь захватил исконные владения моего отца, провинции Торгом и Тегараму, и при этом ищет дружбы с нами?! Скажи своему Мурсилису, чтоб вернул нам наши земли, да поскорее, пока я не добился этого огнем и мечом.

Оставив посольство Мурсилиса распростертым на земле, царевич направился к своей колеснице и вскочил на нее, надо думать, спешил в объятия дочери Миная.

За ним последовал и Каш Бихуни. Достаточно долго они ехали молча. Наконец верховный военачальник не выдержал и сказал:

— Надо бы тебе немного помягче, божественный… Уж очень ты был груб с людьми Мурсилиса…

Каранни засмеялся, да так, что даже затрясся весь.

— Ну, знаешь ли, такой старый волк, как ты, взывает к мягкосердечию? Видно, хочешь, чтобы я проверил остроту своего меча на твоей шее?..

И они снова надолго замолчали.

Едва Каранни вошел в свой шатер, дочь Миная бросилась ему в ноги. Он поднял полуобнаженную девушку и крепко прижал к себе, ощущая всю прелесть ее молодого тела, тугих грудей и нежной кожи.

— Каким чудом тебя занесло ко мне, моя рассветная звезда?

— Ты не дал мне раньше рассказать, мой повелитель. Я прибыла из Нерика сообщить тебе, что твоя царица-жена в беде.

— Ей угрожают хетты?

— Да, они.

— Знаю, знаю, звездочка моя небесная. А Мурсилис домогается моей дружбы… Едва ли он сейчас направит свое войско к Нерику.

— Ну что же, — проговорила девушка, — я исполнила долг, мой божественный повелитель.

Лицо ее горело огнем от жарких поцелуев Каранни.

Море Наири чудо как красиво. На яркой синеве отраженного в нем небосклона белые гребешки пенящихся волн…

Близ берега качается небольшая лодка. На песке потрескивает костер, и вокруг него сидят четверо.

Едва завидев приближающееся войско, они сорвались с мест.

— Стойте! — закричал Каш Бихуни. — Убежав от нас, вы же не спасетесь от гнева своего господина. Стойте и слушайте!

Все четверо, ни живы ни мертвы, распластались на песке. Каш Бихуни подъехал к ним совсем вплотную:

— Что вы за люди?

— Рыбаки мы, — несколько помедлив, ответил один из четверых. — Принадлежим родоначальнику Андзеву, милостивый государь.

— Это что же, у родоначальника Андзева все люди так трусливы, как вы?.. Вон приближается и ваш государь, поклонитесь ему.

Рыбаки стали бить земные поклоны. Кони чуть не затоптали их. Еще на ходу Каранни спрыгнул с колесницы, затем, когда она уже остановилась, подхватил на руки дочь Миная. Девушка подошла к костру.

— Ой, — воскликнула она, — рыба сгорела.

Каранни выхватил из горящих углей обугленную рыбину.

— Все сгорает и исчезает… Э-эй, рыбаки, займитесь-ка делом, изжарьте нам вашей рыбки. Я до нее большой охотник. Даже горной куропатке предпочитаю. Ну, живо, живо! Не мешкайте!

Рыбаки бросились исполнять просьбу царевича.

— Заночуем здесь, Каш Бихуни? Как ты смотришь на это? — И, не дождавшись ответа, царевич приказал: — Мой шатер пусть раскинут поближе к воде.

Воинство облегченно вздохнуло — наконец-то привал. Урси Айрук особенно ликовал. Престолонаследник дарит им целую ночь покоя после долгой изнурительной скачки. Побывали они в грозной Бычьей крепости, что в Тавруберанских горах. Там Каранни велел повесить прямо на крепостной стене всех часовых, которые вместо несения службы сладко спали в караульном помещении. Наведались они и в крепость на Козьей тропе. Пили там белое прозрачное вино. Царевич напоил и дочь Миная, а потом потребовал новую девицу. Когда привели, отдал ее Каш Бихуни, себе же оставил дочь Миная.

Море Наири чудо как красиво.

Каранни раздел дочь Миная, на руках понес ее к морю и бережно опустил в воду. Девушка, точно рыбка, скользнула в синие волны, легко рассекая их руками. Каранни нырнул вслед за нею.

Рыбаки сложили из больших камней очаг, развели огонь и стали готовить рыбу. Они потрошили ее, натирали солью и распластывали на раскаленных камнях.

Престолонаследник вышел из моря, держа за руку дочь Миная. Слуги тут же одели их, и они примостились у очага. Каранни задумался. Вспомнился рассказ о родоначальнике Андзеве. Сам он его не видал. Но слышал, что человек этот обладает недюжинной силой, может схватить буйвола за ногу и свернуть ему копыто. Еще говорят…

Васпуракан — восточная провинция Армении. То, что далее нее, одни называют Егимаисом, другие — Ераном. Если забраться на вершину горы Нпат в ясный, как божий лик, день, увидишь безбрежную степь Егимаиса-Ерана, подернутую мглой. Родоначальник Васпуракана Андзев совершает частые набеги в те места, с целью захвата пленников и скота…

Все это поведал Каш Бихуни. Он еще что-то хотел сказать, но Каранни прервал его вопросом:

— Девушку, мною подаренную, держишь при себе?

Верховный военачальник вздохнул, лукаво усмехнулся и промолвил:

— Что тебе сказать, мой повелитель. Старый конь тоже жует ячмень.

Оба засмеялись. Дочь Миная закрыла ладошками уши, чтобы ничего не слышать.

— Ты сказал, «если забраться на вершину горы Нпат», Каш Бихуни. А зачем туда забираться?

— Там древнее обиталище армянских богов. Говорят, что рай был именно там.

— И ты этому веришь?

— Так утверждают наши жрецы.

— И если мы туда взберемся, попадем в рай?

— Не знаю, не бывал там.

Каранни потрепал по щеке дочь Миная и сказал:

— Наш рай, старик, вот это море, эта дочь Миная, тело которой такое нежное и горячее. И вот этот огонь, и этот клочок нашей земли, на которой мы сейчас сидим. Не ищи иного рая, Каш Бихуни.

Рыбак положил зажаренную рыбу на ячменную лепешку и подал престолонаследнику. Каранни с большим аппетитом принялся за еду.

— Ты бывал на вершине Нпарта? — спросил он у рыбака.

— Не доводилось, царь мой, не взыщи.

— Говорят, там находится рай. Веришь этому?

— Как верить тому, чего сам не видел, божественный? Прости раба своего!

Каранни схватил Каш Бихуни за бороду.

— Этот рыбак умнее тебя, господин верховный военачальник.

Каш Бихуни почувствовал боль и сердито глянул на рыбака.

— А рыба у тебя отменная, — пробурчал он. — У меня тоже вопрос к тебе: а в Егемаис-Еране ты бывал?

— Бывал, — земно поклонился рыбак. Он отвечал на вопросы с опаской, не переспрашивая, если и не все понимал. — Из тех краев к нам сюда, к морю, иногда забредают львы и тигры.

— И еще кто? — улыбаясь, спросил престолонаследник. Ему доставляло удовольствие общение с этим молодым рыбаком. Он словно бы ощущал в нем всю силу и чистоту моря.

— Приходят оттуда и полудикие люди. Скот у нас крадут. Все оружие у них — камень да палка.

Каранни ужасно захотелось побывать в тех загадочных местах, но не теперь. Потом как-нибудь. Сейчас перед ним маячила тень Мурсилисова посла. Все на забывалось, как заносчиво он держался. Жаль, сразу на ум не пришло: надо было не о камень разбить таблички с письмом Мурсилиса, а о голову его посла.

Над морем вдруг навис туман. День склонялся к вечеру. Каранни поспешил к себе в шатер. Там горел медный светильник. На подушках, скрестив ноги, с видом пугливой овечки сидела дочь Миная, окутанная нежно-прозрачным покрывалом и намасленная благовониями. Прислуживающая ей жрица начертала на глиняной дощечке какие-то линии и узоры и сунула под подушку, затем вынула из-за пазухи малюсенькую — с мизинец, — тоже глиняную фигурку, положила ее у светильника и, шаркая ногами, вышла вон.

Каранни сел на подушку из шкуры барса.

— А ведь я так и не знаю, как тебя зовут, дочь Миная.

— До того ли тебе, занятому человеку, величать простую девушку по имени, божественный? — вроде бы недовольная тем, что это так, ответила Нуар.

— Но тебя спрашивает престолонаследник страны, твой повелитель!

Дочь Миная смиренно поцеловала руку царевича.

— Нуар мое имя, божественный…

— Жена бога Ара тоже Нуар! Вот так-то.

Нуар сжала ладонями свои округлые узкие плечи. Ей вспомнился их дом, тот уголок в нем, где стояла изваянная из камня богиня Нуар, и отец, по которому девушка очень скучала.

— Прости, мой повелитель, не моего разумения это дело. Но как бы сказать… Не слишком ли много их, этих богов?..

— А ты чья родом, Нуар? — прервал ее Каранни.

— Отец мой медник в Нерике. Он не знает, где я… Втайне от него, с помощью жрицы-колдуньи, ушла я темной ночью в Дзюнкерт, чтобы поведать тебе о беде твоей супруги… Но Урси Айрук-старший запретил мне выходить из его дома. Целых три дня продержал взаперти…

— Урси Айрук тронул тебя?..

— Не успел он, божественный. Первые два дня я не подпускала его, сославшись на то, что это дни воздержания богини Эпит-Анаит, а на третий день богиня Цовинар утопила его.

Каранни взял с серебряного блюда краснобокое яблоко, протянул его Нуар. И тоже подумал: почему их так много, богов?.. Кто так сказал? Эта девушка?.. И царица, жена его, Мари-Луйс, тоже так говорит…

Нуар надкусила яблоко.

— Да пошлют тебе боги пять тысяч лет жизни, мой повелитель.

— А у тебя только один бог, Нуар?

— И одна любовь! — И она, заплакав, прижалась к Каранни. — Много, очень много богов. О, если бы у меня был только один господин, только один бог!

Каранни вновь тяжело вздохнул и, помедлив, спросил:

— Кто желал тебя?.. Любишь кого?

— Люблю того, кто не любит меня… Видишь, властелин наш, боги немилосердны.

— А меня любишь, Нуар?..

Спросил и устыдился своего вопроса.

Нуар взволнованно сказала:

— Ты мой царь, мой властелин, мой бог. Я что конь в твоей колеснице, что твоя гончая на охоте, принадлежу тебе от рождения!..

Раздался стук. Каранни, однако, не обратил на него внимания. Зачарованный, глядел он на Нуар. Один господин, один бог?! О боги, сейчас у меня разорвется голова!.. Снаружи послышался голос Каш Бихуни:

— Родоначальник Васпуракана Андзев пожаловал!..

— Пусть ждет рассвета.

А рассвет был еще далеко…

Утром Каранни вышел из шатра царственно разодетый. Подумалось: наверно, посол Мурсилиса уже вернулся восвояси и плетет там своему царю все, что бог на душу положит. Бог лжи. И Каранни усмехнулся. У них, у этих хеттов, небось и такой бог есть.

Он чувствовал себя спокойным и уверенным, ни на волосок не боялся Мурсилиса. Тот не посмеет выступить в поход на Нерик. Напрасно Нуар тревожится. Ни в коем случае не посмеет.

Как ни уверен, а приказал тем не менее позвать одну из жриц-прорицательниц.

— Что сейчас делает в Нерике моя супруга царица Мари-Луйс? В безопасности ли она?..

— В полной безопасности под сенью всеславного бога Шанта, — ответила жрица, закрывая при этом глаза и вроде бы что-то обдумывая. — Вот по воле богов я вижу царицу армянскую Мари-Луйс. Она в храме, молится о тебе, о своем супруге. А вот я вижу, как ее натирают благовониями. Она содержит свое тело в холе и неге, чтоб быть в радость тебе. Никакая беда ей не угрожает, божественный.

Каранни щедро одарил прорицательницу и отпустил. И никто не ведал, что жрица эта подослана хеттами и сама из хеттов.

Каш Бихуни по им самим установленному порядку велел построить войско по четыре человека в ряд.

При появлении престолонаследника затрубили все трубы, загудели рожки. Родоначальник Васпуракана Адзев чуть не бегом приблизился к Каранни. Надо сказать, что это был действительно, как утверждали, крупный мужчина, с кустистыми бровями, длиннорукий.

Каранни недовольно взглянул на Андзева, знал, что тот в давней тяжбе с Урси Айруком из-за пастбищ и рек, что пролил немало крови в Тавруберане. Одним словом, истинный смутьян. Однако что-то он слишком весел, чем-то, видно, доволен. Может, уж прослышал о смерти своего врага Урси Айрука?..

Каранни сдержал гнев и, не успел еще Андзев раскрыть рот, громко сказал:

— Привет тебе, любимец моего царя-отца, Андзев. Поведай, родоначальник, благоденствует ли твоя страна, в полном ли здравии твой род, все твои близкие?

Андзев медленно опустился на колени:

— Все хорошо, божественный. Вся моя жизнь…

— Отец мой велел спросить, в сытости ли живет у тебя мастеровой люд и твои воины?

— Все сыты, государь мой!

— Не сетуют ли боги твои, что мало жертв им приносишь?

— Но…

— Мой царь-отец, который тебе повелитель, не имеет ли причины быть недовольным тем, что ты недостаточное число работников посылаешь на возделывание его земель, на устройство дорог? И тигровых шкур ты отцу моему не шлешь, чтобы мог он упокоить усталые ноги свои в их тепле и мягкости. Не шлешь ему и рабов в дар, из числа тех, что насильно угоняешь у своего соседа, тавруберанского родоначальника Урси Айрука!..

Андзев и на коленях был почти вровень со стоявшим перед ним во весь рост царевичем. Каранни с горечью посмотрел в его растерянные, бегающие глаза.

— Встань, властитель Васпуракана. Если боишься, что накажу тебя, то напрасно. Ты к другу приехал. А если, выражая почтение, склоняешься передо мной, то этого делать не следует, потому как ты в возрасте отца моего, и, повторяю, он любит и чтит тебя и просил приветствовать тебя, дать в твою честь обед.

Родоначальники были восхищены мудростью и благоразумием престолонаследника: «Страна наша сейчас во власти сильного человека!» — с радостью думали они.

В честь Андзева Каранни устроил игрища, в которых участвовали все царево войско и войска родоначальников. Затем выехали на лодках в увеселительную прогулку по морю, не очень, однако, удаляясь от берега. Был дан и отменный обед. От выпитого вина и пива все раскраснелись и обратили взоры на запад, туда, где несет воды священный Евфрат.

Каранни вспомнил слова Мари-Луйс, которая как-то сказала: «Познай того, к кому питаешь враждебные чувства, и тем освободишь себя от излишней ненависти». Ненависть — состояние, недостойное похвалы, но она, увы, часто сопутствует нам…

Родоначальник Андзев прибыл с двумя сыновьями и с полсотней воинов. На душе у него было неспокойно. Он ненавидел Куммаху со всеми ее уложениями и грезил о том, чтобы объявить себя царем Васпуракана. Из страны хеттов к нему то и дело наезжают разного рода люди. Разве престолонаследнику это неведомо, о боги?.. Царь хеттов Мурсилис говорит ему: «Ты, Андзев, отойди от Уганны, и я пришлю тебе корону. Твоей голове очень пойдет корона». И много другого обещал ему Мурсилис. От вожделений сердце у Андзева разрывается. Да и что ж в том такого, что хочется быть царем? Его родословная ведется от самого прародителя армян достославного Гайка. В своем дворце он уже давно завел и царский трон, и правило величать себя царем.

После завершения обеда Каранни попросил, чтобы Андзев прислал каменщиков сюда, на берег моря.

— Мне очень нравится тот маленький островок. Видишь, вон?.. Будь добр, подари его мне. Я хочу построить там башню и поставить на ней часового. Царь хеттов Мурсилис делает вид, что ищет сближения с нами, но на уме у него одно: уничтожить и меня, и тебя и захватить твое море Наири. А за остров я дам тебе две сотни коней и десять колесниц.

Андзев опустил голову, скрывая лицо, которое — он это чувствовал — страшно побледнело.

— О божественный, не надо мне ничего. Я с радостью дарю тебе этот остров, в честь твоего, такого приятного для меня, приезда.

— Только в обмен, дорогой Андзев! — сказал Каранни. — Право на землю священно. Там, где у земли нет хозяина, человек теряет честь и совесть, там рушится разум, исчезает разница между скотиной и пастухом, ее пасущим.

Андзев поспешил исполнить просьбу престолонаследника, и каменщики очень скоро были доставлены на берег. Каранни вместе с ними отплыл на лодках и высадился на острове.

У одной из скал у рыбаков были построены шалаши. Именно там и заложили основание башни.

Каранни сделал каменщикам подарки. А затем, обращаясь к Андзеву, сказал:

— Поскольку остров этот теперь мой, то, выходит, и все, кто на нем обитают, тоже принадлежат мне? И эти рыбаки, и каменщики? Не так ли, Андзев?

— Так, так! О, конечно же так!.. — поспешил заверить родоначальник Васпуракана.

— А ты, Андзев, мудрец!..

Каранни объявил, что освобождает от рабства и рыбаков, и каменщиков, что теперь они свободные люди.

Изрядно опешившие, эти свободные люди в знак благодарности кинулись ему в ноги. А Каранни уже занялся другим: он велел привезти к нему с берега Нуар. Увидев девушку, престолонаследник не смог посмотреть ей в глаза: сердце еще горело огнем.

Нуар вся дрожала, предчувствуя, что с ней произойдет что-то страшное. Может, престолонаследник решил принести ее в жертву, бросить в основание строящейся башни?..

Каранни взял девушку за дрожащую руку, подозвал того юношу-рыбака, с которым беседовал у костра, потянул и его руку и соединил их ладони.

— Держи ее крепко, свободный человек. Знай, что я даю тебе ее в жены. Этот остров и омывающие его воды — мой вам подарок, тебе и твоей жене. Навечно владейте им из поколения в поколение.

Родоначальник Андзев побледнел. Каш Бухини незаметно наблюдал за ним: «Лопни, чванливая свинья! Царем хочешь стать! Ха-ха-ха!..»

Нуар заплакала, не выпростав руки из горячей ладони растерянного юноши, и оба они опустились на колени перед престолонаследником. Верховный жрец благословил их.

Каранни приказал Андзеву, чтобы в башне, когда она будет достроена, был установлен жертвенный алтарь супруги бога Ара богини Нуар.

— О Нуар! О райское диво! Нет другой радости, кроме тебя!..

Возвратились на берег. Каранни всю ночь пил виноградное вино и обнимал то одного, то другого из пировавших с ним родоначальников.

— Братья мои, собственными руками я погасил светильник своей радости!..

Тревога родоначальника Андзева не рассеивалась: царевич наверняка знает, что у него на уме… И зачем надо было ехать сюда, да еще привез обоих сыновей и целых полсотни воинов. Мурсилис обещал прислать корону. Теперь уж, пожалуй, опоздал. Скоро, чего доброго, и голова с плеч слетит. Подумал такое — и от ужаса всего передернуло. Страшен этот совсем еще юный престолонаследник.

Каранни поднялся и объявил:

— С рассветом тронемся в путь, пойдем в сторону горы Тондрак, в Айраратскую страну.

— Доброго пути! — радостно воскликнул Андзев. Однако, тут же опомнившись, что этой радостью выдает себя с головой, добавил уже другим тоном: — Но почему так скоро уезжаете, божественный?

Каранни обнял его.

— Э, брат, так надо! Ты, как немощный, останешься у себя дома, а сыновья твои поедут со мной. Оба будут при мне.

Андзев со страхом подумал: «Берет моих сыновей заложниками. До чего же он хитер и жесток. Прощай теперь корона…»

Море билось волнами о берег, и луна качалась на них.

Бушует, родимое… Где ты, Нуар? Не свет ли белых твоих грудей лучится в пенящемся море?

Оставайся с миром, море Наири! Оставайся с миром, Нуар…

Мари-Луйс приказала нерикцам закрыть храм Шанта и впредь поклоняться только Мажан-Арамазду и его супруге богине Эпит-Анаит.

Это показалось опасным властителю Нерика, но он ничего не сказал, только смиренно опустил голову. Царица недобро посмотрела на его крепко сжатые губы.

— Ты не согласен с моим решением? — спросила она.

— Да как сказать… Шант злонравен и мстителен, божественная. К тому же он почитаем хеттами…

Царица жестким и даже грозным голосом сказала:

— Знай, если пренебрежешь моей волей поклоняться только Мажан-Арамазду, славе армянской нации, ее покровителю и благодетелю, вселяющему мужество в наших людей, и его и мой гнев будут безмерны. Всяк, кто не исполнит моего повеления, сгинет вовсе!

Властитель Нерика, который ненавидел хеттов, причинявших ему немало ущерба, снова склонился в почтительном поклоне.

— Да будь благословенна твоими богами, царица наша! Тобою жива моя земля! Твоими устами да глаголет благорасположенная к нам богиня Эпит-Анаит! Воля твоя священна и будет исполнена! — И он облобызал ей ноги.

— Не забывайте воздавать должное Мажан-Арамазду! — сказала Мари-Луйс. — И помните, если хоть чуть поколеблется величие и слава его храма, быть беде: перестанет тогда плодоносить земля, недетородны будут ваши женщины. Чего вы трусите перед Шантом, перед этим получужим богом? И в заблуждении-то, и в обмане вы пребываете именно из-за вашей приверженности ему. Итак, обратитесь отныне в почитании к богу Мажан-Арамазду. Только к нему.

Властитель и его люди повернулись туда, где высился каменный идол в образе Мажан-Арамазда. Все разом воскликнули:

— Прости, прости, Мажан-Арамазд, бог наш, спаситель! Даруй нам отпущение грехов! Не гневайся на заблудших, коленопреклоненно молящих тебя забыть наши прежние греховные думы и деяния!..

Было решено все священные обряды отправлять только в храме Мажан-Арамазда, а храм бога Шанта держать закрытым и не воскурять ладана в его честь.

Когда почти все уже вышли, Мари-Луйс знаком руки попросила астролога Таги-Усака задержаться. Ее бесило, что Таги-Усак хоть и находится при ней в Нерике, но его как бы нет. Не властна она над ним и очень это чувствует.

В минуты таких вспышек гнева она делалась сама не своя. Как-то разбила вдребезги подарок египетской царицы — зеркало в серебряной оправе. В другой раз распорядилась убрать вон из Нерика белого слона, ее же, египетской царицы, дар, присланный ранее.

— Не нужно мне все это! Я задыхаюсь от чужих вещей, чужого духа!..

Мамка и служанки в страхе забились в дальних закутках, призывая в помощь силы богов. Таги-Усак молча стоял в сторонке, ощущая себя рабски-ничтожным перед этой грозной женщиной.

Мари-Луйс с неослабевающим гневом посмотрела на него.

— Ты, конечно, доволен, что вывел меня из себя?! О ничтожный раб!..

Таги-Усак спокойно, с достоинством поклонился.

— Только один бог, царица!..

Его спокойствие, показавшееся ей признаком крайней холодности, ужасно задело самолюбие Мари-Луйс.

— И ты!.. Слышишь, и ты!.. Знай, то, что не принадлежит мне, должно быть уничтожено!..

Таги-Усак опустился перед ней на колени.

— Знаю, божественная царица! Знаю и одобряю и мысли твои, и деяния. Знаю!..

Царица встала, подлила в светильники масла. Таги-Усак заметил, что руки у нее дрожат, значит, буря еще не миновала. Разгоревшееся масло обдавало брызгами все вокруг, но Мари-Луйс ничего не видела. Не видела и того, что платье ее тоже забрызгано жиром. Когда огонь в светильниках разгорелся, царица кликнула Арбок Перча. Он вошел тотчас. Вид у него был несколько странный, весь какой-то растерзанный, одежда в винных пятнах…

Царица показала на Таги-Усака и спросила:

— Тебе знаком этот человек?

— Да, — низко кланяясь своей повелительнице, ответил Арбок Перч. — Знаком. Это астролог двора и твой управитель…

Прятавшаяся за шторой мамка затаила дыхание: неужто царица велит обезглавить Таги-Усака?!

Таги-Усак стоял спокойный, как жертвенный бычок перед закланием. Арбок Перч вытянул наполовину меч из ножен. Царица была необычно бледной.

— Знай, Арбок Перч, — грозно произнесла она. — Я позвала тебя сказать, что запрещаю поклонение богу Шанту и отправление каких бы то ни было обрядов в его храме! Следи за хеттскими жрецами. И если потребуется, пусти в ход свой меч, испытай его острие на их шеях.

Мамка облегченно вздохнула. Таги-Усак пожалел, что царица не обезглавила его: избавился бы наконец от вечной муки…

— Худо тебе придется, Арбок Перч, — сказала Мари-Луйс, — если будешь думать не головой.

Арбок Перч пал к ее ногам. Затем по велению царицы поднялся и быстро вышел вон. В зале остались один на один царица и Таги-Усак. В светильниках потрескивало масло.

— Готовься к ночному пированью, Таги-Усак! — сказала царица. Голос ее теперь был преисполнен ласки.

