Царица Армянская

СКАЗАНИЕ ВТОРОЕ

Хеттские жрецы и военачальники согнали на площадь перед храмом бога Шанта всех пленных армян и под страхом смерти заставили поклоняться их идолам и признать над собой власть верховного военачальника хеттов Нуанза Вараша.

Нуанза Вараш восседал у входа в храм на застланном тигровой шкурой ложе.

Не поднимая головы, он спросил:

— А где царица? Я желаю ее!

Кама Вараш, почтительно склонив голову, промолвил в ответ:

— Изволь, непобедимый военачальник, царица Мари-Луйс перед тобой. Прими дар богов.

Нуанза Вараш и при этом не поднял головы. Он сидел, скрестив под собою ноги. Перед ним в глиняной чаше дымилось отварное мясо, и он жадно пожирал его кусок за куском.

А хеттские воины тем временем затрубили в рожки, созывая к поздней трапезе.

Нерик полнился гарью. Хетты со смоляными факелами в руках всю ночь рыскали по городу в поисках укрывающихся армян.

Нуанза Вараша очень обозлил верховный жрец хеттов, его сородич Кама Вараш. Явился и требует себе половину армянских пленников и захваченной с ними добычи, тогда как ему определена только десятая часть.

Верховный военачальник в негодовании заскрипел зубами. «Жалкие жрецы полагают, что это они завоевали Нерик. Идиоты…»

Нуанза Вараш концом своего пояса утер жирные губы и поднял голову. Поднял и словно онемел, разинув рот. Что это перед ним? Луч света или сама богиня Иштар, дивная Иштар, в глазах которой вся краса небес, а в груди огонь солнца?

— Кто ты, о женщина? Кто?..

— Я — Мари-Луйс, Нуанза Вараш, — спокойно, с достоинством ответила царица. — Приветствую тебя в этот розовозакатный час.

Нет, и богине с ней не сравниться. Какая осанка, как стройна! Лебединая шея. Лицо подобно утреннему восходу. А волосы! Густые, вьющиеся, блестящие…

Когда царице сказали, что ее ведут к верховному военачальнику, она потребовала дать ей время подготовиться к встрече, привести себя в порядок, переодеться, ведь победитель — военачальник войска царя Мурсилиса, и представиться ему надо в подобающем виде.

И вот она перед Нуанза Варашем во всей силе и власти своей женской красоты. Величественная, улыбающаяся, и голос такой ровный, звучный. Все это, конечно, напускное — и смирение, и улыбка. В душе у Мари-Луйс с каждым мгновением нарастала ненависть к этому презренному хетту, который не мечом, а вероломством завладел ее городом, и она теперь его пленница. Хотелось вцепиться ему в глотку, однако…

— О, Мари-Луйс, здравствуй! — проговорил наконец Нуанза Вараш. — Богиня Иштар свидетельница, на всем белом свете нет более прекрасной женщины, чем ты.

— Я не просто женщина, победитель Нуанза Вараш! Не забывай, что я — дщерь богов. А твой военачальник, захвативший меня в плен, в первую же ночь совершил насилие надо мной, чем оскорбил саму богиню Иштар. Она ведь вами, хеттами, почитаема превыше других святынь? Ее оскорбил и к тебе выказал неуважение — завладел поживой, опередив тебя!..

Нуанза Вараш помрачнел. Волею богов в случае пленения особ царского рода — царя или царицы вражьего стана — надлежит дать им приют и оказывать почтение, достойное их звания. Так предопределено свыше, и всяк, преступивший извечный обычай, неугоден богам. Может, эта царица сама и есть божья кара за все?..

Он бережно взял Мари-Луйс под локоть, усадил на тахту и с яростью глянул на военачальника, который сказал:

— Эта пленница моя! Не отнимай у меня добычи. Мое должно принадлежать мне!

Меч, сверкнув в руке Нуанза Вараша, вонзился в горло ослушника и рассек его надвое.

— Получи свое, богомерзкий ослушник, подлый раб! Сполна получи!

Военачальник испустил дух, а Мари-Луйс с ликованием подумала: «О Эпит-Анаит, кровь этого изверга мне в очищение! Дай силы, Мажан-Арамазд, отомстить разрушителям Нерика!..» Нерик покорен и разрушен, но она все равно низвергнет злокозненного бога Шанта, принесшего столько горя и Нерику, и стране. Силой и оружием ей послужат и ее ненависть, и ее женские чары. Все пустит в ход. Неужели Каранни стерпит такой позор?..

— Никогда!

Нуанза Вараш насторожился.

— Что «никогда», о божественная, прекрасная царица?

— Никогда не следует допускать того, чтобы ничтожные твари оскорбляли богов. Покарав смертью низменного сластолюбца, ты вступился за честь богов и тем еще более возвысил и возвеличил свое имя, свою святую веру!..

— Впредь всяк, кто посмеет коснуться тебя, будет убит. Ты — само божество, Мари-Луйс. Отныне ты — моя.

— Твоя! Твоя! — прикинулась покорной царица. — Ты царского рода, тебе теперь и владеть мною, быть моим покровителем.

Она погладила ему руку, и он, совсем уже осмелев, поцеловал ее.

— Скажи, чего ты желаешь, прекрасная Мари-Луйс? Приказывай!

И Мари-Луйс снова почувствовала себя сильной.

Солнце еще не совсем закатилось, а в небе уже высветилась луна. И оба светила были окружены черно-красными ореолами. Не к добру это…

Мари-Луйс терзалась досадой, что своевременно не пресекла вторжения хеттов в Нерик. И зачем было приносить в жертву свою прислужницу? Зачем! Где сейчас Нуар? Что сталось с отважным Арбок Перчем, с Ерес Эпит? Что с ними?.. Кто ответит ей на все эти вопросы? Кто?..

Тяжкая ночь нависла над Нериком.

Таги-Усак глубоко втянул влажный настоянный землей и разнотравьем лесной воздух. С ним было всего пятеро армян-нерикцев. Его сейчас обуревала и гнала вперед только одна мысль: поскорее добраться до ближайшей крепости Егегарич. Надо спешить в Куммаху и к престолонаследнику, сообщить, что Нерик пал и царица в плену. Какой позор!..

Ехали молча, подавленные и потерянные.

Наконец показался Егегарич, город-крепость в лесной чащобе, на взлобке дыбящихся скал, огражденный толстыми стенами.

Староста Егегарича, от природы трезвомыслящий, уравновешенный воин, на этот раз, встречая чудом спасшихся мучеников, был охвачен тревогой.

— Беда-то какая! — всплеснул он руками, встретив приезжих.

Все в крепости загудело, зашумели люди, зазвонили в храме.

Таги-Усак потребовал у старосты новых колесниц. Надо было спешить в столицу. Ни трапезы с ним не разделил, ни в храм не зашел. Не до того ему было при эдакой беде, что обрушилась на них.

Староста без промедления предоставил Таги-Усаку три запряженных колесницы, и тот заспешил со своими спутниками в Куммаху.

На рассвете следующего дня они добрались до крепости Аззи. Тут уже знали о нерикской трагедии и готовились к обороне. Таги-Усак, поспешно принеся жертву храму Мажан-Арамазда, снова пустился в путь, отправив при этом гонцов в города-крепости Ериз и Хаг, в Андзур, Арьюц и Керчанис, чтобы предупредить о возможном вторжении хеттов. От имени престолонаследника он приказал всем быть готовыми по первому зову выступить ему на помощь.

Царская армия стояла лагерем недалеко от Куммахи, в крепости Арипша, на острове заболоченного озера. Там же хранились дворцовые сокровища. Крепость эта была неприступной. Только знающий мог пройти туда и оттуда по узкому камышовому насту, скрытому под илистым покровом. Путь этот был известен лишь нескольким жрецам и военачальникам. На вершинах ближних гор, напротив Арипши, находились такие же укрепленные и неприступные крепости, не имевшие даже въездных ворот. Забраться туда можно было только по канатам.

У подножия гор раскинулось большое поселение Арапес, обеспечивавшее хлебом и продовольствием и войско и двор.

Вдали показался священный Евфрат.

Таги-Усак и его спутники земно поклонились великой армянской реке и направили колесницы к столице.

Недужный царь Уганна, укутанный в теплый хитон, был на ногах. Болезнь вконец иссушила его.

— Будь проклят Мурсилис! — дрожащим голосом прокричал он. — Мне все уже известно, сын мой.

Таги-Усак приложился к руке царя Уганны и сказал:

— Мурсилис — жалкий вор! Обманом одолел беззащитную женщину. Это не останется для него безнаказанным, царь наш!

Престарелый повелитель взмолился:

— Призови сына моего, пусть идет на врага!

Таги-Усак посетил храм Мажан-Арамазда, принес там в жертву богам белого телка и затем выслал, одного за другим, восемь гонцов на восток страны, чтобы разыскали Каранни и сообщили ему о случившейся беде.

Вернувшись из храма, Таги-Усак попросил царя созвать совет старейшин.

— Хоть ты и болен, богоравный царь наш, пусть этот совет пройдет под твоим ведением!..

На совет сошлись правитель Куммахи, старшины, военачальники царского войска, стражи крепостных башен столицы, видные мастера-ремесленники. Из жрецов на совет, вопреки обычаю, никого не позвали. Таги-Усак не забыл, как иные армянские жрецы Нерика пособничали хеттскому верховному жрецу Кама Варашу. Назвав себя служителями богов, они, эти женоподобные оборотни, только знай извлекают личную выгоду. Какого бы рода-племени ни были — язык у них общий и цель одна.

— Волею богов благословляю ваш совет, храбрые мужи! — проговорил царь Уганна. — Будьте мудры и отважны! Моя невестка, о боги, в плену у врага. Приведите войско в боевую готовность к прибытию моего сына.

Таги-Усак настаивал на том, что необходимо немедленно, еще до возвращения Каранни, отбить у хеттов Нерик и освободить Мари-Луйс. Собравшиеся поддержали его.

Не мешкая начали готовиться. Все было поднято на ноги.

А по дворцу тем временем, с амулетной дощечкой в руках, сновала жрица-заклинательница и молила о спасении плененной царицы. Ворвавшись к Таги-Усаку, она заголосила:

— Будь проклят, поганый царь хеттов Мурсилис! Боги жестоко покарают нечестивца! И весь род его сотрут с лица земли! Где вы, о боги? Явитесь и вершите должное!..

На груди у нее болтался глиняный кувшинчик с медной палочкой, которой она помешивала в нем воду, с вечера набранную в священном Евфрате, и творила свои заклинания, без умолку насылая проклятия на царя хеттов.

Таги-Усак, испытывая чувство отвращения к этой кликуше, хотел было выдворить ее вон, но она вдруг, опять обращаясь к нему, сказала:

— Царица у хеттов. Здорова и невредима. И ей даже оказываются подобающие почести. Так вещают мне небеса!..

Астролог насторожился, но потом все же не выдержал и выгнал ее:

— Пропади ты пропадом вместе со своими причитаниями и заклятьями! Не вертись под ногами, сгинь с глаз!

Ночью Таги-Усака разбудили. Это явился управитель дворцовой службы.

— Престолонаследник Каранни, да уберегут его боги, прислал в подарок царице группу ткацких дел мастеров. Что мне с ними делать?

Не ответив ему, Таги-Усак закрыл глаза руками и мысленно взмолился: «Прости, прости мне, о Мари-Луйс, мою ничтожность! Прости, что не смог уберечь тебя!..»

А управитель снова сказал:

— Ассирийские купцы прибыли!..

— С какой целью?

— Хотят купить у нас лошадей.

— Ничего, даже захудалого жеребенка, не смей им продавать! — разгневанно бросил Таги-Усак. — Запрещаю продавать коней чужеземцам! И больше того, запри этих купцов под замок, пусть посидят, пока не вернется престолонаследник!..

С этими словами Таги-Усак поднялся и вышел.

На площади было людно и шумно, как днем. Начальник дворцовой охраны подошел и сообщил:

— Приехал староста из Ашоцка и с ним полтыщи воинов.

Вдвоем направились к прибывшим. Воины Ашоцка, уже знавшие о пленении царицы, скорбно заголосили.

Жестом поднятой руки Таги-Усак остановил их.

— Сейчас не время для стенаний! — сказал он. — Наш царь болен, престолонаследника нет, а царица в плену. Мужайтесь, армяне, и готовьтесь идти войной на врага. Надеюсь, в ваших жилах течет кровь, а не вода. Хеттские жрецы вместе со своим грабителем-полководцем Нуанза Варашем, вопреки запрету нашей царицы Мари-Луйс, снова принесли человека в жертву своим богам. Проклятье этим дикарям и захватчикам! О Мажан-Арамазд и светоносная Эпит-Анаит, вознегодуйте!..

И он срочно выслал гонцов в горные провинции Пала и Мецрац.

— Созывайте на военный совет! — приказал Таги-Усак. — Скажите, пусть собираются в поход освобождать Нерик от нечестивцев, спасать нашу царицу!..

Страна армян кипела гневом.

Нуанза Вараш расположился в доме властителя Нерика.

Верховный военачальник хеттского войска оказывал своей царственной пленнице много внимания. Ей отвели лучшие покои, приставили слуг и ничем не напоминали о нынешнем ее положении.

Нуанза Вараш изнывал от страсти и вожделения.

— О, прекрасная Мари-Луйс, это боги послали мне тебя в награду! В мире никто и ничто не сравнится с тобою! Я жажду твоего тепла и света!

— И душа моя, и свет ее, о великий полководец, принадлежат тебе! — дразняще льстила ему царица. — Ведь это вовсе не предосудительно, если избранники богов отдаются друг другу. Я вполне счастлива с тобой, божественный Нуанза Вараш.

Мари-Луйс торжествовала, что ей удалось завлечь в свои сети хеттского военачальника. Надо любой ценой остановить дальнейшее продвижение врага в глубь Страны Хайасы. У старого царя силы очень малые, а Каранни со своим войском далеко. Если Нуанза Вараш продолжит поход, это принесет ее родине большие потери…

Неожиданно вдруг появилась Ерес Эпит.

Царица очень удивилась, увидев ее живой и невредимой. Девушка, правда, казалась испуганной, но улыбалась.

— О царица! — воскликнула она. — Я тысячекратно готова стать жертвой богов за то, что они спасли тебя! Какое счастье снова видеть тебя!

Мари-Луйс обняла ее, словно бы отгоняя свою печаль.

— Что случилось? Где ты была?..

— Меня тоже взяли в плен вместе с дочерьми властителя Нерика.

— А они?.. Что с ними?..

— Убили их… В храме бога Шанта. И меня хотели. Но воины-хетты не дали. Узнали, что я хеттка, сказали: пусть эта останется с нами. Так я жива. О матушка царица, я вечно обязана тебе.

— О Таги-Усаке ничего не знаешь? — спросила Мари-Луйс и в страхе обмерла: не дай бог услышать самое страшное.

— Знаю, что он бежал. Его тоже сначала взяли в плен. Собирались оскопить, но ему удалось бежать.

Царица облегченно вздохнула. Хотела еще спросить, не знает ли Ерес Эпит чего-нибудь о дочери Миная, но самолюбие удержало ее.

— Уезжай к себе, к своим родителям, дочь моя! — только и проговорила Мари-Луйс. — Я буду просить Нуанза Вараша, чтобы он позволил тебе это.

— Нет, нет! Я не брошу тебя здесь одну! — возразила Ерес Эпит. — Я всегда буду с тобой, матушка царица! Умоляю, не отсылай меня. Я поклялась всем богам, что никогда не расстанусь с тобою!

Царица оставила девушку при себе.

Стемнело.

Мари-Луйс тяжело переживала позор своего пленения. Но кто в этом мире не испил чаши горя?..

Толстый, грузный Нуанза Вараш в ярости носился из угла в угол, круша все, что попадалось под руки. Царь Мурсилис прислал к нему гонца с письмом: «Ты, — пишет царь, — совсем зарвался, Нуанза Вараш. Как смеешь держать у себя армянскую царицу?! Какой уж день не шлешь ее ко мне. Она, как и я, царского рода, а значит, и принадлежать должна мне. Немедленно отправь ко мне Мари-Луйс!»

Бесновался Нуанза Вараш, а делать было нечего. Он понимал, что на этот раз боги бессильны помочь ему.

А Мари-Луйс, наблюдая за его безумством, мысленно благодарила богов. Это именно она в день, когда была взята в плен, послала к царю хеттов письмо со своим человеком. В нем она писала: «Отважный Мурсилис, твой верховный военачальник подлый вор. Я, осиянная богами, должна принадлежать только тебе, и это совпадает с моим желанием. А Нуанза Вараш насильственно удерживает меня при себе!..»

С этим письмом она послала царю еще и свой талисман. Не дождавшись ответа, на другой день Мари-Луйс вновь писала Мурсилису: «Знай, о царь-солнце, о божественный, что мой супруг, престолонаследник Каранни, желая вызволить меня из плена, вернет тебе всех твоих подданных, бежавших в разное время в нашу страну, а их бессчетное множество. И еще он отдаст тебе тридцать рек и долин и многое другое, что пожелаешь. Ну, а не пожелаешь, так стану я тебе женой и осчастливлю как сумею…»

И вот исполнилось. Она предотвратила дальнейшее продвижение Нуанза Вараша в страну армян, а теперь и царь Мурсилис требует немедленно переправить Мари-Луйс к нему, в его столицу Хаттушаш.

— Неужели ты и впрямь хочешь отправиться к Мурсилису, о царица?! — сокрушалась мамка.

Ерес Эпит ничего не говорила, только плакала.

«Ну, а почему бы мне и не отправиться к нему? — думала про себя Мари-Луйс. — Я ведь в ловушке, как овца среди волков. Отдавая себя на съедение, спасу своих детенышей. О Эпит-Анаит, внуши моему супругу, что я невинна перед ним. Предаваясь плотью своею его врагам, я чиста душою. Стремясь как могу одолеть врагов, я мечтаю увидеть их однажды в оковах у ног моего светоносного супруга!..»

Мамка запричитала в голос:

— Да простят и помогут тебе боги, царица моя!..

— Нет со мной отныне бога! — воскликнула Мари-Луйс и ощутила вдруг в душе облегчение.

Ерес Эпит нежно ластилась к своей высокой покровительнице.

— О родник моей радости, Мари-Луйс, царь-солнце Мурсилис отнимает тебя! — входя, воскликнул Нуанза Вараш. — Боги отступились от меня!..

Царица, с трудом скрывая отвращение, погладила его по плечу и принялась утешать. Человеку, даже такому, как Нуанза Вараш, в трудную минуту и ложное участие в радость.

Он попросил Мари-Луйс замолвить о нем доброе слово перед царем. Она пообещала воздать ему должное…

В сопровождении отряда своей личной охраны Нуанза Вараш отправил Мари-Луйс к царю Мурсилису.

Едва выехали из Нерика и вступили в пределы Хеттского царства, Мари-Луйс приказала военачальнику охраны поднять знамя Хайасы. Военачальник на миг заколебался, но в страхе перед своим царем подчинился приказу Мари-Луйс. Знамя Страны Хайасы было при них — мамка прятала его на себе. Она с помощью Ерес Эпит развернула и натянула его на древко, и знамя армянского царя вознеслось над землей и войском хеттов.

Путь им предстоял неблизкий и нелегкий. Мари-Луйс смотрела вокруг, и не столько от качки, сколько от унылого однообразия ей было очень не по себе. Дни шли за днями в дорожной пыли, под немыслимым зноем. Ерес Эпит как могла старалась облегчить страдания царицы. Привалы они делали за пределами сел и городов, в основном у речек или у родников.

Уже и счет дням потеряли, когда наконец показались высокие стены и круглые башни хеттской столицы Хаттушаша.

Большой город раскинулся над ущельем.

Дорога к нему теперь вилась вдоль реки Ализон. Мари-Луйс с тоской вспомнила родные горы. Именно там, в их вершинах, берет свое начало эта река. И там ее воды прозрачно чисты. А здесь она широкая и мутная. Дыхание пустыни, ее ветры добираются до Ализона.

Ворота Хаттушаша раскрылись медленно, со скрежетом. На разукрашенных колесницах пленную царицу встречала свита царя Мурсилиса.

Хетты изумились, увидев армянское знамя. Высокий юноша в сверкающих доспехах спросил:

— Как это понимать — Мари-Луйс явилась покорять мой город?..

Мари-Луйс откинула полог и поприветствовала гарцующего юношу.

— Может, ты и прав, красавец! — сказала она, улыбаясь. — Боги возлюбили меня от рождения. А своих избранников они наделяют силой покорять. Однако кто ты?

— Я сын царя Мурсилиса и его старшей жены царицы Тагухепы. Зовут меня Наназити.

— Встречаешь пленницу своего отца? — стараясь казаться веселой и приветливой, спросила Мари-Луйс. — Не так ли?

— Меня гнало сюда нетерпение лицезреть твою божественную красоту!

— Вот как? — усмехнулась царица. — Ты хорош собой, наследник Наназити. Хотелось бы знать: меня привезли в Хаттушаш для твоего отца или для тебя?

Царевич на миг опешил от такого неожиданно прямого вопроса, но тут же пришел в себя и по возможности учтиво проговорил:

— А разве не все равно, кто теперь будет владеть твоим прекрасным телом?

— Да, но мне хотелось бы изведать, чья кровь горячее — твоя или царя-отца?..

Так они перекидывались вопросами-ответами, пока рабы не пересадили Мари-Луйс с колесницы на носилки и не двинулись под палящими лучами к воротам, которые тут же затворились за ней. На что Наназити не преминул заявить:

— Никогда отныне эти ворота не откроются перед тобой!

Царица усмехнулась, но ответа ей было не занимать.

— Если, конечно, они вдруг не рухнут! — сказала она.

Сидевшая у царицы в ногах Ерес Эпит восхищалась тем, как уверенно и бесстрашно вела себя ее покровительница.

Хаттушаш бушевал. Люди заполнили все проезды и проходы, желая видеть царственную пленницу из Страны Хайасы. Мари-Луйс щедро одаривала всех улыбкой.

Из дворцового окна за ней наблюдал и царь Мурсилис. Красота царицы поразила его: словно сама богиня сошла к нему с небес. Воистину волею богов свершилось это чудо — и ее пленение, и то, что сейчас она здесь и что, кто знает, может, она будет здесь целую вечность.

Войско Каранни спешно возвращалось на родину. В горах выпало необычно много снега, а потому пришлось отклониться чуть к югу и продвигаться к долине Ерасха.

Каранни держался с достоинством и величием. Горем своим ни с кем не делился. Подробностей падения Нерика и пленения жены у Нуар не выспрашивал.

Миновали Ерасх и подошли к стенам Бойлакана.

У небольшого озерца царевич спешился.

— Давайте смоем здесь с себя пыль дальних странствий и все наши грехи. Благо вода в озере теплая от горячих подземных источников.

Уже в воде он вдруг спросил у Нуар:

— У кого там моя царица?..

— У хеттского верховного военачальника Нуанза Вараша. Я узнала об этом перед самым бегством из Нерика. Однако боюсь, что ее отправят в дар царю Мурсилису…

— Довольно! — остановил Каранни. — Не продолжай…

Въехали в Бойлакан. Каранни приказал срочно сформировать полк арцахской конницы и отправил гонца в Сисакан к шурину Татану с требованием немедленно прибыть со своим войском в Тайк. Действовал он спокойно и решительно, без тени растерянности, хотя в душе очень тяжело переживал то, что случилось с любимой женой.

Выехав в дальнейший путь, царевич с полдороги велел сопровождающему его Багарату Дола вернуться обратно, укрепиться в Бойлакане и в случае возможного нападения с востока любой ценой остановить врага.

Арцахская конница и оба сына Багарата Дола остались с Каранни.

Сейчас в полку престолонаследника насчитывалось до пяти тысяч конников и столько же сменных лошадей. У Каранни было намерение, достигнув Тайка, еще пополнить свою конницу.

На пути часто встречались кочевые племена. Они недавно спустились с летних горных пастбищ и рассеялись по всей долине.

Завидев войско, кочевники начинали играть на дудочках, одаривали живностью. Каждое из племен имело свой отличительный знак — козел, овца, теленок и другие. Все носили их изображения на шапках. Ближе к горам знаки эти сменялись на более грозных животных — тигров, рысей, пантер.

В туманной дали стали просматриваться снежные вершины гор. Под сенью их величия жалкими и неприкаянными казались желтые, серые и черные клочки долинной земли.