Пили много. Царица то и дело обхватывала ладонями помутневшую и словно бы вконец опустошенную свою голову. В какой-то миг вдруг увидела в зеркале свой блуждающий взгляд и воскликнула:

— Ты несправедлива, богиня Эпит-Анаит. Разве нельзя уберечь меня от вспышек гнева?.. Наверно, нельзя. И ты, наверно, тоже пьянеешь от вина?.. При армянском царском дворе и в домах наших родоначальников женщина, которая не пьет вина, не участвует в мужских пирушках, не пользуется уважением… Это установлено тобою, Эпит-Анаит. Вон жена и дочери военачальника Нерика тоже пьют…

Кутили долго. Было уже далеко за полночь, когда Мари-Луйс отпустила музыкантов. Налив полный кубок, она своей рукой поднесла его Таги-Усаку:

— Пей и вспомни нашу священную землю, наш Сисакан! Там некогда жила-была дикая серна, околдованная песнью леса. Сейчас эта серна в заточении. Кончилась ее вольная жизнь. Она тоскует о своих предках, о друге и мечтает о той невозвратной, такой милой сердцу дикости…

— А о чем мечтает моя венценосная госпожа, которая, вот она, с ликом серны сидит передо мной! — нежно глядя на Мари-Луйс, спросил Таги-Усак.

— О вине с дурманом, чтоб забыться и чтоб все сгинуло! Хочу, чтобы душа моя и тело обрели согласие, не желаю я жить в угасании, вспоминая только минувшие радости.

Таги-Усак понимал, что причина ее душевного разлада отчасти в нем. И, о боги, как он любит эту женщину, как стремится к ней!.. Когда они встретились впервые?.. Вчерашней ночью или целую вечность тому назад, когда был сотворен первый человек? Когда?

Рассвело. Уже не так искрилось золотистое вино.

— А теперь в путь! Отправимся навстречу солнцу.

Мари-Луйс взяла с собой только жену и дочерей властителя Нерика. И они пошли по узким улочкам города. А на достаточно большом расстоянии за царицей следовали хорошо вооруженные воины из ее охраны. Мари-Луйс многих из них знала в лицо. Это были воины, дарованные ей отцом, когда она уезжала из Сисакана в Куммаху. Уже на новом месте царица всех их переженила, и теперь, куда бы они с ней ни выезжали, Мари-Луйс всегда брала в свою свиту и их жен.

С отцовыми владениями соседствует земля Арцах, единокровная и братская для сисаканцев.

Улицы Нерика были многолюдны. Горожане веселились в честь приезда царицы. Все несли святую воду в кувшинах и кропили царицу и ее свиту. Вокруг курился ладан. Приближаясь к Мари-Луйс, люди сбрасывали с ног обувь. Царицу земными поклонами приветствовали и хетты, бежавшие от своего царя и нашедшие убежище в Нерике. Одеты они были в женоподобные балахоны. В сочетании с их бородатыми лицами это выглядело довольно-таки комично.

Один из них вдруг выкрикнул:

— О богоравная царица, не отдай нас нашим мучителям на истязание!..

Юноши-армяне ярко раскрасили свои полуобнаженные тела. Идущие впереди царской процессии дворцовые рабы несли медные и глиняные подносы с огнем для храма Мажан-Арамазда. Встречный люд, примыкая к шествию, громко приветствовал свою царицу.

— Слава светоносной царице нашей!.. Слава!..

И каждый считал за долг и за счастье прикоснуться губами к полам ее развевающихся одежд. Девушки и парни поспешно надевали на ноги цепи, как бы спасаясь от недоброго глаза и от беды, когда будут проходить мост через пропасть, называемую адовой. Царица время от времени снимала с себя то одно, то другое из украшений и одаривала девушек, тянущихся к ней с восторгом и поклонением.

— Иди, дочь моя, — говорила она при этом, — припади к священным стопам Мажан-Арамазда!

Все, кто получал маленькие подарки царицы, чувствовали себя очень счастливыми. Веселыми были все сопровождавшие царицу, от мала до велика.

Таги-Усак, опередив царицу, задолго до нее был в храме Мажан-Арамазда и коленопреклоненно молился перед алтарем. Откуда-то сверху пробивался узкий луч света и падал прямо на каменный лик великого бога, делая его до ужаса грозным, словно бы ожившим.

— О, Мажан-Арамазд, всесильный и справедливый, вырви из моего сердца черный источник греха! Сделай так, чтоб я стал для Мари-Луйс глыбой льда, нежеланным и чужим! О единственный и всемогущий бог наш, сжалься надо мной, будь милосердным!..

Шум на улицах все усиливался. Горожане выносили из дома навстречу царскому шествию сухофрукты, сладкие напитки, пиво и наперебой стремились угостить и царицу и ее свиту.

Улицы города чисто выметены и политы. На крышах домов выставлены изображения разных идолищ-богов. «О пресвятая Эпит-Анаит, — думала про себя Мари-Луйс, — какое множество богов у народа Хайасы! Зачем их столько?»

Как заноза сидела эта боль в сердце царицы. Бог Митра, Шант, Лелван, богиня Нуар и сколько еще других!.. «Кто ты, Шант, откуда ведешься? И за что я должна почитать тебя богом?.. Легко сказать: поклоняйтесь только одному богу. А как свершить небывалое?..» Хорошо, если бы Мажан-Арамазд в подтверждение своей великой силы сам бы сотворил такое, что всех убедило бы в его могуществе, чтобы все поверили в него, все те, кто не верит ей, Мари-Луйс…

Процессия подошла к храму Мажан-Арамазда. Сотни жрецов встречали царицу, воскуряя ладан.

Мари-Луйс не поспешила к ним навстречу. Мрачный взгляд ее черных глаз говорил не столько об усталости, сколько о досаде и недовольстве. Она словно бы вызывала на поединок и сонм богов, и весь мир. В ее длинных черных ресницах сверкали иссиня-белые белки. Цвета вороньего крыла волосы, разделенные на прямой пробор, были заплетены и уложены в высокую прическу. На губах блуждала загадочная улыбка. Округлые плечи оголены, шея высокая, и кожа такая тонкая и прозрачная, что кажется, выпей Мари-Луйс глоток воды, будет видно, как он пройдет по гортани.

Внешне царица выглядела в этот день достаточно ровной и спокойной, как Евфрат в Тегарамской долине, но душа ее бушевала. Не давали покоя все те же волнения, все тот же внутренний голос. «В душе всякого смертного противоборствуют и вера и неверие, и все это болит, как рана», — думала Мари-Луйс. Видно, потому она и жила как бы двумя жизнями, враждующими одна с другою. И примирить их, эти две ее жизни, может только могила.

Великий жрец Хайасы Арванд Бихуни, а за ним и другие жрецы, почтительно кланяясь, приблизились к царице. Дочери властителя Нерика с отвращением отпрянули. Омерзителен был им вид жреца, иссохшего и словно бы змеиной кожей обтянутого. Такое впечатление производила пятнистость кожи лица — темные точки среди серебрящейся щетины. Мари-Луйс сумела скрыть свое отвращение.

— Подойди, великий жрец Арванд Бихуни. Не лишай меня твоего приветствия и себя возможности поклониться своей царице.

Великий жрец, подобрав полы своего хитона, низко склонился перед Мари-Луйс. Приблизились и хеттские жрецы. От армян они почти ничем не отличались.

После длинных приветственных речений Арванд Бихуни торжественно возгласил:

— Бог Нерика Шант доволен, что ты прибыла к нему на поклонение, великая царица наша! Золотом осенило солнце рождение сегодняшнего утра!..

Царица в упор посмотрела ему в глаза:

— А я вовсе не к Шанту, а к единственному и неколебимому богу Мажан-Арамазду прибыла на поклонение, о великий жрец Хайасы! Разве тебе это неизвестно?

Армянские и хеттские жрецы еще ниже опустили головы. Никто не предполагал, что будет свидетелем такого упорства царицы.

— Что делают в нашем городе хетты, досточтимый Арванд Бихуни? — спросила Мари-Луйс.

— Они паломники, великая царица. Это давний обычай. Соседи-хетты исстари приходят с великими дарами в Нерик поклониться нашему общему покровителю богу Шанту. Так заведено.

Из хеттов вышел вперед один из жрецов и, отбивая земные поклоны, сказал:

— Я великий жрец Верхней земли хеттов Кама Вараш, из рода возлюбленного богами солнцеподобного нашего царя Мурсилиса!..

— Однако что вы, хетты, потеряли и что ищете в Нерике? — прервала его царица.

— Бог Нерика Шант очень почитается хеттами, прекрасная царица. Мы прибыли к нему с жертвоприношениями. Он ведь прежде был только нашим богом, а уж потом и вы, армяне, стали ему поклоняться.

Царица подняла свой жезл.

— Может, скажете, что и этот Нерик некогда был вашим?! А?..

— Такого у нас на уме нет, волею богов прекрасная царица! Утверждать эдакое было бы греховно. А грехи ведь караются богами…

Мари-Луйс сочла излишним вести дальнейший разговор при всей людской толпе. И Арванд Бихуни взглядом молил ее о том же. Хетты прибыли со щедрыми дарами, и ему не хотелось их обижать.

Царица первой подошла к распахнутым вратам храма. Арванд Бихуни молча снес эту дерзость. По извечной традиции, при свершении ритуальных обрядов первыми в храм ступали только жрецы. Никто, даже цари, не имел права нарушать этот обычай. Мари-Луйс пока единственная, кто отважился на подобное. Да простится ей!..

Сейчас у царицы был такой вид, словно она идет на охоту в камышиные заросли на Евфрате и верит в удачный ее исход. Однако, первой переступив порог двери, она дождалась, пока с ней поравняется Арванд Бихуни.

— Хетты собираются принести жертву богу Шанту? — спросила она.

— Да, великая царица. Именно затем они и прибыли к нам в Нерик.

Мари-Луйс не взглянула на него.

— Что бы нас ни ожидало впереди, Арванд Бихуни, мы не должны забывать, что страна армян никому и ничем не обязана. Мы сами себе хозяева. Вся наша жизнь — это солнце, этот храм, наши познания, все, что мы имеем, — от нашей родной земли. И нам надлежит оберегать от бед нашу землю, наш народ! Тебе понятно?..

— Понятно, — прохрипел в ответ Арванд Бихуни.

Грудь у него была узкая, впалая, живот вздутый, рот беззубый, веки воспаленные.

В числе паломников был и Таги-Усак. Своей красотой и стройностью он резко выделялся среди всех. Глядя на него, Мари-Луйс негодовала и сама на себя и на всех богов: ну почему, почему так сильно в ней чувство любви, под гнетом которого она задыхается?! Почему?..

В покои свои вернулась поздно. Поинтересовалась, нет ли известий от людей, посланных в страну хеттов. Сказали, что нет.

Тяжкие думы навалились на нее.

Ночь обволокла молчанием крепостные башни Нерика. Рассекая тьму, Таги-Усак пробирался к дому медника Миная. Узкие улочки пустовали. В небо над высокими стенами домов уже взвивалась перекличка петухов, провозвестников рассвета. Таги-Усак чувствовал себя усталым. Почти всю ночь он, как в дурмане, простоял на коленях перед алтарем среди молящихся жрецов.

Он вдруг увидел распушенную, словно клушка, жрицу, которую приметил еще накануне в толпе перед храмом.

— Доброе утро! — поклонился Таги-Усак, приложив одну руку ко лбу, другую к груди.

— Да будет оно незлым! — процедила жрица. — Слышу зов крови, птичьи крики.

— Каркаешь устами лживого бога?

Она горячо дохнула ему в лицо:

— Иди в храм бога Шанта, глупый Там много хеттских паломниц, может, выберешь какую. А то вперился оком в царицу и ничего больше не видишь. А кровь, ведь она…

Таги-Усак, обозленный, чуть не плюнул в ее маленькие глазки. Но в них была смешинка и откровенный призыв. Он только махнул рукой и пошел дальше.

Дом медника тоже был с башней. На куполе ее сидел черный ворон, но Таги-Усак не придал этому никакого значения. Сбежал по ступенькам глубоко, словно в колодец, и постучал в калитку. Открыла ему Нуар. И это очень удивило Таги-Усака:

— Выходит, ты вернулась, Нуар?

— Выходит, так, — не без раздражения ответила она. — Тебе, конечно, желательнее, чтобы меня не было. Но зачем мне там оставаться?

— Престолонаследник ведь, говорят, выдал тебя замуж?..

— Да, выдал.

А ты сбежала?..

— В первую же ночь после бракосочетания. Муж мой утонул в море Наири. Цовинар его забрала. Она людоедка, эта богиня.

— И ты, я вижу, не скорбишь?..

— О чем скорбеть? Что дыхание рыбака не смешалось с моим? — зло бросила Нуар. — А тебя что привело в наш дом в этакую пору? Вором пришел?

Таги-Усак вскипел:

— Что у вас тут есть дорогого? Что воровать-то?

— Сердце есть! — Нуар повела обнаженными плечами. — Может, споешь мне?..

— Отец дома?

— И что с того? Звуки меди меня давно уже оглушили. Я хочу слышать твое пение.

— Многого хочешь! — сказал Таги-Усак. — Престолонаследник тебе, наверно, уже пел?..

— Не поминай всуе возлюбленного богами! — строго остановила его Нуар. — Престолонаследник Каранни — бог. И все мы — рабы его! Тебе это не нравится?..

От светильника на дубовые столбы падали слабые лучи света. И под этими лучами сидел Минай. Плечи медника сотрясались от смеха. А гость его — Арбок Перч — не смеялся. «Неужто этот черный бык домогается Нуар?» — недобро подумал Таги-Усак, кланяясь хозяину дома и его гостю.

— Бог в помощь!

— Бог и тебе в помощь, посланец звезд! — ответил медник Минай. — Благодарю, что удостоил чести своим посещением. Присаживайся вот рядом с Арбок Перчем. Двое нас было, теперь, волею богов, посидим втроем. Угощайся.

Медник давно закончил работу, и, видно, разговор у них с Арбок Перчем шел важный. Встречая этого свободного воина, возглавляющего теперь полк личной охраны царицы, Таги-Усак испытывал чувство неприязни, хотя никакой особой причины к этому не видел.

Нуар принесла еще одну кружку и налила Таги-Усаку пива. А он тем временем перехватил взгляд, которым Арбок Перч окинул девушку, и тотчас отвел глаза, весь пылая. «Этот бык здесь явно не без цели, — подумал Таги-Усак. — Нрав у него жестокий и кровь буйная. И хоть то и дело поминает богов, в душе он их ни во что не ставит. Почему именно сейчас его принесло сюда, в дом медника?..»

— Слыхал, как наша царица сегодня говорила с великим жрецом хеттов Кама Варашем? — спросил Арбок Перч. — Это было необыкновенно!

— И слыхал, и все видел, — кивнул в ответ медник. — Однако следует соблюдать осторожность. Хеттских жрецов в Нерике больше, чем нас…

Арбок Перч насторожился:

— Тебя что-то заботит?

— Да нет, просто так.

— И все-таки что-то сверлит твой ум?..

— А сверло то именуется Кама Варашем. Он здесь у нас за хозяина.

Нуар подливала мужчинам пива. Иногда и сама отпивала глоток-другой.

— Божественный престолонаследник выдворил вон из своего шатра послов Мурсилиса. Надо было видеть этих хеттов. Смех, да и только…

Отец сурово глянул на нее.

— Не вмешивайся в мужские дела и разговоры, дочь моя!

— Хорошо, отец. В таком случае пойду-ка я поищу радугу, проскользну под нею, может, обернусь юношей!

— Ну зачем же? — улыбнулся Таги-усак.

— Чтобы не кто-то в меня влюблялся, а сама бы я выбирала кого полюбить, не кто-то дарил меня другим, а сама бы я одаривала!..

— Каждый из богов, — вздохнул медник, — что-то непременно у нас отнимает. Один уносит человека, лишив его жизни, другой — домашних и диких животных, третий — хлеба лишает. И медь мою тоже уносит. Сколько богов, столько даней и податей…

Арбок Перч потягивал пиво. На Нуар, которая, разговаривая, обращалась только к Таги-Усаку, он больше не смотрел. Все беды от нерасположения богов. Ни чувства, ни горячее сердце не вызывают ответной любви в том, кого жаждешь, если боги того не желают. А кому они нужны, такие боги?..

Арбок Перч поднялся.

— Пойду-ка я. Меня уж, наверно, ищут. Будьте здоровы.

Нуар не пошла, как это полагалось, проводить его.

Река Тер Мадон, как бы взрезая скалистое ущелье, разделяет гору надвое. По одну ее сторону — граница Хеттского царства с крепостными дозорами и воинским гарнизоном. Царство это огромное, тянется на запад до самой Фригии, на юг до Лугги, на север до Арзавы[6]. Если из Нерика пуститься в путь до хеттского города Иштитту, целых шесть дней надо ноги сбивать, а от Иштитту до Арзавы, чтобы в море окунуться, в пять раз того больше добираться надо.

Мари-Луйс знала про все эти расстояния и удивлялась, почему ее люди, давно уже отправленные в пределы Хеттского царства, не возвращаются. Она стала подозревать, нет ли среди ее приближенных предателей, которые сообщают хеттам о засылаемых ею лазутчиках. Может, это даже сам великий жрец Кама Вараш. Он ведь из хеттов… У Мурсилиса дьявольский аппетит, он спит и во сне видит, как бы заглотнуть Нерик. Но этому не бывать. Руки коротки, хоть не раз пытался. До храма Мажан-Арамазда и до его золоченого алтаря добраться не легко. Всякий раз, как только Мурсилису удавалось ступить на противоположный берег Тер Мадона, армяне топили хеттов в их же крови. Зато теперь Нерик заполонили хеттские жрецы.

Мари-Луйс знает, что Мурсилис нагло объявил своим военачальникам, мол, если армянская царица хоть раз почтит его ложе своим роскошным телом, он вернет ее супругу Каранни тегарамские и торгомские земли.

Говорят, этот Мурсилис пользуется благосклонностью женщин. Любопытно было бы его увидеть… Но каков наглец!..

Хеттские жрецы шныряют по всему Нерику. Зачем они здесь? Неужто только на моление явились?.. Таги-Усак рассказал ей, что Каранни, да будет вечно благоволение богов к нему, выдворил послов Мурсилиса и уничтожил его грамоту. Прекрасно!..

Зачем водой заливать огонь, если этот огонь — твое божество…

Царице были отведены небольшие уютные комнаты наверху, в башенной части. Оттуда ночью прекрасно просматривалось все небо.

Полы были устланы ворсовыми коврами и белыми кошмами. Каменные стены увешаны шкурами диких животных, а местами ярко расписаны. Тут же висели рога, старинное оружие, у стен на бронзовых треногах стояли скульптурные изображения разного рода богов и идолов с белыми глазницами и бегущая косуля — герб Нерика. В священной чаше горел огонь. Мари Луйс подлила в него масла. Голубое пламя бездымно качнулось, пахнув ладаном.

А у Таги-Усака кудри полыхали, как огонь в этой чаше, и глаза будто молили о чем-то… «О боги, что делать, не идет он из головы!..» Мари-Луйс подумала о своем малыше. Он сейчас спит в люльке, подвешенной к потолку. Как бы нянюшка не заснула и не прозевала, если он вдруг раскроется!.. Уберегите его, о боги! И что там делает супруг?..

Мари-Луйс опустилась на колени перед изображением бога Мажан-Арамазда и долго молилась за мужа, за сына, за немощного царя-отца. Молилась, а облегчения не обретала. Видно, грех пожирает душу: слишком часто она произносит имя Таги-Усака. И зачем это, зачем?! Отведи злую напасть, всесильная Эпит-Анаит!..

Царице вдруг стало не по себе от одиночества. Она поспешила к жене хозяина дома. О тревогах своих с ней, естественно, не поговоришь, но тем не менее облегчить душу можно.

Каранни отправился к морю Наири. Не завлекла бы его коварная синь морская, не околдовала бы вероломная богиня Нуар… Слева от вершин васпураканских гор взвиваются ввысь дым и пламя. «Не дай им совратить тебя, душа моя, супруг мой Каранни! И тем более не вызови гнева пылающих огней! Колдовские чары богини Нуар безмерны. Остерегайся. Помни, как некогда мерзкая царица Шамирам собственными руками убила Ара. Он был прекрасен и мужествен. Неудержимая в своих страстях и вожделениях Шамирам явилась, чтобы завладеть Ара Прекрасным. Он был убит на земле Айраратской, около реки Ильдирун. Но тут нагрянула жаждущая любви богиня Нуар и унесла его тело в страну Наири, к извергающей огонь горе. Там она предала его огню, и совершилось чудо: Ара Прекрасный ожил…

Не увлекла бы и тебя богиня Нуар, супруг мой».

Утро началось кимвальным перезвоном.

Царицу пришел приветствовать властитель Нерика. За ним явился великий жрец Арванд Бихуни. Он подошел к священному огню, посыпал его щепотью ладана и, повернувшись к Мари-Луйс, поклонился ей:

— С добрым утром!

Пришел и Таги-Усак, но Каш Бихуни, словно бы не заметив его, сказал:

— Звезда Великого Гайка повернулась к Медведице, государыня царица.

Таги-Усак про себя усмехнулся. Поди же, этот усохший жрец сует свой нос и в астрологию?! Еще не наступил час звезды Гайка.

— Что хочет бог небесных светил? — спросила царица, обращаясь к жрецу.

— Мажан-Арамазд требует жертвы.

— Уже приготовлены три бычка и семь баранов.

Арванд Бихуни опустился на колени перед чашей с огнем, воздел руки и начал неслышно молиться, затем, как бы зачерпнув огня, он семь раз переложил его из ладони в ладонь и вернул опять в чашу. Совершив эту манипуляцию, жрец тяжело поднялся и громко сказал:

— Мажан-Арамазд требует, чтобы ему в жертву принесли человека, все равно кого — мужского или женского пола.

Мари-Луйс с ужасом подумала о своем ребенке. А что, если и там какой-нибудь жрец положил на него глаз?! Она чуть было не закричала, но тут заговорил властитель Нерика.

— Жертвенные животные уже помечены, — сказал он.

Великий жрец гневно посмотрел на него.

— Сам себе погибель готовишь, господин властитель! — И он обернулся к царице: — Или человека в жертву, как того требует извечный обычай, или этот город постигнет большая беда, божественная!

— Человек с рождения — жертва! — с горечью проговорила царица. — Зачем же делать его жертвой вдвойне, и к тому же до времени? Принесите в жертву бычков, буйволят, белых овечек. Я запрещаю приносить в жертву человека!

— Быть по-твоему, — ответил Арванд Бихуни. — Однако какой дать ответ хеттскому жрецу Кама Варашу, который требует, чтобы ему открыли двери жертвенника бога Шанта? Он привез для принесения в жертву юную девственницу.

Мари-Луйс снова вспомнила свое дитя.

— Запрещаю! — ответила она.

— Что ты тревожишься, великая царица? Жертва, она ведь не в себе. Ее одурманивают, и она даже может смеяться, бредить. Кама Вараш неуступчив, божественная.

— И, однако, он же в моих владениях! Как он смеет не подчиниться моему повелению? Если станет упорствовать, изгоните его из Нерика!

Таги-Усак про себя подумал: «Царица наша, ты что же, не помнишь, что у Кама Вараша в Нерике целых шесть тысяч приверженцев? Как его выгонишь при такой-то силище? Надо искать иной выход, надвигается беда».

Великий жрец удалился, гремя деревянными сандалиями о каменный пол. Все оставшиеся в помещении безмолвствовали. Слышно было только, как трещало масло в курильнице. Мари-Луйс подошла к огню, провела по нему ладонью и громко, четко выговорила:

— Сообщите хеттским жрецам, я разрешаю жертвоприношение Шанту только животными!

Властитель Нерика поклонился и вышел. Царица долго стояла недвижно перед чашей с огнем. И, словно бы пожалев Таги-Усака, спросила:

— Помнишь песнь, которую ты сложил в честь Масиса?

— Помню, божественная…

— Спой.

Таги-Усак оторопел: петь в такую тревожную пору? Сейчас?..

— Сжалься, царица!..

— Не царица. Перед тобой слабая женщина. Спой мне. Ты недостоин царицы. Перед тобой всего-навсего потерявшая голову самка!..

И тут Мари-Луйс вдруг стремительно удалилась.

Завтракала она только в обществе жены и дочерей властителя Нерика. Вина подавать не велела.

Дверь внезапно отворилась, вошел Таги-Усак и доложил, что великий жрец хеттов Кама Вараш желает видеть царицу.

После долгого молчания Мари-Луйс попросила провести Кама Вараша на балкон башенной части дома, откуда видна городская площадь.

Сама она не сразу пошла к нему.

Кама Вараш поднял свой жезл в знак приветствия. Мари-Луйс отметила, что настроен он воинственно.

Царица посмотрела в окно. Со стороны давильни, где делали вино, варили пиво, появилась еще троица жрецов. Вдалеке были жилища храмовых рабов. Там толпились какие-то люди. Молодой жрец играл им на лире…

Белый хитон великого жреца был местами прожжен, видно, от огня курильниц.

— Чем я заслужила чести удостоиться твоего посещения, человек Мурсилиса?

Кама Вараш и двое сопровождающих его хеттских жрецов одновременно поклонились. На правах старейшины Кама Вараш приложился к полам одежды царицы и затем проговорил:

— Великая царица, когда бог Мардук пробуждается, он требует, чтоб свершилось жертвоприношение человека в честь бога Шанта! Это бывает обычно в весенние дни. Армяне, подобно нам, хеттам, тоже соблюдают такой обряд.

— С весной связан и другой обряд — пост. Так, может, ты лучше станешь поститься, Кама Вараш? — сказала Мари-Луйс. — Это было бы полезно, а то живот у тебя уж вон как раздулся.

Кама Вараш что-то пробормотал. Голос его постепенно терял ту твердость и уверенность, которые придавали ему значительность и должны были внушать страх окружающим.

— Царь-солнце Мурсилис начертал и печатью своею заверил закон о том, что в жертву приносится человек. Не следует этому противиться, великая царица.

— Я уже объявила, что впредь такому не бывать, что я запрещаю!

— Но мы же должны жить в дружбе и согласии, великая царица?..

— Да, но иной друг ведет себя словно ребенок: чем больше ему позволяешь, тем больше он безобразничает. Вот я разрешила, чтоб ты остался в нашем городе, да, видно, наглость в ваших людях сильнее всего. Ты уже пытаешься повелевать мною.

Кама Вараш, приложив руки к груди, сказал:

— Не обвиняй невиновного, великая царица. Упрек твой воспринимаю как особое внимание ко мне. Но знай, бог Шант — и наш, и ваш бог — не довольствуется в качестве жертвы ни печеностями, ни бычками, ни овцами, ни разливанными винными морями. Он может наслать на нас великую беду, скажем, эпидемию страшной болезни или засуху, если мы не принесем ему в жертву человека.

— Ваши боги для нас, армян, неприемлемы. Вы поклоняетесь свинье, а нам она ненавистна. У вас есть бог Кар Хуху, а мы знать не желаем об этом исчадии зла и распутства.

— Да, но этот Кар Хуху и ваш бог?..

— Был некогда и нашим, — не отрицала Мари-Луйс. — От него даже у нас повелся род Каргов, люди которого возвели крепость и город Карг. Но поклоняться ему запретил наш царь Уганна, и мы уже давно не признаем этого бога.

Она еще напомнила Кама Варашу, что они, хетты, и собак приносят в жертву своим богам. И, между прочим, покровительнице животных богине Инаре тоже.

Кама Вараш усмехнулся:

— Вспомни, божественная, что жрецы вашего рода Мамкуна, потомков Гайка, тоже собак в жертву приносят. Вы ведетесь от племени Армана. Они еще за три тысячелетия до нас оставили о себе письмена. У их богов были собачьи головы, а значит, мы все от одного корня: и вы — армяне, и мы — хетты.

— Возможно, — не возражала Мари-Луйс, — но вы от своего корня давно отступились, а ваши жрецы потакают блуду и всякой скверне.

— Я не обижаюсь, справедливая царица, потому что все тобою сказанное — истинная правда. Но все то, что делается на земле, под землей и на небесах, совершается по воле богов. Помни, что и мертвые вечно живы…

Мари-Луйс пригласила Кама Вараша и его спутников отобедать, и за обильным угощением разговор велся все о том же. Когда гости собрались уходить, Кама Вараш ниже обычного склонился перед царицей.

— Ты перевернула мою душу и сердце, благословенная царица, удостоив меня уважения и почестей. Я исполню твое желание, не стану приносить в жертву человека.

Мари-Луйс проводила хеттов до самого выхода. Когда она возвращалась, ей навстречу шел Таги-Усак. Он низко поклонился.

— А тебя обманули, великая царица.

— Однако ты забываешься! — сурово заметила она. — Кто здесь царит, а кто в слугах пребывает? Что за тон, как разговариваешь со мной?..

— Кама Вараш обманул тебя, божественная. Убей меня, но он обманул, и я не стану молчать, поскольку дело касается тебя и чести армянской царицы. Кама Вараш принесет в жертву своих девственниц.

Мари-Луйс взъярилась:

— Молчать! Слышишь, молчать!

И она, не глянув больше на Таги-Усака, удалилась. А он стоял недвижим, с опущенной головой. В полночь Мари-Луйс велела позвать его. Таги-Усак пришел усталый и мрачный. Царица повела его в небольшую комнату, где едва светился маленький огонек в чаше. На деревянной кровати спала златокудрая миловидная девушка.

— Как ты думаешь, кто это? — спросила Мари-Луйс.

— Кажется, девушка, предназначенная хеттами в жертву Шанту?..

Царица вывела его из комнаты.

— Несчастная будет спать два дня и две ночи, пока не кончится действие дурманящего зелья, которым ее опоили. Кама Вараш подарил мне это дитя в приемные дочери.

Таги-Усак опустился на колени, обхватил руками ноги царицы и взмолился:

— Не верь Кама Варашу! У него есть другая девушка для жертвоприношения. Он хочет обвести тебя. Не верь ему!

Мари-Луйс вырвалась из его рук и сердитая удалилась. Уже из-за двери она крикнула:

— Не смей попадаться мне на глаза!

Таги-Усак, ошеломленный, так и остался на коленях.

Великий жрец Арванд Бихуни с ритуальными телодвижениями приблизился к колоннам храма Мажан-Арамазда. Их было четыре, мраморных, массивных колонны с входными вратами посредине, украшенными чеканкой с образом Мажан-Арамазда в центре.

Паломники до того излобызали медь чеканки, что она местами протерлась. Жрец благоговейно погладил изображения богов и, поддав плечом створку, вошел в храм.

Внутри было темно. Из ниши вдруг вынырнул какой-то призрак с белою бородою по пояс и запалил факел. В конце храма, под самый верх поднималась причудливая пирамидальная колонна, с которой свисал принесенный в дар храму царем Уганной его заветный щит, целиком из чистого золота. У дверей, ведущих в помещение для жертвоприношений, высились два толстенных столба. На стенах были изображены теленок и корова. В углу стоял треножник, напоминающий: бычьи копыта, на нем купель с водою для отпущения грехов. Великий жрец обмакнул пальцы в воду, провел ими по лбу и по бороде, подсыпал ладана в курильницу и опустился на приступок возле нее. Старый жрец омыл ему ноги.

— Вода у тебя тухлая, — сердито сказал Арванд Бихуни. — Почему не меняешь ее?..

В узкой келье на циновках сидели четверо хеттских жрецов. Среди них был и Кама Вараш. Все обриты наголо. У Кама Вараша на шее длинная витая цепь. Такие носят только цари да великие жрецы. Они, эти цепи, сплетены в виде растений; считается, что ими отгоняются все болезни и напасти, насылаемые богом Хивом.

Арванд Бихуни присел на циновку и протянул руку вперед. Хеттские жрецы ответно потянулись к нему, их руки соединились в пожатии, утверждающем согласие в действиях.

— Царица вновь и безоговорочно запретила приносить в жертву человека.

Голый череп Кама Вараша был весь в испарине.

— Мне это известно. Я лично беседовал с ней. Бог Шант осудит ее. Однако, брат мой, по какому праву она запрещает то, что извечно заведено богами, вот что я хотел бы знать?!

— По праву царицы страны.

— Даже цари — рабы и жертва бога Шанта.

— Может, и так, — согласно кивнул Арванд Бихуни. — У нас в стране царицы уравнены в правах с царями. Да будет неиссякаема их приверженность, их любовь к богам!

Помолчали. Подсыпали еще ладана в курильницу, покропили огонь священной водой, отчего он стал сильнее потрескивать.

Арванду Бихуни наскучило молчание, и он поднялся, собравшись уходить. Но тут Кама Вараш спросил:

— Однако ты так ничего и не сказал, брат мой Арванд Бихуни?

— Девушка, которая предназначалась к жертвоприношению, чувствует себя здоровой и бодрой. Царица ласкова с ней, как с дочерью.

— У нас есть еще одна девушка для жертвоприношения.

Жрецы, конечно, могли и тайно приносить в жертву человека в своих храмах, сколько им заблагорассудится. Но боги таких жертв не принимали. Жертвоприношение человека должно совершаться публично, на глазах у прихожан и паломников, на больших площадях. Арванд Бихуни это знал и потому, приостановившись, твердо проговорил, глядя в лицо хеттскому жрецу:

— Досточтимый Кама Вараш, я же сказал, что царица запрещает приносить в жертву человека! — Он поднял свой жезл и уже грозно добавил: — К тому же не забывайте, что Нерик принадлежит армянам!

Кама Вараш вытер концом пояса пот со лба. Арванд Бихуни с достоинством удалился. В каменной чаше потрескивал священный огонь. На душе у Арванда Бихуни был страх, и навевал его голый череп чужого жреца.

Однако страх недолго держал Арванда Бихуни в своих оковах. Он с едва сдерживаемой усмешкой подумал: «Смотри, лысый, как бы твои интриги не взвили над вашими владениями красного петуха».

Закат уже был на исходе. Улицы Нерика постепенно окутывала тьма. Позакрывались лавки.

Арванд Бихуни свернул в сторону храма Шанта, решил посетить прорицателя Чермака. Вошел он с заднего хода, глубокого, как колодец. На башенном зубце, покачиваясь, издавало нечто похожее на кваканье идолище в образе бога Шанта. В руку ему было вложено кнутовище, которое временами с треском посвистывало, порождая малоприятное ощущение.

Храмовый служитель посветил Арванду Бихуни факелом. Тень служки, пробежав по стене, опередила позднего пришельца.

— Погаси!

Факел угас. Раб, чуть поотстав, вскоре совсем исчез. Арванд Бихуни нащупал в стене гладкий камень, нажал на него, и тот подался вперед. Арванд Бихуни ступил в узкий, как лаз, проход. В лицо ему пахнуло сыростью. Держась за стены, он стал спускаться вниз по ступеням.

В круглой пещерной келье на разостланной бычьей шкуре, заложив ногу за ногу, восседал облаченный в жреческий хитон прорицатель Чермак. Он был совсем еще молод. Под лучом светильника синие глаза искрились блеском. На груди у него висели нанизанные на нить костяшки. Длинный ноготь мизинца правой руки торжественно покоился на белом хитоне. Увидав пришельца, прорицатель Чермак навострился, как змея, учуявшая добычу.

— Разговаривал?

— Да! — Арванд Бихуни сел. — Разговаривал…

— И что?

— Бычок и баран.

Прорицатель ткнул ногтем в лицо Арванда Бихуни.

— Девственница или непорочный юноша! Шант должен получить то, что ему следует! Нарушителя вековечного обычая ждет смерть!

Арванд Бихуни сидел бездвижный. Он испытывал страшное раздражение против прорицателя Чермака. Но и ужас перед ним был немалым. Урожденный армянин отказывается повиноваться приказу царицы армянской?..

Седьмой день от нарождения луны в этом месяце — день бога Шанта. Царица Мари-Луйс призывает гнев богов на город Нерик. Иссякнут источники литого золота, приносимого ими в дар храму. Не будут приходить и люди Кизватского племени, всегда дарившие храму рабов. Иссякнет все, что составляло силу и величие храма…

Прорицатель Чермак возопил:

— Погибель!..

Арванда Бихуни вдруг словно глыбой придавило. Представилось, как пробудится бог-дьявол Угур, поглотит все родники, все реки от Тер Мадона до священного Евфрата и Куры, которая течет вдоль северных земель Хайасы…

— О бог Шант, будь милосерден!..

Подземный дьявол Угур выпустит Медведя — хранителя бед и несчастий, и понесется он, сея ужасные напасти на белый свет. Погаснут все огни…

— Она говорит, пусть приносит в жертву домашний скот. Сколько душе угодно. Еще говорит, пусть наберут воды в Евфрате и принесут к жертвенному алтарю. Молоком пусть его покропят или вином. И ладан пусть несут… Я спросил, что, если огонь разгневается?.. Пляшите, говорит, над ним и спасетесь от гнева, а заодно очиститесь от грехов ваших…

Прорицатель Чермак откинулся назад. Арванд Бихуни безнадежно поглядел на него.

— Девственница, которая предназначалась для жертвоприношения, находится у царицы… Что будет дальше?

— Шанту надо поднести человечью кровь! — прохрипел прорицатель Чермак. — Так должно быть! Иначе появится крылатый дракон Иллуя и уничтожит все и вся. Одна девственница у царицы, но другая-то у Кама Вараша?..

— Царица не позволит. — Арванд Бихуни поднялся. — Она утверждает, что это все ложь. Не будет, говорит, никакого Медведя с напастями и никакого Иллуи. Как мне противостоять царице? Как и зачем?..

Прорицатель Чермак отвернул свой хитон, под ним жались две змеи. Они тотчас потянулись в сторону Арванда Бихуни. Чермак захохотал.

— Ну, человек, выбирай: жизнь или мученическая смерть?

Арванд Бихуни с ужасом отпрянул. По обе стороны узкого прохода выстроились жрецы, и у каждого в руках извивалась змея.

— Итак, решай: жизнь или смерть?

Арванд Бихуни взмолился:

— Пусть будет по-вашему! Пусть будет…

Выйдя из храма, он почувствовал, что теряет сознание. С трудом опустился на ступеньку и обхватил руками свою горемычную голову.

Сыновья родоначальника Андзева были очень похожи друг на друга. Хорошо обученные воинскому делу, умные, они — Каранни это видел — были довольны, что удостоились чести служить в войске престолонаследника.

Братья вкушали жертвенное мясо, стоя лицом к востоку. Поевши, они омывались водой из моря Наири, которую везли с собой в бурдюках. Везли они еще дочерна усохшую женщину, которая денно и нощно поддерживала огонь в лампаде. Прежде чем поесть-попить да морскою водою омыться, братья истово молились Мажан-Арамазду, не уставая восклицать: «Блажен тот, кто родился на берегу Евфрата!» Они жили мечтой хоть раз искупаться в водах этой реки. И не уставали благословлять Каранни за то, что взял их с собой. Иначе сидели бы взаперти в отчем доме. А теперь перед ними такая необозримая ширь, такая радость…

Каш Бихуни вместе с родоначальниками Баз Артимом, Мариашем и Арташашем днями и ночами муштровал новобранцев. Редко когда позволял он себе соснуть час-другой. Был вездесущ. Облазил все закоулки Вастуракана. Пробирался даже по недоступным кручам в твердыни и крепости на склонах гор Афафа и Кордук, изучал местность, измерял дороги. И потом все в подробностях докладывал престолонаследнику.

— У нас достаточно воинской силы, божественный, — говорил он Каранни, — но она, к сожалению, разрознена. Нет единства.

Каранни уже начал объединять большие и малые воинские соединения, подобрал и назначил военачальника из сыновей родоначальников и знати, приказом определил им сохранять единство и постоянно держать связь непосредственно с ним.

Вперед продвигались не спеша. Весна постепенно вступала в свои права, дороги подсыхали, полноводными делались реки. И Каранни особенно заботило, как они одолеют бурные потоки при переправе, как одолеют горные перевалы. Необходимо связать все города Хайасы хорошими дорогами.

Прошли близ истока реки Тигр, по земле армянского рода Амардер. О нем, об этом роде, очень много необычного порассказали сыновья Андзева. Амардеры заживо хоронили вместе с умершими мужьями из своего рода их жен. Если же покойный не был женат, многие из женщин добровольно вызывались быть похороненными в одной с ним могиле, потому что, по преданию, это было для них верной дорогой в небеса.

Каранни повелел прекратить отправление столь чудовищного обряда и не сметь больше хоронить живых женщин.

Дальше путь их пролегал через земли арамейцев, селившихся между Аравийским морем и морем Наири. Здесь перед престолонаследником предстал старец-армянин с многочисленными своими потомками. Все они были полураздеты и очень испуганы с виду.

— Сожги меня и моих внуков в огне, царь наш! Или мечом своим поруби нас!

— Но за что? — удивленно воскликнул Каранни. — Почему я должен так поступить?

— Для таких, как мы, жизнь в твоем царстве страшнее смерти. Мы землепашцы, а хлеба не имеем. Нас обирают и родоначальник, и твои жрецы. Изо рта кусок вырывают. И ты свое забираешь и боги, которых видимо-невидимо. Вот нам ничего и не остается. Жить невозможно, государь наш…

Каранни, обозленный, рванул вперед, и войско тронулось за ним. Проклятия старца раздавались им вослед. Царевич дал понять Каш Бихуни, чтоб убрал этого безумца. Старика забили насмерть, а ребятишки в страхе разбежались. В душе у Каранни не пробудилось ни боли, ни сострадания. Прикончить нищего — все одно что вознаградить его, считал царевич. Вон луна, каждый месяц она иссякает и умирает, а потом вновь нарождается…

Каш Бихуни вернулся в строй и поравнялся с престолонаследником.

— Что сталось с ребятней? — спросил Каранни.

— Они разбежались.

— Напрасно ты допустил это. Надо было пристроить при храмах, пусть бы вырастили из них воинов.

— Слишком много таких, божественный, голодных и бездомных.

— Если хотят сытно есть, пусть поступают на воинскую службу. Всех приму. Понял, брат мой, верховный военачальник?

— Понял, божественный, — кивнул Каш Бихуни. — Понял.

Во владениях рода Арцивуни остановились на три дня передохнуть. Каранни приказал допускать к нему из числа собравшихся вокруг лагеря сельчан только тех, кто просится на службу в его войско. Остальных велел разогнать.

Люди из рода Арцивуни носили одежду из льна, а сверху безрукавки из козлиных шкур. Пояса у них были плетенные из прутьев. О Мажан-Арамазде они не ведали и поклонялись только орлу. Соседствующий с ними род Арберанов исчислял свое происхождение от бога Ара и был значительно беднее. Оба этих рода пребывали в постоянной вражде. Каранни строго наказал их родоначальников, объявил, что объединяет два рода, и княжить у них повелел сыновьям Андзева.

Продолжив путь, Каранни скоро достиг владений Агиовита и там опять устроил привал. Целые отряды и тут шли к нему, просились на службу.

— Что заставляет вас идти ко мне воинами?

— Надеемся получить от тебя землю и воду, государь наш, — отвечали люди, — чтобы со временем стать свободными и сытыми.

Каранни ликовал. Новое свое войско он назвал в честь бога Ваагна Драконовым полком. И распорядился одеть людей этого полка в золотистые плащи, чтоб все полыхали, как борода и кудри легендарного Ваагна.

Войско день ото дня пополнялось.

А путь лежал дальше.

На Коговитской земле войску Каранни повстречался большой торговый караван двора хеттского царя. Он возвращался из Вавилонии и Ассирии. Хеттские купцы развернули торговлю среди армянских воинов. Каранни пригласил к себе в шатер двух из их старейшин. Купцы явились разодетые, самодовольные.

Престолонаследник, прикинувшись несведущим, спросил, куда они путь держат.

— Мы направляемся в сторону Айраратской земли, государь! — низко поклонившись, ответили купцы.

— Чем вас влечет земля моего отца?

— Там много меди и знаменитого красителя вордан кармир[7]. Наше дело, государь, известное. У купцов, какого бы рода-племени они ни были, одна забота: что купить и как продать.

Каранни долго беседовал с ними. Спрашивал о том, как они добираются в дальние страны, какие земли и народы уже повидали в своих странствиях. Все ему было интересно. Сказочные рассказы о неведомых странах, о людях приводили его в восторг.

Провожая купцов, Каранни советовал им не слишком опережать его войско, держаться в авангарде, чтобы, в случае возможных неприятностей, быть под защитой. Он также поинтересовался, какие у них товары, кроме разной мелочи.

Купцы сказали, что везут в Айраратскую страну тонкие ассирийские ткани, йеменские шелка, индийские драгоценные камни и разный другой товар такого же рода.

После обильного угощения Каранни проводил своих гостей.

В полночь он явился в шатер к Каш Бихуни. Верховный военачальник растерялся от неожиданного визита, завернул в покрывало услаждавшую его девицу и велел телохранителю унести, а сам быстро оделся и подбавил огонь в светильниках, все еще несколько смущенный.

— Не желаешь ли вина, божественный?

Каранни сел и не сразу заговорил.

— Как ты думаешь, брат мой, не напасть ли нам на Егимаис-Еран? Или это невыгодно?

— Если сомневаешься, значит, не стоит, божественный. Но коли думаешь иное, и поступить надо иначе. — Каш Бихуни говорил сбивчиво, мысли его еще были заняты унесенной девушкой. — Нищий он, этот Егимаис-Еран. И порядка там никакого.

— А нам нужны средства для все увеличивающейся армии, на жалованье воинам.

— Да, конечно. Войско надо кормить, одевать…

Оба одновременно вопросительно посмотрели друг на друга. Престолонаследник как бы про себя проговорил:

— А хеттские купцы несметно богаты…

Каш Бихуни удобно расположился на подушке.

— Да помогут боги!..

— А теперь давай вина и закуски. Надо сердце подстегнуть. И девиц давай. Та, твоя, хороша?

— Хочешь, верну ее, божественный?..

— Действовать надо осторожно и умно. Скажем, что напала на хеттских купцов черная хворь и всех покосила. Бывает же так?.. Бывает. Все и перемерли от страшной болезни. Против воли богов ведь ничего не поделаешь.

— Понимаю, мой государь.

Они выпили вина и закусили вяленой рыбой.

Утром оба пошли посмотреть, как там войско. К ним подошли старейшины хеттских купцов и, опустившись на колени, приветствовали престолонаследника хвалебными речами. Их верблюды и мулы табунками паслись на травке. Каранни прикинул в уме, что он станет делать с таким количеством верблюдов и мулов?..

Караванный груз, сложенный горками, лежал на берегу ручья. Каранни неудержимо захотелось узнать, что там есть.

— Пора уже, божественный, — сказал один из купцов. — Позволь нам трогаться в путь…

Царевич не мешал излиться его сладкоречию и, как бы оказывая милость, сказал:

— Мое светило благосклонно к тому, чтобы вы продолжили свой путь! А дорога вам знакома?

— Знакома, государь.

— Прекрасно. Минуете Далар, затем Багреванд. А там уж и Айраратская земля. В добрый путь.

Купцы положили к ногам Каранни завернутые в куски материи дары. Царевич сказал, что для безопасности сыновья родоначальника Андзева вместе со своим войском и жрецами будут сопровождать их до Тафераканского моста через Ерасх[8].

Вскоре груженый караван тронулся в путь, Каранни долго смотрел ему вслед.

Спустя три дня был отдан приказ раскинуть лагерь в Коговитской долине. Это уже была Айраратская земля.

Отдых предполагался недолгий, только на ночь. С рассветом путь будет продолжен.

Вспомнились тела убитых хеттских купцов, которых он велел сжечь в смоле, всех вместе.

Ничего не поделать. Эпидемия черной болезни всех унесла за одну ночь, вечером улеглись спать, да так и не проснулись. Такова, видно, воля богов. Если род человеческий вечен, то и смерть вечна.

Армянские жрецы с помощью сыновей военачальника Андзева добыли в расщелинах горы Торгом серы, растворили ее в воде и опрыскали место стоянки купцов, обеззаразили его.

Теперь все грузы хеттских купцов и вьючный скот принадлежат Каранни. Этого хватит на год для нужд Драконова полка и на жалованье воинам…

В полночь вдруг раздался ужасающий грохот… Каранни выпрыгнул из постели и выскочил из шатра. Непонятно почему в этот миг вспомнилась Нуар. Ее мудрая головка была бы сейчас в помощь. Воины, что стояли на часах, бухнулись в страхе на сотрясающуюся землю, стали разгребать ее руками и зарываться в нее.

— Что это? Что за грохот? — недоумевая, спросонья вопрошал Каранни.

— Бог Нергала беснуется под землей! — заорали часовые. — Теперь он нас всех уничтожит, государь наш!

— Огня! Зажгите факелы! — скомандовал Каранни. — Запалите костры! Да поскорее!

Мрак был ужасный. Все вокруг сотрясалось. Земля ходила ходуном. Каранни еле удерживался на ногах. С вершины ближней горы низверглось мощное зарево пламени. Царевич содрогнулся: это наверняка из-за совершенного им преступления взъярился бог Нергала. И зачем их так много, этих богов, а от них так много страха, опасности?..

Лагерь был в панике. Люди в ужасе метались во тьме, кони и вьючный скот хеттских купцов как безумные ржали, хрипели, рвались с привязи. С факелами в руках к престолонаследнику подбежали сыновья Андзева.

— Не пугайся, государь наш! Это ожил вулкан на горе Тондрак! Это он извергает пламя. Ничего опасного. Мы достаточно далеко от его жерла.

На небе не было ни звездочки. Каранни приказал жрецам немедленно принести жертву богу Нергала. Выбрали четырех белых бычков, наскоро их прирезали. Жрецы и жрицы, подпрыгивая, затянули свои молитвы в надежде зачаровать и утихомирить разбушевавшееся божество.

Вся ночь прошла в беспокойстве. С рассветом особенно сильным сделался запах серы и гари. Земля еще подрагивала. Каранни приказал быстро грузиться и сниматься с места. Совесть его уже не тяготило зло, содеянное против хеттских купцов.

К вечеру они достигли восточных склонов заснеженного Масиса. Показался полнящийся вешними водами Ерасх. Вот оно — самое сердце Айраратской земли.

Каранни ощутил внутренний холод от снежной белизны двуглавого великана, и особенный ужас внушала ему впадина между вершинами. Там живут духи отважных храбрецов вместе со множеством богов. Денно и нощно стерегут они все пути и дороги, чтоб ни один человек не ступил в их владения. Там находится и колыбель человечества. Как тут не испытывать страх и благоговение? Если духи отважных захотят, они могут сбросить снежную лавину и в мгновение уничтожить вся и всех. О боги, упасите от бед!..

Встретили небольшой караван, направляющийся на юг. Это были армяне из Мецамора. Их привели к царевичу.

— Что вы везете? — спросил он.

— Серу везем.

— Что?..

— Серу. Без которой невозможно лить металл.

— А откуда эта сера?

— Из Тондрака. Там ее много. Вулкан выбрасывает при извержении. Все склоны горы усыпаны серой. Соскребаем со скал и валунов и собираем.

— И что потом?

— Приносим жертву богу Нергала, чтобы почаще извергал огонь из вулканического жерла горы Тондрак.

Каранни только плечами пожал. Удивительны деяния богов. Одни люди мечтают о том, чтоб Нергала бесновался, извергал огонь, другие хотят, чтоб он угомонился и не подавал ни звука.

Каранни подумал еще и о том, что ему, пожалуй, не избежать вражды хеттского царя, если тот узнает о гибели своих купцов.

Надо послать Мурсилису грамоту с соболезнованием и сказать, что, мол, его вины в случившемся нет. Болезнь наслали боги, на них и следует гневаться. Каранни позвал писца.