— Придет день, я доберусь до вас! И следа не оставлю от вашей гордой белизны! Всех богов принесу в жертву во имя моей царицы-жены!..

Эту свою мечту Каранни прокричал во весь голос. Нуар содрогнулась от ужаса.

— Невозможное ты возжелал, — в страхе проговорила она. — Восставшему против богов грозит гибель, царь наш великий и славный!..

— Такая гибель достойна и желанна!..

Ехали безостановочно — и днем, и ночью. Кони устали, и воины от бешеной скачки едва держались в седле. Из сел и крепостей люди выносили им подарки. Несли все, что имели: мясо, хлеб, муку, масло. И скотину пригоняли.

Конники пугали людей — в диковину им был воин на коне.

Старосты сел приглашали Каранни остановиться, посетить их дом, но он спешил. Жена ни на миг не выходила из головы и все время как бы плыла перед глазами.

Въехали в полосу деревянных крепостей — обиталищ лесного армянского племени Мосьянов. Здесь престолонаследника одаривали деревянными статуэтками богов, почитаемых жителями этих мест.

Каранни сердился: «И кому нужно такое количество богов и божков?..» В раздражении он передавал все, что получал, Нуар.

— Раздай воинам, пусть смастерят себе ложки. Это самшит, хорошая древесина, ложки из него при еде деревом не пахнут.

Поднялись на Тайкское плато. Кони заржали, увидев перед собой необозримые просторы. Здесь к престолонаследнику присоединился родоначальник Тайка с пятью сотнями своих конников. Дальше шли через Бовберд, у которого их нагнал военачальник Васпуракана Андзев, тоже с войском.

В Куммаху Каранни решил не заходить. Чего доброго, зима там застигнет, может задержать, она в Куммахе бывает лютая. Надо спешить, чтобы до снега добраться в Нерик и изгнать оттуда хеттов. И супругу вызволить из плена.

Как ни спешили, но на одну ночь все же остановились передохнуть в крепости Арипса, раскинувшейся на берегу реки Мурц. Тут царевича встречал с причитаниями, со словами сочувствия и утешения местный староста. Однако, едва услыхав его вопли, Каранни грозно взревел:

— Замолчи! Что ты голосишь, как плакальщица? Мы воевать идем!..

Численность войска росла день ото дня.

Вскоре достигли берегов Тер Мадона. Стали сбивать плоты для переправы, когда вдруг показалось войско, набранное в столице Таги-Усаком. Каранни в этот момент седлал свою лошадь. Увидав астролога, он бросился к нему, впервые за эти дни дал волю своему волнению.

Таги-Усак опустился на колени:

— Прости, царевич, не уберег я царицу!

Каранни бережно обнял его за плечи.

— Встань, встань! — сказал он. — Пусть никто не проливает слез над моим горем. Подымись!..

Таги-Усак не мог смотреть ему в глаза. Он видел, что переживания царевича несоизмеримы с его горем.

— Царица в Хаттушаше, божественный. Мурсилис оказывает ей достойное гостеприимство. Во всяком случае за жизнь ее ты не тревожься!..

— Этот вероломный, коварный изверг потребует за свободу царицы половину моего царства…

— Наверняка не меньше.

— Но я не дам ему и змеиной косточки!.. Как там отец мой?

— Несчастье словно отодвинуло его хворь.

Каранни заговорил с другом:

— Видишь эту конницу, астролог? С ее помощью мы растопчем страну Мурсилиса. После нас его земля ни зернышка не родит!

— Да помогут боги!

Таги-Усак не видел, что у входа в шатер престолонаследника стоит Нуар и смотрит на него…

Закат залил красными отсветами воды Тер Мадона. Вокруг ржали кони. Таги-Усак с удивлением разглядывал верховых лошадей.

— Неужто человек садится на спину коня? — с недоверием спросил он царевича.

— Конечно! И садится, и в бой бросается. Вот и я верхом въеду в Мурсилисов Хаттушаш!..

От шатра к ним направилась Нуар с тростником в руках. Подошла, поднесла коню сочные стебли. Тот стал жевать их, беря прямо с ее ладони. Не глядя на Таги-Усака, Нуар жестко, словно на бой вызывая, проговорила:

— Я жива, Таги-Усак!..

— Благословение богам! Искренне рад!

— Лучше бы тебе огорчиться…

Солнце совсем закатилось.

Светало. Великий жрец Арванд Бихуни в страхе попятился назад. Бывшие с ним двенадцать хеттских жрецов тоже перепугались. Как из-под земли появились перед ними странные люди верхом на конях и стали теснить их, наставив копья.

— Не двигайтесь!.. Кто вы? — спросил один из верховых. — Что за люди?

Арванд Бихуни, заикаясь, пробормотал:

— Я — армянин!.. О боги! Мы выехали навстречу престолонаследнику Каранни. Сообщите ему… Но, пожалуйста, отведите ваши копья.

Всадники захохотали. Их предводитель военачальник Урси Айрук вдруг направил своего коня прямиком на верховного жреца, но затем так же неожиданно осадил его, чтоб не затоптать.

— Вы послы?

— Да, послы, о милосердный воин!

Урси Айрук приказал им идти впереди всадников.

Хетты подчинились. Они содрогались от воинственного вида всадников, от того, как те с ними обращались.

Сыновья Багарата Дола, отлично понимая, кого они перехватили, погнали хеттских послов вместе с Арвандом Бихуни к месту расположения царской конницы…

С трудом обретая голос, Арванд Бихуни сказал, обращаясь к сыновьям Багарата Дола:

— Я отродясь не видал таких людей, как вы. Откуда вы?

— Из Арцаха, жрец. Знаешь такое название?

— Ну еще бы. Это местность на востоке нашей Страны Хайасы. Как же мне не знать, я ведь тоже армянин.

— Не похоже! — покачали головами братья-военачальники. — Армянин не может быть таким приниженным и трусливым, как ты, жрец.

Братья неожиданно обернулись и в приветственном поклоне опустились на колени: к ним приближался Каранни.

Арванд Бихуни побледнел: не прознал ли кто о его предательстве?!

Братья-арцахцы оттеснили хеттов назад.

— Падите ниц перед наследником армянского престола! Ну, вы!..

Послы распростерлись на земле.

Старший из них на коленях подполз к царевичу.

— О божественный Каранни, мы приветствуем и благословляем тебя.

Каранни, подбоченясь, громко засмеялся. И глазом не поведя на Арванда Бихуни, он приказал подвести коня. Без помощи оруженосцев вскочил в седло, сунул ноги в стремена и, пришпорив скакуна, перелетел через распластанных на земле хеттов.

Порядком промчавшись, он повернул обратно, спешился у своего шатра и, войдя внутрь, устало опустился в кресло.

Старший из послов, одновременно и жрец и воин, от страха весь в испарине, стянул с головы баранью шапку, а делать этого не полагалось, ведь получается так, будто сам царь хеттов снимает шапку перед чужеземцем. На коленях он подполз в царевичу, облобызал полы его одежды, ощутив запах конского пота, поморщился и снова забормотал:

— О божественный Каранни, отважнейший из смертных, приветствуем и благословляем тебя от имени нашего царя-солнца Мурсилиса!..

Проговорив свою тираду, он замолк и стал выжидать. Видя, что престолонаследник не отреагировал на его приветствие, он поспешил продолжить:

— По воле моего властителя царя-солнца Мурсилиса и сорока пяти наших богов-покровителей я прибыл, чтобы вручить тебе грамоту…

При этих словах один из хеттских жрецов вышел вперед, лобызнул подвешенную у него на груди серебряную шкатулочку и, вынув из нее глиняные таблички, протянул их престолонаследнику.

Каранни подозвал Таги-Усака и велел прочесть грамоту Мурсилиса. Но тут же вдруг вырвал у него из рук таблички и, кинув их под ноги, искрошил.

— Вор он, вор ваш Мурсилис! Обманом вошел в Нерик и завладел им! Супругу мою, царицу выкрал! — Каранни схватил старшего из послов, рывком поднял его и с силой бросил на землю. — Воры!..

Таги-Усак перепугался: не убил бы царевич посла, не миновать тогда царице новых бед в хеттском плену!.. Но, к счастью, Каранни скоро чуть поутих и уже спокойнее, правда не глядя на посла, спросил:

— Что требует твой царь-грабитель за возвращение мне моей царственной супруги?

Посол перевел дух и зачастил:

— Могущественный царь хеттов, богами благословенный царь-солнце Мурсилис, моими устами вещает тебе, властелин Страны Хайасы, божественный Каранни. Дай мне, говорит он, сорок рек с их долинами и пограничную нам твою землю каскейцев. А еще верни всех бежавших к вам хеттов, дай пятьсот колесниц и дай пять тысяч душ черных людей, чтобы было кому сеять и собирать пшеницу на полях моей страны. Вот что говорит царь Мурсилис. И тогда, говорит он, верну тебе твою прекрасную супругу Мари-Луйс.

Каранни откинулся на спинку кресла. Таги-Усаку даже показалось, что он задремал, и подумалось: нашел же время.

И Таги-Усака, и родоначальника Сисакана, и некоторых других армян от тревожного нетерпения в пот бросило. «Надо скорее соглашаться на все требования Мурсилиса!» — мысленно решали они.

Братья-арцахцы, родоначальник Тавруберана и Каш Бихуни сходились на другом.

— Объяви Мурсилису войну, государь наш! — предлагали они. — Мы одолеем его!..

Каранни отнюдь не задремал, как показалось собравшимся вокруг него. Смежив веки, он увидел перед собой Нуар, всю в белом, нежно влекущую. «Неужели ты навсегда забыл меня?» — словно бы вопрошала она. Затем картина сменилась, и перед ним уже была Мари-Луйс, в черном одеянии, с карающим мечом в руках. «Много, слишком много у нас богов, супруг мой! Низвергни их! И богиню Нуар тоже! Она искусительница. В сладких речах ее яд! Сокруши!..»

Каранни вдруг выпрямился, собрал осколки табличек с Мурсилисовой грамотой, кинул их послу в подол и сказал:

— Вот мой ответ. Вези это тому, кто тебя прислал, твоему спесивому Мурсилису.

Каш Бихуни вздохнул с облегчением: примирения не будет. «Эй, где вы, боги войны? Сойдите с небес, помогите нам в справедливом бою!»

Хеттские послы отправились восвояси. Их провожал отряд конников…

— Не ухудшится ли положение царицы? — осторожно спросил Таги-Усак.

— А ты считаешь, что я должен отдать Мурсилису полцарства за спасение моей супруги? Нет, такого я сделать не могу! И тебе, звездочет, советую заглушить в душе все личные порывы. Мы обязаны совершать лишь то, что во благо родине нашей!

Сказав это, Каранни сжал ладонями свою голову. Таги-Усак пожалел, что задал царевичу свой вопрос. Не ко времени он.

Ночевать Каранни ушел к своим конникам.

Сон его был мучительным. Как в огне горел. Снилось, будто он ворвался в Хаттушаш, освободил царицу и вот уже, подняв ее на руки, несет в свой шатер. Но что это? Нуар? В руках у нее нож? Она вонзает клинок в белую грудь Мари-Луйс!..

Очнувшись от кошмара, Каранни рывком сел. Где он? В шатре у братьев-арцахцев?.. Вот они лежат по обе стороны. На коврах, которыми убран шатер, изображены крылатые кони. Они как бы парят в воздухе. В отверстие в куполе шатра видны звезды. Таги-Усака бы сюда, пусть бы растолковал, что они сулят… «Не послать ли за ним?» — подумал Каранни, но передумал и отправил слугу за Каш Бихуни.

Верховный военачальник вошел, потирая глаза со сна.

Каранни налил в буйволиный рог вина и протянул ему:

— На, пей. Мурсилис хочет ограбить меня. Я доволен, что ты разделяешь мое решение.

Каш Бихуни осушил рог и стер капли вина с усов. Каранни обнял его.

— Вот так-то! Мы этого Мурсилиса конницей раздавим! — он сжал пальцы в кулак. — Ты понял?.. Моли своих богов. У тебя ведь их много.

Каш Бихуни засмеялся.

— И верно, много. Что коней в нашем войске.

— А ты мудр, брат мой. Итак…

— Я весь в твоей власти, государь. Приказывай.

Они обнялись.

Начинало светать.

В присутствии всего войска, согласно обычаю, принесли жертвы богам. Затем обильно одарили всех прибившихся к лагерю нищих, раздали жалованье воинам и в полдень выступили из Бовберда на запад. Путь их лежал в страну хеттов. Жрецы-прорицатели, все как один, предвещали Удачу.

Кто бы посмел утверждать обратное.

Шли и шли. Все вперед и вперед…

Мари-Луйс засмеялась.

— О царь-солнце, ты могуч и отважен. Но зачем натираешься кунжутным маслом?

— Чтобы быть приятным тебе.

Они только что вышли из купальни и прогуливались, чтобы остыть. Горячий каменный пол обжигал голые ступни Мари-Луйс. Приятный ветерок, проникавший в чуть приоткрытые створки окна, колыхал легкую воздушную ткань, в которую было окутано тело царицы.

— Я счастлива, что боги предали меня твоей власти, царь-солнце! Я не витаю в мире грез, а живу реальной жизнью…

Стены и потолок зала были отделаны резьбой по камню. В золоченых напольных светильниках горели свечи.

Мари-Луйс, не унимаясь, льстила Мурсилису, временами дивясь сама себе, что способна на такое. Изображала перед ним влюбленность. В душе она была довольна, что сумела чарами своими опутать этого жестокого и грубого властелина. Она уже вполне покорила его.

— О Мари-Луйс! — воздыхал Мурсилис. — О чудо! И отчего я прежде не встретился с тобой, прекраснейшая из прекрасных!..

Она гладила ему руку и приговаривала:

— Я — хмельное вино из пшена, сильно пьянящее! Я — жаренная в масле пшеница, попробуешь — сладкая, а есть станешь — горькая!

Движения ее были плавными, говорила, как зачаровывала.

Сквозь окутавшую ее прозрачную ткань просвечивала чудная кожа цвета чайной розы.

Глаза Мурсилиса горели страстью.

Горела и Мари-Луйс. Но иным огнем. Ее жгла ненависть. Душа растоптана, сердце иссыхает. Жестокое оскорбление требовало такой же жестокой мести.

В воду бассейна добавлено вино, теплый ласковый ветер колышет тонкую ткань…

Мари-Луйс снова, в какой уже раз, рассказывает, как Нуанза Вараш терзал ее тело.

День ото дня, капля за каплей, вливала она яд в душу царя. И яд постепенно делал свое дело.

— Я нещадно покараю Нуанза Вараша!..

— Получив твой приказ отослать меня к тебе, он бесновался от ярости, поносил тебя, проклинал вместе со всеми твоими богами…

— О мерзопакостник! — зверем ревел Мурсилис. — О порождение дьявола!..

— Он жаждал твоего падения, справедливейший царь-солнце!..

— О боги-отступники!..

А яд продолжал действовать…

— Только ты, ты один будь всегда властелином моей души и тела, о превеликий царь. Я одного тебя буду любить и ублажать, мой господин!..

Так все и шло. Не проходило дня, чтоб Мурсилис не устраивал в своем дворце пиршества в честь Мари-Луйс.

Был один из таких вечеров. Только на этот раз царь позвал к себе на пир лишь верховного военачальника Нуанза Вараша. Тот явился с гордым, заносчивым видом, как бы обиженный. Без должной почтительности приложился к стопам царя и поцеловал руку у Мари-Луйс.

А Мари-Луйс тем временем шепнула на ухо Нуанза Варашу:

— Этой ночью я буду ждать тебя. Приходи, если желаешь… Желаешь?..

Верховный военачальник с трудом нашарил, на что бы ему сесть. Все трое были напряжены и скованны. Только улыбка Мари-Луйс и ее речи несколько смягчали тягостную атмосферу.

— Нет ли вестей о послах, направленных в Хайасу? — спросил наконец царь.

— Пока никаких, божественный, — отвечал Нуанза Вараш. — И не думаю, что послы твои скоро вернутся.

Изрядно выпив, отведав разной снеди, царь стал мягче и приветливей со своим военачальником.

— Мы ведь с тобой в родстве, Нуанза Вараш. Ты женат на моей сестре, и это меня радует. Она ежевечерне покорно омывает твои ноги и предана тебе. И ты, кто сегодня желанный мой гость, обязан уважать сестер своей жены. Можешь сидеть с ними за одним столом, пить вино, но не вздумай склонять к прелюбодеянию ни одну из них. Тебе надлежит также обходить стороной моих жен, нижайше почитать мою возлюбленную Мари-Луйс и глаз не сметь поднять при встрече с ней, бежать от нее, едва увидишь, если бы она даже сама попыталась завлечь тебя. И в окно той комнаты, где она обитать будет, глянуть не вздумай. А преступишь указ мой — не миновать тебе смерти.

— Будь уверен, великий царь, — низко кланяясь, заверил Нуанза Вараш, — ни при каких обстоятельствах я не оскверню своим взглядом ни твоих жен, ни твоих возлюб ленных! Никогда!..

Сказал, а в душе, однако, шевельнулась дикая зависть к царю. Он до сих пор еще ощущал на губах сладость поцелуя Мари-Луйс. Мурсилис отнял у него эту радость. Но делать нечего, и Нуанза Вараш лишь добавил:

— Я всегда буду предан тебе, великий государь наш, царь-солнце Мурсилис! Всегда!..

А на уме был шепот Мари-Луйс: «Этой ночью я буду ждать тебя…»

Позвали музыкантов и кутили до ночи. Мурсилису так хотелось, чтобы послы вернулись ни с чем. Не может он лишиться Мари-Луйс. Ведь это было бы равносильно тому, что лишиться солнечного света или воздуха.

Пресытившись наконец едою, питьем и весельем, отправились почивать.

Мари-Луйс, вернувшись к себе, сказала Ерес Эпит:

— Дверь не запирай и сама старайся не заснуть.

И ночь расставила в своей тиши искусные силки…

В покоях царя вдруг поднялся невообразимый переполох.

Евнухи схватили в спальне у Мари-Луйс Нуанза Вараша.

Верховный военачальник, бывший еще под сильным действием выпитого вина, взбушевался.

— Но она сама позвала меня! — кричал он.

Из-за полога широкого ложа выглянула Мари-Луйс:

— Не лги, Нуанза Вараш! У меня в постели сам царь-солнце! А ты, бессовестный вор, явился сюда, чтобы выкрасть меня у царя!..

И рядом с ней действительно показалась голова Мурсилиса:

— Что за шум? Кто вор? Ловите вора!..

Утром жители Хаттушаша увидели на площади вздернутую на кол отрубленную голову Нуанза Вараша и очень удивились. А какой-то жрец все крутился вокруг кола и повторял:

— Гореть в аду твоей душе! Гореть в аду, притеснитель наш Нуанза Вараш!..

Мари-Луйс, увидев из окна на колу голову верховного военачальника хеттов, осталась довольна собой.

А Мурсилис тем временем еще досыпал в ее спальне.

Она подошла, склонилась над ним и подумала: «Эту тушу можно было бы удушить в один миг. Но страна хеттов с его кончиной ведь не умрет? Нет, бороться надо со всей их силой».

Очнувшись от своей думы, Мари-Луйс вдруг услышала храп и сопение Мурсилиса, и ее передернуло от чувства омерзения, от ужаса перед всем, что приходится выносить. Она прошла к Ерес Эпит, прилегла рядом с ней и спросила:

— О чем думает Наназити?

— Ждет твоего зова, великая царица.

И Мари-Луйс представила себе юного красавца — сына Мурсилиса. С каким бы удовольствием она увидела отрубленной и его голову. О, только бы Эпит-Анаит не лишила ее сил и не отняла бы у нее возможности прельщать этих сластолюбцев.

Наназити красив. Наназити безумствует при виде ее и все шлет и шлет оскорбления в адрес Каранни и Страны Хайасы.

«Да вложи ты в его руку меч, Эпит-Анаит, и мечом этим да прольет он свою кровь».

При встрече с Мари-Луйс в глазах Наназити зажигается не просто страсть, а исступление.

— Ты красива и соблазнительна, царица армян!..

— Тебе-то что с того? — лукаво посмеивается в ответ Мари-Луйс.

— Видала, как укрощают диких телок и спаривают их затем с храмовыми бычками? — взъярился он. — Вот и тебя скоро так!..

— Дикая телка для вашего быка уже укрощена.

— Я прирежу его и принесу в жертву богине Иштар!

— Убей. Только прежде подумай, кто есть жертва: тот, кого приносят в жертву, или тот, кто приносит эту жертву?..

Вот такой бывала почти каждая их встреча, каждый разговор-перепалка на острие ножа, высекающая искры…

Забыть?.. Нет, не забудется.

Здесь, в Хаттушаше, по велению самого Мурсилиса триста пленников-армян связали всех вместе, и у них на глазах вырезали их детей. Страшная это была картина; малыши в предсмертных судорогах бились в лужах крови.

Один из пленников выкрикнул:

— Знай, царь Мурсилис, эту кровь ты не единожды оплатишь! Так и знай!..

И пленника вмиг изрубили на куски.

Забыть? Нет, не забудется.

Осень была на исходе.

Каранни спешил вступить в бой с войсками Мурсилиса. Но люди его совсем выбились из сил, и он разрешил сделать недолгую передышку. На привал остановились в узкой котловине.

— Дозорные доложили, что приметили вдали над горизонтом облако пыли, — сказал, подойдя к царевичу, Каш Бихуни.

У Каранни тревожно забилось сердце: кто знает, быть может, Мари-Луйс удалось бежать из плена?! О боги, хорошо бы, если так!.. И в душе разлилось такое тепло, такая радость от этой мысли. Как же он, оказывается, любит свою жену!

А перед глазами вдруг возник омерзительный Мурсилис. Каранни зажмурился. Видение сменилось. Теперь ему виделась Нуар… Может, умертвить ее?! Но зачем?.. Перекрыть живительный источник?.. А если жажда одолеет, чем ее утолить? Жажда ведь всегда подстерегает…

Облако пыли все приближалось и, наконец, как бы осело на дороге.

К царевичу подъехал старший сын Багарата Дола:

— Отец прислал из Арцаха табун лошадей для твоего войска, божественный! Он надеется, что ты окажешь ему честь, примешь их!

Каранни очнулся от дум, вскочил на коня и помчался туда, где опустилось облако пыли. Сын Багарата Дола поспешил за ним.

Табун был огромный — три тысячи лошадей. Все кони сбились в небольшой долине и беспокойно ржали, взрывая землю копытами и сотрясая небеса шумом и грохотом.

Арцахские конники и рабы при виде царевича пали в приветственном поклоне на землю, затем вскочили на коней и погнали их в расположение войска.

Зрелище было неописуемое. Арцахцы во время перегона табуна как умели демонстрировали свою удаль и воинственность, свое умение держаться в седле и владеть при этом мечами и дротиками. Все их передвижение казалось бурным вихрем, неодолимым и страшным. И Каранни был захвачен стихией. Обнажив меч, он тоже несся, словно бы видя перед собою врага. «Именно так, вихревым натиском этих конников, мы растопчем войска Мурсилиса».

Когда наконец кони домчали до лагеря и все вокруг чуть улеглось, угомонилось, Каранни отдал приказ щедро одарить арцахских конников и дать свободу пригнавшим табун рабам.

Радость была всеобщей. Армянское войско получило мощное подкрепление. Теперь большинство воинов сядут на коней.

На подступах к крепости Когуни подошло еще и войско из Тавруберана. Предводители его, отягощенные тяжелыми доспехами и оружием, спешились я направились приветствовать престолонаследника.

Каранни обнялся со всеми. Затем, похлопывая по плечу родоначальника Тавруберана, с горечью сказал:

— Где ты пропадал, брат мой? Большая беда обрушилась на нас.

Тот, приложившись к руке царевича, попробовал утешить его как мог:

— Не теряй надежды, божественный. Недолог час, ты скоро своею собственной ногой придавишь к земле толстобрюхого Мурсилиса и пройдешь через самое сердце его страны. Мечом поразишь эту скверну, жен его заберешь себе и станешь наслаждаться ими, если пожелаешь. Нагрянешь туда, как сам бог-громовержец Мажан-Арамазд, и сотрешь с лица земли вражьи обиталища, народ его как косою скосишь, города порушишь!..