«Я сюда прибыл, брат Мурсилис, и увидел кару богов своими глазами. Нахожусь здесь волею богов и отца своего, который пусть жив будет шесть тысяч лет, если ему этого не мало. Случившееся есть деяние богов. Я видел твоих купцов, но не живыми, а уже мертвыми, скошенными черной болезнью. Из страха, чтобы самому не заразиться и чтоб люди мои тоже не вымерли, я во имя богов велел сжечь умерших и все, чем они владели. Делал это в великом горе за твоих купцов, молясь и принося в жертву богам белых бычков в большом количестве. Расходы мои велики были. И теперь я пребываю в недоумении и даже тревоге, раздумывая о том, зачем тебе, божественный Мурсилис, понадобилось засылать в мою страну людей, зараженных черной болезнью? Ведь это — враждебный умысел. Я распорядился, чтобы близ того поля, где так страшно кончили свою жизнь твои купцы, во избежание беды ни люди наши, ни скотина не появлялись. И это тоже великий урон стране: там хорошие пастбища. Я не требую у тебя возмещения убытков, поскольку мы друзья. Вестник печали — человек, которого посылаю к тебе с этой грамотой, — подробнее расскажет великому царю хеттов обо всем случившемся. Но впредь остерегись засылать в мою страну зараженных людей».

И Каранни отправил гонца в Хеттское царство.

Вскоре прибыли жители левобережья Ерасха. Они специально выехали встретить престолонаследника.

Властитель Айраратской земли Артит Арар, остановив конницу, спешился и, пав на колени, приблизился к царевичу:

— Приветствую тебя, божественный Каранни!

Каранни оглядел его воинство. С удовольствием отметил, что выучка отменная.

— Приветствую и я нашего с отцом любимца Артит Арара!

До самой полуночи они на радостях пировали, затем совершили молитву и часок-другой соснули.

До рассвета горели костры у лагерных палаток.

Каранни долго не мог уснуть. И опять перед его мысленным взором стояла Нуар…

Предназначенная для жертвоприношения хеттская девушка наконец очнулась. Мари-Луйс в это время одевалась с помощью мамки. Девушке было едва шестнадцать. Стройная, грациозная, несколько бледная от снадобий, которыми ее опоили. И чудные большие глаза чуть замутнены. Целую неделю она пребывала в забытьи. Бедняжка не ведала, зачем ее привезли в Нерик и почему здесь, у царицы армянской, к ней так добры.

— Да будут милостивы к тебе боги, матушка царица! — промолвила она почтительно. — Доброе утро.

— Доброе утро, дочь моя! Тебе лучше?

— Я чувствую себя уже хорошо, матушка царица. Да одарят тебя боги бессмертием.

— Очень рада, что ты поправляешься. Боги уготовили тебе боль и страдание, а моя мамка избавила тебя от них, прекрасная Ерес-Эпит. Будь счастлива в моем доме!

— Всю жизнь буду молиться за тебя, великая царица!

Царица между тем была в плохом настроении. Бог Ераз[9] явился ей ночью. Видно, сегодня прибудет человек от Каранни. Этого бога тоже надо упразднить. Один бог Мажан-Арамазд! Пусть будет жарким, как солнце, и щедрым тоже. Солнце, оно и одно, и вобравшее в себя многое. Потому-то и свет его так обилен, и согревает оно все сущее в мире.

Ерес-Эпит тоже оделась и села у ног царицы.

— Ночью дух бога Шанта явился мне. Я очень испугалась, матушка царица. Он раскрасил все мое тело, сказал, что избавит меня от страданий, заберет в небеса, чтобы бог Дракон не поглотил свет солнца и воды земные. Сказал, что бог зла Дракон обитает под землей, в истоках родников, что души наших предков купаются в водах и бесконечно воюют с богом Драконом. Вот что было ночью, матушка царица!

Мари-Луйс притянула к себе ее головку:

— Бог Шант, дочь моя. Молись богине Эпит-Анаит, чтобы избавила тебя от дурных снов.

С этими словами Мари-Луйс поцеловала ее в щеку и вышла на крытый балкон с глубокими нишами, из которых можно было, оставаясь незамеченной, наблюдать за всем, что делалось в городе.

Мари-Луйс увидела, как открылись городские ворота и в Нерик вошли новые группы хеттов-паломников в венках из полевых цветов и зеленых веток. Они вели бычков, буйволят и овец с окрашенными рогами.

Головы у паломников обриты наголо, лица умащены и блестят. Встречали их хеттские жрецы, высоко державшие в руках свои символы — собачьи головы, хвосты гиен и волчьи шкуры.

Царица тяжело вздохнула: хеттские жрецы вели новоприбывших к храму Шанта.

Она велела позвать властителя Нерика. Тот явился встревоженный.

— Не понимаю, что творится. Валом валят новые толпы хеттов-паломников! — сказал он.

— Где Арбок Перч? — спросила царица.

— Он там, внизу. Позвать?

— Немедленно.

Вошел Арбок Перч. Весь опухший, глаза заплывшие.

Царица вспылила:

— Целые дни пьянствуешь, вчерашний раб!

— Я не виноват! — опускаясь на колени, взмолился Арбок Перч. — Жрецы насильно упоили. Прости меня, всемилостивейшая!.. Что-нибудь случилось?

— Срочно закрой городские ворота! Смердит. Я чую заговор.

Властитель Нерика и военачальник удалились.

Мари-Луйс прислушивалась к городским шумам. Там явно что-то происходило. Может, хетты оказали сопротивление Арбок Перчу и властителю Нерика, когда те хотели закрыть городские ворота?..

А к храму Шанта все подходили и подходили люди царя Мурсилиса. Едва ли они прибыли только с целью жертвоприношения богу Шанту…

Царица вдруг почувствовала, что кто-то стоит за ее спиной. Обернулась — Таги-Усак. Он не выдержал ее тяжелого взгляда и опустил голову. «Зачем он явился?.. Ненавижу!» Неужели это правда? Неужели ненавидит?.. Если да, то почему так колотится сердце?.. Уж наверняка не от страха перед хеттами. В гневе кровь прилила к лицу — вот-вот брызнет. Дуги бровей сошлись у переносицы, ресницы как стрелы…

Когда ее невестой привезли в Куммаху и, окрасив ей волосы и ногти, повели в храм бога Псака[10], что расположен в провинции Тил, прорицатель Чермак бросил ей под ноги кости и спросил:

— Чего ты желаешь, женщина?

— Того, что предопределено судьбой.

— Говори прямо! — сердито глянув на нее, бросил прорицатель Чермак.

— В этом мире мало доброго и слишком много злого…

Жрецы провели ее в одну из келий, омыли там святой водой, умастили благовониями, окутали прозрачными тканями и сказали: «А теперь подари себя храму».

Она тем временем увидела в отсвете багряных лучей заходящего солнца кудрявого молодого мужчину и узнала в нем прорицателя Чермака, только переодетого. Спросила у жриц: «Кто это?» — «Душа бога Шанта, — ответили они ей. — Ты в своей невинности прежде должна принадлежать ему, а уж потом твоему супругу. Так предопределено богами». Она оттолкнула жриц и рванулась к ступеням, ведущим вон из кельи…

Вспомнив этот неприятный случай, она как бы увидела перед собой прорицателя Чермака. Захотелось ногтями вонзиться ему в глотку. Но видение исчезло. Перед ней стоял Таги-Усак. Что он хочет? Лицо желтое, как воск. В глазах влажный отблеск, какой бывает у бога Арега[11] на утренней заре раннею весной.

Уже в замужестве Мари-Луйс попросила царя-отца запретить во всех храмах лишать невест девственности. И царь Уганна исполнил ее желание…

Пришел властитель Нерика.

— С трудом удалось закрыть ворота. За ними осталось еще много паломников. Хеттские жрецы утверждают, что в жертву будет принесен человек.

Мари-Луйс приподняла полы своих обшитых серебряными украшениями одежд и, сопровождаемая легким перезвоном, вышла. Таги-Усак и властитель не знали, что делать — идти за ней или нет…

Ночью Мари-Луйс, переодетая, отправилась в храм бога Шанта повидать великого жреца Арванда Бихуни. С собой она взяла только Арбок Перча, велев ему переодеться женщиной, чтобы сошел на одну из жен властителя города.

Арванд Бихуни окружил себя и своих приближенных пышной роскошью. Мари-Луйс это неприятно удивило. Ведь служители богов должны быть воздержанны. Она пренебрегла ритуалом восславления богов при встрече с великим жрецом и с укором сказала:

— Одеяния твои слишком богаты, наместник богов. Ты разрядился, как завзятая щеголиха. Не к лицу это в твоем звании.

Великий жрец откинул полу златотканой одежды и показал, что под ней власяница да козья шкура.

— Вот, божественная, смотри. То, что сверху надето, это для прихожан, чтоб их завлечь, дабы верными были. А на теле власяница, чтоб богам угодным быть. Ведь всякое разумное существо двулико.

Да, кто-кто, а великий жрец бога Шанта истинно двулик.

В дверях показались жрицы-стражницы. Они низко поклонились, восклицая:

— О Мари-Луйс, приветствуем тебя!

— А как вы меня узнали, я же переодета?

— О Мари-Луйс, — еще настойчивее повторили они ее имя, — отойди от своей земной жизни, которая преходяща, как дым, присоединись к нам, чтобы вкусить от плода бессмертия!

— Я хочу иметь много детей и вырастить их.

— Это значит, ты хочешь привнести в мир новые грехи?..

На одной из жриц была головная повязка, на другой — несуразная хламида и войлочная обувь и на голове что-то тоже вроде повязки. Поверх всего было накинуто нечто, похожее на плащ с длинными рукавами. А виднеющиеся из-под низу штанины расписаны яркими птицами.

Арбок Перч приметил в дверях слепца. Тот сидел на камне у входа и словно бы дремал. Мари-Луйс сунула ему в ладонь кусочки серебра. Слепец пробормотал:

— Да будь благословенна, добрая дарительница!

Вошла жрица-птичница, волоча за собой подстилку, на которой она спала. Она и ей подобные никогда не мылись, даже ног не омывали, считая, что этим осквернят воду. Жрица заговорила, чуть заикаясь:

— Иду слушать птиц. Они скоро проснутся и заговорят с богами.

В боковой келье беспокойно суетились жрецы-врачеватели. Мари-Луйс почувствовала запах сухих трав. Жрецы лечат ими больных.

— Таги-Усак не пришел? — спросил один из жрецов.

Мари-Луйс удивилась. Неужто Таги-Усак покупает у них травы?.. А может, и приворотное зелье?.. Но кого он хочет завлечь?..

Ее как ожгло.

Нет, нет! Жрецы, верно, путают Арбок Перча с Таги-Усаком?..

Мир полон множества загадок…

Соседнее помещение предназначалось для врачевания и колдовства. Там же обитали всякие чудища и уродцы.

Арванд Бихуни прошел с царицей в глубь храма. Остановившись у очага, он поднялся на приступок и заговорил таинственным голосом:

— Я стоял там, где соединяются оба русла священного Евфрата, о богоравная, благословенная Мари-Луйс! Вода гремела и бушевала. Воздух над ней сверкал мириадами радужных брызг. На вершине утеса восседала сама Эпит-Анаит. Лоб у нее высокий, открытый, волосы свободно ниспадают, брови как стрелы, глаза миндалевидные, груди налитые. Своими глазами я видел ее. Нет в мире света ослепительнее. Длинными, нежными пальцами Эпит-Анаит расчесывала волосы. Я свидетель тому — она расчесывала золотые волосы, укрывая ими плечи и грудь. Свидетель я и тому, что наша матерь-богиня Эпит-Анаит до пояса была рыбой, а выше пояса женщиной!..

Он спустился с приступка, выставил вперед бороду, чтобы Мари-Луйс облобызала ее. Это было высшей благодатью для прихожанина. Обычные люди лобызали окрашенные ноги верховного жреца или его след.

Мари-Луйс не прикоснулась к его бороде. Великий жрец, чтобы скрыть свое замешательство, сел, положил на колени навощенную доску и стал что-то писать.

— Царь хеттов Суппилулиумас писал из своей столицы Хаттушаш царю Каранни, деду твоего супруга, о том, что раньше, когда в Хеттском государстве царствовал Лубурна, его род, род его сына Тилипиуни, все племена и их войска — все были едины. — Арванд Бихуни хитро усмехнулся. — Гордыня заедала хеттского царя, потому он и врал, да простят мне боги! Ты слушаешь меня, о великая царица?

— И очень внимательно.

— Врал Суппилулиумас, возвеличивая своих предков. Первым из царей, тем, кто запряг коня и приучил его к колеснице, был Аларод, властитель всех земель великого Масиса. Сподвижниками этого нашего царя-властителя Аларода были Сагкун и Мадан. Когда Аларод пришел на поклонение к священному Евфрату, род Арама ему подчинился, потому что кровь у них одна, от достославного Гайка они ведутся. И во имя этого был принесен в жертву шестилетний мальчик. Это произошло у самого дома Ангеха, великая царица. Потом Аларод проследовал в Хорхоруник, люди коего происходят из рода Хора, внука Гайка. Над многими нашими родами и племенами царил наш предок Аларод. И всех их он объединил под одним знаменем. После того и стала Хайаса зваться Страною армян. А Суппилулиумас врал…

Мари-Луйс очень внимательно его слушала. Долго не прерывала, но потом вдруг сказала:

— Потомок Суппилулиумаса Кама Вараш сегодня находится в наших владениях и множит враки своего предка, утверждает, что Нерик принадлежит ему.

— Ложь это! — вскричал Арванд Бихуни. — У лжи сорок ног, но все сорок хромые.

— Мало того что он засел в нашей обители, так хочет еще настоять на своем и принести здесь в жертву человека, что нам противно.

— Не бывать этому! — Арванд Бихуни подскочил на месте и несколько раз повторил: — Ни в коем случае!..

Мари-Луйс облегченно вздохнула.

— Раз ты согласен со мною, досточтимый Арванд Бихуни, дай мне свое кольцо, я помечу им себя в знак нашего единодушия.

Великий жрец вручил царице печатку, которой он скреплял клятвы.

— Подчиняюсь твоей воле, божественная царица!

Мари-Луйс ушла от Арванда Бихуни вполне обнадеженная. И она, и великий жрец не позволят, чтобы хетты впредь приносили в жертву человека. Никогда она не отдаст Ерес-Эпит Кама Варашу. Придет конец и богу Шанту, и его храму в армянском городе Нерике. Скоро, очень скоро!..

А у следующего за царицей Арбок Перча на уме было свое: скорее бы дойти до дому и сбросить несуразное бабье облачение.

Ночь была лунная.

Раньше всех обычно пробуждался Каранни. Но здесь, в Айраратской земле, его опережал Артит Арар. Проснется, придет и встанет у шатра царевича. Добродушный, смиренный.

Это почему-то раздражало Каранни. Трудно было понять, что выражает красивое лицо Артит Арара — страстное любопытство или торжествующий восторг.

Айраратская земля — это обширная долина, окруженная высокими горами.

За лагерем высился Масис — южная часть его отрогов. На западе горный кряж вздымался гребнем вершины Абоса, на которой обитал бог воды Апам, а напротив, чуть правее, утопала в туманной мгле долина Шарура. Дальше простиралась Нахичеванская долина с невысоким горным уступом, прозванным Волчьими Воротами. Там кончаются владения Артит Арара. По другую сторону Ерасха, в черных горах, обитает множество разноплеменного чужого люда и род Егимаиса-Ерана. Артит Арар говорит, что у Мараканской переправы за Нахичеваном стоит его войско, чтобы сдерживать воинственных егимаис-еранцев. Ну, а там, где сила в оружии, богам делать нечего…

На рассвете покинули лагерь и вскоре подошли к Ерасху. Долина постепенно спускалась все ниже и ниже. Земля вся возделана. Села ограждены высокими стенами, есть даже сторожевые башни. На вершинах кленов и тополей свили гнезда аисты.

Каранни пожелал заехать в какое-нибудь из сел. Артит Арар повернул свою колесницу чуть вправо. Его воины затрубили в трубы.

— Это, государь, мое владение, село Тирарич. А правее — Арцак, за ним Дзирав…

Довольно узкие ворота в каменной ограде растворил сам староста. С ним была и вся сельская верхушка. Они несли изображения своих богов, хлеб, вино и погоняли перед собой шесть белых бычков.

Сельский жрец затянул молитву, но Каранни, не дослушав его, повел войско вперед, в центр села, туда, где высился храм. Там, сложив руки на груди, толпилось довольно много жрецов. Они низко поклонились престолонаследнику.

— Сколько в этом храме жрецов? — спросил Каранни у Артит Арара.

Военачальник глянул сначала на старосту. Тот опустил голову, и Артит Арар сказал:

— При храме сто двадцать жрецов, божественный…

— Целый муравейник развели! — сердито бросил Каранни. — Очень много. Наши боги не обидятся, если половину ваших жрецов я заберу к себе на службу, воинами в Драконов полк.

И он соскочил с колесницы, обнял старосту, затем отломил кусок хлеба, обмакнул его в вино и съел.

— Договорились, староста?

— Твоими, государь, устами вещают боги! — выпалил староста. — И желания твои да исполнятся ныне и впредь!

Каранни сам отобрал среди жрецов шестьдесят человек, из тех, кто помоложе, и передал их верховному военачальнику Каш Бихуни.

— Боги бывают довольны, когда враг испытывает страх перед силой и мощью нашего войска! — сказал он новобранцам. — Они ведь тоже участвуют в наших войнах. Из этого следует, что вы как служили небесам, так и будете им служить.

Каранни провел в селе Тирарич целый день. Специальным указом он провозгласил это село государевым. Артит Арару ничего не оставалось, кроме как, скрывая недовольство, согласно кивнуть царевичу.

Из села выехали уже на закате. Достигнув берега Ерасха, сделали привал. Артит Арар сказал, что именно тут наиболее удобная переправа.

Река была довольно спокойна. У берега раскачивались плоты.

Открытое поле, ночь, таинственные звуки. Небо словно осело, и боги совсем-совсем близко. А с ними и Нуар, которую он оставил на острове в море Наири…

Лагерь мало-помалу затих.

Утром, когда Каранни вышел из шатра, войско только пробуждалось под барабанный перестук и под звуки рожков. И на этот раз Каранни увидел у своего шатра стоящего, как на страже, Артит Арара. Он, как обычно, почтительно поздоровался с царевичем, хотя в сердце еще занозой сидела обида за потерю Тирарича.

Каранни, ответив на приветствие, проговорил:

— Небо над твоими владениями доброе, брат мой Артит Арар. Оно этой ночью наградило меня встречей с богиней Нуар, которая явилась мне в образе другой Нуар, оставленной мною на острове в море Наири, и я этим очень доволен. Доволен, но испуган тоже. Неужели она вечно будет преследовать меня?..

— Не держи худого на уме, божественный. Богиня Нуар является тому, к кому она благоволит. Считай, что будешь жить долго и счастливо.

Река бурлила. Это Нуар играла с водой. Неужели богиня Нуар сделает так, что я забуду Мари-Луйс? Нет, нет! Отведи от меня все соблазны, Нуар! Убереги от колдовских чар!

Река бурлила. Вода в ней тяжелая, бурая, будто медь растворили. В камышах копошились дикие утки. То там, то тут взлетали и кружили в небе аисты. Вот один из них ринулся в камыши и тут же взлетел, сжимая в когтях змею. Убить змею — дело доброе, только при этом нельзя произносить чье-либо имя. Считается, что названный тут же помрет.

Каранни испугался: ведь имя Нуар было у него на языке. Он приказал грузиться на плоты и сам с берега прыгнул на один из них.

— Ты уверен, Артит Арар, что твой плот не унесет меня в объятия властительницы морей и рек богини Цовинар? В последнее время многие богини жаждут прибрать меня.

— Ерасх наш хоть и не из добрых, но государей почитает, божественный! Будь спокоен.

Рабы Артит Арара, правившие сильно отяжелевшими плотами, затянули песнь о Ерасхе…

Некогда на месте Айраратской долины было море. Синее-синее. И жили в нем нимфы. Жила и Цовинар. Рассердилась как-то богиня Цовинар на Сьюнакские горы[12] за то, что перекрыли дорогу воде и с высоты своей вожделенно взирали, как она бьется в теснине. Рассердилась и попросила бога Шанта наслать гром и молнии. С помощью молний Цовинар рассекла горы и открыла путь воде. Потекла вода и стала рекою Ерасх. Влилась она в Каспийское море, омывающее восточные земли армян. И Цовинар переселилась в это море…

Об этом пели рабы-плотогоны, переплывая с правого на левый берег Ерасха, где раскинулось Шарурское плато.

На левобережье прибывших встречали толпы людей. И у этих в руках тоже были изображения их богов. Всюду горели костры. Народ восторженно приветствовал престолонаследника.

Артит Арар пригласил царевича к огню, но Каранни пошел посмотреть, как войско сходит на берег.

— Трогаемся сейчас же!

— Как пожелаешь. Но куда, божественный?

— В Нахичеван.

Костры погасли.

Нахичеванская долина благоухала цветущими садами. Дозревал ячмень, входили в силу рисовые поля. В пути встречались телеги, запряженные быками. Крестьяне торопливо съезжали с дороги и, скатившись с телеги, простирались на земле. Жители сел, через которые проезжало войско, высыпали на улицу с зелеными ветками, с кувшинами, полными вина. И все радостно приветствовали царевича.

— Славься, славься, земля армянская!

— Славься, наш царевич Каранни!.. — кричали люди и лили священную воду под колесницу Каранни, на его воинов…

Город-крепость Нахичеван торжественно встретил престолонаследника. Каранни прежде всего проследовал в храм, чтобы принести бычков в жертву реке Дзюнакан, протекающей вдоль города. Собралось очень много народу. Жрецы стали освящать воду, хлеб.

— Много, безмерно много жрецов в твоем краю! — заметил Каранни Артит Арару.

Ночь царевич провел в шатре неподалеку от храма. Проснувшись с рассветом, он выразил желание посмотреть знаменитые изделия местных ткачей. Артит Арар попытался отговорить его:

— Там дым и смрад. Это не доставит тебе удовольствия, божественный. В мастерских очень тяжелый дух…

— Если доставляет удовольствие носить одежды из тончайших тканей, производимых только здесь, в Нахичеване, в городе нашего всеславного прародителя Гайка, то дым и смрад этих мастерских тоже надо принимать как должное. Идем.

Нахичеван — город глинобитный, расположен на равнине, но весь обнесен сильно укрепленной крепостной стеной, сооруженной еще самим Гайком. Огромные камни искусно пригнаны один к одному.

Мастерские располагались на окраине города. Едва Каранни там появился, надсмотрщик словно голову потерял. Царевич вошел в помещение, где скручивали в рулоны уже готовые ткани. Мастера и подручные кинулись наземь. Они все были в краске, лица бескровные, изможденные.

— Рабы пусть выйдут, а мастера поднимитесь, — сказал Каранни и, подойдя поближе, потрогал еще горячую ткань, на которой проступал чуть видный, тонкий рисунок. — Вы сами создаете эти узоры?

— Сами, — несмело проговорил в ответ старший мастер.

— А что они означают?

— Не знаю, как объяснить, — смутился мастер. — Вот эта волнистая линия, она как символ воды, государь наш… А эти звездочки вроде бы наше небо. Круг-колесо — жизнь и смерть, смерть и воскресение…

Каранни вспомнил, что видел в Тавруберане точно так же расписанную гату[13].

Здесь он с удивлением наблюдал и то, как готовят необыкновенную по яркости красную краску из знаменитого вордан кармира. Собирают этих червячков на берегу Ерасха в камышовых зарослях. И тут вспомнилось еще и то, что египетская царица часто просит у них именно эту краску. Остальные краски — зеленую, оранжевую и другие — готовят из местных растений…

Покидая красильню, Каранни обратился к старшему мастеру:

— Не мог бы ты подарить мне несколько человек из своих помощников, а то и из детей своих? Я тоже хочу начать в Куммахе изготовление тканей.

— Что ж, это возможно, государь наш, — охотно согласился мастер. — Мы ведь все твои подданные. Боги сотворили нас для того, чтобы мы верно служили царю. Желание твое будет исполнено.

Вечером Каранни пригласил старшего мастера к себе в шатер. И тут они порешили, сколько ткачей и с каким снаряжением следует отправить в Куммаху. Затем Каранни объявил старшему мастеру, что отныне он свободный человек и получает в свое владение нахичеванское побережье реки Дзюнакан.

После ночного осмотра крепостного ограждения Нахичевана Каранни один пришел к себе в шатер. И вдруг почувствовал какую-то опасность. Из-за полога высунулась маленькая головка с испуганными глазками. Каранни с трудом узнал одну из своих лазутчиц, жрицу-карлицу. Он тут же затолкал ее обратно за полог, сунул ей в руку сласти и нетерпеливо потребовал:

— Ешь и рассказывай, что принесла на хвосте.

Жрица накинулась на медовую коврижку.

— В Мецаморе живут три переодетых хеттских жреца.

— А что им там надо?

— Хотят выкрасть секрет, как делать бронзу, прекрасный царевич! А ты и вправду очень красив, божественный! — жадно давясь сластями, выпалила карлица. — Воры они, эти хетты, мой венценосный повелитель, властитель языка моего, но не тела. И староста Мецамора тоже вор. Хеттские жрецы подкупили его.

— Артит Арар в этом замешан?

— Нет, не замешан.

Каранни облегченно вздохнул. Это хорошо, что властитель Айраратской земли невиновен. И он вышел из шатра. Неподалеку стояли и разговаривали сыновья родоначальника Андзева и Артит Арар. Царевич поприветствовал их и сказал:

— Моя звезда показывает, что надо трогаться в путь.

Спустя три дня, уже миновав долины Шарура и Дуина, Каранни и все его войско подошли к крепостным стенам и башням Эребуни[14]. Это была резиденция Артита Арара. Еще издали, из-за стены, виднелись круглый купол храма бога Тейшеба и языки пламени священного огня.

День был на исходе, воины надеялись на отдых, но престолонаследник вдруг объявил, что он хочет вечернюю молитву совершить в Мецаморе.

И Артит Арара, и староста Эребуни, и вся местная знать почувствовали себя обиженными оттого, что престолонаследник не погостит у них. Но делать было нечего; проглотив обиду, им оставалось только утешать друг друга.

Прошли через мост, перекинутый над бурной рекой Ильдаруни, протекавшей у самой крепостной стены. По обоим концам мост венчали каменные изображения драконов. Прирезали пару телков и мясо оставили в жертву этим драконам, положив его прямо на них.

Долина была обширной, дорога хорошая. Кони, впряженные в колесницу, неслись галопом. Артит Арар, восхищавшийся отвагой престолонаследника в этой бешеной скачке, все гадал, отчего тот не почтил его дом.

Ворота Мецамора отворились мгновенно, словно под действием звуков литавр, сопровождавших войско в пути. Каранни промчался через ворота в своей колеснице, когда тяжелые створки еще не полностью распахнулись, и распорядился тут же закрыть ворота и приставить к ним усиленный отряд стражников.

— В городе есть тайные ходы? — спросил он у Артит Арара.

— Да, конечно.

— Прикажи перекрыть их. И всюду приставь надежных людей, чтобы никого не выпускали из города!

В момент, когда стража закрывала ворота Мецамора, к ним на рысях подскочила колесница.

— Не закрывайте ворота, э-эй!

Это был Таги-Усак. На колеснице его развевался флаг царицы Мари-Луйс.

Недобрые мысли пронеслись в голове у Каранни, но астролог царского двора не казался встревоженным, хотя почему-то был облачен в жреческий хитон.

— Ты чего это вырядился жрецом? — еще издали крикнул Каранни.

Таги-Усак соскочил с колесницы, подошел к престолонаследнику и смиренно опустился перед ним на колени.

— Твоя супруга-царица приветствует тебя, всеми нами высокочтимый, божественный Каранни!

— Все ли ладно у моей жены?

— Ее оберегает сам бог Мажан-Арамазд, государь мой. Приветствуя тебя, царица просит передать, что денно и нощно молится о твоем благополучии и удаче. А жрецом я оделся, божественный, потому что прибыл в обсерваторию Мецамора наблюдать созвездие Ориона. Это ведь наша лучшая обсерватория.

— Что верно, то верно, — согласился престолонаследник. — Ну, следуй за мной.

Появился перепуганный староста Мецамора. Высокий, статный, в дорогом одеянии, хорошо вооруженный. Он был растерян, не ожидал приезда таких гостей. Слыханное ли дело: не только властитель Айраратской земли — сам престолонаследник пожаловал. Староста опустился наземь и воздел руки к небу, готовый произнести слова приветствия, но в этот миг Каранни рванул с места свою колесницу и поехал прямо на него — так орел падает на добычу, чтоб унести ее в когтях.

Никто и опомниться не успел, а царевич уже втащил старосту на колесницу и, усадив рядом с собой, что есть силы стеганул коней.

У входа в храм стояли на страже жрецы. Каранни спрыгнул на землю и поволок за собой старосту Мецамора.

— Все на колени! — закричал он на жрецов. — Перед вами престолонаследник.

Жрецы вмиг распростерлись на земле.

— Только ты, — сказал Каранни, обращаясь к Артит Арару, — и Таги-Усак войдете со мной внутрь. Всем остальным окружить храм и ждать моих дальнейших распоряжений. Всякого, кто попытается выйти из храма, убивать на месте!

Волоча за собой полуживого от страха старосту Мецамора, Каранни прошел мимо всех святых идолов храма, не замечая их.

В дальнем конце храма столпились встревоженные жрецы, старший из них вдруг взревел:

— Кто это? Что за нечестивец осмеливается осквернять храм?!

— Ты сам осквернитель и нечестивец! Собачье отродье! Немедленно созвать сюда всех жрецов! И зажгите светильники! И свечи тоже!

Артит Арар понимал, что в Мецаморе произошло что-то страшное, ведомое царевичу и неведомое ему.

Все жрецы, которых тут была не одна сотня, сошлись под круглым сводом храма и стали рядами.

— Как вы встречаете своего царя? Ни в ком из вас ни капли стыда не осталось! Такова ваша преданность царствующему дому?! — И, обернувшись к распростертому за его спиной старосте Мецамора, Каранни крикнул: — А ну встань, отринутый богами! И отвечайте все: есть тут у вас хеттские жрецы?

Старший жрец, сложив руки на груди и склонив голову, тихо и спокойно проговорил:

— Нет, божественный наш государь. Хеттских жрецов в храме нет.

Каранни схватил его за ворот:

— Нет, говоришь? А если найдем? Смотри тогда! Велю всех вас до единого сжечь!..

И он пошел по рядам, внимательно вглядываясь в каждого из жрецов.

По внешности очень трудно было отличить хеттов от армян. Дернув одного из жрецов за руку, царевич крикнул:

— А ну спой!

Жрец задрожал.

— Что петь, божественный?

— Восславь светоносную богиню Эпит-Анаит. Спой гимн в ее честь!

Жрец смело начал петь. Каранни жестом руки остановил его. Ясно, этот — армянин.

— Следующий.

Девять жрецов правильно пели славу Эпит-Анаит, гимн, который исполняется обычно раз в году, в праздник святого дня этой богини. Но вот один вдруг сказал, что не знает гимна. Каранни уставился на него и словно бы приметил в глазах жреца отражение пустынных далей чужой земли.

— Пой!!!

— Государь мой, будь милосердным! Я не знаю этого гимна! Пощади!

Каранни ударил его головой об стену.

— Ты хорошо владеешь нашим языком, подлый вор!

Схватив горящую свечу, Каранни поднес ее к бороде старосты Мецамора и, показав на хетта, спросил:

— Ну так что? Один уже — вот он! Ты видишь его?

— Да, да… Вот он, один…

— А теперь укажи нам остальных хеттов.

Только тут Артит Арар понял, что происходит на его земле, в подчиненном ему городе. В отчаянии он схватился за голову, которая, казалось, вот-вот расколется надвое.

Без всякого разбирательства и дальнейших расспросов Каранни решил не только хеттских, но и армянских жрецов предать сожжению на костре, всех до единого, и правых, и неправых.

— Как ты относишься к моему решению, звездочет? — спросил царевич, обернувшись к стоявшему за ним Таги-Усаку.

— Ты всегда прав, государь наш…

— Есть среди этих жрецов невиновные?

— Невиновны только звезды, божественный, — отвечал Таги-Усак. — Может, считаешь и меня в чем-то повинным, тогда покарай. Не сегодня, так завтра конца не миновать. И мне, и всем людям. И всему на свете. Вечного нет ничего. Само понятие вечность есть ложь.

— Какой бог внушает тебе уверенность, что среди караемых мною нет невиновных? Ответь, Таги-Усак.

— Мне все внушает только моя владычица царица, божественная Мари-Луйс! Все, что движется и неподвижно, в небесах мертво, а потому лишено силы внушать и вдохновлять! И эта мертвенность, это безмолвие необоримы, вечны!

— А Земля? Что ты скажешь о Земле?

— Тебе понятно мое толкование, владеющий несметным войском государь наш? Понятно, о чем я говорил?.. А Земля? Земля имеет форму шара, окруженного водными парами и воздухом, которым мы дышим. Земля тоже лишена возможности внушать. То, что воры-хетты находятся здесь, тебе внушили — дали знать — не Земля и не боги небесные, а смертный человек.

Каранни вспомнил карлицу-лазутчицу. Где она?.. Златокованый памятник надо воздвигнуть в ее честь.

А Таги-Усак продолжал:

— Надо перекрыть и разрушить все дороги, которые ведут из Хеттского царства в нашу страну. И первым делом дорогу на Мецамор. Прикажи разобрать все мосты на пограничных реках, чтобы враг не мог пройти к нам и нанести урон.

Каранни с восхищением взглянул на него.

— Ты, звездочет, заронил мне в душу подозрение. Неужто не властью богов нас окружают? Ведь я могу за твою дерзость по отношению к богам бросить тебя в костер!

— Такое наказание не ново для астрологов, государь наш. За правду можно и в огне сгореть. До каких пор человеку жить как слепому, в вечной тьме…

Каранни прервал этот разговор и спросил, не пожелает ли астролог последовать за ним на восток.

Таги-Усак смиренно склонился и тихо сказал:

— С большим бы удовольствием, государь. Но я могу в чужих краях открыть нечто такое, что потревожит твою душу. Неведение о положении звезд и их предначертании бывает по большей части полезным для правителей. К тому же моего возвращения ждет твоя прекрасноликая супруга, наша царица Мари-Луйс. Я должен провести наблюдение за движением звезды Гайка и поспешить обратно в Нерик.

Каранни не настаивал на своем предложении.

На площади перед храмом развели огромный костер. Жрецов связали, покидали в костер и всех сожгли.

Наутро, проснувшись, горожане содрогнулись, увидев то, что осталось на месте костра. Увидели оци и повешенных на колоннах храма старосту Мецамора, всех его жен, детей и домочадцев. Никто не узнал, за что наказаны жрецы и староста. Никто не отважился задать такой вопрос не только соседу, но даже кому-то из близких.

Занимаясь целыми днями обучением новобранцев, Каранни почти не бывал в Мецаморе. Но однажды он решил съездить на медеплавильни.

Мецамор — прибрежный город в холмистой части Айраратской долины, расположенный прямо напротив Масиса, слева от Ерасха. Река Мецамор, огибающая этот город, берет свое начало неподалеку, в камышах и в рощах священных белых кленов, там, где обилие подземных вод.

Горновой, синеглазый, высокорослый, совсем еще молодой человек, вызвался проводить царевича в подземелье. Каранни на миг подумалось, не в бездну ли он его ведет, может, хетты дознались о расправе над своими лазутчиками и уготовили месть — безвестную гибель престолонаследника в этих топях?.. Хорошо, что вовремя подоспел. Непременно надо будет одарить жрицу-карлицу. Дам ей рабов, землю и… мужа. Да, да, и мужа тоже. И еще все имущество повешенного старосты. Сегодня же надо написать царю хеттов Мурсилису, пристыдить его за то, что все засылает и засылает лазутчиков… Но Каранни тут же отказался от мысли о письме. Псу мяса не кидай, узнает, что прежних воров прикончили, новых зашлет. Пусть лучше пока ждет, надеется на возвращение своих людей…

Вошли в довольно просторное помещение. Свет падал в него сверху. В нишах полыхали языки высокого пламени. На помощниках горнового были только кожаные передники да деревянные башмаки. Из каменного ложа, где шла плавка, по наклонной канаве тонким ручейком стекал расплавленный металл. Каранни, внимательно глядя на него, сказал:

— Он какой-то белый…

— Да, государь наш, медь вообще-то красноватая, но, когда соединяется с оловом, светлеет. Получается бронза, более твердый сплав. Режет все, что пожелаешь. Сейчас покажу.

Один из помощников протянул ему какое-то оружие с заточенным концом.

— Это напильник, божественный. Смотри!

Один из помощников протянул ему какое-то оружие с заметную стружку.

— Хвала тебе! Это чудо! А ну прибавьте свет!

Зажгли факелы. Каранни сел на литую скамью и, обращаясь к Артит Арару, сказал:

— Закажи этому горновому, пусть отольют статую, воздвигнут ее в храме и заведут обряд поклонения Мецамору, пусть приносят во имя его в жертву девять бычков и в два раза того больше овец. Мецамор — это защитная броня царства моего отца!

Артит Арар с готовностью поклонился:

— Все будет исполнено, божественный!

А горновой продемонстрировал еще одно чудо. Выкованным своими руками мечом он рубанул по медной броне, и она разлетелась на несколько частей.

Один из сыновей Андзева взял у горнового меч и ударил по его лезвию своим мечом, который тут же разлетелся надвое.

Все были восхищены и удивлены.

Каранни заметил, что на рукояти меча горнового выгравированы какие-то письмена.

— На каком языке это написано? — спросил он.

— На нашем, армянском.

Каранни такого никогда не видел, хотя хорошо знает ассирийско-вавилонские и хеттские знаки письма.

— Откуда ты взял эти знаки?

— Спроси у Таги-Усака, государь, — ответил горновой. — Он расскажет подробнее, так как сам их отыскал.

Таги-Усак стоял в отдалении.

— А ну, подойди! — подозвал его Каранни. — Как ты их нашел?

— Поиск — начало всех начал, божественный. На скалистых берегах Гегамского моря и в высоких Сисаканских горах на отшлифованных глыбах начертано много таких знаков. И по всему видно, что они древние. Куда древнее Мецамора с его медеплавильнями.

— А смысл их тебе понятен?

— Знаки на скалах я еще не распознал, божественный. Но вот эти двенадцать знаков мною изучены и поняты. Если хочешь, я и тебе открою их значение.

Каранни думал уже о другом, о том, что, если колеса его колесницы оковать обручами из здешнего металла, они будут служить дольше и надежнее. А какою может быть броня из него!.. Воины станут неуязвимы…

Перед ним открывался мир новых, необыкновенных возможностей.

Горновой показал престолонаследнику и его свите все помещения медеплавильни.

Когда они вышли из подземелья, был уже вечер.

— Сколько у тебя детей? — спросил Каранни у горнового.

— Двенадцать, государь наш. И все — твои верные рабы.

— От скольких жен?

— От трех, божественный. Три жены у меня.

— А не хочешь ли иметь еще одну?

— Как прикажешь, божественный.

Каранни заспешил по тропинке, ведущей вверх. Горновой и все остальные едва поспевали за ним, так быстро он шел.

Царевич решил одарить горнового: дать ему в жены одну из своих многочисленных сестер.

— Уже отправляешься? — спросил Каранни у Таги-Усака.

— Да, я закончил свое дело. Надо спешить к царице, которой я служу.

— Хетты притесняют царицу?

— Добиваются, чтобы она разрешила приносить в жертву богу Шанту человека. Царица не разрешает им этого.

— И правильно делает. Пусть стоит на своем. А еще старайтесь, чтобы они ни в коем случае не вызвали вас на столкновения. По крайней мере до моего возвращения. У меня есть своя задумка. Не опережайте время.

Каранни поручил Таги-Усаку заехать на пути в Куммаху и выслать оттуда одну из его сестер сюда, в Мецамор. На этом астролог распрощался и отбыл.

Ночь Каранни почти не спал, все ходил по комнате из конца в конец. Беспокойные думы обуревали его: что ждет впереди, какие предстоят пути-дороги?.. Среди ночи послал вдруг за сыновьями Андзева, а сам постучался и поднял Каш Бихуни и Артит Арара.

Вскоре все сошлись. Царевич велел подать вина. Тревожила его царица. Кровь у нее горячая, чего доброго, хетты втянут ее в свару. А сейчас это не ко времени. И жаль, не послал ей никаких подарков с Таги-Усаком. Уж не стал ли он совсем равнодушен к ней?..

Стол был накрыт. Все сели.

— С тобой есть кто-нибудь из Кохбы? — спросил царевич у Артит Арара.

— Да, государь. Позвать?

— Позови.

Вошел желтолицый коротышка. Это был староста Кохбы. Глядя на него, Каранни не удержался от смеха. Налив ему полный кубок вина, сказал:

— Пей, недоросток. И поведай, куда ты отправляешь соль? Соль Кохбы — великое благо и богатство земли моего отца. А?..

— Я?.. Никуда не отправляю, — растерянно забормотал староста. — Из Вавилона приезжают и увозят нашу соль, государь. А взамен мы получаем ткани, шелка, парчу, хлопок…

— И все это тебе одному? — усмехнулся Каранни.

Староста бухнулся ему в ноги и стал отбивать поклоны.

— Так издавна заведено, божественный. За соль мы подати не платим…

— Кончай! — резко оборвал его Каранни и тут же пожалел. Стоит ли сердиться на этакого жалкого человека. — Пей лучше, остуди язык. В такую ночь я не расположен прикончить даже тебе подобную мелочь. Мецамор поразил меня. Я сейчас добр, в гостях ведь. А ты заруби на носу, коротышка: отныне будешь поровну делиться солью с Мецамором. Слыхал, половина им. Не меньше.

Староста залпом выпил вино и протянул кубок царевичу:

— Если ты самолично еще раз наполнишь мой кубок, божественный, все будет, как пожелаешь!..

Каранни от души расхохотался. Артит Арар вспомнил сказочного младенца Вардгеса. Он тоже так смеялся в пещерах горы Ара. Артиту Арара доводилось раза два самому слышать этот смех. Младенец Вардгес — полубог. Он — водяной. Обитает в верховьях реки Карсах. Вина, как Каранни, не пьет. Предпочитает, говорят, брагу, которую, кстати, охотно попивает и этот коротышка-староста, заедая ее жареной чечевицей, любимым лакомством жрецов.

Каранни предал сожжению всех мецаморских жрецов, и теперь в храме нет служителей. Артит Арар и сам бы, своими руками сжег, уничтожил всех этих жрецов, мерзких чревоугодников, средоточие всего злого, гнойник в сердце земли. Но, увы, его рука не поднималась против них. О великий Мажан-Арамазд, что они наделали, эти жрецы?! Предательством хотели лишить нас силы и мощи, способствовать тому, чтобы хеттский царь прибрал все себе?..

Каш Бихуни не переставая жевал сушеный изюм и жареную чечевицу.

Каранни опустил кубок на скатерть.

— Уберите все! — приказал он слугам и, обращаясь к Артит Арару, решительно проговорил: — Твой город надо стереть с лица земли. А жителей вывезти куда пожелаешь.

Артит Арар смиренно склонил голову, но в душе вскипела боль: Мецамор приносит ему большой доход. Как же лишиться всего этого?..

Каранни не распространялся, твердо сказал только следующее: Мецамор будет разрушен. Останутся там лишь медеплавильни, упрятанные в подземелье, подальше от чужих глаз, чтобы никто не знал их месторасположение и никто не имел бы туда доступа. У каждого работающего в медеплавильнях оттуда всего одна дорога — на кладбище.

Закончив с распоряжениями, царевич заявил, что хочет попариться в бане. Мецаморская баня состояла из трех помещений: в первом бассейн с холодной водой, во втором — с горячей и в третьем — парная. Пол снизу подогревался, и потому везде было тепло. Странно, но и тут вдруг вспомнилась Нуар, и сердце сдавила тоска.

На следующий день со всеми своими полками, со всеми родоначальниками престолонаследник покинул эти места, оставив в Мецаморе лишь Каш Бихуни, чтобы помог Артит Арару разрушить город.

Сначала они вступили в Кумайри-Ширак. Там царевича встретили с подобающими почестями. Оттуда завернули в Басиан и проследовали прямо к нефтяным месторождениям.

Дочерна загорелые и вымазанные нефтью рабы наматывали на конец длинной деревянной жерди войлок, опускали ее в заполненные нефтью глубокие ямы. Войлок намокал, рабы извлекали жердь и выжимали нефть в глиняные чаши.

Каранни объявил, что половина нефти должна поступать царствующему дому, и выехал по направлению близлежащего владения рода Габегов. Их жилища были устроены в подземельях, селились они там вместе с домашними животными, в ужасной грязи.

Каранни потребовал, чтобы для скота отвели особые помещения и люди впредь жили отдельно и в чистоте.

— Вы же погибаете в этом зловонии! И дети у вас больные. Если и выживают, то негодны к воинской службе. Уберите скот из своих жилищ, и боги снизойдут к вам, станут милостивыми.

На земле Габегов, как сказали царевичу, в лесу живет дикое племя. Каранни хотел встретиться с его предводителями, но это ему не удалось. Едва царевы люди заходили в лес, его обитатели как сквозь землю проваливались.

Объехав все ближайшие провинции, Каранни возвратился в Мецамор, когда в его окрестностях уже отцвели абрикосовые сады. От города почти ничего не осталось.

— Все исполнили, как ты приказал, божественный! — доложил Каш Бихуни.

— А из сестер моих кто-нибудь прибыл?

— Да, как раз сегодня.

От Мецамора осталась только та часть, где среди скал в пещерах скрывались медеплавильни. Сохранили в целости и дом старшего горнового да несколько жилищ в подземелье, которые еще присыпали сверху, чтобы их вовсе не было видно.

Каранни поспешил в шатер, раскинутый на берегу реки, где разместилась со всей своей челядью и служанками его сестра. У него их более тридцати. Интересно, кого выбрал Таги-Усак?.. Многие уже замужем — за родоначальниками, военачальниками и даже за жрецами. Но и незамужних хватает. Интересно, какая из них…

Над шатром развевалось царское знамя. У входа стояли на страже два воина.

Каранни раздвинул полог, закрывающий вход.

— Где ты, сестра? Покажись.

Служанки тут же разбежались и забились в темные углы. Внутри шатра был еще один полог. Вот раздвинулся и он. Каранни увидел сестру.

— Приветствую тебя, дорогая! Ты умница, что отозвалась на мою просьбу, приехала.

Сестра прослезилась, прижимаясь к его высокому плечу. Каранни тем временем силился припомнить, от какой из отцовых жен эта его сестра. Но так и не вспомнил. Он подвел ее к возвышению, убранному коврами и подушками, бережно усадил и спросил:

— Как там наш отец, сестричка?

— Волею богов пока жив.

— А что ты знаешь о царице?

— Она ведь отбыла на поклонение в Нерик… И еще не вернулась. Астролог Таги-Усак, передав мне о твоем желании, поспешил к царице.

— А как твоя мать?

— Моя мать? — с удивлением переспросила сестра. — Моей матери нет, сын моего отца. Она уже давно подарила свет своего солнца тебе, брат мой.

И тут Каранни вспомнил ту жену своего отца, которая родила эту девушку. Он нежно погладил ее густые волосы.

— Если я просватаю тебя за достойного человека, не станешь противиться?

В глазах девушки промелькнуло удивление.

— Я никогда не посмею воспротивиться желанию своего божественного брата, если бы он даже решил отдать меня за последнего нищего.

Каранни поцеловал ей руку.

— О умница моя, сестричка, украшение прекраснейшего, богопрестольного города Куммахи. Ты и здесь будешь чувствовать себя в объятиях добра и света. Будешь окружена любовью. Будешь жить в этой священной Айраратской земле, подобно богине Атик, которая, не ведая смерти, именно через смерть вечно жива.

Брат и сестра долго беседовали. Но она так и не спросила, кто предназначен ей в мужья, есть ли у него еще жены и сколько их. Что спрашивать, решение принято волею богов. В этом мире и пчела не сядет на цветок, не будь на то воли богов.

Каранни еще раз обнял сестру и покинул ее.

Придя в лагерь, где уже установили его шатер, он собрал совет старейшин. Пригласил также и горнового. Тот пришел празднично одетый. Каранни отметил, что горновой ко всему еще и хорош собой, и вид у него очень мужественный. Надо надеяться, что сестра не будет в обиде.

— Я исполняю свое обещание, горновой! — торжественно заговорил царевич. — Сестра моя, которая волею богов и по моему желанию станет твоей женой, уже прибыла.

Горновой опустился на колени и трижды отбил земной поклон.

— Но, получая мою сестру, ты всех остальных своих жен посадишь под замок и забудешь, что они у тебя были!

Горновой опять молча поклонился.

— Отныне, — продолжал Каранни, — я объявляю тебя членом царской семьи, царевым зятем!

И это уже было неожиданным не только для горнового, но и для всех собравшихся на совет в шатер престолонаследника. Каш Бихуни рукой придушил кашель в горле, а Артит Арар невольно заскрипел зубами.

— Что, родоначальник Артит Арар, может, я неправое дело вершу?

— Абсолютно правое, государь! — поспешил заверить Артит Арар. — Твоими устами глаголят боги!

Горновой не осмелился поднять головы. От волнения он весь был в испарине и словно грезил. Голос престолонаследника доходил до него как сквозь стену.

— Твое место отныне второе после Артит Арара, слева от него. Ты великий мастер своего дела. Но хоть и связан теперь с родством с царским домом, по-прежнему подчинен Артит Арару. Да будет так!

— Да будет так! — повторили все хором.

Каранни подозвал своего писца, велел ему вписать горнового в царский род.

«По воле отца моего, царя земли нашей и войска, посредника между мирскими и небесными силами, по воле единого и всесильного в небесах бога Мажан-Арамазда и богоподобного в миру царя Уганны да будет так!»

Писец выводил медным резцом на вощеной доске то, что диктовал ему престолонаследник, а Каранни вдруг словно услышал голос вещающего Таги-Усака: «Боги-звезды да сотрут в памяти людской и имя и род того, кто воспротивится твоей воле! Да уйдет в землю и корень и семя его, не зная воскрешения! Боги-звезды благословляют все твои деяния!»

Хорошо бы, если так…

Престолонаследник приложился к грамоте своим перстнем-печаткой. За ним то же самое сделали родоначальники.

— Да будет так!..

Все обнялись и расцеловались с горновым. Каранни приказал своим слугам облачить его в подобающей члену царской семьи дорогой хитон и подпоясать алым кушаком.

Свадебный обряд состоялся в тот же день, по-царски пышный и щедрый. Каранни подарил сестре полсотни рабов.

— А ты жаден и скуп, — сказал Каш Бихуни Артит Арару.

— Почему? — поразился Артит Арар и со зла чуть не бросил ему в лицо слово оскорбления, но вовремя удержался, вспомнив, что верховный военачальник из числа самых приближенных царевых людей. — Скажи, почему так считаешь?