Каранни обрадовался, видя готовность родоначальников помочь ему в столь тяжкий час. Он подарил каждому из них по три коня и приставил к ним умелых всадников, чтоб обучили верховой езде…

В полночь в шатер к царевичу пришла Нуар. Тихо, как солнце на закате, она опустилась на колени и проговорила:

— Убей меня, божественный! Я не в силах вырвать из сердца огонь, зажженный тобою!..

Сколько в одном человеке чувств? Каким из них подчиниться, какие отринуть? И следует ли отринуть?..

Покрывало, которым Нуар была окутана, скользнуло вниз, обнажив плечи.

— Прости! Прости меня, богоравный повелитель мой. Я невинна! Это Цовинар взяла его!.. Того, кого ты объявил моим мужем. Стояла ночь, он пошел в море и… не вернулся.

Каранни поднял ее, нежно обнял и долго смотрел в глаза.

— Ты самими богами послана мне в утешение! Не печаль меня и сама не грусти. Я не вижу причин обвинять тебя в чем бы то ни было!..

Взошла тусклая осенняя луна. Вокруг все постепенно затихло — и люди, и кони.

Проснувшись поутру, царевич не увидел рядом с собою Нуар. Отбросив покрывало из тигровой шкуры, он вскочил с ложа.

— Нуар?..

— Я здесь…

Там, где стояло золоченое изваяние бога Мажан-Арамазда, у подножия его, горели свечи. Но освещали они литой из меди образ Мари-Луйс и… коленопреклоненную перед ним полуобнаженную Нуар.

— Я здесь.

Каранни с удивлением уставился на нее.

— Молишься?.. До чего же ты благородна!.. Но это ведь лик моей жены?! А ты только что делила со мной ее ложе?

— Да, это так, — согласно кивнула Нуар. — Но она ведь царица армянская?! Все можно забыть, божественный. Но забыть царя и царицу армян? Никогда!

— О, ты великая женщина, Нуар! И это величие вдохнули в тебя сами боги! Но как ты вмещаешь в себе столько благородства, столько мудрости, моя маленькая серна?

— Я вечно буду любить тебя, наследник армянского престола! Но не ценою поругания царицы армянской!..

Они вместе позавтракали, и Каранни заспешил к войскам. Нуар осмелилась задержать его:

— У меня к тебе просьба, божественный. Воин Арбок Перч ищет встречи с тобой!.. Ты его знаешь?..

— Это раб царицы. Разве он жив? Я думал, что и он погиб в Нерике.

— Да, он был там. Но спасся. Отважно отбиваясь, он с небольшим отрядом воинов сумел вырваться из Нерика.

— Выходит, он богом дан! Так где же он? Пусть войдет!

— Только знай, божественный, я не питаю к нему никаких чувств!..

— Я же сказал: пусть войдет!

Арбок Перч вошел, сдержанно поклонился и опустился на колени у самого входа в шатер.

— Здравствуй, Арбок Перч. Я рад снова видеть тебя. Надо полагать, моя царственная супруга возблагодарила тебя за верную службу?

— Да! — земно кланяясь, ответил Арбок Перч. — Она освободила меня от рабства, объявила свободным человеком и поручила возглавить ее личную охрану…

— Похоже, что ты укротил в себе былую злость! Я помню, какой ты был неистовый.

— Злость во мне копится только против твоих врагов, божественный. Я прибыл со своим отрядом, чтобы присоединиться к твоему войску.

Нуар стояла у изваяния Мари-Луйс. Сердце у нее колотилось, того и гляди вырвется вон. Зажженные ею свечи быстро догорали.

— У тебя были родные в Нерике, Арбок Перч? — спросил Каранни.

— Да! — Арбок Перч бросил взгляд на Нуар и тут же отвел его. — Был у меня в Нерике родной человек, божественный. Моя повелительница Мари-Луйс, царица армянская!

Нуар облегченно вздохнула.

— Хорошо! — раздумчиво промолвил Каранни. — Ты будешь служить в моем Драконовом полку. Согласен?

— Согласен, божественный. Премного благодарю. Только позволь мне подчиняться тебе одному, не быть зависимым от родоначальников.

— Это возможно.

Арбок Перч приложился к руке царевича и, пятясь, вышел вон.

Через отверстие в куполе шатра внутрь уже проникали лучи солнца, и Нуар погасила свечи.

В войске совершили жертвоприношение и тронулись дальше в путь на Нерик.

В затянутой пологом от солнца колеснице Каранни сказал сидящей рядом Нуар:

— Посмотри на высокую гору напротив, это колыбель бога Мажан-Арамазда, его давнее обиталище.

Нуар обняла царевича и скользнула мимолетным взглядом туда, куда показывал царевич.

— Я вижу там только снег, мой повелитель.

— А это ложе Мажан-Арамазда.

Нуар прижалась к царевичу губами.

— Спеши освободить царицу из плена, божественный! Спеши! Прикажи жрецам, пусть каждый вечер приносят белого бычка в жертву ее богу-покровителю!..

Войско двигалось в туче пыли. Но вот показалась роща белых кленов. Жрецы прорицатели внимательно вслушивались, пытаясь уловить шелест листьев. Один из них приблизился к Каранни и испуганно проговорил:

— Да отсохнет язык мой, деревья не шелестят, божественный!

— И что же? — насупился Каранни. — Что это значит?

— Да как сказать, государь мой! Ты очень гневаешься, когда слышишь голос правды… Если деревья не шелестят, это означает, что боги не одобряют твоего намерения воевать. Нет на то их воли…

— Пойди еще послушай!..

Жрец углубился в рощу, но вскоре вернулся еще более удрученным.

— О божественный, небо не благоволит твоему стремлению!

Каранни вырвал из рук оруженосца плеть с металлическими шариками на конце и крикнул жрецу:

— А ну, еще повтори! — И он стеганул кнутовищем. — Повтори, слышишь!..

Прорицатель скрутился в клубок под нещадными ударами и заорал не своим голосом:

— Благоволит!.. Благоволит небо!.. Благоволит!.. Боги согласны с тобой!..

— А теперь вставай и отправляйся в войско! Объяви всем, что боги с нами, не то еще примешь плетей.

Корчась от боли, прорицатель удалился. Бывший свидетелем этой страшной сцены другой жрец-оракул, воздев руки к небу, поспешно зачастил:

— Боги согласны с тобой и благословляют твой поход на хеттов, о непобедимый Каранни! Иди без страха, и воины не подведут тебя!

Царевич и этому жрецу велел отправиться в войско и повторить там то, что он сказал здесь.

Каш Бихуни приказал всем полками построиться и выставить вперед запевал. Вскоре песня грянула и, постепенно набирая силу, захватила все войско.

Они проходили землей каскейцев. Из ближних городов и сел к царевичу шли люди с подношениями. Дарили и девушек-рабынь.

— Мы тоже потомки великого Гайка, божественный, и благословляем твой поход против наглых хеттов. Наш бог Цул будет с тобою в бою!

А род Пала придал целый полк войску царевича. Он, этот род, обитает в горах над Бовбердом, в соседстве с полукочевым племенем мосхов, тоже потомков Гайка. В этих местах еще много полудиких племен, пробавляющихся в окрестностях городов Манна, Мард, Ашмун и Ериз.

Военачальники принимали под свое покровительство всех прибывающих с целью примкнуть к войску престолонаследника.

Каранни в душе радовался тому, что все армянские племена, почти каждый род, с доверием и готовностью идут к нему, чтобы принять участие в священной войне.

— Моя супруга-царица права, утверждая, что все наши племена и роды должны почитать единого бога! — сказал он, обращаясь к Каш Бихуни.

— Опасайся всех богов! — предостерег его в ответ верховный военачальник. — Они обидчивы и мстительны.

Престолонаследник помрачнел.

— А на что им обижаться? Мы ведь всех их сольем воедино. Мари-Луйс говорит, что душа и тело человека неразделимы, и, значит, бог у него должен быть один. Воистину верно рассуждает моя царица. Единый бог поможет нам объединить наши разрозненные племена в единокровный народ. И народ этот станет ревностно поклоняться единому богу…

— Э, божественный, не для меня эти размышления! — пожал плечами Каш Бихуни. — Я воин, и только. А во всем ином ничего не смыслю.

В последнее время, особенно после известия о том, что царица захвачена в плен, Каранни часто задумывался о единобожии, к которому стремилась Мари-Луйс. Эта идея делалась ему почему-то особенно близкой, когда он оставался наедине с Нуар. Порой даже появлялось неудержимое желание именно Нуар объявить богиней. Но тут же его охватывал ужас от сознания, что Мари-Луйс, которая час от часу казалась ему все более чужой, станет совсем лишней.

Выходит, один бог — это один страх, одна обязанность у человека?..

До стен Нерика уже было рукой подать.

Каранни приказал родоначальникам Арцаха и Сисакана продемонстрировать врагу, какова их конница в своей воинской умелости, чтобы затем уже начать переговоры.

Арбок Перчу было поручено предложить хеттам — захватчикам Нерика капитулировать и сдать город без кровопролития.

Был час рассвета. Арбок Перч подъехал в колеснице почти под самую стену Нерика. Наверху показались воины-хетты.

— Э-эй, хетты! — крикнул Арбок Перч. — Мы приветствуем вас. Слышите?

Тот, что повыше ростом и, по вооружению судя, постарше чином, нагло повернувшись к ним задом, хлопнул себя по ляжке.

— Как же, слышим. Чего тебе надо, богами отринутый?

— Сдавайтесь, хетты! Мирно верните нам наш город, и мы дадим вам уйти вместе с вашими женами и оружием!

Длинный хетт издевательски захохотал.

— Завоеванное мечом благословенно богами! Земля, на которую ступит нога хетта, принадлежит ему!

— Боги лишили тебя разума, хетт. Так или иначе Нерик будет освобожден. Мы вернем его себе мечом!..

Арбок Перч повернул назад. Что ж, армяне исполнили положенное. Предложили свои условия о бескровной сдаче города. Боги не вправе впредь связывать их по рукам, и вина за пролитую кровь ляжет не на них.

Овладение Нериком Каранни поручил Арбок Перчу, а сам ушел в свой шатер, раскинутый в центре расположения конницы.

— О светоносная Нуар!..

И Нуар, прекрасная и величавая, всем сердцем принадлежала престолонаследнику. Душа его, безграничная и чистая, как небо над нами, была ей дороже жизни.

— О царь мой! Властелин мой!..

Она зацвела, заиграла всеми женскими чарами и с заверениями в преданности, с молитвами восторга и служения отдавалась царевичу. А как же иначе. Ведь он — порождение богов, и принадлежать ему — веление богов! Не помня себя от счастья, Нуар тем не менее все твердила, что, едва царица будет освобождена из плена, она, Нуар, тотчас добровольно принесет себя в жертву храму. И без устали торопила, чтобы скорее, как можно скорее освободили Мари-Луйс. Чтобы бросили на это все силы и средства.

— Хочу вознестись в небесные дали, божественный! — твердила она царевичу. — Устала я от земной жизни. Спаси мою грешную душу, властелин мой!

По ее настоянию Каранни снарядил Таги-Усака в Хаттушаш под видом ассирийского купца: может, удастся проникнуть к Мари-Луйс.

«Жена моя, — написал ей царевич. — Этот дэв явится перед тобой по моему велению и желанию. Прислушайся к его совету. Я буду ждать…»

Астролог отбыл. Нуар в какой-то степени радовалась, что престолонаследник именно Таги-Усака послал на это опасное дело. Может, он обнаружит там себя и погибнет?.. Подумала такое и сама испугалась. Но… мысль эта не покидала ее и явно была желанной.

Арбок Перч с чувством раздражения отправлялся в шатер к престолонаследнику, когда тот временами приглашал его. Ведь там постоянно находилась Нуар…

У входа горели свечи, и спиной к нему сидела Нуар. Арбок Перч досадовал на себя, что не может вырвать ее из сердца, забыть. Он и судить-то ее не судит. И это особенно злило его. Совратительница она! Домогается бессмертия своей души! Цари, они ведь порождение богов. И души их, говорят, бессмертны. Потому-то преисполненные гордыни совратительницы с готовностью приносят себя им в жертву в надежде, что тоже сподобятся обрести вечную жизнь. «А есть ли она, эта вечная жизнь?» — спрашивал Арбок Перч сам себя. И сам же себе отвечал: «Нету ее! Нету!..» Сам с собой он вел и мнимый диалог с Нуар. «Увидев тебя, — говорил он, — престолонаследник так обрадовался, что и о беде своей забыл!..» — «А почему ты этому удивляешься?..» — «Так разве тебе неведомо, что вокруг делается?..» — «Нет, неведомо!..» — «Греховно творимое тобой!..» И он снова и снова терзал себя. «Такого неверующего, как ты, ждет ад!..» — говорил он и, смеясь над собой, сам же себе заявлял: «Э, да я слушаю тебя потому, что клятву принес. А клятвопреступнику угрожает смерть. Вот так-то!..» — «Сам направляй дым от огня своей души. Мой отец, который был рабом, утверждал, что человек сотворен из пыли и воды. И еще он говорил, будто после смерти человека боги склевывают его плоть, словно ячменные зерна, а кровь пьют вместо вина…»

И тут Арбок Перч, потирая ладони, подумал: «Сегодня же праздник изобилия! В этот день люди обычно женятся! Надевают своим невестам венок из ячменных колосьев, и делу конец!.. А мне, видно, счастье совсем изменило. Ушло навсегда. Но престолонаследника-то ты одарила?.. Похоже, что да… Так уж у них, у правителей, заведено. Попадут в тяжелое положение, тянутся за помощью к рабу своему, руку ему жмут, а едва беда минует, они эту руку отсекают!..»

Арбок Перч попытался не думать больше о Нуар, не вспоминать о ней. «За что вы, боги, свиваете в душе у человека гнездо из горя и страданий?..»

Муки его были ужасны. Он дошел до грани самых невероятных поступков. Нуар не оставляла его в покое и во сне. Как-то явившись ему, она потребовала: «Сделай так, чтобы хетты в Нерике остались без воды. Закрой ее. Ты знаешь, как это сделать. Пусть они вымрут от жажды…»

Арбок Перч очнулся от этого страшного сна. Видение исчезло, но голос Нуар еще звучал в ушах.

Он и впрямь знал, где исток воды, подаваемой в Нерик.

Жители города были убеждены, что вода у них святая и восходит к ним прямо из алтаря бога Шанта. Но Арбок Перчу сам медник Минай рассказал в свое время, что вода в город поступает по глиняным трубам, проложенным под землей. И источник ему показал.

Хеттов Арбок Перч ненавидел, может, побольше других. Не приди они в Нерик и не захвати город, Нуар наверняка принадлежала бы ему…

Он отыскал в одной из горных расщелин источник, питающий водою Нерик, и перекрыл его, повернул поток в реку.

Спустя три дня на крепостной стене Нерика появился хеттский воин.

— Э-эй, армяне! — завопил он сверху. — С вами будет говорить наш военачальник!

На этот раз Арбок Перч выехал на переговоры в колеснице царевича. На башне стоял знакомый ему хеттский военачальник. Он сухо и резко прокричал:

— Поклон тебе, Арбок Перч!

— Кланяйся богам, безумец!

— Сейчас мой бог — это ты! Я весь во власти твоего милосердия.

— С чего вдруг? — Арбок Перчу очень захотелось поддеть его. — Неужто так скоро иссякло твое мужество?

— Вода унесла мое мужество! — рявкнул хетт. — В городе нет воды!..

— А-а! Видишь, боги не желают, чтобы ты сидел в чужом дому.

— Условия таковы, — будто не слыша Арбок Перча, сказал хеттский военачальник, — если вы пообещаете пощадить жизнь нашим воинам, мы сдадимся, а нет — тогда все мы принесем себя в жертву нашему богу Шанту, и от смердящих трупов наших на вас падет чума и всех сметет с лица земли.

Арбок Перч приказал жрецам войска доставить изображение бога Ваагна и установить его против крепостной стены.

На глазах у хеттов, преклонившись в молитве перед идолом, он поклялся, что даст возможность всем хеттам свободно покинуть Нерик и убраться восвояси.

Арбок Перч расставил своих воинов по обе стороны городских ворот, и вскоре ворота эти растворились, выпуская хеттских военачальников, жрецов, а затем и воинов.

— Бросайте оружие на землю! — скомандовали им.

Воинов хеттских было много. Может, тысяч пять. И жрецов не меньше: прорицателей, провозвестников всех мастей.

Арбок Перч приказал своим людям навесить хеттским женщинам-блудницам по камню на шею и сбросить всех до единой в воды Тер Мадона.

Хетт-военачальник, что вел переговоры, запротестовал:

— Ты же нарушаешь свою клятву, Арбок Перч!

— Я не клялся щадить блудниц. И жрецов тоже.

Армяне с удовольствием хватали хеттских блудниц и, потискав, помяв их в руках, бросали в реку.

— Ну, бесноватые, неизбывного наслаждения вам!..

Пленных воинов связали друг с другом, предварительно отобрав у них все, что они имели, — оружие, одежду.

— Так вам будет полегче. Скорее доберетесь до своего Мурсилиса! — сказал Арбок Перч.

И вот армяне вступили в Нерик.

Прибыл Каранни, а с ним в колеснице и Нуар.

— Душа моя Арбок Перч! Ты достоин славы, освободитель Нерика. Я по чести вознагражу тебя!

Арбок Перч благодарно поклонился, а про себя подумал: «Если бы этим вознаграждением стала рука Нуар! Вот уж тогда бы я вечно служил тебе верой и правдой, государь наш!»

Каранни осыпал дарами и Арбок Перча, и его воинов, и вместе с ними отправился посмотреть пленных.

Из узкого ущелья, что чуть поодаль от Нерика, вверх поднимались столбы дыма. Подъехали поближе, и Арбок Перч онемел: все пленники были убиты.

— А тебе, Арбок Перч, — видя, как велико его потрясение, сказал Каранни, — следует помнить, что тот, кто жалеет врага, сам сечет свою голову.

— Но они же пленные, божественный?! — с трудом обретя голос, промолвил Арбок Перч.

— Наивный человек! Да выпади случай, эти пленные, не задумываясь, тебя бы первого и обезглавили.

— Но клятва?.. Мы же поклялись перед алтарем сохранить им жизнь и позволить свободно вернуться к своему царю.

— Мы и исполнили свою клятву. Я послал царю Мурсилису уши всех убитых! — уже со злобой бросил престолонаследник. — Клятва на войне как песок в пустыне: чуть ветер подул — и все унеслось, перемешалось. И эту истину прекрасно знали, внимая нашей клятве, сдающиеся в плен хетты. Они-то ведь первые клятвопреступники. Забыл, как обманом вторглись в Нерик и перерезали наших? Как твою царицу в плен взяли?..

Каранни отошел от Арбок Перча и приказал жрецам принести жертву богам, чтобы, ублаженные, они вернули воду в Нерик.

Когда все царское войско было построено на площади перед храмом, Каранни велел привести единственную оставленную в живых юную жрицу и трижды громко повторил:

— Мажан-Арамазд вернет Нерику воду, но за это он требует жертвы! Сие праведно! Жертва да будет принята!..

С этими словами он отсек голову жрицы. Кровь брызнула в каменную чашу. И в тот же миг в чашу с шумом полилась и вода.

Толпа на площади рухнула на колени, испуганно восклицая:

— О Мажан-Арамазд, единый и всесильный бог!..

Арбок Перч дивился: «Неужто престолонаследнику ведомо, где исток воды? Или все это впрямь озарение свыше?!»

Но тут взгляд его вдруг упал на Нуар. И он вспомнил: Нуар-то ведь знает!..

Во дворец Мурсилиса донеслось известие, что в Хаттушаш прибыл ассирийский купец и привез невиданной красоты жемчуга и драгоценные индийские камни.

Едва прослышав об этом, царь велел позвать ассирийца.

Купца принимали в присутствии Мари-Луйс.

Право покупать бесценные камни и вещи из золота в стране хеттов принадлежало только одному царю.

Ассирийский купец на коленях приблизился к царю и уже хотел, как это принято, коснуться губами его ступней, но тут Мари-Луйс вдруг протянула свою унизанную перстнями правую руку.

— Целуй прежде мне руку!

Купец, едва скрывая обуявший его ужас, поцеловал ей руку, зажмурив от страха глаза. Незнакомым духом пахнуло от таких прежде родных пальцев.

Склонившись чуть не до пола, он отступил назад и по приказу царя раскрыл свой ларец эбенового дерева. Он был полон сверкающими каменьями всех цветов.

Мурсилис погладил руки Мари-Луйс.

— Выбирай все, что тебе нравится, живое воплощение богини Иштар!..

Мари-Луйс, несмотря на все ухищрения Таги-Усака, узнала его с первого взгляда. Сердце заколотилось как бешеное. Вот бы знать: царственный ее супруг послал сюда Таги-Усака под видом ассирийского купца или он сам по себе пришел, потому что не мог не прийти к ней в беде?.. Очень ей хотелось, чтобы истинным было второе предположение.

Все последнее время у нее было такое чувство, что душа тонет в море скверны…

Мари-Луйс склонилась над ларцом и стала медленно перебирать сверкающие камни. И такое в ней поднялось отвращение ко всему окружающему — до дурноты…

— Что, не нравятся они тебе, душа моя? — спросил тем временем Мурсилис, снова касаясь ее пальцев.

Мари-Луйс, с трудом скрывая свое отвращение, тихо сказала:

— Нравятся, о мое солнце, мой желанный! Особенно вон тот, что сияет, как луч твоей щедрой души…

Сказала и мысленно укорила себя, что волнуется, как неискушенное дитя. Быстро повернулась и села на место, опустив голову, чтоб не выдать того, что чувствует.

А Таги-Усак молил всех богов дать ему силы справиться с мучительной скованностью.

Он словно издалека услышал, что царь обращается к нему с вопросом:

— Как поживает царь Ассирии, твой властелин Адад Нирар?

— Благоденствует, хранимый богами.

— А что? Не шлет ли он мне приветствия?..

— Нет… не ведаю! — с трудом переключаясь от своих мыслей, отвечал Таги-Усак. И вдруг добавил: — Я знаю, что он ежедневно посылает людей в Хайасу!..

Мурсилис недобро вскинул бровь. У Мари-Луйс ничто не дрогнуло в лице. Поняла: Таги-Усак намеренно старается уязвить Мурсилиса.

— В Хайасу, говоришь, посылает? — переспросил царь.

— В Хайасу, великий и отважный государь! Я у себя перед самым отъездом встретил несколько египтян. Они тоже держали путь в Хайасу. И очень спешили…

— Может, армянский царь Уганна преставился?..

— Не слыхал про то, государь. Но полагаю, что если бы такое случилось, твое величество об этом непременно знало бы.

Мурсилис пристально посмотрел на купца:

— А как ты думаешь, твой царь Адад Нирар поддержит меня, коли я решу напасть на армян?..

— Мне не дано знать, каково божье провидение, царь-солнце! — Таги-Усак снова отбил низкий поклон. — Одно только знаю, что Адад Нирар обратился к Уганне с просьбой дать ему тридцать мер меди…

Мурсилис подскочил на месте:

— Да я подчиню себе всех богов Уганны! Как сделал это в Нерике!.. Я, я… Он еще узнает!..

Он долго и раздраженно и невнятно что-то все бурчал. Лицо его, и без того сухое, заостренное, еще и пожелтело. Весь бред и все зло были обращены к царю Уганне.

— Этот старец мешает мне во всем, не дает взять под власть четыре страны на четырех морях, кои должны принадлежать нам!.. Когда восемь лет тому назад я был в вашей Ассирии и уже, почти полностью ею завладев, собирался следовать на Каргамиш, вдруг явился гонец и сообщил, что царь Уганна напал на мои города Иштиттун и Канувар, уничтожил гарнизоны и засел там со своим войском. Мне ничего не оставалось, как немедленно покипуть вашу землю. Вот так-то. Своим набегом Уганна помешал мне утвердиться в Ассирии. Потому и ваш Адад Нирар ищет союза с Уганной. Но я им обоим еще покажу!..

Мурсилис, забыв обо всем, потребовал немедленно позвать к нему царевича Наназити.

— Готовь к бою войско столицы! — приказал он сыну.

Мари-Луйс встревожилась, но ни в лице, ни в глазах это не отразилось.

А Мурсилис все бушевал:

— Воля моя такова, Наназити: ты возглавишь войско и выступишь в поход на Хайасу, на ее города! Нашествие твое должно быть разрушительным! Понятно?

Царевич покорно внимал отцу. А Мари-Луйс при этом измерила его взглядом и, остановившись на горящих страстью пухлых, еще полудетских устах, подумала: «Как, интересно, Каранни встретит войско этого юноши?..»

Царевич удалился. А вскоре после него в зал вошел воин и, распластавшись у ног царя, сообщил, что армяне отбили Нерик и захватили хеттский город Иштиттун.

Нежданная весть не сразу дошла до сознания присутствующих в зале. Она сначала как бы зазвенела, ударившись о каменные стены, увешанные шкурами и старинным оружием, а уж потом заполнила все пространство помещения…

— Армяне разрушили храм в Иштиттуне, статую богини Лелван! Они утверждают, что город этот в давние времена принадлежал им и теперь, мол, по праву отвоеван ими! И в заносчивости своей дошли до того, что грозятся обратить царство Мурсилиса в прах и развеять по ветру!..

Обстановка накалилась до предела.

Мари-Луйс думала только об одном: «Да сопутствует удача деяниям Каранни!..» Она не смотрела в сторону Таги-Усака, но представляла, какое ликование скрывает он сейчас под купеческой личиной.

Тишину взорвал голос царя:

— Да неужели все это правда?! Когда же он успел столько всего разрушить и так глубоко вклиниться в пределы моей страны?

Окружающие не осмелились ответить царю. Но тут он словно глас неба услышал. Кто-то как колом вколачивал ему в мозг: «В мире ничто не вечно. И Хаттушаш твой рано или поздно будет разрушен, может, людьми, а может, богами. Ничего от него не останется».

От всего этого царю Мурсилису было не по себе.

Мари-Луйс оставалась внешне спокойной. Она сумела, затянув Мурсилиса в сети своих чар, задержать его, отвлечь от мысли о необходимости идти войной против армян, пока не вернется Каранни. Теперь ей уже легче. О себе она не думает. Важно, что теперь перевес на их стороне и они непременно победят. Мари-Луйс уверена в этом. «Благодарю вас, о всесильные боги Мажан-Арамазд и Эпит-Анаит, за то, что вы помогли мне одурманить Мурсилиса, сделали этого страшного изверга мягче воска и бросили к ногам моим!»

Она взглядом дала понять Таги-Усаку, чтоб он удалился, и тот торопливо попятился к двери и вышел. На ковре остался открытый ларец эбенового дерева, в котором сверкали диковинные камни.

Мари-Луйс легким движением сбросила с плеча пурпур своей тоги, полуобнажив грудь, и стала ластиться к растерянно-беснующемуся Мурсилису, даже губами к нему потянулась.

— Не огорчайся, о великий, о божественный, возлюбленный властелин мой! — страстно нашептывала она ему. — Перед твоею мощью все падет! Я негодую вместе с тобой, узнав о случившемся, единственный мой, властелин души и тела моего! Положись на меня, я все сделаю для того, чтобы звезда твоего царства сияла подобно солнцу!..

Она сбросила с ног шитые золотом сандалии, дабы молиться босой, опустилась на колени и стала истово отбивать поклоны.

Царь снова взъярился:

— Да разве мир не ведает, что имя его завоевателя и правителя Мурсилис?! Я залью страну Уганны кровью его подданных и утоплю в ней всех армян!..

А Мари-Луйс продолжала успокаивать его:

— Все желаемое тобою свершится, о великий царь! Ведь этого жаждут и боги, тебе покровительствующие! А раз так, отринутый богами Каранни, вторгшись в твою страну, найдет здесь свою погибель…

Мурсилис, не унимаясь, ревел зверем:

— Силой своего оружия я заставлю этого Каранни служить мне!.. Царь рабов!.. Он еще узнает!.. Я сам пойду войной на армян! Это решено!..

Ликованию Мари-Луйс не было предела: свершается задуманное ею! Во всем свершается!.. Вспомнила о Таги-Усаке: «Жаль-то как его. Пришлось бедному перед этим ничтожеством на коленях ползать. Он достоин награды. Дорогой мой, властелин неба и души моей!..»

В Хаттушаше все было поставлено с ног на голову. Словно буря над городом пронеслась. Шла лихорадочная подготовка к походу против Страны Хайасы.

В один из вечеров, когда уже стемнело, Ерес Эпит обрядила Таги-Усака в женское платье и тайно провела его к Мари-Луйс. По знаку царицы сама она тотчас покинула ее покои.

Мари-Луйс долго молчала, взирая на своего астролога в нелепом бабьем облачении, и наконец проговорила:

— Я позвала тебя, Таги-Усак, затем, чтобы расплатиться за привезенные тобою драгоценности…

Она пригласила его за стол, уставленный кипрскими винами, блюдами из рыбы, что водится в Верхнем море, всем тем, чем потчевала Мурсилиса, принимая его у себя.

— А ты разве не могла подмешать яду в вино тому, кто держит тебя пленницей?

Царица усмехнулась:

— Я вижу, бог отнял у тебя разум и набил голову глупостью?.. Кто бы, по-твоему, в таком случае повел на гибель воинов Хеттского царства?..

Таги-Усак с искренним удивлением посмотрел на нее. Догадка озарила его:

— Мне нравится твоя задумка!..

— Неважно, нравится она тебе или нет! — пожала плечами царица. — Хуже то, что, начиная или задумывая важное дело, я не ищу помощи и у Мажан-Арамазда. Если и обращаюсь к нему, то не движением души… Когда ты в последний раз видел моего супруга?

— В день отправления сюда.

Мари-Луйс верила, что Каранни очень тревожится и беспокоится о ней… Но ведь и она не меньше страдает… Человек должен быть богом, чтобы уметь увидеть затаенную в своей груди отраву, злой яд, черную кровь, жалкий страх и всю оборотную сторону своей сути. Но он не бог…

— Царственный супруг твой, — оторвал ее от раздумий Таги-Усак, — которому боги определили тысячу лет жизни — если верить богам, — поручил мне устроить твой побег.

Огромные, горящие огнем глаза царицы наполнились слезами. И от этого она стала еще прекраснее: «Неужто я еще нужна своему супругу? — с удивлением размышляла она. — Если да, то я откажусь исполнить его желание!..»

— Все готово к твоему побегу, божественная. Со мной есть еще люди в помощь.

Царица, словно не слыша его, подняла чашу с вином и пристально посмотрела на Таги-Усака. Тяжелым был этот взгляд, но не чуждым и не новым для Таги-Усака.

— За чистую и верную любовь!

— За чистую любовь! — поднимая и свою чашу, сказал он. — За чистую любовь!..

— И за моего супруга!

— И за здоровье престолонаследника Каранни!

Они молча пригубили чаши, глядя друг другу в глаза, словно не вино, а горение душ своих испивали.

Царица пила ничем не заедая. Взгляд ее постепенно мрачнел и делался все холоднее и холоднее. Вот она встала, волевая и гневная.

— Есть вещи, Таги-Усак, для людей столь низких, как ты, непозволительные. Не кичись моей любовью и не преувеличивай моей к тебе приязни. Благословляй своих богов, что я еще не вырвала твое сердце и не кинула его на съедение псам. — Она жадно вдохнула воздух и продолжала: — Не докучай мне своим присутствием, не береди душевную рану. Где и когда это видано, чтобы подобный тебе раб осмеливался касаться губ богоравной своей властительницы?! Моею дланью сносятся головы непокорных. Даже боги трепещут передо мной! Стоит мне пожелать, и я могу низвергнуть и почитаемого мною Мажан-Арамазда!..

— Пожалей себя, царица! — взмолился Таги-Усак.

— Стоит мне пожелать!..

Она медленно подошла к нише в стене, где было установлено глиняное изваяние бога-хранителя города Хаттушаша, взяла его в руки и грохнула оземь.

— Стоит пожелать!..

Изваяние разлетелось на множество мелких осколков. Мари-Луйс стала истово крошить ногами эти осколки.

— Вот так я живу! — раздув тонкие точеные ноздри свои, закричала она. — И такой жизни желаю! И что меня на это толкает, ведомо только мне одной.

Таги-Усака все содеянное повергло в ужас. Чужая здесь женщина, пленница, посмела разбить изваяние бога-хранителя Хаттушаша, их идола!..

— Остерегись, царица! — только и мог он сказать.

Она взяла его за плечи.

— Если богов множество, то ведь и тебе надо разрывать свое сердце на все это множество, жить под непосильным гнетом, исполнять все прихоти этого множества и денно и нощно. Нельзя так жить! Един бог! Только един бог нам нужен! И не какой-нибудь каменный идол в нашем дому, на которого мы взираем, но не верим в его истинное существование. Нет, этот един бог должен быть вознесен в небо на острие лука великого Гайка, должен существовать там, над нами, вдали от человечества, от всего живого, обитающего в этом проклятом мире! В далекой дали даже чудище представляется прекрасным и неправый правым. Вот такого я желаю!

Таги-Усак со смешанным чувством восторга и ужаса взирал на царицу. Ее уста изрекали чаяния его души. Но вслух он снова повторил:

— Пожалей себя, царица!

Мари-Луйс показала ему жестом на дверь.

Таги-Усак приложился к ее руке и вышел.

Через два дня она провожала его как ассирийского купца.

— Скажи Каранни, что отныне у меня нет больше иных врагов, кроме самой себя. А от себя деться некуда. И поведай обо всем, что видел и слышал здесь. Только об этом!.. В добрый путь!

Таги-Усак поспешил покинуть Хаттушаш.

Страна хеттов была охвачена тревогой. Каранни совершал набег за набегом на их Верхнюю провинцию. Армянская конница наводила ужас.

Царь Мурсилис все чаще обнаруживал перед Мари-Луйс свое раздражение. А она все больше разжигала его воинственность. И добивалась немалого.

— Я уничтожу этого Каранни, этого юнца, у которого молоко на губах не обсохло! И страну его испепелю. Сгорит в мгновение, как подпаленный стог сухого сена!.. Не оставлю в городах Хайасы ни одного живого воина!.. Я!..

Мари-Луйс всячески подстрекала Мурсилиса поскорее выступить войной против Каранни. А хеттские военачальники и дворцовая знать роптали и пытались склонить своего царя к перемирию с Каранни, чтобы тот затем покинул пределы их страны. Они понимали, что силы у них далеко не прежние. Царство обременено междоусобицей среди своих племен, и вокруг враги теснят.

Приближенные настоятельно советовали Мурсилису с почетом возвратить Каранни его царственную супругу и провинции Тегарам и Торгом и с тем заключить перемирие. Но царь не согласился на это. Прежде всего он не желал лишаться завоеванных еще его отцом армянских земель. Ведь они давали хлеб на содержание огромного хеттского войска. К тому же стоит запросить сейчас мира, и Каранни оставит за собой уже захваченные им хеттские провинции. А это лишит их выхода к Верхнему морю, лишит недр, богатых металлами. И вообще даже малейшее послабление армянам взбудоражит все мелкие пограничные царства и племена. И они, чего доброго, тоже возьмутся за оружие и ринутся на хеттов.

Нет, пойти на перемирие было бы равнозначно поражению…

Мари-Луйс исподволь добивалась задуманного, воодушевляла Мурсилиса к выступлению против Каранни. Примирение их было бы, на ее взгляд, унизительным для Каранни. У супруга сейчас отличное войско, прекрасные сподвижники. Таги-Усак рассказал ей об арцахской коннице. Он считает, что конники являют собой непобедимую силу. Нельзя отступаться. Лучшего момента для разгрома Хеттского царства трудно представить. Надо раз и навсегда покончить с опасностью, вечно угрожающей армянам!..

Мурсилис принял наконец решение выступить со всем своим войском против Каранни, пользуясь и тем, что все другие враждебные племена и народы пока не вооружились и не пошли на него самого.

Надо спешить. Подавление армян станет уроком и другим посягателям.

Мари-Луйс торжествовала: Мурсилис идет навстречу своей гибели…

Хаттушаш лихорадочно готовился к войне.

Верховный военачальник Каш Бихуни с частью уцелевшего войска вернулся с победой после взятия хеттского города Данкува.

Он подъехал на колеснице, гордо стоя в ней. Брюхатый, толстогубый, явно довольный собой. Как Каранни ни бился, не удалось уломать его, обучить верховой езде.

— Колесница — моя жизнь! — упирался Каш Бихуни. — Я не променяю ее ни на что!..

Каш Бихуни, тыча копьем в спины бежавших впереди пленных хеттских военачальников, покрикивал:

— Э-эй, Мурсилисово отродье, поскорее!..

Он завладел не только Данкувой. Было разгромлено до тридцати больших и малых поселений хеттов. Жители их в основном уничтожены, а меньшая толика захвачена в плен — те, кто владеет ремеслом, и юноши, способные держать в руках оружие.

— Ну, толстяк, с успехом тебя!

— С твоим именем на устах добывали успех! — самодовольно ответил Каш Бихуни, жуя свои бобы. — В твоем имени куда большая магическая сила, чем в именах божьих. Стоит мне помянуть тебя вслух, дело тотчас и ладится.

Каранни довольно рассмеялся.

— Надеюсь, ты сыт, Каш Бихуни?

— И войско мое сыто! И я надеюсь, что и добычу нашу, и пленных ты оставишь моим воинам, божественный?!

— Непременно оставлю. И сделаю еще от себя добавление.

Каранни приказал зарезать у ног Каш Бихуни трех белых овечек в жертву за удачу. Верховный военачальник снова рассмеялся:

— Да что я, бог, что ли, государь мой?

— А кто же еще? — воскликнул Каранни. — Мой бог теперь ты со своею жвачкой! Женщин себе присмотрел из пленниц?..

— Ну, — помялся Каш Бихуни, — как тебе сказать, божественный. Эти стервы-пленницы сами напрашиваются в постель. А у меня, ты ведь знаешь, постели нет, не люблю я это.

И они опять всласть закатились смехом.

Каш Бихуни приказал своим телохранителям привести пленного властителя Верхней провинции хеттов, военачальников и жрецов.

— А что же ты не представляешь мне их жен и дочерей, старый волк? — спросил Каранни. — Или, может, у них не было ни жен, ни дочерей?

— Было, божественный. У каждого по пятьдесят — шестьдесят жен. Но я раздал их всех нашим воинам.

Пленный властитель-хетт и его люди покорно распростерлись на земле. Но Каранни, не взглянув на них, без слов, только жестом дал понять, что пленников надо уничтожить.

— И властителя тоже? — спросил Каш Бихуни.

— Его первым.

Лагерь был раскинут чуть южнее реки Альюс, в низинной долине. И хоть стояла уже поздняя осень, было еще тепло. Удачная вылазка Каш Бихуни и его войска воодушевила всех. С утра до вечера шли учения и подготовка к новым наступлениям. Холили и откармливали коней, не забывали и про воинов — тоже кормили изрядно.

Как-то вечером Каш Бихуни доложил престолонаследнику, что Мурсилис выслал посольство.

Каранни помрачнел и жестко отрезал:

— Я не приму их!

Каш Бихуни кашлянул в кулак и добавил:

— Посольство поначалу прибыло к твоему отцу, богоравному царю Уганне. А царь объявил им: «Страна моя сейчас под властью мудрого и отважного сына моего Каранни, отправляйтесь к нему».

Каш Бихуни долго уговаривал царевича, пока тот наконец согласился принять людей Мурсилиса. Согласился только потому, что не хотел обидеть своего полководца, вырвавшего у врага такую победу. Победителю нельзя отказать.

Каранни велел построить неподалеку от его шатра все войско: и пеших, и конников, и тех, что на колесницах. И пленников приказал согнать туда же. Пусть все будет на виду.

Послов провели перед строем. Пленные хетты, едва завидев знамя своего царя в руках у соплеменников, заголосили-застенали, осыпая проклятиями Мурсилиса за то, что бездумным нападением на Нерик он развязал новую войну с армянами, пленил их царицу, а им вот теперь, безвинным, предстоит расплачиваться за это своими жизнями.

— Да покарают боги и изведут весь род Мурсилиса!..

— Это вы, бесчеловечные правители, обрекли нас на гибель! Будьте прокляты!

Пленные кричали все разом. А послы торопливо пробирались к шатру престолонаследника.

Каранни, однако, не принял послов. Ни в этот день, ни ночью. Те безропотно ждали близ шатра, под солнцем и ветром. Приставленный к ним Арбок Перч приказал не разрешать послам садиться, поить велел только речной водой из опоганенных сосудов…

Минувшей ночью Арбок Перч передал Нуар лоскут белого шелка.

— Это мне вручил жрец, сопровождающий хеттское посольство, — сказал он. — Записка от царицы. Отдай Каранни…

Нуар взяла лоскут и примирительно проговорила:

— Не сердись, Арбок Перч. У меня нет перед тобой вины. Из нас ведь никто не принадлежит сам себе.

— Ты выполни порученное, дочь Миная! — сурово отрезал Арбок Перч. — И скажи царевичу, что доставивший записку ждет вознаграждения.

— И однако…

— Кончай об этом. Поспеши к престолонаследнику и возвращайся с ответом. Я жду.

Нуар направилась в шатер. Арбок Перчу показалось, что она явно медлила, может, хотела что-то еще сказать?..

Утром Каш Бихуни и Арбок Перч проводили послов Мурсилиса в шатер престолонаследника. Кроме военачальников там присутствовала еще и Нуар, сияющая, царственно нарядная. В огромных черных очах ее играл отсвет солнечного луча, падающего в шатер через отверстие в куполе.

И опять Каранни не пожелал видеть послов. Мысли его были заняты другим. «Почему Мурсилис не освободил Мари-Луйс и не препроводил ее сюда? Держит у себя заложницей?.. Хочет, чтобы я стал просить о ее освобождении, а он тогда потребует отвести мои войска с завоеванных хеттских земель?..» Злило царевича и то, что Мурсилис направил послов прежде в Куммаху. Хорошо, что отец волею богов не принял их и тем дал понять, что фактически страною правит его сын… Ясно одно: посылая послов для переговоров, Мурсилис старается оттянуть время и собрать все свои силы.

Послы были обижены и растерянны. Их упорно не желали принять, не разрешили переодеться с дороги, привести себя в порядок…

В складках хитона у Каранни, словно огнем обжигая, лежала записка Мари-Луйс. «Не слушай вора Мурсилиса, супруг мой! — писала она. — Выстави вон его послов, чтобы и духу ихнего не было у тебя в шатре! Не соглашайся ни на какие условия!»

Он потрогал шелковый лоскут, на котором все это было начертано. Боги, это ведь писала она, его жена! Хранят ли ее пальцы прежнее тепло и нежность?.. Но, вдруг очнувшись, Каранни почувствовал, что в ладони у него рука Нуар. С тем самым теплом и нежностью, какая помнится из былой близости с Мари-Луйс.

Нуар незаметно высвободила руку, посмотрела на распростертых у входа в шатер хеттских послов и подумала: «Видит ли он меня?» А Каранни опять предался своим раздумьям. Почему? Почему Мурсилис не освободил Мари-Луйс? Кого он удерживает? Его жену или царицу армянскую?..

Он жестом приказал, чтобы старший из послов положил к его ногам грамоту Мурсилиса. Посол приложился губами к посланию и исполнил повеление престолонаследника.

Каранни вздрогнул. Ему вдруг отчетливо привиделась Мари-Луйс вся в черном.

— Раздави таблички, Нуар! — воскликнул он.

Армянские военачальники удивились, не могли понять, что с царевичем, что он задумал. Каш Бихуни, как всегда в таких случаях, кинул в рот бобы. Арбок Перч замер, опустясь на колени, и про себя подумал: «Недолог час объявят Нуар царицей, и придется еще ноги ей лобызать!» Но тут же отметил, что приятно видеть, как она своими золочеными сандалиями крошит Мурсилисову грамоту.

— Лживы все писания Мурсилиса, все его заверения, просьбы! — сказал Каранни. — И потому я не желаю ни читать, ни слышать бредни этого коварного ублюдка. Пусть идет на нас войной. Я готов сразиться с ним!

Он обнял Нуар за плечи и удалился с ней на другую половину шатра. Военачальники затаили в себе вздохи удивления. Каш Бихуни после минутного замешательства улыбнулся про себя и велел Арбок Перчу вывести хеттских послов.

Армянское войско продолжало продвижение в глубь северных провинций царства хеттов. И сопротивления почти не встречало.

В страхе перед не виданными ранее воинами на конях хетты в панике разбегались кто куда. А местные жители, покидая свои дома, поспешно уходили в пустыню в поисках укрытия и спасения. И войска Каранни не очень-то их преследовали, понимали, что голод и жажда вскоре погонят беглецов обратно.

Тем временем открывался путь в самое сердце страны хеттов. Там зимы, можно считать, не бывало совсем. Тепло, обилие кормов для коней и всей живности, что следовала в обозе за войском, — будущий провиант для людей.

Арцахская конница всюду, куда бы они ни ступила, наводила ужас. Отдельные ее части иной раз пропадали днями, а потом вдруг возвращались, пригоняя бесчисленное количество пленников, отары овец. Добывали и много съестного припаса.

Вскоре подошли к одному из крупнейших городов царства Хеттского, к Каннувару. Еще и боевого сигнала не протрубили, а властитель города, его жрецы и военачальники уже явились к царевичу Каранни с изъявлением покорности.

Престолонаследник приказал своим приближенным принять их с честью и представить ему. А когда те вошли, не позволил властителю пасть на колени. И тот, надо сказать, сразу воспрянул духом.

— О, ты милосерден, наследник армянского престола! — сказал он. — И мы покоряемся тебе, признаем твою власть над собой! Клянемся, что дадим тебе и войско, и сколько потребуешь скота и масла. Только не вели разрушить наш город! Мы дадим тебе еще пятьсот шатров со всем необходимым в них.

Каранни не без удивления отметил, что люди из Каннувара приветствуют его так, как это делают армяне: поднимая правую руку, сжатую в кулак.

Пришельцам был оказан почет, их отменно угостили и оружие за трапезой оставили при них.

И хетты, в свою очередь, предложили царевичу расположиться на постой в пределах своего города.

— Ночи у нас прохладные, божественный, — сказал властитель Каннувара, — живите в наших домах, так будет теплее и удобнее, на мягких постелях, с хорошей едой, с вином!..

— Наши ребра не избалованы мягкими постелями…

Лагерь раскинули неподалеку от города, в открытом поле.

Каранни с ненавистью озирал это поле. Именно здесь в одной из схваток с врагом его отец понес поражение от Мурсилисова отца, в ознаменование чего и высится тут памятный столп.

«Здесь я победил царя Страны Хайасы и вернул все наши земли и всех ранее угнанных в плен наших людей!» — было начертано на камне.

Волна гнева и возмущения подкатила к горлу Каранни. Прошло тридцать лет с тех пор, как эта беда обрушилась на его страну. Надо стереть надпись!

И он распорядился уничтожить свидетельство былого поражения и выбить на камне иные письмена, о его нынешних победах над хеттами.

Прошел день, потом другой.

Посланные в сторону Хаттушаша лазутчики вернулись с вестью о том, что Мурсилис уже выступил с многочисленным войском.

— И он сам идет во главе? — спросил царевич.

— Да, божественный!..

— Что ж, это — великая честь для меня.

И Каранни вдруг ощутил прилив небывалой силы и отваги. Вот он, тот час, когда ему самому предстоит дать бой царю хеттов, дотоле сотрясавшему полмира.

И он, не откладывая, выслал гонцом навстречу Мурсилису арцахского конника. «Знай, спесивый Мурсилис, — писал Каранни, — я не отступлю при появлении твоего войска. Не надейся испугать меня мощью своих полков и слонами своими. Бой тебе будет дан на твоей земле, на той самой, которой мы уже завладели и которую так усеяли трупами твоих людей, что полям твоим от их смрада пятьдесят лет не родить!»

Как только поступила весть о том, что Мурсилис идет на них войной, Каранни через жрецов велел оповестить все войско. Один из арцахских конных полков он придал военачальнику Сисакана Татану и приказал выехать навстречу Мурсилису.

На совете военачальников было объявлено, что Мурсилиса предстоит встретить здесь, неподалеку от Каннувара.

Лагерь ожил.

Все сразу ощутили значимость наступающего момента и изготовились. Вынесли из шатров изваяния богов, стали молиться. Жрецы совершили должный обряд, призвали богов покровительствовать им в бою.

Каранни все время проводил в войсках. Но стоило ему хоть на миг заглянуть в шатер, он неизменно видел там Нуар коленопреклоненной, молящей о милости бога Мажана-Арамазда.