— Престолонаследник уже столь длительное время находится в твоих владениях, а ты не преподнес ему ничего стоящего. Это по меньшей мере удивительно, и у него есть все основания внутренне вознегодовать.

Все, что Артит Арар съел и выпил за этот день, стало вдруг ему поперек горла. И хоть он сейчас ненавидел Каш Бихуни, но, понимая весь ужас своего незадачливого промаха, взмолился, схватив его за пояс:

— Помоги, брат мой, подскажи, что мне подарить престолонаследнику, особенно в такой день?

— Ну, — пожал плечами Каш Бихуни, — во всяком случае, что-нибудь очень значительное из своих богатейших владений. Вспомни, что в других провинциях царскому дому принадлежат те или иные запасы недр, скажем, каменная соль, нефть и разное другое.

Артит Арар с отчаянием взирал на Каш Бихуни.

— Так что же мне-то преподнести ему, чтобы было достаточно весомым?..

— К примеру, медеплавильни Мецамора, Нахичеван со всеми его окрестными землями, нефтеносный Басиан. Не так уж это и много, но… Престолонаследник человек сурового права, не забывай об этом.

Артит Арар почувствовал себя вконец ограбленным. Но другого пути не было, и он вынужден был последовать совету верховного военачальника, который скорее имел силу приказа. На следующий же день, когда знать снова собралась в застолье, он при всех объявил, что дарит престолонаследнику Каранни и царице Мари-Луйс мецаморские медеплавильни, весь Нахичеван и нефть Басиана.

Каранни хитро подмигнул Каш Бихуни, мол, я доволен тобой, мудрец.

Тут же была составлена дарственная грамота, подкрепленная подписями и печатями.

На рассвете следующего дня Каранни, попрощавшись с сестрою и зятем, двинулся в путь к горам Сисакана.

Весна миловала.

Пышно цвел шиповник. В Нерике установилась жаркая погода.

На площади перед храмом толпилось великое множество армян и хеттов, прибывших на поклонение. И жрецов тут было — армянских и хеттских — тоже видимо-невидимо, несколько сотен. Они все сгрудились перед самым входом в храм бога Шанта и ждали, когда начнется обряд.

Арванд Бихуни и Кама Вараш были облачены в одинаковые хитоны. У армянского жреца расчесанные на прямой пробор длинные космы спадали на плечи. Борода у него завивалась. Великий жрец хеттов был обрит наголо.

Каменного идола в образе бога Шанта вынесли из храма и водрузили на возвышение. Белые глазницы его двигались. И весь он время от времени тоже вращался…

А толпа на площади все увеличивалась. Из ближних и дальних домов и улиц шли и шли местные жители-армяне. Иные были в белых хитонах, с зелеными венками на головах. Юноши играли на свирелях, на лирах. Рабы звенели цепями, опутывавшими их ноги и руки. Они все были обриты, но на макушке у каждого оставался нетронутым клок волос. Им не разрешалось украшать себя ивовыми ветками, петь и играть на каком бы то ни было инструменте. Было в толпе и множество жриц в красных хитонах. У каждой на шее висел небольшой сосуд со священной водой, чтобы опрыскивать ею собравшихся, освящать их.

Семеро одетых во все черное жрецов вынесли из храма горящую свечу, зажженную от священного огня, и подошли к идолищу. Оно семь раз обернулось вокруг себя, издавая при этом какие-то ужасающие звуки, затем остановилось ликом в сторону реки Тер Мадон. И тут же все собравшиеся на площади опустились на колени. Хеттские жрецы вынесли из храма еще и другие идолища, обвязали их цепями, чтобы, как считалось, души не отлетели, и стали дуть в рожки, извлекая хриплые и пронзительные звуки, стали кидать камни и пускать стрелы в стены храма, отгонять злых духов. Потом вдруг разом завопили:

— О бог Шант, сам себя породивший, снизойди! Предотврати злую напасть и покарай сошедших с пути, тобою указанного!

Постепенно все входили в экстаз. Толпа на площади раскачивалась, стенала и кричала.

Переодетый и на этот раз женщиной, Арбок Перч испытывал чувство омерзения от всего, что творилось вокруг, но тем не менее старался всюду успеть, все приметить. Сколько истовости, сколько безумия под прикрытием колдовства и заговоров, чего только тут не было. А главное, он все больше убеждался, что и паломники, и жрецы хеттские прячут под своими лохмотьями оружие.

Упившиеся допьяна несколько хеттов колотили в дверь публичного дома. Изнутри спросили:

— Кто там?

— Паломники.

— Хетты или армяне?

— Хетты, хетты. Мы хорошо заплатим.

— Не впустим. А богатства употребите на лечение своих пороков. Мы вас не примем.

Хетты раскричались, потребовали немедленно открыть. Тут к ним подошла целая группа медников во главе с Минаем, и хетты вынуждены были уйти.

А главная процессия тем временем направилась к въездным воротам Нерика. Среди них выделялась Мари-Луйс со своей свитой. Она была вся в белом, на голове жемчужная корона, увенчанная белой голубкой, тоже из жемчуга. Удочеренная ею хеттская девушка, тоже вся в белом, была рядом с царицей. Локоны ее обрамлял венок из белых цветов, в руках она держала лютню, извлекая из нее нежные звуки.

За царицей следовала нерикская знать. Властитель Нерика держал в руках сине-красно-желтое царское знамя с изображенным на нем ликом бога Мажан-Арамазда.

Мари-Луйс приблизилась к собравшимся на площади армянским жрецам, приложилась к рукояти подсвечника, в котором горела свеча, зажженная от священного огня, и подала знак своей свите, чтобы продолжили путь.

Дорогой она краем глаза наблюдала за сбившимися в кучке хеттами, пыталась определить, какое впечатление на них производит ее многочисленная свита и как они себя чувствуют — смелы и решительны или, наоборот, не очень уверены.

Как бы там ни было, но с приближением царицы и хетты тоже покорно опускались на колени.

Мари-Луйс увидела вдруг в толпе Таги-Усака. Прижимая к груди лиру, он стоял в группе медников. Выходит, ему удалось собрать отряд из мастерового люда?.. Царице это пришлось по душе. Однако, когда она приметила рядом с астрологом привлекательную девушку с венком из ивовых ветвей на голове, ей стало не по себе и сердце словно ледяным холодом пронзило. Царица поманила пальцем следующего за нею Арбок Перча и шепотом спросила:

— Кто эта девушка, что стоит рядом с Таги-Усаком?

— Дочь медника Миная, божественная, — ответил Арбок Перч без тени зависти к Таги-Усаку. — Она у него единственная. Зовут Нуар.

— Красивая дочь у Миная! — задумчиво проговорила царица. — Замужняя?

— Ездила на поклонение к морю Наири… Там она принесла свою девственность… на алтарь богам. Твой благословенный супруг Каранни выдал ее замуж, однако человек этот умер в первую брачную ночь, не успев даже воспользоваться своим правом…

— Выходит, дочь Миная — вдова?

— Да… Вдова. Но…

Нуар была очень нарядна, платье отделано драгоценными каменьями. Руки унизаны браслетами и кольцами. Мари-Луйс, глядя на нее, подумала: уж не престолонаследнику ли она подарила свою девственность?..

Что-то вроде ревности шевельнулось в ней.

Кого винить? Себя или эту Нуар? Цари, они ведь в таких случаях безвинны. Им богами разрешено срывать девственность у любой из своих подданных.

Как бы то ни было, а в сердце у Мари-Луйс словно заноза засела.

Процессия торжественно спустилась к берегу священной реки Тер Мадон. Таги-Усак, Нуар и отряд ее отца следовали за царицей. Чуть выше по течению бурлил небольшой водопад, но к запруде, у которой остановилась процессия, вода утихла, и русло тут было очень широкое.

Жрецы, держа над головами маленькие фигурки, изображающие богов, вошли в воду. И царица тоже ступила в реку, а за нею и ее свита. Стали поливать друг друга водой. Всем сделалось весело, кто-то радостно вскрикивал. Особенно ликовали девушки, и среди них Нуар. На запястье ее рук, на босых ногах звенели и сверкали браслеты, разные амулеты. Все на ней было красивым — и цепь на шее, и серьги, и пояс.

Вскоре все вышли из воды. Служанки переодели царицу, сняв с нее все мокрое. Мари-Луйс погладила свою подопечную девушку-хеттку.

— Не замерзла, душа моя?

— Нет, матушка царица! — и девушка поцеловала руку Мари-Луйс.

Арбок Перч демонстративно прошел мимо Нуар, но процедил сквозь зубы:

— Ты бы тоже переоделась, не то простудишься, ошалелая козочка.

Нуар только засмеялась в ответ.

— Царица о тебе спрашивала.

— Обо мне — царица?.. — возликовала Нуар. — И ты, конечно, не поскупился расписать меня?..

— Не гогочи, — резко оборвал ее Арбок Перч. — Ты же вдова. Стыдно.

— Стыдно тебе! — разозлилась Нуар. — Рука того, кому я была отдана в жены, не коснулась меня, знай это и выкинь из головы все, что тебе в нее надул бог лжи.

— Царица очень интересовалась тобою, — хитро ухмыляясь, сказал Арбок Перч.

— Не думаю, что и она, как ее супруг, решит выдать меня замуж.

— А вдруг?..

— Надеюсь, только не за тебя.

Нуар опять весело засмеялась и побежала к своим.

Зарезали и освежевали коз и баранов, стали жарить шашлык. Начинался праздник, который должен длиться девять дней и девять ночей.

Вечером, уходя на покой, Мари-Луйс, явно медля, огляделась вокруг, ища Таги-Усака. Но его нигде не было. Не было и дочери медника Нуар…

В доме медника Миная в этот вечер сверкало море огней. Светильники было чудо как хороши и все разные: то в виде львиной лапы, то головы дракона. Дымок от них тянулся к ердику[15].

Нуар варила рыбу в глиняном горшке и пекла лепешки на раскаленных от огня камнях. Одну из них, пышущую жаром, она протянула Таги-Усаку:

— О такой вкусноте ты небось и не мечтал никогда! Ешь, наслаждайся.

Таги-Усак с удовольствием съел лепешку и спросил:

— Кто тебя научил печь такую прелесть?

— Бабушка моя. А ее никто не учил. Все это от праматери нашей, богини Эпит-Анаит. От великой и светоносной Эпит-Анаит, у которой в ногах лежат львы, чтобы в клочья разрывать таких гордецов, как ты! — Нуар горько улыбнулась.

Таги-Усак сделал вид, что не слышал ее последних слов.

Гости заполонили весь дом. Рассевшись на карпетах[16], они вели неспешные беседы. Это были люди мастеровые, медники, гончары, плотники, каменотесы. Нуар оделила всех лепешками, подала тушеных бобов и пива. Затем, постучав в медный круг на стене, чтоб изгнать злых духов, поставила перед гостями и рыбу. Все принялись за еду.

Хозяин дома говорил более других. Голос его звучал негромко, но уверенно. Остальные в основном согласно покачивали головой.

— В Тондраке обнаружены новые залежи меди, — сообщил Минай. — Наш царевич Каранни, наверно, затем и поехал туда. Поклонение — это только предлог. От хеттов необходимо скрывать, где у нас в стране залегает медь.

— Каранни в наказание уничтожил в Мецаморе всех жрецов и городского старосту, — сказал Таги-Усак.

— За что? — удивился Минай.

— Они прятали у себя хеттских жрецов, которые имели намерение выкрасть секрет производства бронзы, известный только горновым Мецамора.

— О, так это же предательство! — вознегодовал Минай. — И что дальше было?

— А дальше то и было. Каранни покончил со всеми и пресек воровские происки хеттов.

— Благодарение богам! — воздев руки к небу, проговорил медник Минай. — И нашему предку, царю Уганне, тому, что жил еще в седьмом колене до нас! Храброму и отважному. Одно свое славное копье он всадил в землю долины на берегу большой реки, ставшей северной границей лона армян, нашей Армении, а другое копье всадил у берега Урумского моря, на востоке. Третьим он обозначил границу между народом ашшурским[17] и нашей страною с юга. И четвертым определил нашу западную границу, с царством Хеттским, обиталищем сурового и коварного народа. Копья эти вросли в землю, разветвились и зазеленели волею богов, и сейчас это деревья с необъятными стволами, под сенью которых живет и гнездится народ, хранимый девяноста девятью легендарными витязями.

— Свидетельствуем это! — воскликнули все присутствующие.

— Многие реки мира земного берут свое начало в горах нашей страны и уходят в моря!..

— Свидетельствуем это!

— Крыши мира осеняют нашу страну, наш великий дом. И Сис, и Масис, и Кирс, и Арагац, и еще Немровт и Сепухн. И еще, и еще горы и горы окружают родину нашу!

— Свидетельствуем это!..

— Да не прервется речь твоя, Таги-Усак!..

— Звезды небесные вещают твоими устами, брат наш!..

— Слава! Слава тебе…

И, чокнувшись, они все выпили по кружке пива.

— А жрец хеттов Кама Вараш не оставляет намерения принести человека в жертву богу Шанту! — сказал, горестно покачав головой, один из гончаров.

— Опять он настаивает на этом, ненасытный?..

— Да, все говорят…

— Но ведь запрещено! — удивился медник Минай. — Как смеет этот хетт нарушить волю нашей царицы?!

И все замолкли, задумались.

Таги-Усак посмотрел на Нуар. Она разрумянилась от огня и стряпни и была прелестна.

— Мы не позволим этим хеттам творить своеволие на нашей земле! — снова заговорил медник Минай. — Хватит издеваться над человеком, жалеть его надо. Незачем зря кровь проливать. Все до единого поддержим царицу! Не позволим!..

И все повторили за ним:

— Не позволим!..

Ночь. Уже поздно. Нуар вышла проводить Таги-Усака. Ему до боли захотелось обнять ее, но тут вдруг острые ногти вонзились в его плечо.

Это была Мари-Луйс.

Дорогой Артит Арар предложил престолонаследнику искупаться в одном из небольших озер.

— Вода в нем чистая, прозрачная. Сама богиня Цовинар его оберегает. Я буду очень рад, государь мой, если ты посетишь это священное место.

Солнце еще не убрало своих лучей с вершин Котайских гор, когда они подъехали к озеру. Тут жрецы уже принесли в жертву священным водам озера трех белых овец, загодя сюда доставленных…

Каранни в полном вооружении вытянулся в струну, стоя на колеснице, и, показывая жезлом на восток, скомандовал:

— В путь на Сисакан!..

Каш Бихуни внутренне не одобрял похода в Сисакан. Дикие, гористые места, населенные мятежными, воинственными племенами. Зато Урси Айрук и братья Андзев радовались тому, что увидят новые, дотоле им неведомые края родной страны. Радовался и Каранни, он ехал во владения своего тестя.

Артит Арар попросил разрешения проводить престолонаследника до Гегамского озера, где кончаются границы его владений и начинается Сисакан. Каранни вспомнил Таги-Усака и мысленно спросил его: «Не собьемся с дороги, астролог?» — «Не собьетесь, держитесь к востоку от Большой Медведицы, она и поведет вас безошибочно».

Полки построились и тронулись в путь.

Спустя день, когда уже были позади Котайские горы, когда миновали обиталище бога Атиса и впереди завиделось Варажское плоскогорье, Артит Арар сказал:

— Еще немного, и мы будем у озера, божественный.

Здесь все еще было в буйном весеннем цветении. Дороги подсохли и были хорошо накатаны. Колесницы мчались легко и быстро.

И действительно скоро показалось Гегамское озеро — бескрайняя чаша в лоне гор, от горизонта до горизонта.

— Чудо! — воскликнул наконец Каранни после долгого молчаливого созерцания этой невиданной красоты. — Чудо! И какое оно огромное, это Гегамское озеро! Не озеро, а целое море!

— Да, мы и зовем его все больше морем. Отсюда, если, скажем, поехать вдоль берега вправо, целый день скачи, а конца морю не увидишь.

— А что там за корабль плывет?..

— Это остров, божественный. Там обитают сисаканские боги. Хочешь, поплывем туда?

— Нет, не хочу, — ответил Каранни, — устал я от возни с богами.

Ему вспомнились слова жены о том, что люди глубоко заблуждаются, считая, будто боги — начало всех начал.

Вдали вдруг поднялось облако пыли. Артит Арар высказал предположение, что это, должно быть, едет родоначальник Шатлойс, властитель земли Сисаканской. Но вот пыль рассеялась, и он увидел, что Шатлойса сопровождает его старший сын Татан со своей старшей женой Лор.

— Тикин[18] Лор поразительно правит колесницей. В этом ей нет достойных соперников.

— Да, вспоминаю, — сказал Каранни, — в дни моей свадьбы я сам видел, как она это делает.

Кавалькада остановилась. Шатлойс, его сын и невестка сошли с колесниц и шагах в десяти от царевича опустились перед ним на колени. Властитель Сисакана снял шлем с головы и громко проговорил:

— Волею богов ты осчастливил нас, о великий, божественный государь наш Каранни! Прими наше нижайшее почтение и сердечное приветствие!

И волосы, и густая борода Шатлойса были белы как лунь.

Каранни сошел с колесницы и обнял тестя.

— Мой отец, великий царь Уганна, приветствует тебя, твоих сыновей, жен, внуков и всех сородичей! — проговорил Каранни и через миг, вспомнив, что сказал не все, добавил: — Мать моего сына и царица армянская, твоя дочь Мари-Луйс тоже приветствует тебя, твоих сыновей, что приходятся ей братьями, твою прекрасную невестку Лор, которая оказала мне великую честь, приехав навстречу, и всех своих сородичей! Встань, дорогой тесть. Мне не доставляет удовольствия видеть перед собой коленопреклоненным отца моей супруги-царицы. Встань!

После объятий, пожеланий долгих лет жизни, мира и спокойствия все наконец тут же неподалеку сели поесть жаренной на вертеле рыбы, которую специально наловили в море-озере. Она здесь особая. Царевич такой еще не едал. Очень ему понравилась.

Когда солнце уже клонилось к закату, проводили Артит Арара в обратную дорогу, а сами берегом стали продвигаться в сторону гор.

Вечер был необыкновенный, какой-то розовый, как цветущий абрикосовый сад. Из глубин озера к небу тянулись сияющие отсветы. Каранни ехал вровень с колесницей тикин Лор. Они чуть опережали всех остальных, ехали неспешно и рассказывали друг другу веселые истории, шутили. Тикин Лор удивительно красиво и звонко смеялась. Она впервые так близко общалась со своим высоким родственником. И Мари-Луйс давно не видала золовку свою, которая теперь царица…

Вдоль всего пути им встречались небольшие крепости с башнями и хорошими, крепкими стенами, а вокруг колосились посевы ячменя и проса. У одного из родников толпилась стайка девчушек, и среди них была одна старушка. С кувшинами на плече они с интересом наблюдали за удивительной кавалькадой. В развевающихся от ветра одеждах, в кожаных сандалиях на босу ногу девушки смело переговаривались с проезжающими, приветствовали их. Одна, у которой в руках была корзина с хлебом и сыром, спросила, глядя на красиво одетую женщину:

— Ты не наша ли тикин Лор?

— Да, это я. А ты чья жена?

— Я пока еще никому не жена, — засмеялась девушка. — И не знаю, буду ли женой. Мои родители — рабы нашего военачальника, а значит, и я рабыня.

— Господин твой добр? — спросил Каранни.

— Да какой же господин добр? — пожала она плечами. — А ты кто?

— Я сын царя Уганны.

Девушки испуганно присмирели, еще чуть постояли и бросились бежать. Как птицы, вмиг разлетелись. Каранни даже погрустнел. Отчего это они, ни в чем не повинные, так его испугались? У родника, вся высохшая и черная, как ворона, осталась только одна старушка. Она что-то мыла на камне проточной водою.

— Да какой же господин добр? — смеясь, повторяла старуха слова исчезнувшей девушки. — Как сказала, а? Я будто глас богов услыхала в этом речении.

— Ты тоже рабыня?

— Да. А кто в этом мире не раб? Ты, который престолонаследник, разве не раб?

— И чей же я раб?

— Твоего бога, если он в тебе един. Твоих богов, если их много, этой земли, этого родника. Все мы рабы, обреченные души…

Долго потом молчали, ехали задумавшись. Первым заговорил Каранни:

— Мне думается, что эти девушки-рабыни куда свободнее, чем мы, царствующие и правящие, тикин Лор. Они дети природы. Мы ведь и в любви не принадлежим себе, а они свободны соединиться по желанию.

— Прости, божественный. Но, по-моему, все не совсем так. Во владениях моего отца, в Арцахе, и здесь, в Сисакане, внебрачная близость считается безнравственной. И за нее равно осуждаются на смерть обе стороны: и мужчина, и женщина.

— Неужели? — удивился Каранни.

— Да, да.

— А как же храмы с их нравами?

— С храмами — дело иное. Жрецы имеют с этого большой доход. Они установили, что жена умершего мужчины должна впредь жить одна, но при этом оговорили, что при желании она может поступить послушницей в храм, отдав туда и все имущество мужа как дар. Так многие вдовы попались в лапы жрецов.

— Вот оно что! — помрачнел Каранни. — Необходимо пресечь это дело. Храмы у нас обладают несметными богатствами. Они наживаются от имени богов и этим разрушают основы царства.

Тикин Лор молитвенно сложила руки на груди.

— Остерегайся и храмов, и жрецов, божественный. Вся скверна и все зло от них. Я слыхала, что наша царица, твоя супруга Мари-Луйс, стоит за единого бога, отвергая всех других. Так ли это?

— Да, так она думает.

— Думает или уже установила такое?..

— С намерением узаконить это она и поехала в Нерик. Но я не хочу вмешиваться в ее дела.

— Ты прав, божественный! — одобрила тикин Лор. — Чем дальше от богов и от всего, что с ними связано, тем спокойнее.

Они попридержали колесницы, дожидаясь, чтобы родоначальники и войска нагнали их. Каранни был доволен общением с тикин Лор. Сколько в людях горечи, тревоги, о которых он и не ведает.

Ночь провели в горах под сенью шатров.

На рассвете, вознеся молитвы богу Арегу, спустились в глубокое ущелье. Река Арфи беспокойно бурлила и пенилась, перебирая высокими белыми гребнями волн. Это еще не до конца стаявший снег на высоких вершинах Сисакана полнил ее. Так, весело буйствуя, она неслась к Ерасху, чтобы отдаться объятиям его мутных вод.

Из зарослей камыша вдруг повысыпали бычки, целое стадо, и почти все белые. Они мчались вдоль берега, краем уже зеленеющих полей и лугов. Удивительным было то, что на каждом из них восседал юноша, вооруженный копьем. И неслись эти бычки, как буйный ветер в степи.

— О превеликий Мажан-Арамазд! — воскликнул Каранни. — Какое потрясающее зрелище!

— А у моего отца, — сказала тикин Лор, — люди творят еще большее чудо: уже несколько лет, как они ездят верхом на лошадях.

— Что? — удивился Каранни. — Люди садятся на коня? Как эти люди на бычков?!

— Да, божественный. Привязывают ему на спину особую подушку и садятся. Неужели не слыхал?

— Нет, не доводилось. Значит, мужчина и конь!..

— Да, царевич, мужчина и конь. И так это красиво, когда они, слившись воедино, мчатся во весь дух.

— Они могут так и в бою участвовать на коне?

— Конечно, божественный. Воины моего отца часто приезжают из Арцаха к нам в Сисакан верхом на лошадях. И вид у них очень воинственный. Нам такое непривычно, но, видимо, мужчина на лошади — это большая сила.

Каранни выразил желание немедленно попробовать свою силу, сесть на коня. Они подъехали к крепости. Удивительное это дело — человек на коне!.. Надо непременно побывать в Арцахе. И как можно скорее!..

Они прежде вошли в храм, где сисаканские жрецы готовились к ритуальной церемонии. Царевич, не сдержав своего нетерпения, подозвал шурина:

— Подыщи мне хорошую арцахскую лошадь. Ты уже ездил на коне, а? Пробовал?..

— Нет, пока не доводилось, божественный, — отвечал Татан, — но видел, как это получается у других. В войске у тестя своего не раз видел. Арцахские конники успешно одолевают в стычках своих противников егимаис-еранцев. Последние теперь, как завидят всадников моего тестя, сразу разбегаются врассыпную, бросая при этом все, что у них есть.

Каранни не мог дождаться, когда наконец окончится церемония и он, покинув храм, тотчас отправится в Арцах.

Властитель Сисакана родоначальник Шатлойс и тикин Лор остались в крепости, а Татан выехал сопровождать Каранни в его поездке по соседним провинциям.

В горах, где брала начало бурная речка, которая потом, спускаясь ущельем в долину, впадала в Ерасх, располагалось окруженное крепостной стеной селение Диц Майри. Едва они пересекли крепостные ворота, Каранни послал гонца к властителю Арцаха Багарату Дола, мол, садись на коня, приезжай немедленно и возьми с собой еще всадников, да побольше…

Крепость Диц Майри зажата в медно-бурых скалах. Из ближних пещер раздалось воронье карканье и эхом отозвалось в селе. Каранни вышел к реке. С того берега сельский староста громко прокричал слова приветствия. Татан таким же манером ответил ему. Сельчане вскоре перекинули деревянные мостки через реку. Староста со всеми домочадцами, да и весь люд тоже ринулись по мосткам и, едва ступив на другой берег, бросились в ноги царевичу.

Каранни спросил:

— Как он, мост-то ваш, надежный?

— И мост, и село мое очень надежны, божественный! — отвечал распростертый на земле староста. — Приказывай, государь наш!