— Всемилостивый бог наш! — шептала она. — Пошли победу божественному Каранни! Он достоин твоей любви и покровительства! Он так молод, о великий Мажан-Арамазд!..

Царевич слушал и посмеивался. Но не мешал ей возносить молитвы и лить слезы.

У него была своя забота. Он никак не мог запомнить, какое племя в его войске какого из богов почитает. А знать это следовало, чтобы невзначай не обидеть людей, готовых служить ему верой и правдой.

И он опять злился, что так их много, этих богов.

Ну да ладно. Сейчас не до богов. Важно, что в войске царит единение и все готово к бою.

Арцахский полк целых два дня шел навстречу войску Мурсилиса.

К рассвету третьего дня они перехватили хеттского жреца-лазутчика. Военачальник Гатан отправил его к царевичу. Там жреца обыскали и нашли грамоту Мурсилиса, адресованную властителю Каннувара.

«Я выступил из Хаттушаша, — писал Мурсилис, — иду войной против Каранни. Со мною сын мой Наназити и его войско. Одобряю твои действия. Ты поступил верно, вняв моему совету и сделав вид, что покорился врагу. Скоро мы дойдем до Каннувара. Едва завяжется бой, ты должен со своим войском ринуться на армян с тыла, как мы договаривались ранее. Береги себя, мой верный наместник, и да помогут тебе боги и люди твои!»

Каранни сам обо всем расспросил жреца-лазутчика и затем приказал тут же у себя в шатре обезглавить его…

Итак, час настает.

Каш Бихуни и престолонаследник, стоя в колесницах, объехали вместе с конным полком телохранителей весь лагерь.

А вот и властитель Каннувара со своим войском. Он расположился между васпураканцами и тавруберанцами. Властитель, почтительно кланяясь, поспешил навстречу престолонаследнику:

— Счастлив видеть тебя, божественный наследник армянского престола!..

Отвечая на приветствие, Каранни обнял его и сказал:

— Я хочу принести жертву к подножию твоего божества, мой дорогой властитель Каннувара. И еще у меня есть желание оказать честь твоим женам и детям, посетить их у тебя дома. Мудрейший из подданных Мурсилиеа, ты достоин высокого внимания. Итак, проводи меня к себе в дом.

— Ты хочешь войти в город, божественный?

— Да, именно сегодня я хочу пировать с тобой в твоем городе!

— О, это великая честь для меня!

Властитель не мог скрыть радости. Он приказал своим людям быстро собраться и выехать в город.

Каннувар был недалеко. Расположен он на возвышенности, окружен высокими стенами с круглыми башнями.

Властитель взял с собой сыновей и кое-кого из военачальников. Ехали в колесницах. Сопровождали их арцахские конники, вызывавшие неудержимый восторг хеттов.

Увидев во главе процессии своего властителя и его знамя, каннуварцы тотчас отворили крепостные ворота.

— А войско зачем тебе понадобилось, божественный? — не без робости спросил властитель города, когда подошел Каранни.

— Мой личный полк всюду сопровождает меня, дорогой друг. Надеюсь, такой хозяин, как ты, не сочтет для себя обременительным оказать гостеприимство моим приближенным и попотчует мое воинство вином и хлебом. К тому же они помогут мне в принесении жертвы твоему богу.

— Да, да, божественный. Я рад достойно принять твоих людей. Город мой не беден…

Подъехали к центральной площади у храма. Горожане собрались приветствовать наследника армянского престола. Хеттские жрецы вынесли из храма статую богини Иштар, и начался молебен.

По знаку Каранни армяне незаметно оцепили всю площадь. И тут царевич схватил смиренно стоявшего рядом с ним властителя Каннувара и бросил на землю:

— Прикинулся овцой, бесовское отродье?! Жалкий заговорщик!..

Голова властителя слетела с плеч.

Каш Бихуни, разъяренный, стоял в колеснице. В руках он держал меч, с которого стекала кровь.

Извлеченный из храма идол пустыми глазницами безучастно взирал на происходящее. Каранни не без иронии подумал, что боги извечно на стороне сильного и разящего. Вот и эта богиня хеттов, превеликая Иштар, — обыкновенная бездушная глыба!..

— Лживые все эти боги! — воскликнул он.

А из храма тем временем послышался шум. Оказалось, что властитель Каннувара именно там укрыл часть своего войска. И сейчас эти воины пытались открыть врата и выйти наружу.

Каранни приказал поджечь храм.

В эти дни как раз каннуварцы отмечали праздник богини Иштар. И потому весь город был расцвечен и украшен гирляндами, всюду звучала музыка.

И вот как повернулось…

Каранни вскочил в седло и приказал гнать весь храмовый скот в обоз его войска.

Хеттский город Каннувар пал. В ознаменование этой победы были принесены жертвы богине Эпит-Анаит, радением которой живет и славится Страна Хайаса. И велено было запись о сем подвиге начертать на том столпе, воздвижением коего некогда был унижен досточтимый царь Уганна.

Откуда ни возьмись подле Каранни вдруг возник ассирийский купец.

— Кто ты? — спросил царевич.

Таги-Усак не ответил. Он внимательно вглядывался во вновь вырезанные на камне письмена.

— Все это хорошо! Однако тут не названо имя нашей царицы Мари-Луйс, божественный! А ведь в победе над Каннуваром есть и большая доля твоей царственной супруги!

— Э, да это ты, Таги-Усак?! — радостно вскрикнул Каранни. — Как там царица? Что с ней?

— Приветствует тебя, божественный! — низко кланяясь, отвечал астролог.

Через какое-то время они уже сидели в шатре у царевича.

Колыхнулась штора, отделяющая спальную часть, выглянула и тотчас скрылась Нуар.

— Так что же там? Как она? — потянулся к Таги-Усаку Каранни.

— Отказалась, божественный. Не пожелала бежать со мной.

Царевич не пытал о подробностях. После долгого молчания он наконец спросил:

— Здорова ли хотя бы?

— Да. И, по-моему, очень воодушевлена, что-то задумала, но мне не открылась.

«Неужто, — подумал Каранни, — моя царица и в плену творит мне добро, заботится обо мне?!»

И он снова ощутил, что все более и более теряет веру в силу богов.

Войско хеттов подошло к долине Каннувара уже к вечеру.

Мари-Луйс ехала в крытой колеснице вместе с Ерес Эпит. С нетерпением ждала она, что вот-вот покажется лагерь армянского войска.

Когда царь Мурсилис сообщил, что берет ее с собою в поход, Мари-Луйс с трудом удержалась, не обнаружила своей радости…

Из Хаттушаша выехали семь дней назад. И вот цель уже близка.

Привал сделали на подступах к долине.

Принесли тут жертву хеттской богине солнца Кумарфи. Для Мари-Луйс раскинули шатер.

Вечерело. Вдали напротив уже четко просматривались костры армянских воинов. Над головой сияло звездное небо. Хетты не переставали удивляться тому, как велико армянское войско: подумать только, сколько костров полыхает.

Мари-Луйс, хорошо зная своего супруга, понимала, что он намеренно велел запалить множество костров, дабы уже при первой встрече с врагом произвести на него устрашающее впечатление.

Тьма сгущалась. Мари-Луйс попросила Ерес Эпит погасить светильники, а вход в шатер при этом оставить открытым. Там, напротив, в родном войске ее супруг, а может, и брат тоже. Изловчиться бы как-то да оказаться среди них!.. Она это может. Скажем, переоденется жрицей-прорицательницей в рванье и, миновав возможные препятствия, окажется у своих.

Но с каким лицом явиться к супругу? Оскверненная — к чистому, незапятнанному?! Нет, не пойдет она! Да и здесь, у Мурсилиса, у нее есть свои цели.

Думы не давали покоя. И сна ни в одном глазу. Мари-Луйс попросила Ерес Эпит принести ей мужское одеяние. Облачившись в него, она вышла из шатра. В войсках все уже спали. Костры давно прогорели. Бодрствовали только дозорные. Воздух над лагерем был тяжелый, пропахший человечьим и конским потом.

Часы тянулись медленно.

В правом крыле Мурсилисова лагеря раздался какой-то шум. И следом, разрывая ночную тьму, прокатился крик часовых:

— Просыпайтесь!..

— Вставайте! Вставайте!..

Мари-Луйс заметила, что вдали движется к ним широким строем черная масса. И она тотчас поняла, что это, должно быть, та самая арцахская конница, о которой ей поведал, будучи в Хаттушаше, Таги-Усак. О боги! Да это же как шквал, как буря!.. И гордость переполнила душу Мари-Луйс.

Тревога охватила весь лагерь. Стремительно вылетел из шатра царь Мурсилис и, вскочив в колесницу, помчался туда, откуда накатывался шум и грохот.

Мари-Луйс тоже взошла в поданную ей колесницу и понеслась вслед за ним…

От неожиданного ночного нападения невиданной дотоле конницы в войске хеттов все перемешалось. Но военачальникам удалось овладеть положением и удержать лагерь в единении, не дать людям броситься в панике врассыпную.

А армянские конники тем временем упорно атаковали стан то в одном, то в другом направлении.

С рассветом в поддержку им Каранни двинул и пешие войска.

Мари-Луйс понимала, что супруг ее стремится взять хеттов в кольцо с тем, чтобы конница затем прорвалась в лагерь.

Солнце всходило багровое, как кровью облитое. Холодный осенний воздух был какой-то колючий.

Царевич Наназити подкатил в колеснице к Мари-Луйс и, с юношеской пылкостью приветствуя ее, сказал:

— Советую тебе, возлюбленная женщина моего отца, войти в шатер и не покидать его!

— А если я, — ласково улыбнувшись ему, проговорила она в ответ, — пожелаю быть рядом с тобою?..

— Отец требует, чтобы ты оставалась в шатре.

— Я хочу и с отцом твоим быть рядом!..

— Он будет на поле битвы.

— Именно там-то я бы и хотела быть, мой юноша. Разве ни ты, ни твой отец не понимаете, что обречены на погибель?

Царевич рассмеялся:

— Неужто так?

— Конечно. У армян видишь, какая конница. Вы бессильны противостоять ей.

— Удивительное дело! — уже серьезно промолвил Наназити. — Впервые вижу подобное. Когда, каким образом армяне додумались до этого? И как им такое удалось? Не понимаю.

— Они и богов могут оседлать и взнуздать! — засмеялась теперь уже Мари-Луйс — Ты славный, Наназити, мне жаль тебя.

— Отец мой противопоставит армянской коннице своих слонов. Они ох как страшны!..

Наназити стеганул коней и умчался.

Мари-Луйс долго с усмешкой смотрела ему вслед. Затем обернулась туда, где виднелись сгруппированные армянские части. Вот взгляд ее отыскал знамя Каранни. Она вся напряглась: вдруг увидит и его самого или хотя бы его колесницу?.. А куда свернул Наназити? Что, если он помчался прямо к стану ее супруга?.. Остановись, глупый юноша, престолонаследник Каранни, что лесной ягуар, вмиг удушит тебя!.. Остановись!..

Осеннее солнце совсем не грело. Только зажигало сверканием оружие воинов.

Слева опять накатывался какой-то рокот. Мари-Луйс с тревогой посмотрела туда и увидела что-то вроде огромных движущихся холмов. Как барханы в пустыне под ветром.

Ясно! Это хетты готовятся ввести в бой своих слонов.

Мари-Луйс забеспокоилась не на шутку. Наназити ведь сказал, что они против конницы направят слонов!..

И много этих слонов. Сотни полторы. Когда они выступили из Хаттушаша, Мурсилиса как раз сопровождал военачальник, приставленный к ним. С виду довольно приветливый, немолодой уже человек. Слонов царю Мурсилису доставили из Индии. Они специально обучены. Сила в них ужасающая.

Мурсилие очень гордился своим приобретением. Ведь на поле сражения они буквально затаптывают войско противника и обращают в бегство.

Для лютости перед боем их еще и опаивают вином…

Мари-Луйс ринулась к шатру царя Мурсилиса. На пути она увидела, как воины, приставленные к слонам, наливали вино из бурдюков в корыта. Военачальник их низко поклонился Мари-Луйс.

У царицы в руках был скипетр, завершающийся золоченой головой богини Иштар с пустыми глазницами.

Мари-Луйс остановилась у корыт с вином, вокруг которых ходили жрецы и освящали пойло слонов. Она подошла поближе и тоже, как бы присоединяясь к священнодействию, стала опускать свой скипетр то в одно, то в другое корыто и, покрутив им семь раз, незаметно нажимала на потайную кнопку сжимаемого в ладони скипетра, из которого через глазницы золоченого божка в корыта с вином сочился смертельный яд.

Так Мари-Луйс «освятила» все корыта. Затем она от имени царя щедро вознаградила приставленного к слонам военачальника и его воинов.

— И столько же получите, когда с победой завершите сражение!

— Так будет! Мы одержим победу! — подобострастно кланяясь, отвечал военачальник. — Да исполнится воля твоя, божественная царица!..

Мари-Луйс оставалась близ слонов, пока они не выпили все вино.

Вернувшись к себе в шатер, она попросила позвать к ней раба-евнуха.

Какой-то человек бросился в ноги Каш Бихуни:

— О господин, удостой меня внимания.

— Кто ты? — с удивлением разглядывая диковинного карлика, безусого и безбородого, но одетого мужчиной, спросил Каш Бихуни.

— Не видишь разве, что перед тобою евнух, о верховный военачальник Каш Бихуни? Послушай меня и вознагради за службу, господин мой.

— И все-таки кто ты и откуда? — не переставая удивляться, допытывался Каш Бихуни.

— Мне приказано передать тебе, чтобы вы, армяне, не убоялись слонов Мурсилиса. Они отравлены и все передохнут, еще не ступив на поле сражения.

— А кто их отравил? И кто послал тебя?

— Не велено говорить. Я поклялся богами, не насилуй меня!

Каш Бихуни одарил евнуха, и тот исчез так же внезапно, как появился.

Каждому из воинских соединений жрецы придавали изображения богов того или иного племени или полка.

Два жреца истово умащивали бронзовое изображение бога Ваагна, укутывали его изножие шкурами и сипло гундосили какое-то ритуальное песнопение. Находящиеся в войске армянские женщины и бесчисленное множество жриц кидали в направлении хеттов дохлых мышей и разную мелкую тварь, уверенные, что этим сгубят на корню хлеба врага.

Каш Бихуни, не обращая на все это внимания, направился посмотреть ров, прорытый за минувшую ночь и замаскированный кустарником. Именно тут ожидалось прохождение слонов противника… Он все думал, кто отравил слонов…

О том, что карлик мог солгать, Каш Бихуни почему-то и мысли не допускал… Мари-Луйс в лагере Мурсилиса…

Во рвах еще и копья укрепили, чтобы слоны, падая, напарывались брюхом. Выходит, рвы эти, может, и не понадобятся?..

С такими размышлениями Каш Бихуни дошел до Драконова полка. Воины его, спешившись, славили богов Арега и Ваагна. Тянули молитвы и песнопения. Возглавлял это их священнодействие верховный жрец войска. Он, в свою очередь, еще и горстями развеивал землю с берегов Евфрата — она была у него в кожаном мешке. Ветер относил землю к хеттам, и это, по поверью, должно было ослабить их мощь.

Войско выстраивалось дугой, как приказал Каш Бихуни.

Каранни, стоя в колеснице, наблюдал за построением полков.

После ночного наступления верховный военачальник отвел часть конницы, чтобы дать ей передышку. А новую атаку предпримут еще не участвовавшие в бою конники. И поведет их старший сын Багарата Дола. Каш Бихуни приказал ему, когда пешее войско уже врежется в ряды противника, ударить конницей в тыл с трех сторон.

С престолонаследником в его колеснице находилась Нуар — в доспехах, в боевом вооружении. Ей все это было очень к лицу. Каранни на миг так залюбовался ею, что, не удержавшись, даже поцеловал.

— Иди в шатер, Нуар! — сказал он. — Объяви жрецам мой приказ о том, чтобы всех оставшихся идолов установили на возвышении. И сама, своею рукой принеси в жертву Эпит Анаит белую овечку да помоли богиню о том, чтобы была к нам милостива.

Опустив голову, она, словно вину искупая, проговорила:

— Моя владычица, царица Мари-Луйс, в лагере у хеттов, божественный? Я буду молиться и о ее спасении!

Каранни схватил ее за руку.

— Откуда, ты узнала, что царица там?!

— Сердцем учуяла, — прошептала Нуар. — Боги мне поведали, зная, как я чту царицу. А еще, мне кажется, я издали разглядела ее. Раза два это было. Только одета она была во все мужское. Да не оставят ее боги! И да будет ей Эпит-Анаит доброй матерью-покровительницею!..

Нуар ушла. Каранни взял из рук оруженосца глиняный ковш, полный вина, и осушил его. Он чувствовал себя спокойным и уверенным. Словно бы и не к бою готовился, а к празднеству, к великому, торжественному деянию. Подумалось о жене. «Зачем искать исполнения всех мечтаний в дальних далях, моя царица? — мысленно обратился он к ней. — На своей стонущей от горя и страданий земле, у себя под ногами надо искать и находить ответы на все, что мучает тебя! Боль — это значит мука, мука рождения!..»

Каранни велел позвать жреца Драконова полка.

— Что предвещаешь? — спросил царевич, когда тот появился.

Жрец долго всматривался в даль горизонта, затем опустил взгляд к ногам царевича и проговорил:

— Пусть узнает возлюбленный богами Каранни, что предсказания небес благоприятствуют ему! Так это! Именно так! Ты свершишь то, что осилит твоя всеславная отвага! Я вижу всех армянских богов! Они в единении готовы противостоять хеттским богам! Ты, божественный, отважнейший из отважных! И мощь твоя неодолима!

Каранни одарил жреца-предсказателя и велел затем позвать колдуна-заклинателя. Тот явился весь перевитый медными прутьями, на плечах у него были нацеплены тоже два медночеканных солнца, сияющих бликами. Воистину колдун.

Он поклонился престолонаследнику и запричитал, воззрившись в небо:

— О, явись, бог Солнце! Явись в помощь народу моему армянскому! — Затем, обращаясь к царевичу, объявил: — Бог Солнце с тобой! Подними свое знамя и ринься на врага, как огонь в сухостой! Ищи победу не в слабости врага, а в силе своей!..

Колдун произносил и другие приятные для слуха Каранни речи. Но одна причина для тревоги была. Слоны Мурсилиса не на шутку беспокоили царевича. Правда, Каш Бихуни убеждает, что беспокойство излишне. Но откуда в нем эта уверенность? И почему он так думает? Считает, что Мурсилис не введет слонов в сражение? Про евнуха-хетта что-то говорил. Не обман ли это? Может, его сам Мурсилис специально заслал, чтобы отвлечь их внимание от главного удара?.. В общем, не очень все ясно…

И этот день канул в Лету — солнце ушло за горизонт.

Арбок Перч подложил под голову колчан для стрел и пращи, разлегся прямо на песке и уставился взглядом в сторону вражеских расположений. Днем он выспался и потому сейчас бодрствовал и был готов к новому сражению. А оно, пожалуй, и этой ночью возможно. И пусть состоится. Ему не привыкать. Сегодня, правда, он несколько огорчен. Нуар отворачивается от него, не желает видеть, вся пребывает во власти богов и их наместника на земле, а ему это — нож острый. И из сердца никак ее не вырвать — вот в чем проклятье!..

В последнее время Арбок Перчу все чаще и чаще вспоминается родное селение. Отчего бы это? Ведь всего и памяти от тех времен — колчан, на котором сейчас покоится его голова… Сегодня местные жители насобирали тут много камней и наносили им, чтоб было что из пращи выпускать во врага. И свинцовых шариков принесли. Они особенно далеко летят и, несмотря на малость, бьют сильно. Арбок Перч некоторые из камушков пометил черной ореховой краской. На иных начертал имя Нуар. И на аркане своем его написал. На том самом, которым не счесть сколько врагов заарканил и удушил. Вот бы и Нуар им заарканить, да только живую, трепетную, чтобы к себе притянуть! Ах, боги мои, где вы?!

Он резко повернулся на другой бок. Занозой в сердце свербила одна дума: не Каранни ли причиной тому, что Нуар не любит его, Арбок Перча? В душе разгоралось пламя ненависти. Но против кого? Не против Нуар! Нет! Против того, кто наслаждается, нежится с ней. Душа алчет потому, что он, Арбок Перч, смертен. Но ведь и боги алчны? А они-то бессмертны? И царевич тоже…

Кто-то тряхнул его за плечо. Не иначе, какой-то из богов в обиде, что не помянул. Вот жизнь, и у себя за зубами не можешь упрятать свою думу!.. Обозленный, он вскочил и увидел, что это всего только приятель, рыжеволосый бородач-воин. Еще и смеется, стервец.

Они обнялись.

— Будь ты неладен, спугнул мои думы! — недовольно пробурчал Арбок Перч.

— Чего тебе грезилось?

— Не скажу.

— Да сбудется желаемое!

Арбок Перч оттаял.

— Вести у тебя какие-нибудь есть? — спросил он.

— Нет.

— И у меня тоже.

— Я тут кое-что насобирал, — сказал рыжий, — найти бы кого-нибудь из наших краев, матери переслать…

— Едва ли есть здесь кто-нибудь из наших мест, — пожал плечами Арбок Перч. — Сбудь лучше все купцам. А когда придет время домой возвращаться, еще насобираешь для матери добра.

— Ха-ха! — горько засмеялся рыжий. — Время домой возвращаться!.. Будет ли такое?

Арбок Перч разозлился. Нечто подобное ему уже говорил зять. Пал он в схватке с хеттами. Не так давно, года не прошло. Дело было в пору весеннего паводка на Евфрате. Зять тогда сказал: «Будет потоп. За многие грехи боги сговорились уничтожить человечество. Вот, видно, и пришла пора…»

Арбок Перч все вспомнил. Вспомнил и то, что Евфрат тогда хоть и очень разозлился, но не затопил даже окрестных поселений. А зять его погиб именно в то время. Может, и оттого, что в голове у него роились разные путаные мысли. Кстати, тоже все твердил, мол, хорошо бы один у нас был бог, и знали бы мы его, и понимали. А то ведь вон сколько, как овец в отаре… Таких-то дум боги, верно, и не простили ему…

А Арбок Перч злился потому, что и ему в голову нередко лезут такие мыслишки. Одолевают, словно острая заноза в пятке. Он, правда, давно уразумел, что полагаться надо больше на силу свою, а не на богов…

Каранни стоял в колеснице. Арбок Перч подошел поближе. Царевич был одет как на парад. Не Нуар ли так старательно обрядила его?..

Воины приветствовали царевича:

— Слава отважному Каранни!..

— Слава!..

Арбок Перч вторил им. Но вдруг ощутил, что делает это не от души: Нуар, как комок в горле, перекрыла все его чувства.

Царская колесница, запряженная четырьмя конями, была спереди окована медной броней. За щитом были колчаны со стрелами, копья. В руках царевич держал секиру. Он тронул коней. За ним следовало пешее воинство во главе со своим военачальником. Все в островерхих шлемах и в коротких плащах, не стесняющих движения.

— Видать, в покровителях у нашего царевича могущественный бог! — сказал рыжеволосый.

Арбок Перч знал, что стихия Каранни — сражение, что он не выносит никакого блеска и роскоши, кроме блеска оружия. У него было достоинство, каким мало кто обладал: твердый, независимый нрав и умение правильно оценивать обстановку…

— Престолонаследник наш всегда будет победителем!.. — снова сказал рыжий приятель Арбок Перча и при этом сладко зевнул.

— Да поможет ему превеликий бог Мажан-Арамазд! — прошептал Арбок Перч. И тут же подумал: нет, нет! Пусть враг сразит его! Сразит во всем его великолепии! Может, тогда Нуар наконец и к нему, к Арбок Перчу, повернется?! По-иному посмотрит на него и увидит… Может… О боги, да что же он такое взял в голову! Экий стыд!..

А Каранни тем временем направлялся к его сотне. Арбок Перч был вполне готов встретить царевича как должно. Построил воинов, кои были во всеоружии — хоть сейчас в бой.

Престолонаследник подъехал и, приветственно воздев руку, громко сказал:

— Удачи вам, льву подобные, отважные мужи!

— Мы готовы к победному бою! — загремела в ответ в один голос вся сотня. — Слава царевичу!

Опустившись на правое колено, Арбок Перч смиренно проговорил:

— В твоем приветствии глас божий, государь наш!

Сказал и устыдился, вспомнив про свои недавние недобрые думы.

Каранни остался доволен сотней Арбок Перча. Нуар, кстати, просила назначить его властителем Нерика. Надо будет так и сделать. Вот только скорее бы покончить с хеттами и вернуться домой. Однако этот вчерашний раб заносчив и непокорен. Ладно, время покажет…

Царевич вынул золотую серьгу из уха и сам продел ее в мочку Арбок Перчу. Воины явно растрогались, а Арбок Перч вроде бы и нет.

— Знайте, храбрецы! — сказал Каранни. — Ваша доля добычи после победы будет вдвое больше, чем у других!

— Да не оставишь нас милостью своей!..

Престолонаследник умчался. И взгляд, и думы его были далеко. Отчего это хетты так скучены? Уж не ждет ли Мурсилис подкрепления?.. И слоны там у них вроде как совсем без движения! Собаки стаями носятся у вражьего стана. И стервятники почему-то вьются?..

Вернувшись к себе, Каранни созвал своих приближенных. Собрались военачальники, жрецы войска, старейшины родов и племен. Поначалу им был дан обед. Ели обильно. Каш Бихуни засыпал всех остротами, безжалостно высмеивал почти каждого, кто попадался на язык. Пожалуй, это было единственной его страстью, если не считать жареных бобов, которые он жевал непрерывно, может даже ночью.

Из питья к обеду подавали только пиво. Так распорядился царевич.

После освобождения Нерика и захвата северных провинций Хеттского царства военный совет армянских властителей и военачальников собрался впервые. Поначалу говорил Каш Бихуни:

— Мы стали сильными и побеждаем врага только благодаря тебе, божественный Каранни! И наше неизменное желание совпадает с волею богов: мы хотим, чтобы ты был нашим царем, нашим единственным властелином! Да будет так!

Все встали и с воодушевлением поддержали сказанное:

— Да будет так! И да будет нашим монархом, нашим единственным властелином богоравный Каранни!..

И тут сказал свое слово престолонаследник:

— Но мой царь-отец ведь еще жив, люди!

— Да будет так! — стояли на своем собравшиеся.

— Царь-отец тоже благословит тебя, Каранни! Он ведь остается царем!..

— Мы выражаем и волю царя Уганны!..

И это было еще не все. Жрецы войска, сойдясь со всех концов, криками возгласили, что волею неба Каранни причислен к сонму богов.

— Ты, царевич, потомок Мажан-Арамазда, а значит, ты — бог!

— Да будет так! Да будет!..

Лагерь сотрясался от ликования.

Военачальники и жрецы в бурных спорах решили наконец, каким быть гербу Каранни.

Астролог Таги-Усак выгравировал на медном листе изображение Ваагна Драконоборца в победной схватке со львом, на котором восседает бог Мажан-Арамазд. Это отныне являло символ царской власти. И Каранни должен был носить его не только на груди, но и на перстне-печатке.

Было объявлено, что впредь всем храмам надлежит почитать единого бога — Мажан-Арамазда и его наместника на земле — богоравного властелина Каранни. И ничто не должно в них, в этих храмах, твориться без его повеления и благословения. Воинский шлем царевича увенчали резными золочеными солнцем, луною, пятью звездами и надписью о победах над хеттами.

Всеобщее ликование завершилось пиршеством.

Каранни пил немного. Время от времени он диктовал Таги-Усаку приказы, в коих строго определялись права и обязанности городских старост: подчиняться они должны властителям родов и племен и жрецами их назначать запрещалось. А жрецам в городах только ему, престолонаследнику, надлежало подчиняться. Лишь некоторым из них было разрешено иметь жреческий посох.

Властители родов радостно одобряли все перемены и за это тоже славили своего царевича.

Наконец с пированьем было покончено, и Каранни, обращаясь к собравшейся знати, спросил:

— Как нам начать решающее сражение, что вы об этом думаете?

Хоть вопрос был задан всем, ответа он ждал от Каш Бихуни. И тот, подняв отяжелевшую голову, спросил:

— А что вещают тебе боги, государь наш?

— Они благословляют нас.

— С этим ясно. Значит, решать нам самим. Думаю, нападать следует ночью, как мы извечно это и делали.

Урси Айрук с юношеской наивностью счел нужным высказать свое предостережение:

— Помните про хеттских слонов, люди! — воскликнул он.

— Помним, — сказал Каш Бихуни. — Их надо заманить в сторону наших рвов. Надолго тогда хватит падали на прокорм Мурсилиса, когда в плен к нам угодит. Кстати, Урси Айрук, ты и будешь противодействовать нашествию слонов.

Каранни вспомнил о твердом наказе отца не лишать жизни царя хеттов, если тот попадет к нему в плен. «Это, — говорил Уганна, — оскорбительно для богов и унизительно для тебя. Пленного царя надо содержать достойно его земному званию…»

Вспомнил царевич об этом и помрачнел. Оно действительно так. Мурсилис с почетом содержит плененную Мари-Луйс. Но… О том, что нашествие слонов Мурсилиса может и не случиться, Каранни не стал объявлять. Кто знает, вдруг все будет иначе…

Совет не расходился. Все что-то еще обсуждали, громко переговаривались, расточали друг другу похвалы. Настроение у людей было приподнятое, чувствовали они себя сильными и готовыми к победному сражению с врагом. И хоть войска хеттов многочисленнее, но они, армяне, вооружены лучше. К тому же арцахская конница и Драконов полк вселяют особенно большие надежды.

Хетты уже познали мощь конницы. И страх перед ней у них сейчас утроенный.

Каш Бихуни объявил о порядке расположения войска в предстоящем наступлении.

Каранни передал часть конницы под командование своему шурину, властителю Татана. Драконовым полком он решил командовать лично, пустить его в дело там, где будет особая трудность…

Наконец все разошлись…

Рассвет наступил незаметно.

Каранни приказал военачальнику Ангеха Баз Артиту возглавить конницу царевича и стремительно ринуться на врага.

— Раздави хеттских воинов, а затем двинь на слонов. Постарайся растравить их и потяни за собой в сторону рвов. Там тебя встретит со своим войском Урси Айрук. Итак, в путь! Удачи тебе!

Через миг Баз Артит уже мчался к рядам хеттского войска. Каранни со своего наблюдательного пункта следил за его продвижением. Удастся ли справиться с задачей…

Облако пыли поглотило конницу. Только изредка высвечивался блеск большого меча Баз Артита.

Лошади, впряженные в колесницы, вслед за конниками тоже рванулись вперед, но их попридержали и даже глаза им завязали.

Баз Артит разорвал надвое цепь хеттских войск и врезался напрямик в громаду слоновьего отряда. Он повторил этот рывок — задача-то у него была разъярить слонов, — но те не двинулись с места.

Каранни все это наблюдал и не удивился. Выходит, Каш Бихуни прав, слоны занемогли и останутся вне боя. И царевич возликовал: «О Мажан-Арамазд, ты со мной! О Ваагн! Будь благословен, всеславный бог огня!..»

Баз Артит отвел свою конницу назад, прихватив при этом в плен одного из хеттов — прислужников при слонах.

Еще с седла он торжествующе выкрикнул:

— Хеттские слоны подыхают! Вот этот пленник тому свидетель!

Каранни сам помог ему спешиться и заключил в объятия.

— Пленник-то твой тоже бездыханный, Баз Артит, как же он будет свидетельствовать?

Баз Артит поразился: и впрямь пленник был мертв. Аркан на шее ему слишком затянули…

— Но он успел мне сказать, — снова закричал Баз Артит. — Слоны подыхают, божественный! Да я и сам это видел!..

— Верю тебе, — успокоил его престолонаследник. — Не будь слоны больны, они раздавили бы тебя вместе с твоей конницей. Благословляй судьбу свою и то, что боги нас не оставляют.

Каранни вздохнул с облегчением. Итак, слоны Мурсилиса больше не представляют опасности. Но кому мы этим обязаны? Кому?

Вскочив на коня, он проехал в авангард.

Щиты у воинов частью были из дерева, обтянуты буйволиными шкурами. Их еще смазали жиром, чтобы вражьи стрелы соскальзывали и падали вниз.

Отсюда очень хорошо просматривался лагерь хеттов. Шатер Мурсилиса высился в самом центре. Полукружием его огибало войско царя. Подальше стояли красные шатры. Это были пристанища Наназити, царевых жен и военачальников. Где-то там находилась и Мари-Луйс…

Изучив позиции врага, Каранни решил, что конницу пустит в дело лишь при крайней необходимости. В полной готовности своего войска он нисколько не сомневался. Оставалось дать решающий бой…

Царевич вернулся к своему шатру. Не сходя с коня, придержал его и прислушался. Изнутри доносился звук лютни. Это играла Нуар. Играла прекрасно…

Подошел Каш Бихуни:

— Начнем, божественный?..

— Чуть подождем. Понаблюдаем еще немного за Мурсилисом, посмотрим, что будет делать.

— Раз уж явился сюда, ясно, что он будет делать, божественный.

Каранни улыбнулся.

— Как у тебя на груди камни-то сверкают, а, Каш Бихуни? Это не женщина ли какая-нибудь тебя оделила, уберегая от дурного глаза?

— Нет, божественный, не женщина. Эти камни у меня еще с тех пор, когда я у твоего отца простым воином служил. Шестнадцать лет мне тогда было…

Невольная грусть прозвучала в его словах. Вспомнилось, как царь своими руками надел ему защитный панцирь, когда он впервые отправился в сражение в составе сопровождавших царя телохранителей и оруженосцев… Как давно это было…

Подошел верховный жрец армянского войска. Каш Бихуни испытывал к нему неприязнь и потому при виде его внутренне передернулся.

— К жертвоприношению все готово, божественный, — сказал жрец.

Каранни отправился к вечерней молитве. Каш Бихуни не последовал за ним. У него были свои, куда более неотложные дела: надо было идти к воинам Драконова полка.

Воины сидели за едой: жевали вяленое мясо и хлеб. А носили им кувшины с едой, взвалив себе на спины, пленные хетты.

Трубачи поприветствовали Каш Бихуни. Тут были и женщины. Они что-то напевали, наговаривали, видно, колдуньи и прельстительницы. Каш Бихуни не любил таких и потому прибавил шаг, чтобы скорее уйти подальше. Будь его воля, ни одной бабы не подпустил бы и близко к войску. Сколько раз говорил про то царевичу, но он только посмеивался в ответ…

В этот вечер Каранни ужинал с воинами и лишь к ночи вернулся в свой шатер.

Звуки, извлекаемые тонкими пальцами Нуар из струн лютни, уносили к давно минувшим светлым дням.

Разостланная постель ждала царевича. Он опустился на деревянный стул и сказал:

— Застели постель, сейчас не время спать! Этот стервец сидит сиднем, и в бой не вступает, и назад, восвояси, не убирается!

— Это ты о Мурсилисе? — спросила Нуар.

— О ком же еще?

Нуар сложила обе ладони на лбу и испуганно прошептала:

— Не стоит пренебрегать великой силой Мурсилиса. Он опасен…

Каранни вопросительно вскинул брови.

— Ты сомневаешься?..

— Войне покровительствует богиня-прелюбодейка, она меняет на дню десяток мужчин. У меня один бог, Каранни — имя ему!.. В каждой победе заложено зерно гибели!..

— А что бы ты сказала, если Мурсилис запросил бы у меня мира?

— Это было бы угодно и богам. Всякое примирение есть обретение друзей. Достойное перемирие равнозначно победе, одержанной в честном бою. Если такое разумно и полезно, боги благословят тебя! Вот что сказала бы я.

— Но неужели Мурсилис способен забыть весь причиненный ему урон? Я же разрушил его Верхнюю провинцию, многие крупные города и поселения! А люди, а скот? И полей сколько мы истоптали, сколько посевов сгубили!.. Неужели он все это проглотит?..

— Может, попытаться?!.

Каранни обнял Нуар:

— Ты ангел мира, я это знаю! У тебя одна забота: безопасность твоей царицы. И это радует меня. Но есть и другие обстоятельства, моя Нуар, свет души моей!.. Однако не лучше ли хоть на миг забыть про все и отдаться друг другу? Я хочу, чтоб ты спела мне, а?

— Сейчас? — удивилась Нуар. — В такую позднюю пору?

— А ты тихонько. Чтоб мне одному только было слышно. Не то бог зависти проснется и выкрадет у меня мою дорогую! Ну, пой!..

Нуар коснулась струн и тихо запела. Она пела о доброй богине Энлил и ее супруге Зиусудре, о том, как богиня предрекла потоп и погибель людскую, как велела супругу, чтоб строил ковчег и спасался, пока не все на земле затоплено, как Зиусудра построил ковчег, забрался в него и проплавал ровно двадцать дней, пока достиг наконец вершины горы Масис и тем спасся, а от него уж потом повелось человечество…

От звуков лютни, от голоса Нуар в шатре воцарился необычайный покой, словно сон и дурман одолели Каранни. В жертвенной чаше курился ладан.

— Ты источаешь куда более приятный аромат, — сказал царевич, нежно гладя волосы Нуар, — чем богоданный ладан. Радость моя ненаглядная!

Нуар испуганно вздрогнула.

— Не произноси таких речей, мое божество. Не гневи всевышних. Они грозны и мстительны. Это особенно опасно сейчас, когда ты на войне!..

Было уже за полночь. Каранни вышел из шатра и направился в расположение войска. Никто из воинов не спал. Заняв свои позиции, ждали сигнала к выступлению.

Арбок Перч потянул за полу своего рыжего земляка.

— Что, пора? — встрепенулся рыжий.

— Пора.

— Да помогут нам боги!..

Войско поднялось и сомкнутым строем двинулось вперед.

Итак, в ночной бой!..

Костры остались пылать, чтобы враг не насторожился…

Шли в строго указанном направлении. Вскоре сотня Арбок Перча уже была у расположения врага. И тут ему вдруг почудилось, что он слышит знакомую мелодию, ту самую, что часто струилась из-под пальцев Нуар, наигрывающей на своей лютне… О память! Зачем она так часто и некстати напоминает о той, которая давно уже в такой дали от него?

Арбок Перч снял с себя тяжелый щит, ухватил его левой рукой, а правой вырвал меч из ножен.

Армянское воинство зажало в полукольцо лагерь противника.

— Бей! — разнеслось окрест.

— Бей!..

Армянские полки внезапным ударом атаковали тьму-тьмущую хеттского войска.

Объятое ночной истомой поле вдруг ожило и загремело.

Войско Мурсилиса не сразу сумело опомниться и дать ответный бой. Только к рассвету хетты пришли в себя и смогли дать отпор.

Большою кровью залито начало дня…

— Тебе не кажется, божественный, что Каранни идет к своей погибели? — спросила Мари-Луйс у Мурсилиса.

— Кажется, так, — ответил царь. — Думаю, что еще до полудня все его надежды и притязания рухнут. Я владею твоим телом, а это значит, что и жизнь твоего супруга тоже в моих руках. Скоро его отцу придется оплакивать сына.

— Будь тверд, будь уверен в себе, о солнце мое, о царь мой!

— Я очень тверд, очень уверен в себе и уверен в покровительстве моих богов, в моем войске, которое куда многочисленнее и мощнее, чем у молокососа Каранни!..

Мурсилис поцеловал руку Мари-Луйс и добавил:

— Мне надо идти. А ты, дорогая, молись, чтобы мне сопутствовала удача.

— Непременно, царь-солнце! Я верю, что недалек час моей радости! Удачи тебе!..

Мурсилис вышел.

Мари-Луйс тут же смыла след его поцелуя со своей руки и внутренне позлорадствовала над чванливой самоуверенностью хеттского царя…

Армянское войско тем временем готовилось к новому удару по врагу.

Рабы на плечах перенесли шатер Каранни, хотели поставить его там, где сейчас стоял царевич, на невысоком холме, но Каранни стеганул плетью впереди идущего и крикнул:

— Кто велел тебе перенести сюда шатер?

Тот, взвыв от боли, с трудом произнес:

— Каш Бихуни, государь мой, Каш Бихуни велел.

— Убрать немедленно! Я здесь для того, чтобы воевать, а не отсиживаться в шатре!

Приказ был исполнен в мгновение.

Расположенные на виду друг у друга армянское и хеттское войска, словно сговорившись, одновременно опустились на колени, вознося молитвы каждое своим божествам.

— А что, если сейчас ударить по врагу, пока там все забылись в молитве? — спросил родоначальник Татана, почти постоянно находящийся рядом с престолонаследником.

— Это невозможно. Наши воины тоже молятся.

— Но мы очень многое выиграли бы от внезапности удара? А?..

— Не могу прервать молитву. Она обращена к богам!..

Завершив молитву, воины вновь изготовились в ожидании приказа к выступлению…

Мурсилису доложили, что слоны подыхают один за другим. Он страшно побледнел и в гневе даже пронзил копьем принесшего эту черную весть.

— Не каркай, злой ворон!..

А слоны и впрямь испускали дух.

Не вдаваясь в расспросы, Мурсилис приказал обезглавить всех, кто был приставлен к слонам. Но это не помогло, царь был на грани потери рассудка — ведь такую надежду возлагал на слонов!..

Однако он старался не обнаруживать своего отчаяния. Может, все еще сладится, войска-то у него видимо-невидимо! Три воина против одного армянского и четыре колесницы против одной у армян.

И еще Мурсилис втайне надеялся, что, если боги ему не помогут и звезду его закроет туча, он вышлет на поле боя, в авангард своих войск, Мари-Луйс и таким образом вынудит Каранни просить о примирении…

В тревоге пребывал и Каранни. Он тоже никому и вида не подавал, что считает количественный перевес войск Мурсилиса представляющим большую опасность. Особенно пугали его специальные отряды хеттских ловцов. Они точно пауки хватали людей в свои сети. Им это привычно, такая тактика у них отработана издревле…

Мурсилис вскинул правую руку с обнаженным мечом.

То же самое сделал и Каранни. Несведущему могло показаться, что они приветствуют друг друга.

С обеих сторон одновременно протрубили боевой сигнал.

Противники ринулись в атаку…

Арбок Перч видел перед собой идущего навстречу хетта с навостренным копьем. Ударом палицы он переломил вражье копье.

— Э-эй, хетт, чего это ты прямо на меня идешь?..

Тяжело вооруженное пешее войско армян медленно продвигалось вперед сомкнутым строем. Воины были с ног до головы закованы в броню. Впереди, возглавляя колонну, шел Каш Бихуни. По правую руку от него следовал полк щитоносцев, который надежно прикрывал лучников, когда те, метнув свои стрелы, отходили назад.

Красный плащ Каш Бихуни был весь в дырах от стрел.

Благо, что под плащом у него была надежная броня.

Время от времени Каш Бихуни подзадоривал идущих в непосредственной от него близости трубачей:

— Громче трубите! Громче! Поддерживайте отвагу и победный дух наших воинов!..

И колонны под звон литавр и трубный глас врезались всей своей мощью в строй врага.

В рядах музыкантов шли и женщины. Они громко пели, подыгрывая себе на семиструнных лютнях.

Но вот в бой ринулись армянские конники. Однако хеттским щитоносцам удавалось отбивать часть ударов конницы…

Противники бились в течение всего дня.

Перед закатом жрецы обеих сторон затрубили сигнал о временном прекращении кровопролития. Надо было захоронить павших, оказать помощь раненым.

Войска оттянулись к своим позициям.

Каранни был доволен тем, как развивались в этот день события на поле битвы. Их потери не очень велики, а страха на хеттов они нагнали порядком.

Арбок Перч неотступно следовал за девицей, одетой во все черное и с закутанным до глаз лицом.

— Эй-эй, красотка! Косы у тебя слишком длинные, пообрезать бы, а? Не то ведь, если хетты нас одолеют, они тебя этими косами свяжут!..

— А у тебя язык слишком длинный, — огрызнулась она в ответ. — Его тоже неплохо бы укоротить, чтобы лишнего не болтал. Ты лучше возноси хвалу небесам, а они за это войску нашему победу ниспошлют.

— Хвала тебе, моя красавица! — крикнул, как в лесу, Арбок Перч.

Девушка засмеялась.

— Глупый ты, воин! Знай, что всякий кобель к сучке тянется. Играть на лютне да на флейте и отдаваться жаждущему я могу и у хеттов. Они девиц не убивают.

— А если мы победим, кому станешь отдаваться?

— Если боги помогут нам и мы победим, тогда ты отдашь мне свою долю добычи, а я за это угрею тебя на своей груди! Ха-ха!..

У Арбок Перча вдруг вся кровь отлила от сердца: о боги, да это же Нуар, а он ей такого наговорил!.. Обиделась, наверно?! Но нет, она остановилась, повернулась к нему, сорвала с лица покрывало и… поцеловала его.

— Вот и тебе от меня перепало, Арбок Перч. Бедный парень!.. Однако знай, что и впредь ты останешься для меня чужим.

Арбок Перч словно ума лишился…

…Подбирая убитых, один из хеттских жрецов спросил у армянского жреца:

— У вас потери меньше наших?

— Просто броня у наших воинов крепче…

— Подбирай и наших убитых, — сказал хетт, — хоть мертвецов поровну поделим.

— Не могу. Наши боги не примут ваших…

Хетт горько усмехнулся.

— И зачем это смертоубийство?

— Спроси у своего царя. От него ведь все пошло.

Армяне похоронили своих погибших воинов в тех самых рвах, которые были отрыты для слонов как ловушка.

Жрецы совершили подобающий обряд.

— О солнцеликая Эпит-Анаит! — воздев руки к небу, воскликнул Каранни. — Прими души павших за тебя и даруй им бессмертие!

И он велел жрецам обозначить надмогильные холмы знаками их родины и всю ночь молиться за убиенных. По его же приказу тут собрались все военачальники и старейшины родов и племен и снова загорелись костры.

Царевич был очень доволен тем, как он потрепал хеттов минувшим днем.

Вернувшись наконец в шатер, Каранни приказал сыновьям Багарата Дола и родоначальнику Татану разбить конницу на небольшие отряды, обойти войска Мурсилиса и непрерывными атаками удерживать их в напряжении.

Ночь была страшная. Истошно выли и лаяли кишмя кишащие вокруг лагеря собаки, с криками и карканьем роились грифы.

Мари-Луйс не спала. Через полуоткрытый входной проем шатра она всматривалась в пламенеющие костры армянских воинов, и сердце ее сжималось болью. Все казалось ей безвозвратно загубленным, сгинувшим: и муж, и сын, да и сама она для себя.

У нее роскошный шатер. Мурсилис приставил ей в услужение множество рабов, прислужниц-наперсниц, даже темнокожую египтянку, что ухаживала за его волосами.

В глубине шатра высилось ложе царицы, пышное, устланное яркоузорчатым покрывалом, напоминающим павлиний хвост. Полог над постелью тоже был расписной. На туалетном столике все сплошь из серебра. Были тут всевозможные масла и благовония, палочки эбенового дерева. Специальные служанки следили за нарядами царицы…

Ничто, однако, не радовало Мари-Луйс. И даже, напротив, раздражало, что здесь, на поле битвы, и сам Мурсилис продолжает служить ей как раб. Это вызывало в ней омерзение…

Мари-Луйс так и не сомкнула глаз до самой зари, когда противники снова ринулись в схватку. Она взошла на колесницу и тоже отправилась туда, где мерились силой противоборствующие войска.

Не отрываясь, Мари-Луйс искала взглядом среди армян Каранни.

Вот он, нашла!

Супруг ее стоял перед своей колесницей. В полном вооружении, прекрасный и величественный. Он метал стрелы в ряды врага.

Но что это?.. Наназити направляет своих лучников прямо на Каранни. Мари-Луйс ужаснулась.

Противники бились не на жизнь, а на смерть. И по одну, и по другую сторону во множестве падали сраженными воины. А Наназити уже совсем приблизился к Каранни. Рука у этого хеттского царевича сильная и верная.

Царица очнулась от страха и растерянности и погнала во весь опор коней своей колесницы.

Подъехав к сражающимся, она сорвала с себя мужской плащ и шлем, под которыми скрывалась, и предстала во всей своей женской красе.

— Каранни, супруг мой! — вскричала она.

Голос ее потонул в грохоте побоища, только она себя и слышала.

Людские массы, накатывая громада на громаду, безжалостно терзали, давили себе подобных. И каждый видел и слышал только себя.