Каранни вскочил в колесницу и направился к мосту. В прозрачной воде он увидел свое трепещущее отражение. Выходит, боги благословляют его приезд!..

Престолонаследник успел отметить, что сисаканские армяне отличаются некоторой странностью. Их словно бы ничто не удивляет. Нет у них и особой приверженности богам, нет и страха перед оными, и поминают их редко. Как бы для виду они у них, эти боги. Тикин Лор говорит, что превыше всего сисаканцы почитают женщину, хранительницу очага. Богоравна та хозяйка дома, которая может испечь хороший хлеб.

Просо и пшеницу, коих здесь мало, и ячмень, которого достаточно, обжаривают, затем насыпают в каменную ступу, измельчают, провеивают, потом мелют на мельнице и уж из муки пекут этот особый, тонко раскатанный хлеб в печах, вырытых прямо в земле и выложенных гладким, отполированным камнем.

Царевичу очень нравилось, что сисаканцы уважительны и добропорядочны, свято чтут долг и обязанность.

Из Диц Майри хорошо просматривалось довольно обширное поле, заботливо возделанное и уже засеянное.

Ночь провели за пиршеством.

Каранни специальной грамотой утвердил, что впредь Диц Майри объявляется городом.

Дальше путь лежал в Арцах.

Сисакан край лесистый, и потому местами колесницы рабам приходилось нести на себе сквозь бездорожную чащобу, а распряженных коней они при этом гнали перед собой…

Три дня довелось провести в долине реки Вараракн. Тут еще многие семьи и жили в пещерах, храмов не возводили, все обряды отправляли тоже в пещерах, а поклонялись, как правило, скалистым глыбам, дыбившимся у родников.

Каранни, весело улыбаясь, похлопал по плечу Каш Бихуни.

— Привез бы сюда с собою одну-другую из своих жен, глядишь, помолясь на эти священные скалы, одарил бы тебя потомством.

— Э-э, — засмеявшись, махнул рукой верховный военачальник, — уж если от такого быка, как я, нет плода, от камня и вовсе ждать нечего. Так уж суждено, прогневил, видно, бессмертных, они и карают…

На поклон к престолонаследнику явились старейшины родов, обитающих в окрестных горах. Одежда на них из козьих шкур, вид у всех решительный и непокорный.

— Где ваши жилища? — спросил Каранни.

В ответ заговорили все разом и очень громко:

— Вон в тех самых высоких скалах, государь наш, видишь? Где еще снег не стаял.

— Говорите потише, — попросил Каранни. — И не все разом.

Оглядев собравшихся, он обратился к тому, кто показался ему старше других:

— Ты говори. Один только ты.

— Мне говорить? — удивился человек. Сняв с головы козью шапку, он сунул ее под мышку, прокашлялся, чуть продвинулся вперед и… загремел как гром: — Я, который есть жертва бога Тибуна, я, постелью которому служит медвежья шкура, я, у коего семь жен и девяносто девять потомков, имею к тебе жалобу!..

При упоминании бога Тибуна Каш Бихуни насторожился. Этого бога почитают на его родине, расположенной у истока реки Тер Мадон. Неужели эти люди оттуда?.. Он обратился к громовержцу:

— Эй, раб Тибуна, ты родом откуда?

— Предки мои каскейцы, но они еще в седьмом колене до меня бежали со своих мест и угодили сюда.

— От кого бежали-то?

— Не знаю, господин. Да и неважно это сейчас. Не уводи разговора в сторону… Так вот о жалобе. — Он показал на стоявших в сторонке людей. — Наша жалоба на них. Они не кашки. Местные они, издревле здесь живут…

— Что, притесняют вас? — спросил Каранни.

— Да. Воры они. Скот у нас крадут. Девушек умыкают…

Обвиняемые тут же загалдели:

— Враки. Не верь им, государь. Безбожники они. Их бог — бездушный камень. Камню поклоняются. Разве это люди? Явились сюда, захватили наши и без того скудные пастбища и нас же называют ворами! Сами они воры. А что до девушек ихних, так ничего не поделаешь, сами бегут к нашим парням.

Распалясь, они стали размахивать палицами, кидаться друг на друга, того и гляди, разразится драка. Каранни вскочил с места, и гвалт тут же оборвался. Старейшины бросились ему в ноги, но, даже распростертые, они перекидывались грозными взглядами.

Царевич знал о том, что между родами и племенами его страны нет мира, что в раздорах они порой доходят до кровопролитных стычек. И все больше из-за пастбищ. Сисаканские пастухи лето проводят в высоких горах, а зимой спускаются вниз. Тут все и начинается.

Каранни думал уже о том, чтобы разделить и пастбища и пашни. Между родами и семьями установить твердые границы владений и таким образом устранить причину вечных столкновений и свар. Но и царь-отец, и особенно верховный военачальник Каш Бихуни не соглашались с ним в этом. Они утверждали, что роды и племена легче удерживать в подчинении царской власти, если между ними лежит яблоко раздора и постоянно подогревается вражда.

Царь Уганна часто повторял: «Чем больше разобщенность между родами и племенами, тем у государства больше надежд уберечься от бед, которые может повлечь за собой их единение».

Каранни не разделял этих взглядов отца и давно надеялся осуществить свои намерения, объединив поначалу хоть небольшие племена и роды и решив их земельные и пограничные споры. Он не сомневался, что это сильнее свяжет людей с царствующим домом и безусловно будет способствовать увеличению объединенного войска. Раздоры подрывают силу и мощь страны. А она сейчас, как никогда, нуждается в единстве всех племен. Бессмысленная грызня только во вред царству. Земля должна стать собственностью. И границы владений той или иной семьи, рода должны охраняться государственным законом, тогда люди, связанные этой своей собственностью, будут держаться за землю, не бросят ее, не уйдут. И от царя будут больше зависеть, будут больше его почитать.

Каранни решил именно здесь осуществить свое намерение. За три дня, проведенных в долине реки Вараракн, он сам определил границы владений местных племен, помирил их между собой и отправился дальше в Арцах. Татан и некоторые из сисаканских родоначальников и старейшин были в его свите.

Вскоре перед царевичем предстали семеро сыновей властителя Арцаха Багарата Дола, все верхом на буланых норовистых конях.

Каранни даже побежал им навстречу. Он впервые видел людей на коне. Ни в Египте, ни в Хеттском царстве, нигде такого не было.

Кони шли резво, сомкнутые рядом. Всадники одной рукой прижимали копья к ноге, другою держали уздечку. Старший из сыновей властителя Арцаха опустил перед царевичем бело-красное знамя отца.

— Боги не обделили нас, о царевич Каранни, государь наш достославный и высокочтимый! Благословляем и приветствуем твой приезд!

За сыновьями Багарата Дола выстроилось еще триста арцахских воинов-всадников. Прекрасно экипированные, гордо восседающие на конях, они ослепляли своей красотой и удалью.

Каранни не мог сдержать восторга.

— Диво, да и только! — воскликнул он. — Кто и когда еще видел такое чудо: человек на коне, воин на коне?! Никто такого не видал! Содрогнитесь, о боги!..

Он расцеловался с каждым из сыновей арцахского властителя, погладил их коней, затем приказал построить свое войско и развернуть знамена в честь властителя Арцаха Багарата Дола.

Всадники были одеты легко и удобно. Оттого и выглядели очень хорошо. Кони ржали и все будто рвались куда-то, но седоки уверенно держали их в узде, умело действуя поводьями.

После торжественной церемонии воины Драконова полка окружили конницу, с интересом рассматривали упряжь, седла.

Каранни, все еще переполненный восторгом, тем не менее насупившись, спросил у братьев:

— А что, ваш отец не счел нужным лично встретить меня?

— Нет, это не так, божественный! — встревоженно ответил старший из сыновей арцахского властителя. — Наш отец — твой верный слуга, как и мы тоже! Дело в том, что егемаис-еранские племена с оружием вторглись в наши владения, и отец во главе своего войска выступил против них…

Царевич весь так и загорелся. Давно он не был в ратном деле. И… ох уж эти егимаис-еранцы… Как москиты облепят — не отобьешься, пока что-нибудь да не урвут! Может ли Багарат Дола их одолеть? Надо бы помочь ему.

Каранни приказал немедленно трогаться в путь. И скоро они уже спускались с Сисаканских гор в долины Арцаха.

Странный этот Сисакан. Обитающие в горах племена ютятся в жалких лачугах, в шалашах, поклоняются каждое своему каменному идолу и верят, что почитаемое ими божество неотрывно следит за всем, что среди них происходит, и определенно ведает, кто прав, а кто виновен…

Воины царевича, увидев на пути каменотеса за работой, решили над ним подтрунить:

— А в твоем камне душа есть, мастер? — спросил один из них.

— Как же ей не быть? — ужаснулся каменотес.

— Это что же, ты сам вдохнул в него душу? Ха, ха!.. Э-эх, человече. Да откуда в камне душа? И как ему отличить правого от неправого? Не в себе вы тут все!..

Каменотес на это не ответил, только ткнулся головою в землю и стал молиться. А потом еще и надрезал кончик пальца у себя на руке, мазнул кровью идолище и запричитал:

— Прости, боже, этого заблудшего человека, чужого и нищего!..

Воин засмеялся.

— А с чего ты вдруг взял, что я нищий?

— Молчи, молчи! — испуганно предостерег каменотес. — Нищий, он свят. Нищего надо простить. Не гневи больше бога.

Теперь уже все воины громко смеялись и, оставив встреченного мастера в покое, продолжали свой путь.

В лесной чащобе наткнулись на становище одного из местных племен, мужчины которого женились лишь путем похищения девушек: жених уговаривается с дружками, и они вместе выкрадывают облюбованную им девушку. И все повелось оттого, что еще издревле в этом племени было заведено платить за невесту выкуп ее отцу, а платить многим было нечем, вот и стали красть девиц. И ни в какого бога они не верили.

Много, очень много странного в Сисакане.

— Очень мы дики! — с горечью признавался Каранни. — Нет у нас в стране твердых правил и уложений, как, скажем, в Египте. У них есть чему учиться.

В долинных селах были свои божества, священными там считали быков и буйволов. Женщины и девушки ходили за ними, купали их, холили и умасливали благовониями.

Самым страшным было то, что эти дикие племена жестоко враждовали между собой. Постоянные стычки между ними были всегда кровавыми.

Каранни сейчас особенно вдруг понял стремление Мари-Луйс привести веру их народа к единому богу. Она права, действительно должен быть один бог. Только тогда можно обуздать дикость нравов и объединить весь народ…

Все дни царевич в основном проводил в обществе арцахских конников и сыновей Багарата Дола. Бывало, даже тайком от Каш Бихуни, еще до рассвета, в сопровождении одного-двух телохранителей, придет к арцахам и всех перебудит.

— А ну, крылатые, подымайтесь-ка, я хочу видеть, как вы готовы вести бой на своих конях!

Конница начинала учения, а он, с восторгом наблюдая за ними, предавался мечтам: «Заиметь бы тысяч десять конников, держись тогда царь хеттов Мурсилис, все твои жены и девы станут моими…»

Сыновья Багарата Дола подарили царевичу трех прекрасных верховых коней, все буланой масти. Он быстро овладел искусством верховой езды и скоро уже без всякой помощи мог оседлать коня, вскочить на него и мчаться хоть галопом. Когда, слившись с конем воедино, царевич вылетал в открытое поле, оба других коня неслись рядом. Его научили, как на скаку метнуть копье и многому другому, что могло понадобиться в бою. Особенно трудно было наловчиться управлять бегом лошади, отпустив поводья, чтобы руки были свободными для стрельбы из лука.

Увлечению царевича не было предела. Целыми днями он носился в седле и очень радовался, когда что-то ему особенно удавалось. Радовался, как ребенок.

— Отец будет счастлив, узнав, что мы придумали! — говорил он Каш Бихуни. — Конница в бою! Она же непобедима! Мажан-Арамазд тому свидетель, приезд наш сюда — знамение небес!

Отныне мечта о несметной коннице не оставляла престолонаследника. Хетты-то ведь и знать не знают, что войско можно посадить на коня и тем удесятерить его силу. Да и кто это знает?..

В Арцах царевич въехал в таком воодушевлении, словно заново родился, он был полон неуемных сил.

Земля эта — щит всей страны. Народ здесь отважный. Арцахцы не раз крушили егемаис-еранские племена.

Степные прибрежья Ерасха были безлюдны. Зимовья пустовали, обитатели их с наступлением тепла ушли за скотом в Сисаканские горы, на пастбища.

Необозримы просторы туманных далей от горизонта до горизонта. То и дело встречаются дикие лошади, вереницы ослов. Появляются они неожиданно и вихрем проносятся в направлении гор. Иногда за ними мчатся степные тигры.

Дорог тут нет. Путь к городу Бойлакану сыновья Багарата Дола определяют по звездам.

К утру вдали на плоскогорье показалась крепость с башнями. Это был Бойлакан. Но еще до въезда в город Каранни увидел небольшую толпу. На лицах был явный испуг перед неожиданно явившимся войском. Кони братьев-арцахцев ринулись на них, толпа бросилась врассыпную, но всадники вмиг настигли всех и перебили. Одного только взяли живым и поволокли к царевичу. Пленник, черный, волосатый, узкоглазый человек, был одет почти в рубище. И зловоние от него распространялось ужасное. Он, чуть не рыдая, молил о том, чтобы его освободили.

— Что вы за люди, из каких мест? — спросил Каранни.

Выяснилось, что и те, убитые, и этот пленник — чужеземцы, вторгшиеся в страну армян. Они окружили Бойлакан и бьются сейчас там с целью захватить город.

Язык, на котором говорил пленник, был грубый, гортанный, но сыновья Багарата Дола как-то понимали его.

Царевич приказал, чтобы половина арцахских конников и приданный им полк с тыла налетели на осаждающего город противника и уничтожили его. Неожиданность удара сулила безусловный успех.

Каш Бихуни незамедлительно исполнил приказ: войска были подготовлены к бою и скоро выступили.

Подойдя к вражьему стану, они поначалу наткнулись на черные шатры, в которых, как оказалось, стервятники пооставляли своих жен, детей и все награбленное. Тут же сбились бесчисленные отары овец, стаи собак. Мужчин не было, они рвались в крепость, осаждали Бойлакан.

Войско Каранни своим появлением повергло вражий лагерь в панику. И конники и воины на колесницах стали крушить шатры и давить всех насмерть.

Осажденные бойлаканцы, увидев с крепостных стен царское знамя и узнав своих конников, подняли радостный крик.

Неожиданность удара с тыла и героическая отвага армян сделали свое дело. Противник стал сдавать позиции. Ну и, надо признаться, вооружен он был из рук вон плохо. С луками да палками перед конницей и боевыми колесницами не устоишь.

Тем временем распахнулись крепостные ворота, и из них лавиной вырвался полк воинов Багарата Дола. Теперь враг уже был между двух огней, и поражение его стало неизбежным.

Каранни приказал не убивать только малых детей и девочек-подростков, а всех остальных уничтожить.

Резня продолжалась до вечера. Враг сделал несколько попыток прорваться из окружения, но ему это не удалось.

К ночи все было кончено.

Жрецы развели костры и стали подбирать и сжигать тела убитых врагов.

К шатру царевича подкатил на колеснице Багарат Дола. И хоть был он устал и измучен, лицо сияло торжеством.

С благодарностью бросившись на колени перед Каранни, он воскликнул:

— Да будет вечной помощь богов тебе, благословенный государь мой, богоравный Каранни! Никогда и ничем не оплатить мне твоего великого благодеяния!

Престолонаследник поднял его, крепко обнял и предложил сесть.

— Как это, однако, вышло, брат Багарат Дола, что нечестивцы осадили твой город?

Человек хоть и не первой молодости, властитель Арцаха был польщен, что царевич назвал его братом.

— Они довольно часто прорываются к нам, божественный. Мы в вечной схватке с этими мерзавцами, как на огне жаримся. Нет на них ни бога, ни дьявола. Ничем не занимаются. Ни землю не обрабатывают, не сеют, не пашут. Только грабежом и живут.

— И много бедствий причинили?

— Все посевы перепортили, разрушили несколько деревень, народу поубивали видимо-невидимо. Я вышел к Ерасху, чтобы там их остановить, да вот не удалось. Большая часть конницы встречала тебя… Пришлось оттянуться и закрыться в стенах Бойлакана. Очень своевременно боги послали нам тебя!

Каранни как мог утешал его и велел устроить праздник в честь победы.

Каш Бихуни привел к царевичу троих пленных вражьих военачальников. И хотя это были сильно обросшие здоровяки, вид у них был жалкий.

Каранни с любопытством оглядел их, сам подал каждому напиться и спросил:

— Откуда вас принесло к нам?

— Из степных далей.

— А зачем явились?

Пленники с удивлением переглянулись.

— Воевать пришли…

— За что воевать?

— Ну как так — за что?.. Мы войной добываем свой хлеб. Война — это наша жизнь!

— И много вас?

— Много. Целых полмира населяем.

— А как велик мир, половиной которого вы владеете?

— Сколько можешь пройти, это и есть весь мир, — ответил один из пленников. — Сколько твоя стрела пролетит…

Было уже за полночь, когда вступили в город. Все прямиком направились в храм для жертвоприношения, а затем до рассвета пировали.

Всю ночь двери храма оставались открытыми. Никто их не охранял. Даже воины, из боязни темноты, не входили туда. Девять колонн высились перед входом. Днем все тут было украшено цветами и омыто водой священной реки Тер Мадон, вокруг били в барабаны, отгоняя злых духов, чтобы не проникли в Нерик.

Мари-Луйс не спалось и было очень беспокойно. Перед глазами стоял Таги-Усак и рядом с ним дочь Миная Нуар.

Из Мецамора астролог вернулся вроде бы довольный и гордый собой. Рассказал подробности встречи с престолонаследником, рассказал и о том, как, выполняя его приказ, отправил к нему одну из его сестер, которая должна стать женою мецаморского горнового. Мари-Луйс слушала все вполуха.

Сейчас, когда подозрения скребли ей душу, она молила богиню Эпит-Анаит, чтобы та освободила ее от дум о Таги-Усаке. Но похоже, что богиня отвернулась от нее, не внимает молитвам.

— О безжалостные боги!..

Мари-Луйс посмотрела на безмятежно спавшую девушку-приемыша, предназначенную в жертву этим безжалостным богам, и подумала: «Хоть ты помоги мне своей чистотою вырвать занозу из сердца!» Царица чувствовала себя безутешной и отринутой всеми изгнанницей.

Надежда вновь затеплилась в ней на исходе второго месяца паломничества.

Опять гремели барабаны, оглушая вся и всех, в хороводах кружились юноши и девушки с венками из белых цветов на голове. В веселье все перемешались: и армяне, и хетты. И были словно безумием охваченные.

Мари-Луйс, наблюдая это беснование толпы, все больше и больше преисполнялась негодования и решимости разрушить храм бога Шанта. Иного пути для пресечения зла больше нет.

Узколобый властитель Нерика не без опаски переступил порог покоев царицы.

— Там к тебе просится девушка, великая царица! — сказал он, опускаясь на колени.

— Кто она?

— Дочь медника Миная, божественная. Зовут ее Нуар.

Царица насторожилась:

— Что ей надо?.. Я, кажется, видела ее…

Мари-Луйс снова почувствовала себя одинокой и покинутой. И очень вдруг испугалась своего одиночества. Пусть придет хоть эта Нуар, которая сияет как свет… Которая… Пусть придет, если даже и с недоброй вестью. Может, немного развеет тоску…

— Скажи, пусть войдет.

Нуар, как подобало в такой день, была вся обвита белыми цветами: и на голове венок, и вместо пояса стан обхвачен гирляндой из цветов.

Она опустилась перед Мари-Луйс на колени, коснулась губами носка ее шитого золотом башмака. И в этот миг царицу бросило в холодный пот. «Неужели, — подумала она, — Таги-Усак предпочел мне эту дикарку?!»

— Доброго тебе утра, великая царица! — полушепотом выдохнула девушка.

— Пусть оно будет добрым и для тебя. Встань, дитя мое, и положись на мое благорасположение. Будь правдива и чиста, как твоя душа.

Нуар поднялась.

— А ты красивая! — не удержалась Мари-Луйс.

Девушка, как бы смутившись, закрыла лицо руками и горячо проговорила:

— Нет и не может быть в этом мире никого красивее тебя, благословенная царица! Прости меня!..

— Кому ты отдала свою девственность, Нуар? У нас ведь принято, чтобы такие голубки, как ты, приносили себя в жертву какому-нибудь из богов. Так кто же он? Скажи?..

— Тот, кому все дозволено, великая царица. Кому я не смела противиться, кто имел на меня право…

Царица была сама не своя. До чего же бесчувственна и бесстыдна эта девица! Как с неба упавший камень навалилась на душу и давит.

— Что за нужда привела тебя, красавица, к царице армянской? — спросила Мари-Луйс, с трудом одолевая свою неприязнь.

— Я пришла умолять тебя, божественная, о том, чтобы ты освободила Таги-Усака, всеславного и мужественного раба твоего!..

Все творится волею зла! Эта девица отнимет у нее того, кого она никому не желает, не может уступить. Мари-Луйс непроизвольно взяла Нуар за подбородок. Какой он нежный, мягкий. Достаточно легко прикоснуться кинжальчиком с рукоятью из слоновой кости и… Да, но это было бы принесением человека в жертву?.. И такое совершила бы она сама? Она, которая запретила жрецам?.. Разве не ею и не в ее доме укрыта хеттская девушка, предназначенная в жертву ненавистным богам? Нет, нет, не обагрит она кровью своих рук!

Словно отрезвев, Мари-Луйс отошла от Нуар.

— Я ведь давно освободила Таги-Усака от рабства. Еще живя в доме отца своего. И сделала это по велению души. Может, он чем-то недоволен?..

Спросила и с надеждой подумала: «Хоть бы это было не так!»

— О нет, божественная! Я от себя прошу. Таги-Усак и ведать не ведает о том, что я делаю!..

Мари-Луйс, чуть прищурясь, оглядела Нуар. Та сверкнула зрачками и, снова упав на колени, взмолилась:

— Освободи Таги-Усака, великая царица! Ведь в твоей власти счастье всех, и его тоже. Ты могущественная и богоравная! Молю тебя, припадая к стопам твоим!..

Сердце царицы сжалось. Вот и еще одна страдает по нему. Очень жаркие объятия у ее астролога и управителя, невозможно не растаять в них. Этой девушке явно ведомо, каково на вкус дыхание Таги-Усака. О боги, вечно вы творите такое, что противно желанию и сути человека.

Ужасно обездоленной ощущала себя царица.

— А почему сам Таги-Усак не просит меня об этом? Почему именно ты выступаешь посредницей?..

И неожиданным ответом своим Нуар разожгла страшный костер.

— Потому что я люблю его! — сказала она. — Люблю и мечтаю стать его женой! О великая и могущественная царица наша и спасительница, помоги!..

По телу Мари-Луйс снова прошла дрожь, да такая сильная, что даже зазвенели украшения на ее груди. Глаза сверкнули молнией, а рука невольно сжалась в кулак, готовый обрушиться на голову коленопреклоненной девушки. Но царица и на этот раз совладала с собой.

В соседней комнате пробудилась от сна пригретая ею девушка-хеттка Ерес Эпит. Она в любую минуту может войти. Царица не хотела, чтобы Нуар ее увидела.

Мари-Луйс прошлась по комнате, стараясь скрыть свой гнев. Затем снова села, долго и внимательно разглядывала распростертую у своих ног Нуар и с достоинством проговорила:

— Объявлю Таги-Усака свободным от царской службы, прекрасная Нуар! Так тебя, кажется, зовут? Но скажи-ка мне, он тоже любит тебя?

— Я люблю его, великая царица! Для богов не тайна, что я пожертвовала свою девственность твоему царственному супругу во исполнение воли богов и в подтверждение моей преданности царю и царице Армении…

— Это естественно! — едва не сбившись на крик, проговорила Мари-Луйс. — И не предосудительно ни для моего супруга, ни для тебя. Благодаря твоей жертве тебя еще более возлюбят и боги и мы. Ну, а что было дальше?

— Мне выпало счастье удостоиться заботы твоего супруга-царя, божественная. Он выдал меня замуж за человека, которого я впервые тогда увидела и потому, понятно, испытала к нему лишь неприязнь. Несчастный умер раньше, чем коснулся меня. И вот я стремлюсь к тому, кто мил моему сердцу. Я люблю Таги-Усака. Без него я словно высохшая трава под копытами скота. Такое на меня навалилось, а он и знать не знает, как я терзаюсь!.. Но мне почему-то верится, что он будет моим мужем, только бы ему освободиться и… И еще, если ты поможешь, великая царица!..

— Так, так! — Мари-Луйс старалась казаться спокойной.

— Уговори его взять меня в жены, всемилостивейшая царица! Прикажи ему! Избавь от муки!..

— Я обещаю! — после долгого молчания проговорила царица. — Обещаю избавить тебя от муки…

Нуар опять припала к стопам царицы. А рука Мари-Луйс тем временем потянулась туда, где у пояса за складками хитона она прятала заветный кинжальчик с рукоятью из слоновой кости, вывезенной когда-то из отчего дома. На этом оружии еще ни разу не было ни капли горячей крови.

Но нет! Она в ужасе отвела руку и заговорила почти ровно и спокойно:

— Мне тяжело в одиночестве, дитя мое. Оставайся со мной и развей своим присутствием мою печаль. Помогите, о боги!..

Нуар облегченно вздохнула. Сбывается ее желание. Царица добра и ласкова. Она непременно поможет ей завладеть сердцем Таги-Усака. И даже Арбок Перча вдруг стало жаль. Но что поделать, коли Эпит-Анаит избрала для нее Таги-Усака. Все в воле богов, и Арбок Перч пусть на них не пеняет.