Наназити натянул тетиву, целясь прямо в Каранни.

Мари-Луйс с трудом задавила в себе крик ужаса, не мешкая, прицелилась и метнула в Наназити из своего лука стрелу с сапфировым наконечником. Царевич закрывался щитом спереди, а стрела полетела ему в спину…

Никто не заметил того, что сделала Мари-Луйс. Никто!.. Вокруг все смешалось. Шел бой…

Если стрела хотя бы царапнет царевича, ему конец. Ведь Мари-Луйс обмакнула наконечник в яд…

Армянская конница с трех сторон атаковала врага.

Мари-Луйс видела, как конница, ведомая ее братом родоначальником Татаном, прорвала вражью цепь и стала крушить всех налево и направо. Это явно испугало Мурсилиса. Он подал свою колесницу назад. И тут кто-то из свиты прокричал у него над ухом:

— Наназити убит!..

Поначалу казалось, что царь ничего не услышал. Наназити?.. Его сын?.. Нет, нет! Такого быть не может!.. Армянская конница бьет по хеттам? Однако и те спуску не дают, хоть и пешие противостоят врагу. Вон как ринулись!.. Но кто это на лошади?.. Что он кричит?

— Сдавайся, царь Мурсилис! Не то тебе конец!..

Родоначальник Татан, занеся меч, высился над Мурсилисом. Рядом с Татаном был жрец, тоже в седле.

— Прислушайся к голосу разума, сдавайся! — крикнул и жрец.

Мурсилис рванулся было вперед, но что он мог сделать, как устоять перед этой невиданной силищей, перед конницей, все сметающей на пути?..

Его воины выставили свои копья навстречу конникам, да вмиг все были повалены.

Ряды хеттов были раздроблены и обессилены. Армянская конница упорно теснила их, вгоняя в панический ужас.

Телохранители Мурсилиса падали сраженными один за другим. Царь понимал, что еще немного — и конники схватят его. От ужаса дрожь пробежала по телу. Наназити пал, теперь, выходит, его очередь?!

Мурсилис позвал Мари-Луйс и велел дать знать армянам, что он сдается, но только лично в руки Каранни.

Условие он ставил, да слушать его было некому: вокруг все смешалось в битве. Каранни совсем близко. Мурсилис хотел сам кинуться ему навстречу, но колесница не двинулась с места — тела убитых преграждали ей путь. А через мгновение пали кони, что были запряжены в колесницу. И тут Мурсилис почувствовал, как кто-то рванул его с колесницы…

Он лежал вниз лицом и видел только ноги. С трудом чуть приподнял голову: над ним стояла Мари-Луйс. Они неслись в колеснице. Слава богам, значит, спасены?! И вдруг услышал, как Мари-Луйс сказала:

— Дорогу, армяне! Дайте дорогу вашей царице!..

Голова у нее была непокрыта. Волосы развевались на ветру. В руках она держала знамя армянского царя.

— Дорогу, армяне!..

Родоначальник Татан рванулся к ней:

— Кто там у тебя в ногах, сестра?

— Здравствуй, брат мой! Это царь Мурсилис!..

Не останавливаясь, Мари-Луйс промчалась дальше. За ней еще в трех колесницах ехали хетты. В одной они везли тело Наназити.

Родоначальник Татан отдал приказ взять под охрану всех приближенных царя Мурсилиса…

Небо потемнело. Повалил крупными хлопьями снег.

Началась зима тысяча триста тридцать первого года[19].

Сисаканские конники оцепили и зорко охраняли пристанище жен хеттских военачальников, чтобы армянские воины, чего доброго, не посягнули на женщин, не полезли к ним в шатры.

Но Татану удалось уберечь только старшую жену Мурсилиса. Остальные шатры разграбили, а женщин воины разобрали и, чтоб они никуда не подевались, привязали к своим поясам.

— Я царица Тагухепа, супруга солнцеликого Мурсилиса! — сказала старшая жена царя хеттов. — Требую доставить меня невредимой к Мари-Луйс.

Родоначальник Татан склонил голову в знак согласия.

— Твоя жизнь в полной безопасности, великая царица. Я провожу тебя…

— Мы победили! Слава!..

— Слава, слава!..

Ликовало армянское воинство. Ликовал престолонаследник. Победа поистине была славной.

Каранни поискал взглядом свою супругу. Нуар молча указала ему на шатер: там, мол, твоя царица.

И в нем вдруг все смешалось — и боль, и радость…

— А Мурсилис где? — спросил он.

— Тоже здесь. Только в другом шатре.

— Содержите его с подобающими царскому достоинству почестями! — строго приказал Каранни своим военачальникам и быстро пошел к шатру.

— О царица моя, супруга! Благодарение богам, что помогли мне силой оружия спасти тебя от бесчестия и плена, что ты снова со мною, любимая! Я восславлю тебя превыше египетских правительниц всех времен!..

Мари-Луйс стояла в центре шатра во всем своем величии. У ног ее, горько всхлипывая, распростерлась Нуар.

— Встань, дочь моя! — тихо и ласково уговаривала ее царица. — Ты и впредь будешь делить ложе с моим царственным супругом!..

— О нет! — взмолилась Нуар. — Ты святая! Ты божество! О великая и милосердная царица! Принеси меня в жертву богам во имя твоего спасения! Сжалься!..

Мари-Луйс подняла ее, утерла слезы.

— Поди приготовь воды для омовения нашему властелину. Он очень устал.

Нуар безмолвно покорилась. Не сводя глаз с жены, Каранни снял доспехи. Давно они не видались. Мари-Луйс стала еще прекраснее. Все в ней дышало каким-то весенним обновлением и мягкостью.

— Жена моя, любимая! Боги пожалели нас!..

Мари-Луйс вскинула ресницы, и два моря печально излились в душу Каранни.

— Поздравляю тебя с победой, государь мой!

Он потянулся к ней, хотел обнять, но Мари-Луйс отпрянула.

— Не подходи ко мне! — взмолилась она. Но в голосе ее не было ни тени раскаяния или тревоги. — Не касайся греховной и неправедной женщины. Не оскверняй себя!..

Итак, сражение окончилось.

Те из хеттов, кто выжил, ждали расправы. Но армянские военачальники строго приказали никого больше не убивать и не истязать пленников…

Верхом на арцахском скакуне Каранни объехал все поле битвы. Его сопровождали, тоже на конях, Каш Бихуни, властитель Ангеха Баз Артит и Таги-Усак. Они увидели тяжелораненого Урси Айрука. Тот попытался подняться, но не смог и, совсем обессиленный, с трудом проговорил:

— Мы победим, божественный. Слава…

Царевич с сожалением подумал о юноше и вопросительно глянул на жреца-врачевателя. Тот покачал головой, давая понять, что состояние раненого безнадежно.

— Ты будешь жить! Обязательно…

И с этим он поспешно удалился. Тяжело видеть смерть ближних.

Лошадь царевича не раз перескакивала через раненых, через убитых. Какой-то хетт, неожиданно приподнявшись прямо перед самыми копытами, схватился за узду и прохрипел:

— Будь прокляты ваши кони, армяне. Они нас сгубили!..

Пленных было видимо-невидимо. Армяне сгоняли их к своему лагерю.

Каранни промчался мимо них. На Мурсилисовых жен даже не взглянул. На миг попридержал скакуна возле корчащегося в муках хеттского военачальника.

— Э-эй, богами проклятый, помираешь?..

— Мог бы еще и пожить по милосердию божьему и… — видно, хотел сказать «и твоему», но не договорил.

Каранни усмехнулся.

— Что ж, живи, благословляя меня!..

И он приказал своим лекарям лечить этого хетта…

Вернувшись к себе в шатер, царевич велел подать вина и попросил подбежавшую к нему Нуар расстегнуть его плащ: было тяжело дышать, не хватало воздуха.

Каранни воздел руки к образу Мажан-Арамазда и взмолился:

— О моя Мари-Луйс!..

— Нет, Каранни! Ни в коем случае!..

Он, вздрогнув, онемел. Мари-Луйс стояла рядом.

— Что ты говоришь, богиня моя? Как так?..

— Да, да, — голос ее прозвучал еще тверже. — Я, которая всегда принадлежала лишь тебе, осквернена и отныне не могу быть твоею женой. Только сподвижницей, если желаешь, и царицею. Не смею, повинная пред тобою, вновь слить свое дыхание с твоим. Кончим этот разговор, Каранни.

Царевич поник в отчаянии. Перед ним словно пропасть разверзлась. Он сел, а Мари-Луйс осталась стоять, бледная, с глазами, полными слез. Думы ее были не здесь и отнюдь не о земном.

Каранни даже испугался: перед ним была богиня, а не женщина.

Он так ждал встречи с ней! Был уверен, что она явится к нему с распростертыми объятиями, покорная и вожделеющая. И что же? Даже прикоснуться к себе не разрешает!..

— Но ты же была пленницей, жена моя?.. Над тобою вершилось насилие?.. Пленник свят. Обидеть его — это значит обидеть богов! Не терзай свою душу! Приди в мои объятья!..

— Никогда! — решительно настаивала Мари-Луйс. — Слышишь, никогда!..

— Если ты даже и грешна, я все тебе прощаю! Будь со мной!

— Никогда!

Они надолго замолкли. И вдруг, как с неба, до него донеслось:

— Какие у тебя вести о нашем сыне?..

— Он жив и здоров. А вот я мертв, жена моя… Неужели ты потеряна для меня?!

— Как жена — да, а как царица — нет. Не теряй мужества, наследник армянского престола. Ты победил, я снова с тобою и вечно буду тебе поддержкой. Всю жизнь, все силы свои отныне посвящу умножению твоей славы и процветанию нашей страны!..

Мари-Луйс опустилась перед ним на колени и поцеловала ему руку.

— Увы, канули в Лету счастливые дни нашей близости, и я жалею об этом, Каранни, поверь мне. Но впредь я только царица, твоя царица. Царица страны армянской!..

Она страдала ужасно, но никого не кляла и себя не корила.

— Царь Мурсилис, тело его убитого сына, его жены — твои пленники, Каранни. Реши их участь…

Каранни, думая только о своем, вскочил с места.

— Неужели ты навсегда отринула меня, свет очей моих?..

Мари-Луйс, не ответив ему, сказала:

— Не ходи к старшей жене Мурсилиса, к его царице, прошу тебя. Не надо, чтобы ты видел ее лицо, прельстился ею! — Она перевела дыхание и добавила: — И не будь жесток по отношению к своему пленнику, не позволяй глумиться над ним. Своей победой ты обязан его глупости, сластолюбию и… Но я должна была так поступить во имя своей родины, своего супруга и своего сына…

Мари-Луйс умолкла, казалось, навечно.

Каранни был подавлен и безутешен. Он еще и еще раз пытался сломить упорство своей жены, даже пугал ее гневом богов, но тщетно. Она была непреклонна.

Мир разверзся. И возродить разрушенное, увы, невозможно.

Чуть поодаль от входа в шатер престолонаследника в молчаливом ожидании стояли Каш Бихуни, Таги-Усак и военачальники.

Каранни торопился со всем здесь покончить и как можно скорее двинуться в путь на родину. Надо спешить, холодное дыхание зимы крепчало с каждым днем.

Урси Айрук умер от ран. Всех павших воинов хоронили. Но его и тела еще нескольких военачальников Каранни не хотел предавать земле здесь. Ведь едва они уйдут отсюда, хетты надругаются над их могилами.

После недолгого раздумья царевич счел необходимым сжечь на костре тела своих приближенных. Но прежде он решил держать совет с войском.

— Я не хочу оставлять на поругание врагу останки наших военачальников! — сказал царевич, обращаясь к воинам. — Волею богов предадим их здесь огню и двинемся в путь. Только тело Урси Айрука повезем с собой. Как вы на это смотрите?..

— Ты правильно решил, божественный. Мы согласны с тобой! — ответили воины своему царевичу.

Жрецы совершили все, что следовало по ритуалу, и развеяли прах сожженных.

Тело Урси Айрука набальзамировали и водрузили на колесницу…

Каранни собирался повидать Мурсилиса, но передумал.

Пленных было очень много. А прокормить они — Каранни это четко представлял — едва ли смогут и половину. На вопрос, что делать, Каш Бихуни, пожимая плечами, сказал:

— Ты любишь создавать себе все новые заботы, божественный. Чего проще поступить так же, как это делают хетты. Всех лишних пленников они, недолго думая, уничтожают.

— Я на такое не пойду! — отрезал царевич. — У меня до сих пор душа болит, что в Нерике пришлось расправиться с пленными!.. Грех это…

Каш Бихуни кинул в рот горсть бобов, свою спасительную жвачку.

— Если люди стали бы всякий грех считать грехом, мир уже давно рухнул бы. Но тебе виднее, божественный. Поступай, как считаешь нужным, а я, ты ведь знаешь, никогда тебе не возражаю…

Мари-Луйс тоже настаивала на том, что уничтожать пленных не следует. Беседуя с Каш Бихуни, она даже высказала мнение, что с Мурсилисом надо обходиться как с царственным, а не простым пленником, достойно его звания, без глумления и издевки. «Уж нет ли у нее намерения отпустить царя-хетта на свободу? — подумал Каш Бихуни. — Зря. Змея после зимней спячки по-прежнему опасна». Подумав такое, вслух он сказал:

— Делай как знаешь, божественная царица. Я человек подчиненный, что прикажешь, то исполню…

Наконец ничто их больше не задерживало, и Каранни приказал трогаться в дорогу домой. Наступление на Хаттушаш он решил отложить до весны. А сейчас надо спешить до зимы добраться домой.

Войско построено, богатая добыча навьючена. В путь!..

И холод подгоняет.

Десять дней добирались до Нерика.

Мари-Луйс, Таги-Усак и Арбок Перч во главе войска первыми въехали в город. На вершине полуразрушенного храма закаркала ворона. В нее стали кидать камнями, чтоб улетела, но Мари-Луйс велела не трогать птицу.

— В ее образе сам бог Мажан-Арамазд нам явился. Не спугивайте.

Войско вошло в Нерик, погоняя впереди себя пленных хеттов и у них же захваченные стада.

Царь расположился в палатах властителя города. Воинов разместили группами. Мари-Луйс позаботилась, чтоб супруг был устроен удобно, и, как в былые времена, делала все, чтобы его желания и нужды исполнялись неукоснительно.

Устраивая его, она (как бы невзначай) спросила:

— А когда меня не было с тобою рядом, кто вместо царицы разделял твои заботы?.. Только не думай, я не от ревности…

Каранни невинным взглядом посмотрел ей в глаза и сказал:

— Я и не думаю, моя царица, что червь подозрения закрался к тебе в душу. Твое место всегда оставалось незанятым.

Мари-Луйс хоть и поверила ему, но не утешилась. Ей хотелось, чтоб он отрешился от нее, забыл. Тогда, может, легче будет и вина и жалость сравняются?..

Мари-Луйс занялась разного рода делами и распоряжениями, которые отдавала своим придворным, слугам и рабам дома властителя Нерика, а в горле все время комом стоял с трудом сдерживаемый крик. Еще недавно жила она в этом доме чистая, неоскверненная, приехавшая на священное поклонение. Была счастлива и довольна, что рядом преданный, всегда готовый исполнить любое ее требование Таги-Усак. И не из рабского подчинения, не по обязанности…

Да, но уже тогда колдовские чары сковали ее сердце… О боги, покарайте, кто виновен в этом!..

Велики муки твои, человек!..

Мари-Луйс не могла не сознавать, что при встрече с Таги-Усаком все существо ее наполняется нежностью и она прощает его, жалеет. Хотя жалеть ей надо прежде всего себя…

Страшная буря бушевала в душе царицы. Во гневе она порой проклинала себя за то, что выжила, спаслась. «Зачем это и для кого?!» — думала она, сгорая, как на костре, в огне своих тревожных дум и неуемной страсти…

Ворона, словно навечно поселившаяся на вершине храма, все каркала и каркала, предвещая лютую зиму. По улицам с лаем носились бездомные собаки.

Чего она каркает, эта ворона?..

В Нерике опять жили армяне, те, кому удалось спастись от беспощадной хеттской резни. Едва почуяв, что возвращаются свои, горожане стали выбираться из укрытий, где прятались, и ринулись к дому властителя Нерика, стали кричать, звать царицу.

— Мы умираем, будь милосердна, божественная царица наша, помоги нам!

Таги-Усак доложил, что армянам-нерикцам нечего есть. Но что можно поделать?.. А толпа безумствовала. И Арбок Перчу пришлось применить силу, чтобы всех разогнать.

— Царица, люди ждут от тебя помощи. Пожалей их, помоги! — взмолился Таги-Усак, опускаясь на колени перед своей госпожой.

— Кому-то надо и меня пожалеть, — раздраженно бросила Мари-Луйс.

И тут Таги-Усак уже решительно потребовал помочь народу.

Но царице сейчас все было противно — и алчущая, стенающая толпа, и Таги-Усак.

— Я одного желаю: чтоб тебя не было! Уйди с глаз моих! — она посохом со всей силой ударила его.

Таги-Усак схватился за плечо, из которого хлынула кровь и полилась на ковер.

Тут же сорвав с себя шелковый пояс, Мари-Луйс стала перевязывать его рану.

— Ты снова сняла свой пояс, Мари-Луйс?.. — прошептал Таги-Усак.

— Но не для того, чтобы усладить твою вожделеющую плоть. Не кичись былой близостью нашей. Не от твоей силы то было, а от моей слабости…

Царица заботливо перевязала ему рану и села.

— Какая же ты жестокая! — не без удивления сказал Таги-Усак. — Сама ранишь, сама и исцеляешь…

— Я жестокая?

— Да. Ты, царица! Не женщина…

— Вот как?! — крикнула Мари-Луйс. — Знай же, что я обыкновенная шлюха, а не царица армянская.

Таги-Усак снова кинулся перед ней на колени:

— О царица! О божественная моя Мари-Луйс! Тобою одной и живу в этом мире! Ты величайшая из женщин! Не казни себя! Все содеянное тобой полно величия!..

Потрескивая, догорало в светильниках масло.

— Скажи, горе мое, что ты от меня хочешь? — вдруг тихо спросила Мари-Луйс после продолжительного молчания.

— Сбрось камень со своего сердца! — взмолился Таги-Усак. — Примирись с Каранни… Он любит тебя…

В негодовании царица даже подскочила на стуле.

— Ни в коем случае! — воскликнула она. — Никто из мужчин впредь не будет мне желанным. Я хочу жить иной жизнью, неведомой и недоступной вам. Хочу жить сама собою, но не только для себя!..

Через мгновение, уже успокоившись, Мари-Луйс ровным голосом, но очень властно проговорила:

— А теперь послушай, что я тебе скажу, и беспрекословно все исполни. Весь провиант, отложенный для пленных, раздай голодающим армянам Нерика! Иди…

Таги-Усак молча покинул покои царицы.

Три дня уже, как прибыли в Нерик.

Площадь перед храмом бога Мажан-Арамазда, запруженная пленниками, полнилась медным перезвоном цепей, в которые они были закованы. Их согнали сюда восстанавливать то, что ранее разрушили хетты.

Надсмотрщики стояли над ними с кнутами и тяжелыми дубинками, то и дело подгоняя и приговаривая:

— Работайте, работайте!..

Рано утром Каранни и военачальники на колесницах проехали и осмотрели город, а затем направились к войску, выстроившемуся в ожидании престолонаследника на открытом плато неподалеку от палат властителя Нерика.

Поприветствовав своих воинов, Каранни громогласно объявил:

— Сейчас каждый из вас получит положенную долю добычи! Вы невиданной храбростью одержали такую победу, что о вас будут помнить во все времена. И боги славят вас!

Быстро соорудили помост. На нем установили два высоких стула и пригласили престолонаследника сесть как на троне. Пригласили и царицу.

Мари-Луйс пришла внешне спокойная, миролюбивая. Почтительно кивнула царевичу и в ответ на его приглашение покорно села слева от него, как всегда это делала.

Воины громко и радостно приветствовали царицу.

Все добытое на войне добро грудилось посреди расчищенной от снега площади. Захваченный у хеттов скот и отары овец находились в другом месте под присмотром пленников.

Назначенные для раздачи даров жрецы ждали слова царевича.

Каранни поднялся и в воцарившейся тишине громко сказал:

— И скот, и рабов, и все, что нами захвачено у врага, я приказываю раздать в равной доле и воину, и военачальнику!

Стоявший вблизи от царевича родоначальник Сисакана Татан тихо, чтоб не слышал никто другой, спросил:

— Я не ослышался, божественный? Как так — в равной доле?..

— Все всем поровну!..

Знать насторожилась: что это с престолонаследником, куда он гнет? Простого воина равнять со знатью?..

Однако возразить царевичу никто больше не решился.

А добыча была воистину несметной. И оружие, и снаряжение, и шатры. А сколько золота и серебра! Сколько скотины, овец, рабов-пленников!

И все поровну? И воину, и его властелину?..

Немыслимо…

По знаку Каранни начали с пленников. У каждого хетта внимательно проверяли зубы, щупали мышцы.

Больных и немощных тут же передавали жрецам (заранее было определено, что их потом выведут за пределы города и уничтожат), а всех годных построили по трое и стали наделять ими воинов и военачальников.

Потом раздали скот и уж вслед за тем все иное добро.

Воины навьючили каждый свою долю добычи на полученных в рабство хеттов-пленников и погнали их вместе со скотиной к становищу.

Уходили, кланяясь престолонаследнику и царице.

— Слава великому героическому Каранни!

— Слава!..

Почти до самого вечера длилась раздача.

Только после всех воинов получили свою долю родоначальники и военачальники, престолонаследник и царица.

В довершение Каранни подозвал Таги-Усака и сказал ему:

— Двенадцать воинов моей личной охраны пали на поле битвы. Это были храбрые и преданные люди. Да примут боги их души с благословением! А мою долю добычи доставь родственникам погибших.

Так же поступила и царица. Ничего себе не взяла.

Чуть помешкав, родоначальники и военачальники тоже вынуждены были отказаться от своей доли в пользу семей павших.

И снова над площадью загремело:

— Слава великому и отважному Каранни!..

— Слава! Слава!..

Только один человек оставался равнодушным ко всему происходящему — верховный военачальник Каш Бихуни. Ничего ему не было нужно. У него ни жены, ни детей! Один как перст на всем белом свете…

В одном из залов палат властителя Нерика уже был накрыт стол, и царевич пригласил на ужин своих приближенных.

Когда все расселись, как подобало, по старшинству, Каранни сказал:

— Верхняя провинция страны хеттов теперь принадлежит нам, братья мои. Впредь она будет именоваться Малой Хайасой. Я повелеваю разделить поровну между всеми здесь присутствующими ее земли, города и селения, после чего управляйте ими по своему усмотрению. И еще я освобождаю вас от дани царскому дому и храмам за эти владения.

— О царевич наш, слава тебе!..

— Слава великому Каранни!..

Все бросились к престолонаследнику. Кто-то целовал полы его одежды, кто-то лобызал руки…

Мари-Луйс невольно прослезилась.

А Каш Бихуни и сейчас был безучастен ко всему происходящему. Ничто его не интересовало. Даже пленницы — жены Мурсилиса и хеттских военачальников, хоть и рьяно пытались, не сумели завлечь его своими прелестями. Он только язык им показывал, этим блудницам, и был таков…

Зал сотрясался от восторженных восклицаний и тостов, а Каш Бихуни знай наливал себе вина в серебряный кубок, пил и с завидным аппетитом заедал жаренной на вертеле бараниной.

Наступила ночь. В городе тут и там загорались костры.

Уже на другой день в Нерике стихийно образовался рынок рабов. Товаром были пленные хетты. Купцы валили отовсюду, даже чужестранцы. Торговались с продавцами — армянскими воинами, как и следовало купцам, истово.

Особенно дорого просили за миловидных девушек и молодых женщин.

Неожиданно в этой сутолоке вдруг появилась Мари-Луйс. Едва ее колесница врезалась в толпу, как все бросились в разные стороны.

Царица громко спросила:

— Э-эй, доблестные воины, кому из вас досталась в долю моя приемная дочь, хеттская девушка Ерес Эпит? Я ищу ее!.. Э-эй, дочь моя, отзовись, если ты здесь!..

— Здесь я, матушка царица!..

Ерес Эпит бегом примчалась, бросилась к колеснице своей обожаемой покровительницы:

— Здесь я! Меня продают!..