Вконец измученная Мари-Луйс вдруг поднялась и стремительно вышла. В галерее, где столпились ее прислужницы, она долго разглядывала их и, остановившись на одной из жриц, чем-то схожей с Нуар, приказала ей сходить за верховным жрецом хеттов Кама Варашем.

— Никто не должен знать, что он посетит меня! — предупредила царица. — Поменяйся с ним одеждой, пусть придет в твоем платье.

Вернувшись к Нуар, Мари-Луйс с деланной веселостью сказала:

— А теперь, Нуар, давай выпьем немного вина.

Девушка кивнула в знак согласия.

Было уже за полночь, когда пришел Кама Вараш. Мари-Луйс сразу узнала его, хотя он и был переодет. На приветствие его не ответила, сесть не предложила и заговорила не скоро.

— Я решила позволить вам принести в жертву вашему богу человека! — тяжело, как глыбы камня бросая в бездну, промолвила она наконец.

Кама Вараша словно надвое разорвало.

— О благословенная, о великая царица!..

— Но жертвой будет не тобою привезенная хеттская девушка, которая находится у меня, а совсем другая.

— О царица, наконец-то боги внушили тебе разумное! Слава им!..

— Не спеши торжествовать, великий жрец хеттов! — резко оборвала его Мари-Луйс. — Вовсе не из страха перед богами или перед таким, как ты, я изменяю себе. Просто должна погибнуть та, чьей гибели желаю я. Она в соседней комнате, эта жертва. Войди туда и потайным ходом выведи ее. Сделай все так, чтобы никто ничего не узнал.

Кама Вараш понимающе кивал в ответ царице.

— Но вдруг она закричит, божественная?..

— Не беспокойся. Она уже… одурманена. Но знай, что это последняя жертва… Последняя! Бери ее, раздирай, дьявольское отродье. Я все равно низвергну весь сонм ваших богов и оставлю только одного. Ну, иди забирай свою поживу.

Кама Вараш быстро шел в угловую комнату. Царица разбила об пол чашу, из которой Нуар пила вино с разведенным в нем дурманным зельем. Разбила и стала, как разъяренная тигрица, носиться от стены к стене, бить по зеркалам, в которых видела свое отражение. На миг остановившись, вдруг принялась рвать на себе одежду, затем бросилась в комнату, куда только что отправила Кама Вараша. Верховный жрец уже успел завернуть одурманенную до бесчувствия Нуар в кусок красной материи.

— Это не та, не та, которую я отдаю тебе! — закричала царица. — Она лишь похожа на ту, что должна стать жертвой, на ту жрицу, которую я послала за тобой. Ее принеси в жертву.

Кама Вараш оторопел.

— Однако, царица!..

— Говорю, не та! — оборвала его Мари-Луйс. — Забери всю ее одежду, обряди ту жрицу, что находится у тебя, пусть станет похожа на эту девицу!..

— Что ж, будь по-твоему! — неохотно согласился верховный жрец.

И он вышел, унося в охапке всю одежду девушки и даже венок и гирлянду из цветов, которыми она украсила себя, идучи к царице.

Мари-Луйс долго стояла над изголовьем обнаженной Нуар. Как же она хороша…

Мари-Луйс крикнула свою жрицу-врачевательницу.

— Приведи в чувство это невинное дитя. Выпила немного вина, видно, непривычно ей…

А в храме бога Шанта, тоже одурманенная, лже-Нуар без умолку хохотала, и хеттские жрецы тем временем готовили обряд жертвоприношения. Жрица покорно исполняла все, что от нее требовали. Она действительно была очень похожа на дочь медника Миная.

Вот ее подвели к жертвеннику для священного омовения. В воду подлили красного вина — это чтобы потом, когда прольется кровь жертвы, не очень было видно…

Кама Вараш, обратившись к жрецу-вершителю, спросил:

— Деяние сие с волею твоею сообразно?

— Сообразно! — ответил жрец-вершитель и сам еще подлил вина в воду.

Верховный жрец положил в рот лже-Нуар живого жучка, который должен вознести душу жертвы в небеса, открыть ей путь в пристанище богов.

Храмовые жрецы тянули ритуальные песнопения и били в барабаны. У жертвенника горели свечи. Вокруг восседающего на пьедестале идола с золоченой ветвью в руках ходили два жреца и воскуряли ладан. Из ниш на все происходящее взирали неживые головы быков и буйволов, лошадей и собак.

Лже-Нуар все смеялась и радовалась, пребывая под действием зелья.

— Люди, я супруга бога Шанта! — твердила она. — Удостоенная счастья, с небес гляжу на вас, горемык.

А дымная мгла вокруг нее все сгущалась, лики жрецов и идолов двоились, троились и скоро совсем исчезли с глаз.

Ее уложили на жертвенник, заложили руки за голову и связали их.

Кама Вараш принял протянутый ему меч, обмакнул в чашу с маслом и, трижды обойдя алтарь, вонзил его в грудь жертвы.

Дымная мгла поглотила все вокруг.

Рассвело.

С окрестных гор и лесов в Нерик вливаются ароматы росистых трав и дерев. Все стены, крыша, врата храма Шанта украшены цветами, ивовыми ветвями. Вокруг столпились хетты и армяне, плотно обступив все подходы к храму. Хеттские жрецы окрасили свои бритые головы кровью жертвы.

У Арванда Бихуни голова умащена, а лицо все окрашено кровью.

Девяносто девять армянских жрецов стоят справа от врат храма. Девять из них держат, перекинув через плечо, белых жертвенных овечек. Слева с такой же ношей выстроились жрецы-хетты.

Прорицатели, колдуны, знахари держатся особняком. На поставце у алтаря кружится каменный идол, изображающий бога Шанта. В белых его глазницах тоже кружатся — то исчезают, то вновь появляются — каменные зрачки.

Верховный жрец армян Арванд Бихуни, в сопровождении еще девяти жрецов, с горящей свечою в руках приблизился к жертвеннику, девять раз обошел его вокруг, после чего собственноручно заколол у подножия идола всех жертвенных овечек. Затем к нему подошел верховный жрец хеттов Кама Вараш.

Арваид Бихуни шепнул ему на ухо:

— Голову принесенной в жертву девушки из храма не выноси.

— Невозможно! — так же шепотом ответил Кама Вараш. — Жертвоприношение не будет считаться исполненным. Голову жертвы надо вынести и всем показать. Это полагается по обряду.

— Так ведь узнают? — испуганно сказал Арванд Бихуни. — Все может обернуться большим скандалом.

— Ничего нельзя поделать. А ты, если хочешь, можешь уйти, пока не поздно. Мне ваши люди не страшны, я готов им противостоять.

Прибыла Мари-Луйс. Вид у нее был мрачный и озабоченный. Ее сопровождали Таги-Усак, властитель Нерика с шестью своими братьями, с женой и дочерьми и двенадцать рабов.

На крыше храма появился жрец-хетт. Вознося молитву и размахивая окровавленной женской сорочкой, наброшенной на палицу, он громогласно возопил:

— Жертвоприношение свершилось! Исполнена воля бога Шанта!

Толпа на площади на миг словно онемела. Затем начали раздаваться отдельные голоса:

— А жертва подобающая?..

— Все свершилось по канону?..

Царицу забил озноб. Жрица была такая юная и такая кроткая, услужливая! Вспомнилось, как сияли ее глаза…

Окровавленная сорочка развевалась на ветру.

— А хетты, кажется, несмотря ни на что, принесли в жертву человека, великая царица? — проговорил Таги-Усак.

— Пусть тебе не кажется! — взъярилась Мари-Луйс. — Это был белый теленок. Я знаю!.. Белый и чистый. Боги приемлют только чистую жертву!..

Кама Вараш воздел руки к небу и заголосил:

— О бог Шант! Покровитель и благодетель наш! Угодное тебе свершилось! Вот!.. — и он поднял над собой голову принесенной в жертву девушки. — Вот, прими, наш бог!..

Мари-Луйс снова прошибло ознобом. Но душа невольно всколыхнулась торжествующей злобой. Забыв все, что двигало ею до этой минуты, она вскричала:

— Смотрите, армяне! Хетты принесли в жертву человека!.. Человека!..

И армяне ринулись туда, где стоял Кама Вараш.

— Покарать ослушников воли богоравной царицы нашей!..

— Покарать принесших в жертву человека!..

Хетты стали волнами приливать ближе и ближе к храму. А их жрецы все, как по команде, вдруг выхватили из-под жреческих своих хитонов скрываемые под ними мечи. И тут армяне поняли, что никакие это не жрецы, а самые настоящие хеттские воины, только переодетые для маскировки.

Неожиданно все окрест огласилось душераздирающим криком:

— Это голова моей дочери!..

Кричал Минай, медник, а теперь и оружейник, отец Нуар. Он выхватил меч из ножен и тоже бросился туда, где стоял Кама Вараш. Хетты преградили ему путь. Минай тщетно пытался прорваться вперед и с отчаянием все повторял:

— Будьте прокляты, о боги!..

Площадь бушевала. Армяне-ремесленники заволновались.

— Да что же это творится?..

— Дочь Миная принесена хеттами в жертву!..

— Бейте хеттов! Бейте!..

Армяне группами и в одиночку ринулись на хеттов. А из храма тем временем выплеснулись новые массы вооруженных хеттов. Там и тут разгорались стычки.

Мари-Луйс едва сдерживала рыдания. Она горько раскаивалась, проклиная себя за слабость, за то, что допустила жертвоприношение человека. Что теперь будет?!

Властитель Нерика потянул ее за руку:

— Надо уходить! Оставаться здесь опасно!..

Мари-Луйс выхватила из-за пояса свой маленький нож.

— Крушите хеттов, армяне! Не давай им пощады!..

На площади уже развернулся настоящий бой. Мари-Луйс рвалась туда. В ней словно бес взыграл, душа ее жаждала испытания мученичеством.

Хеттов становилось все больше и больше. Но вот подоспел и Арбок Перч со своим отрядом.

Таги-Усак решительно потянул царицу к себе.

— Иди за мной! — крикнул он.

Мари-Луйс и не подумала подчиниться ему. Тогда Таги-Усак сорвал с себя плащ, накрыл ее с головой, цепко и сильно, как обручем, охватил одной рукой и взвалил на себя, а другою, в которой был меч, стал расчищать путь перед собой. Несколько воинов из телохранителей царицы помогали ему. Они прорывались к дому властителя Нерика.

Военачальник хеттов Нуанза Вараш между тем, держа над собой герб Нерика — медвежью голову, намалеванную на дощатом щите, — орал во всю глотку:

— Отныне он наш! Нерик наш! И храм бога Шанта наш! Слава царю-солнцу Мурсилису! Слава!..

Рядом с ним стоял Аванд Бихуни. Вынув из мешка окровавленную одежду принесенной в жертву девушки, он протянул ее Нуанза Варашу и проговорил:

— Плати за жертву, верховный военачальник!.. Не мои бы старания, не видать бы тебе неба над Нериком. Плати обещанное.

Нуанза Вараш зло отпихнул от себя окровавленную одежду.

— Скажи лучше, где армянская царица, красавица Мари-Луйс? Ты ведь обещал доставить ее мне. Где она?

— И она будет в твоих руках, славный победитель, — пообещал Арванд Бихуни. — Все въезды и выезды города охраняются надежными людьми. Рано или поздно она будет у твоих ног.

Хеттские войска безжалостно вырезали нерикских армян.

Только к полуночи Таги-Усаку с трудом удалось вырваться из месива на площади и достаточно далеко отойти, спасая царицу. И, надо сказать, недавняя отвага и мужество совсем покинули Мари-Луйс. Она уже думала не столько о себе, сколько о гибнущем городе и его жителях-армянах. Из телохранителей с ней оставались только пятеро, не было и Арбок Перча.

— Хетты вероломно завладели твоим городом, моя царица! — горестно причитала мамка. — Вероломство у них в крови. Куда вы смотрите, о боги? Властителя Нерика убили. И дочерей его. Своими глазами все видала!..

Они пробирались пустынной улицей. Впереди шел Таги-Усак. В глазах стояла наводящая ужас отрубленная голова девушки. Хетты обманули царицу?.. Как же им это удалось?..

Царица едва шла, от усталости ноги подкашивались. И она все думала: «Что же сталось с Нуар? Не с той, которую принесли в жертву, а с настоящей, что дома осталась?.. Спаслась она или вражий меч настиг ее? Что сталось с Нуар, с Нериком? Что будет со мной? Сколько крови надо этим ненасытным богам?! И куда делся Арванд Бихуни, почему его нет здесь?..»

Уже совсем близок потайной ход. Только его миновать — и выйдут на берег Тер Мадона. А там спасение…

И вдруг, откуда ни возьмись, наперерез им появился отряд хеттских воинов. Таги-Усак, выставив меч, прикрыл собою царицу.

— Отступите, хетты, перед вами царица армянская! Дорогу ей! Дайте уйти, чтобы не лицезрела она больше вашего вероломства!..

Сзади тоже появились хетты.

Мари-Луйс успела заметить, как Таги-Усак наповал сразил двух вражьих воинов. Она тоже занесла было свой нож и не почувствовала, как на нее что-то набросили. Только прикосновение омерзительных, потных рук вывело царицу из забытья.

Что это?.. Она в каких-то сетях?.. Ее волокут?.. Но куда?.. Боже, она в плену!.. Какое унижение!.. О Эпит-Анаит, и это все, чем ты отплатила за верное служение тебе?!.

Весь мир потонул во тьме.

В ночи осталось незамеченным, как некто в черном бросился с крепостной стены в волны Тер Мадона и поплыл к противоположному берегу реки.

Хеттам никак не удавалось подавить сопротивление Арбок Перча с его небольшим отрядом.

Рассвет был кровавым.

Армяне, прибившись к крепостной стене, продержались весь день, отбивая атаки врага.

С наступлением темноты Арбок Перч сумел наконец отыскать ведущий к храму потайной ход. Они благополучно прошли им и забрались на крышу храма. Там, как знамя на древке, на ветру колыхалась наброшенная на палку окровавленная сорочка принесенной в жертву девушки. Арбок Перч сорвал сорочку, уткнулся в нее лицом, затем поднял над собой, растянул во всю ширь и сказал:

— Теперь у нас есть знамя, армяне! Сейчас эта окровавленная сорочка — наш бог, наша вера!

Они спустились с крыши, прошли к крепостной башне и, изрубив хеттских охранников у входа, по каменным ступеням взбежали на самый верх башни.

Дул теплый несильный ветер. Арбок Перч набросил сорочку на копье и взвил над разрушенным городом.

— Есть у нас свое знамя!

И еще один рассвет зачинался в кровавой мгле.

К башне подступил полк Нуанза Вараша.

Хеттский военачальник восседал на колеснице вооруженный до зубов и весь в броне. Шлем его венчал бычий хвост, в ушах сверкали золотом крупные серьги. Ему помогли сойти с колесницы.

Непомерно высокий, бритоголовый, он грозно возопил:

— Ты почему не идешь покориться мне, раб Арбок Перч?!

Арбок Перчу хотелось плюнуть на вражьего пса, но, считая и это унижением своего достоинства, он в тон ему резко крикнул:

— Я не твой раб, чтобы кидаться тебе в ноги. Это ты пришел ко мне и стоишь там внизу.

— Сразу видно, что армянин. Спесивости не занимать.

— Зато не бесчеловечный и не вероломный, как твой нечестивый царь Мурсилис и его подручные, воровски пробравшиеся в наш город. Зачем пришел сюда?

— Чтобы взять тебя в плен вместе со всем твоим войском и угнать к себе!..

— Что ж, попробуй.

Нуанза Вараш велел привести армянского верховного жреца Арванда Бихуни, чтобы тот уговорил гордеца покориться.

Тут уж Арбок Перч не сдержался и смачно плюнул в жалкого жреца.

— Это ты распахнул врата Нерика перед хеттами, мерзкий хищник! Пес шелудивый!

Нуанза Варашу так и не удалось покорить горстку армянских храбрецов, прорвавшихся на вершину крепостной башни. Оставив своих воинов в осаде, он вынужден был ни с чем удалиться вместе с Арвандом Бихуни.

Люди Арбок Перча, едва завидев на близлежащих улицах кого-нибудь из хеттов, метали в них камнями из пращи и почти каждого убивали.

Ночью Арбок Перч велел привязать к башенным зубцам крепкую длинную веревку и сбросить ее вниз. Бесшумно и ловко они все незамеченными спустились вниз и вплавь переправились на другой берег Тер Мадона. Про знамя они тоже не забыли. Арбок Перч обмотал окровавленную сорочку вокруг шеи. «Я изведу всех богов вместе с их храмами! — поклялся он памятью безвинной жертвы. — Эта окровавленная сорочка обернется морем крови, которую я выпущу из врагов моей земли! Клянусь тебе, мое единственное божество!..»

Они вошли в лес и стали быстро продвигаться к востоку Вскоре небо заалело. Всходило солнце.

После трехдневного пребывания в Бойлакане войска Каранни, объединившись с полками Багарата Дола, выступили в юго-восточном направлении. Каранни намеревался вторгнуться в пределы разбойных племен Егимаис-Ерана и так их поприжать, так укротить, чтобы навсегда присмирели и даже приблизиться не смели бы к границам его земли.

В этот поход царевич взял только боевые колесницы. Все пешее воинство осталось в Бойлакане.

Ночь выдалась жаркая. Лошади взмокли.

На плотах переплыли через разлившийся, но спокойный Ерасх и ступили на равнинные земли южного побережья Каспийского моря.

Дыхание чужой земли словно ожгло Каранни. Вдруг подумалось: «А вернусь ли я отсюда домой?..»

Зной стоял нестерпимый. Небо было необычно высокое и какое-то странно мглистое, хотя и пронизанное лучами восходящего солнца.

Целую неделю шли они по безлюдным степям, не увидав ни живой души, ни признаков человеческого жилища. Иногда навстречу попадались табуны диких лошадей и ослов. Конники с гиканьем пускались за ними вскачь, ловили арканами жеребят, резали их и коптили мясо впрок.

Но вот наконец добрались до небольшой речушки. Вода в ней мутная и какая-то густая, еле течет. Вдали столбиками тянулись к небу чахлые дымки. Не без опаски пошли на них.

Оказалось, что это становище кочевого племени. Ни шатров, ни укрытий. Все и вся под палящим небом. И люди полуголые, дочерна обгорелые. Оружие у них — лук да стрелы.

Два человека, отделившись от лагеря, направились навстречу пришельцам. Вид у них был явно встревоженный. Багарат Дола, владевший наречием здешних племен, спросил:

— Какой вы страны, люди?

— Страна?.. А что это такое — страна?..

— Где живете?

— Ах, вон что!.. Живем где придется. Мир без начала и без конца.

— Какому богу поклоняетесь?

— И этого мы не ведаем. Что значит бог?..

Каранни удивился наречию, на котором говорили эти люди. Звуки жесткие, как по ржавчине продирающиеся, слова долгие и монотонно связанные одно с другим. И, разговаривая, они нелепо жестикулируют руками, подпрыгивают. А волосатые-то какие! И все в гнойных струпьях. Соответственно и зловоние от становища непереносимое.

Все кочевые насторожились. И стар и мал, и женщины и дети с любопытством разглядывали прибывших, и что-то все говорили друг другу.

Вокруг становища паслись отары коз и овец. Тут же лениво дремали мелкопородные собачонки.

Войско расположилось на постой на берегу реки, в значительном отдалении от кочевья дикого племени.

Многие, сразу раздевшись, бросились в воду, хоть немного остыть. Кто-то просто мыл руки, умывался. И надо было видеть, как реагировали женщины и дети кочевья. Они кричали, разводили руками. Дивились явно небывалому. В их племени всякое омовение считалось греховным.

Какая-то девчушка попробовала в подражание армянам плеснуть на лицо воды. Кочевницы все разом заголосили, накинулись на нее, схватили за волосы и оттащили от реки.

Ночь опять была нестерпимо душной. Воины спали нагишом, прямо на земле, еще жаркой от дневного нагрева. Спали неспокойно, пожираемые разного рода комарьем и мошкарой.

С рассветом решено было двинуться дальше. Каранни велел Каш Бихуни отобрать из кочевников юношей покрепче и взять их с собой. Пригодятся в пути. Помогут с добыванием провианта для войска в этих диких, чужих землях.

Военачальник подобрал больше сотни парней, накинул каждому на шею веревку, затем связал их всех вместе и погнал перед войском.

Почти полдня уже были в дороге, когда вдруг заметили, что за ними, оказывается, увязались жены пленников. Грязные, полураздетые, босые. Малых детей они оставили в становище. С собой взяли только тех, кто был постарше и мог идти сам.

Царевич велел приостановиться. Женщины подошли и взмолились, чтоб их не разлучали с мужчинами.

— А что же вы малышню бросили? — спросили их.

— Куда нам с ними? — пожимали плечами женщины. — А без мужей никак нельзя…

Армяне попробовали уговорить их вернуться к детишкам, но из этого ничего не вышло.

— Как же нам быть? — спросил Каранни, обращаясь к Каш Бихуни. Судьба малышни, брошенной этими дикарками на съедение зверью, тревожила его.

— Для жалостливости сейчас не время, царевич. Притупи и слух свой, и зрение и следуй к намеченной цели.

Женщины кинулись к своим связанным мужьям и заголосили на все лады, так что земля содрогалась. К каждому из пленников прилипло по три-четыре женщины. Багарат Дола объяснил, что в здешних племенах не придерживаются и никаких кровных запретов. Скажем, сестра может стать женою брата.

Каранни отобрал несколько конников из войска Багарата Дола и велел им повернуть пленников со всеми их женами и детьми и гнать обратно к кочевью, где брошены малые дети. А уж оттуда всех вместе препроводить в Арцах.

Наконец снова тронулись в путь. Два дня шли, не отдыхая. И тут кончился запас питьевой воды в бурдюках. Стала мучить жажда. Но шли все дальше, в надежде напасть на воду. Еще день, еще ночь. Кони еле передвигались, дышали тяжело.

Каранни был раздражен. Говорил мало, только приказы отдавал. Все думали о воде, мечтали о воде, искали воду. Но скованная зноем земля, обжигая их огненным дыханием, словно намеренно издевалась над людьми и где-то прятала живительную влагу.

Воины вспоминали свои края, тамошние горные родники и этим еще больше томили себя, изнемогая от жажды.

Кто-то, случайно вырвав из земли неказистый короткостебельный росток, похожий на камыш, вдруг обнаружил, что корень у него водянистый. Все кинулись рвать эти растения и жевать их корни. Людям стало чуть легче, а лошади не притронулись к находке.

Царевич приказал рыть колодцы там, где рос этот горе-камышник. Все с надеждой и воодушевлением принялись за дело. Рыли копьями и мечами. Земля поддавалась не просто. Песчаная, она осыпалась обратно в яму. Но дело мало-помалу двигалось. Работали целый день.

И вдруг крик:

— Вода! Вот она, есть!..

Радость была несказанной. А вода все прибывала, делалась чище и чище. Это явно пробился родник.

Сначала напоили лошадей, а потом уж сами отвели душу.

Каранни приказал зарезать трех жеребят в жертву богине Цовинар, наделившей их водой. Жрецы вознесли ей молитвы.

И снова двинулись в путь. Опять шли на восток, к дальнему горизонту бескрайних степей.

Три дня миновало с тех пор, как ушли от родника.

Последнюю ночь провели в засушливой долине. Поднялись с первыми рассветными лучами. Необычно вели себя лошади: явно чем-то испуганные, они тесно сбились и громко, беспокойно ржали.

От подножия горы, что маячила вдали, простиралось песчаное безбрежье. И даже с волнами, как закаменевшее море. При этом нигде ни ростка, никаких признаков жизни.

Устрашающая, мертвая тишина.

Едва они ступили на этот песок, и кони и колесницы тотчас увязли в нем. Песок был мелкий, сыпучий, горячий — и за ночь не остыл. В воздухе пахло гарью.

Каранни приказал всем взять правее, может, выберутся на твердь. И невозможно было убедить его отказаться от продолжения этого невыносимо тяжелого пути.

Несколько пленников, из тех, что по молодости были еще неженатыми и потому остались в войске царевича, начали жалобно выть в страхе перед пустыней. В застывших песчаных волнах им мерещилась смерть.

Багарат Дола, как старший из родоначальников, взял на себя смелость обратиться к престолонаследнику:

— Люди ропщут, божественный. Может, прикажешь повернуть назад?..

— Каждого недовольного убивать на месте! — таков был ответ царевича.

И пятерых не стало. Их тела, коней и все, что у них было, предали сожжению.

Каранни распорядился, чтобы принесли к пепелищу изваянного из камня Ваагна Драконоборца, повсюду возимого им с собою.

Идолище обрядили чем могли, воскурили ладан в его честь. Каранни долго молился, опустившись перед ним на колени. И все воинство тоже молилось…

Обессилевших лошадей прирезали, конину раздали пленникам. Умерших воинов похоронили здесь же, в песках, и возвели над их могилами недолговечные песчаные холмы.

И как только жрецы закончили обряд погребения, Каранни направился к своему уже оседланному скакуну.

— Итак, продолжаем наш путь!..

Но речь его вдруг пресеклась — к лагерю галопом мчались три всадника. Приглядевшись, царевич узнал в одном из них дочь Миная Нуар. Два других были из воинов Багарата Дола, остававшихся в Бойлакане.

Еще издалека Нуар закричала:

— Хетты захватили Нерик! Наша царица Мари-Луйс в плену!..

В пустыне поднялась буря. Песчаные вихри затмили небо.

Войско, перестроившись, повернуло на запад.