Девушка не успела договорить, как ее уже нагнал хозяин, конник из Драконова полка.

— Это моя добыча, великая царица! — закричал он.

— Добыча свята и по праву принадлежит тебе, — сказала царица. — Но ты ведь продаешь ее, а я куплю у тебя.

Мари-Луйс сняла с головного своего убора жемчужную булавку и протянула воину.

— Бери. Эта жемчужина стоит не одной сотни пленников. Думаю, ты останешься доволен?..

Воин облобызал ноги царицы. А площадь взорвалась восклицаниями удивленного люда: такая цена за одну пленницу?!

Царица тем временем бережно усадила рядом с собою Ерес Епит и повернула коней назад.

— Что же ты раньше не подала мне весточки, Ерес Эпит? Я не думала, что ты среди пленников. Спасибо, боги подсказали мне поискать тебя здесь! О Эпит-Анаит, добрейшая и справедливейшая из богов!..

А Ерес Эпит, плача от счастья, нежно ластилась к коленям царицы…

В этот день Мари-Луйс отправилась с визитом к хеттской царице, старшей жене Мурсилиса, которую по ее повелению содержали здесь же, в палатах властителя Нерика.

Пленница очень удивилась, увидев ее, но Мари-Луйс почтительно приблизилась к ней и с участием в голосе сказала:

— Твой царственный супруг, как принято по вашим обычаям, предал земле тело твоего сына Наназити. Я пришла, чтобы выразить тебе свое сочувствие и, насколько это возможно, утешить тебя, царица.

— Благодарю, победительница!..

Мари-Луйс поразилась. В голосе этой потерявшей взрослого сына женщины не ощущалось боли и страдания. И глаза ее были сухие…

— Твой супруг очень жесток по отношению к моему мужу, царица армянская. Я очень тревожусь о своем повелителе.

— Неужто к нему жестоки? — удивилась Мари-Луйс. — Не думаю. Это исключено, царица. Его содержат с подобающим почтением, как царственного пленника. Я сама слышала, как мой супруг приказал своим военачальникам не допускать жестокости в отношении царя Мурсилиса и охранять его от наших воинов и жрецов, у которых к нему свой особый счет.

— А почему же нас не освободили и не дали уехать домой?

— Это я не позволила.

— Вот как? — вздрогнула хеттская царица. — Но ты ведь жила у нас в такой неге и холе? Больше того, по своей воле сожительствовала с царем Мурсилисом? И за все такая плата?..

— Неправду говоришь, царица. Отнюдь не по своей воле я все это делала. И не по доброте твой супруг содержал меня в неге и холе. Он насиловал мою плоть, раздирал мою душу и в оплату окружил меня роскошью…

Мари-Луйс предостерегающе подняла руку, не давая прервать себя.

— Благодаря вашей «неге и холе» я осквернена и раздавлена. Ни ты, ни твой муж, так и знай, больше не увидите своего Хаттушаша!.. И на троне вам тоже никогда больше не восседать!

Пленница бросилась в ноги Мари-Луйс со стенаниями:

— О, мстишь за себя! Бессердечная, жестокая тигрица!

— Да, мщу. Не просто за себя, а за оскверненную душу свою, за надругательство, за боль и страдания моей родины, причиненные твоим царем! Я просто не вправе забыть об этом.

— Но ты же расточала моему супругу такие ласки, изображала такую влюбленность?!

— Да, расточала, да, оскверняла свое тело. Но все это с целью обмануть его, одурачить, заставить вступить в бой с армянским войском. Я знала, что только такой ценой добьюсь его погибели и нашей победы! А ты, ты думала, мне нужен твой Мурсилис?.. Ха-ха-ха!.. Нет, милая. Я шла к своей цели после вашего вероломства в Нерике! Это я уничтожила вашего верховного военачальника! Я отравила моими ядовитыми стрелами…

Мари-Луйс оборвала себя. Не стала говорить, что и сына ее, Наназити, убила она. Бог с ней, и без того уже повержена. Перевела речь на другое, обещала содержать до конца жизни в полном благополучии и с должной почтительностью.

Про себя Мари-Луйс с горечью подумала, что в последнее время получает какое-то даже удовольствие от своей жестокости…

Почувствовав вдруг усталость, она отошла от распростертой на полу хеттской царицы и, распорядившись, чтобы пленницу накормили, дали хорошего вина и вообще были бы предупредительны, удалилась.

Мари-Луйс зашла и к женам хеттских военачальников. Те встретили ее льстивыми улыбками, земными поклонами, вознесением молитв, чтобы боги хранили их нынешнюю властительницу. И это, надо сказать, было омерзительно. Вчерашние гордячки сегодня стелились, как рабыни. Неужели только ради того, чтобы выжить?.. Любой ценой жить дальше и вкушать земные радости?..

Мари-Луйс повелела раздать всех этих женщин — а их было не менее тысячи — армянским воинам в качестве добычи.

Военачальников она при этом предупредила:

— Вы на этих пленниц права не имеете. Запомните твердо. Я передаю их воинам, пусть владеют ими как знают.

Вечером Мари-Луйс велела привести к себе хеттскую царицу. Та явилась разряженная, вся раскрашенная, с оголенной грудью. И Мари-Луйс отметила, что она еще довольно хороша и не потеряла свежести. Это почему-то вызвало в ней зависть.

Ерес Эпит принесла пива.

Царица предложила пленнице сесть и подала ей кубок. Медленно потягивая пиво, Тагухепа заговорила и уже не могла остановиться, хотя Мари-Луйс почти не поддерживала разговора, все разглядывала ее, вспоминая юного Наназити, отмечала, что он был очень похож на мать. Тоже красивый… «Но, боги, как она болтлива, эта Мурсилисова жена!.. И зачем она тут?.. Ах, да! Я ведь сама ее пригласила. И теперь надо ее слушать? Словно не она, а я — пленница!.. Нет, я свободна, я могу сама распоряжаться собой, своими желаниями! Нет ничего превыше свободы личности. Я свободна от мужа, от богов и даже от самой себя!..»

И Мари-Луйс вдруг резко оборвала разболтавшуюся пленницу:

— Не забывайся, Тагухепа! Ты очень уж разошлась. Тебе следует быть поскромнее!..

— О великая царица армянская! — запричитала та в ответ. — Я на миг запамятовала, что отныне мой удел — жалкий плен и безвестность!.. О боги, может, я когда недодала вам жертвы, что вы так покарали меня?! О всеславная Иштар, не я ли ежегодно приносила тебе в жертву безвинного младенца?! За что же ты меня покинула!..

Мари-Луйс, не испытывая к ней ни капли сострадания, резко сказала:

— Принесение человека в жертву — страшнейшее зло. Именно за это вас, хеттов, и постигла кара, потому вы и пали под натиском моего отважного супруга!..

— Это же священное, угодное богам дело — принесение им в жертву человека?! — удивилась пленница. — Кто же может запретить?..

— Я это запретила!

— Ты?.. Царица запретила?!

— Я!..

— Не какая-нибудь простолюдинка, а ты, царица, само порождение богов?!

— Я, я!..

— О царица армянская! Поостерегись. Человек — ничто в сравнении с богами. Как же можно пожалеть какого бы то ни было человека, если богам извечно угодна такая жертва?.. Бойся гнева всевышних.

— Опасность в ином. Ты совсем недавно видела ее воочию, когда погибало войско твоего супруга.

— О боги, выходит, страна моя повержена?!

— Конечно, — спокойно сказала Мари-Луйс, — ты же знаешь это…

Вошел Таги-Усак. Он явно хотел что-то сказать, но присутствие пленницы и смутило, и удивило его. Зачем она здесь? Похоже, мирно беседуют… Странно, что может связывать этих двух женщин?

Таги-Усак подчеркнуто поклонился только своей царице. Она сурово посмотрела на него и спросила:

— Что с тобой? Ты словно вестник смерти…

— Да, великая царица… Но, может, сейчас не говорить?..

— Почему же, говори, но лучше бы с улыбкой…

— Дело в том, что… — почти шепотом сказал Таги-Усак. — В общем, супруга этой твоей гостьи больше нет…

Мари-Луйс в душе вознегодовала: выходит, Каранни не исполнил ее просьбы, не сохранил жизнь Мурсилису? Не значит ли это, что она понемногу лишается власти?.. Нет, конечно. Да и чего ей, собственно, противиться такому решению престолонаследника, она же признает его величие и согласна с волею армянских жрецов и воинов, объявивших его после победы богом?.. И разве она не желала погибели для хеттского войска?.. И однако…

Мари-Луйс снова грозно глянула на астролога и в полный голос проговорила:

— Так, так!.. Но почему ты сообщаешь эту желанную нам весть с каким-то испугом?..

Таги-Усак опустился на колено.

Царица показала ему на дверь, и он вышел, подумав при этом, что почва под ней, похоже, заколебалась…

Мари-Луйс попросила прислужницу принести из гардеробной черный шарф и набросила его на голову своей пленницы. Та вздрогнула:

— Это знак траура, царица! Что произошло?

— Восплачь, хеттская царица! Ты овдовела. И я ничем не могу тебя утешить!

Пленница зарыдала. А Мари-Луйс не без горечи усмехнулась: вот и обрела друга по несчастью. Взяв в руки кубок, она стала с удовольствием медленно пить пиво.

Каранни явился к овдовевшей царице-пленнице.

Усевшись в кресло, он сказал ей какие-то слова в утешение, помолив богов, чтобы были милосердны к поверженной стране хеттов, и положил перед ней восковую табличку.

Скрепи эту грамоту своей печаткой, старшая жена Мурсилиса. Он тоже незадолго до смерти поставил печать под этим решением…

— О чем она? — робко поинтересовалась царица.

— О том, что страна хеттов навсегда уступает нам завоеванную нашим мечом хеттскую Верхнюю провинцию и возвращает насильственно отторгнутые у нас Тегарамские и Торгомские земли.

— Так ты ведь уже захватил Верхнюю провинцию, армянский престолонаследник? Зачем же тебе еще нужна эта грамота?

— Ты, конечно, отчасти права. Грамота и впрямь ничего бы не решала, не будь названная земля завоевана нашей кровью и нашим оружием. Однако все же приложи свою печатку рядом с мужниной. Я желаю этого!..

Хеттская царица сняла с пальца печатку и приложила ее туда, куда указал Каранни. Для нее это кольцо уже ничего не значило и не имело никакой цены. Если только подарить его надзирательнице, чтобы давала не тухлой, а свежей воды, когда пить хочется…

— Что ты намерен делать со мной, победитель хеттов? — неожиданно смело спросила она. — Или я уж не так красива и привлекательна?..

Каранни улыбнулся.

— Почему же? Ты и привлекательна, и красива, вдова Мурсилиса. И я вижу, что бог любви тебя не покинул. А потому, если хочешь, могу подарить тебя кому-нибудь из моих воинов.

— Да, да, хочу!.. И буду в благодарность молиться богам за тебя!..

— Однако, вдовствующая царица, права на тебя принадлежат не мне, а моей супруге.

— Я боюсь ее, боги!

Она уткнулась лицом в ладони и заплакала, а когда снова подняла взгляд, Каранни уже не было.

Очень ей было страшно при воспоминании о Мари-Луйс, о ее глазах, которые, того и гляди, ужалят словно змеи.

Очень страшно. Да кому пожалуешься…

Каранни направился к Мари-Луйс. Может, боги помогли ей смягчиться и настроиться на примирение?..

С утра до вечера Нуар просит его, умоляет делать все для того, чтобы вновь обрести близость царицы.

Мари-Луйс встретила супруга с покорностью, но и с величием. Приказала служанкам принести разной снеди и вина, сама все ему подавала. Каранни даже показалось на миг, что ее влечет к нему. Но, увы, это только показалось. Она была далека, как никогда.

Говорили супруги о нуждах войска. Вспоминали о сыне, о недужном царе Уганне. Мари-Луйс взволновалась, пожаловалась, что ужасно соскучилась по сыну своему, по дому. Каранни пил вино и согласно кивал всему, о чем бы она ни говорила.

Собравшись уходить, он сказал:

— Прикажи не оставлять вдову Мурсилиса без присмотра, чтобы не отравилась или как-нибудь еще не порешила себя.

— Она такого не сделает, не бойся. Эта чувственная самка еще не отрешилась от земных радостей. Ну а если бы она даже и покончила с собой, тебе-то какая от того печаль, мой государь?..

— Я хочу увезти ее к нам, в Куммаху.

В глазах у Мари-Луйс сверкнул огонь, но она не обнаружила своего подозрения и с улыбкой спросила:

— Хочешь сделать ее своей женой?

— Хочу, чтоб служанкой у тебя была царица хеттов.

Каранни с мольбой смотрел на нее. И Мари-Луйс понимала, о чем он молит, но покачала головой и сказала:

— Спокойной ночи, мой государь.

Он вышел, а Мари-Луйс еще долго стояла неподвижная и, казалось, даже бездыханная.

Но вот тонкие ноздри ее вздрогнули, она ударила в ладоши и приказала вбежавшей служанке привести вдову Мурсилиса.

Та не замедлила явиться, опять вся разряженная. Ее вид вызвал у Мари-Луйс раздражение, но она тем не менее приняла ее учтиво, усадила и сказала:

— Ты должна выбрать себе нового мужа, царица.

Пленница посмотрела на нее пустым взглядом, но при этом не без кокетства проговорила:

— Во мне еще много огня.

Мари-Луйс громко засмеялась.

— Твой царственный супруг говорил то же самое.

— Он был жалок и вызывал у меня только презрение и брезгливость. Вечно предавался блуду и пьянству. Ему мало было женщин Хаттушаша. Со всех концов мира велел свозить их к себе. Вот он какой был. Добром никто его не вспомнит.

Мари-Луйс смотрела на нее и думала: «А ведь эта ничтожная женщина если страдает, то лишь от неудовлетворенности своей плоти. Сластолюбивая, чувственная самка, она, чего доброго, сумеет затянуть Каранни в свои тенета. В мире нет ничего постоянного, устоев нет. Ничему нельзя верить, даже своею рукою содеянному…»

Однако и на этот раз хеттскую царицу угостили на славу. Мари-Луйс даже поощряла ее к болтливости: пыталась прояснить для себя, не породил ли Каранни в душе этой блудливой самки каких-нибудь надежд.

Только в полночь она наконец выпроводила Тагухепу, наделив незначительными подарками, и сама потом долго сидела задумавшись. Но вот она попросила позвать Таги-Усака. Тот сразу вошел, будто ждал зова, стоя за дверью.

Мари-Луйс сидела напряженная, словно тигрица, готовая к броску.

Наконец, как бы выйдя из оцепенения, она четко проговорила:

— Немедленно вывезти из Нерика вдову Мурсилиса.

— Я готов исполнить твой приказ. Но, прости мне, божественная, ревность твоя беспричинна.

Мари-Луйс не на шутку взъярилась:

— Прекрати бередить мою душу!..

За яростью последовало смирение. Она про себя сердилась, что не умеет сдерживаться при астрологе. Откуда в нем столько силы?.. Ничем его не сломишь…

Царица тяжело вздохнула и уже спокойно сказала:

— Доставь ее к хеттской границе и… пусть убирается с богом.

Через два дня Каранни поинтересовался, что с пленницей.

— Не больна ли? Почему-то не видно ее.

— Подозрения твои не безосновательны. Царица отравилась.

— Неужели?

Мари-Луйс пристально воззрилась в него: не сожалеет ли? Но нет. Он был откровенно равнодушен. И она наконец облегченно вздохнула.

— А куда девали ее останки?

— Я приказала вывезти из города и сжечь.

— Мне так хотелось, чтобы она стала твоей служанкой…

— У меня и без нее хватает слуг.

— Как знаешь…

Оба явно понимали друг друга. Ничего больше не говоря, они вышли. Им предстояло присутствовать на похоронах останков Урси Айрука. Хоронили его в приделе нерикского храма. Великий жрец войска готовился к совершению обряда погребения, а Каранни вошел в храм и попросил оставить его там одного: он оплакивал преданного воина и славного родоначальника, сетовал на то, что боги не уберегли его.

Вошла Мари-Луйс и с упреком сказала:

— Опомнись. Войско ждет тебя. И снег идет, люди мерзнут.

Во всем своем царском облачении они предстали перед войском.

Воины опустились на колени, Каранни подошел к покойному, коснулся губами его лба и торжественно изрек:

— Боги примут тебя и возлюбят, отважный юноша! В добрый путь к бессмертию!..

Снег шел сильнее и сильнее. Мари-Луйс смотрела, как он засыпал все вокруг, как падал на лицо покойного, и с горечью думала о превратностях судьбы, о краткости жизни, о безжалостности богов. И еще она думала: «Боги ли создают человека или человек сам придумывает себе богов, чтобы было потом кому молиться, питать надежду на искупление грехов жизни? Все — ложь. Только смерть есть истина. Вот она… Земля родит. Она и забирает. Глупо уповать на бессмертие души».

Мари-Луйс, сама того не замечая, вся дрожала.

В толпе, окружавшей могилу, царица вдруг увидела великого жреца Нерика Арванда Бихуни. Она глазам своим не поверила. Вгляделась внимательнее. Он. Точно он. О боги, как же ему удалось уцелеть, если всех нерикцев вырезали?.. Словно ударом молнии пронзила ее догадка обо всем, когда она увидела рядом с Арвандом Бихуни великого жреца хеттов Кама Вараша с кадильницей в руках. Ясное дело — оба пса из одной конуры!.. Не кружит ли тут и прорицатель Чермак? При воспоминании о нем Мари-Луйс задрожала еще сильнее.

— Тебе холодно? — тихо спросил Каранни.

— Нет, — беря себя в руки, ответила Мари-Луйс. — Просто жалко Урси Айрука. Молодой ведь еще. И какое у него, даже у мертвого, необыкновенное лицо…

Теперь Мари-Луйс видела в толпе и других хеттов. И хоть все они подладились под армян — и одеждой и бородами, она без труда отличала их.

— Погибель Нерика начиналась с них!..

— С кого? — поинтересовался Каранни.

— С хеттских жрецов. И почему ты не отдал их в рабство, Каранни?

— Ну что ты, царица! Как это можно — жрецов и в рабство? Хочешь, чтобы боги на меня прогневались? Так уж издревле ведется: служителей богов в плен не берут, не убивают и не позорят…

Погребальный обряд еще продолжался.

Арванд Бихуни подошел и покорно встал чуть поодаль от Мари-Луйс.

— Я денно и нощно молился о твоем спасении, божественная царица, и боги вняли моим мольбам. Я счастлив снова лицезреть тебя в твоем царстве.

Мари-Луйс не сразу отозвалась.

— Твоим богам можно верить?.. — сказала она наконец.

— Мне несомненно можно верить! — отвечал великий жрец. — И да обрушится на меня кара небесная, если я лгу!..

Царица ничему не удивлялась. Как не удивлялась зловонию, исходившему из сиплой, впалой груди этого человека.

Арванд Бихуни, оживившись, стал говорить ей, как изменились оставшиеся в Нерике хеттские жрецы, как все их деяния теперь направлены к утверждению и прославлению армянских богов.

— Да, да, превеликая царица, хеттские жрецы Нерика во всем стали как армяне и готовы преданно служить нашим богам.

Мари-Луйс выразила желание повидать этих обармянившихся хеттских жрецов.

— С удовольствием представлю их тебе, божественная! — с готовностью склонился перед ней Арванд Бихуни. — Когда прикажешь?

— После похорон приведи их в храм Мажан-Арамазда.

— Слушаюсь, великая царица! — сказал он и с поклоном отошел от нее.

Взглядом подозвав стоявших неподалеку Арбок Перча и Таги-Усака, Мари-Луйс приказала им, едва завершатся похороны, пригласить в храм всех армянских врачевателей. И еще она спросила у Таги-Усака:

— Докуда ты довез вдову Мурсилиса?

— До Тер Мадона.

— И потом?..

— Потом рабы переправили ее на другой берет, привязали камень на шею и столкнули в реку…

После поминок царица в сопровождении своей свиты направилась в храм бога Мажан-Арамазда. Каранни тоже хотел поехать с ней, но она упросила его не делать этого.

Хеттские жрецы уже были в молельне. Они хором поприветствовали царицу.

Мари-Луйс, не ответив им, удостоила взглядом только великого жреца Кама Вараша.

— Как ты себя чувствуешь в облачении армянского жреца? — спросила она. — Не испытываешь ли неудобства?

— О нет, божественная! — заулыбался Кама Вараш. — Я горд оказанным мне твоим царственным супругом благодеянием. И это одеяние — тоже его подарок. Присягнув догматам ваших армянских верований, я надеюсь быть еще более угодным богам!..

День этот был для Мари-Луйс очень значительным и трудным. Хетты, хоть и стояли, опустив головы, настороженно следили за ее движениями и явно боялись, ждали чего-то.

Царица спустилась вниз, туда, где находились кельи жрецов.

— Врачеватели наши здесь? — спросила она идущего рядом Таги-Усака.

— Да, государыня.

— Арбок Перч пусть остается с хеттскими жрецами там, наверху. А ты отбери-ка из них с десяток и приведи в жертвенное помещение.

— Слушаюсь! — и Таги-Усак ушел.

Врачеватели, все сгрудившись, стояли в шапках.

Мари-Луйс поздоровалась с ними.

Вскоре появился Таги-Усак с хеттами.

— Ну что, астролог, разгадал мои намерения?

— Кажется, да, божественная. Но не надумаешь ли ты изменить их?..

Она, словно не услышав его, оставила вопрос без ответа и обернулась к врачевателям:

— Сейчас вы должны будете показать все свое искусство.

Не представляя, чего хочет от них царица, врачеватели тем не менее согласно склонили головы перед ней.

Мари-Луйс приказала хеттским жрецам раздеться догола. Кама Вараш возопил, но воины тут же заставили его замолчать.

Царица обернулась к врачевателям:

— Итак, начинайте с Кама Вараша. Оскопите его.

— Не делайте этого! Прошу вас, не делайте! Я же теперь с вами, с армянами! Ведь престолонаследник Каранни сам меня одарил! О боги!..

Врачеватели взяли его в кольцо.

— Я не доверяю тебе, Кама Вараш! — сказала Мари-Луйс. — А сохранять приверженность нашим догматам можно и будучи оскопленным. Вот мы тебя и проверим. Постыдись. Возьми себя в руки. Мольбы и крики тебе не помогут.

Верховного жреца оскопили. Мари-Луйс сама дала ему успокоительного, чтобы не очень страдал от боли.

Всю ночь она оставалась в храме, пока врачеватели не разделались со всеми до единого хеттскими жрецами.

Домой возвращались на рассвете. Колесницей правил Таги-Усак. Потрясенный содеянным царицей, он не различал дороги перед собой.

— Я вижу, мой раб, ты одобряешь меня, не так ли? — спросила Мари-Луйс с усмешкой.

— Может, и так, — весь сжавшись, ответил Таги-Усак. — Ты людей за людей не считаешь. Для тебя человек — безделица.

— И один из таких — это ты, мой возлюбленный. Царь Мурсилис, самый жалкий из мужского рода-племени, с ума по мне сходил. Для меня он был как осужденный на смерть раб, выкравший яйцо из хозяйского курятника. Но боги увенчали его царской короной. Это было непреложно и примиряло меня с ним…

— Знаю, знаю, великая царица! Все знаю! Глубоко несчастлив всяк, над кем властен такой человек, как ты…

— Да я же стремлюсь облегчить людское страдание! Неужели не видишь, не понимаешь этого? Я — друг человека! Может, единственный!..

Мари-Луйс улыбнулась. Лицо и глаза ее сделались нежными, мягкими. И это так не вязалось со злом, которое она совершила. Губы ее, пухлые, манящие, и вся она такая знакомая, близкая Таги-Усаку… Но душа стала чужой, далекой, как звезды в небе…

Он чувствовал, царица довольна, что совершила жестокость, и ни о чем не жалеет. Страшно-то как…

Таги-Усак знал, что она любит его, но далека, как никогда. И это огорчало его. Немыслимо, что в одном человеке уживается столько всего: и свет, и тьма, и нежность, и звериная жестокость. Он никогда не смел открыто выразить ей своей любви и страсти. Не оттого ли и любит ее все сильней и сильней?..

И за что такая мука? Пропади пропадом все его горькое существование!..

Подстегнутый своими невеселыми думами, Таги-Усак осторожно спросил ее:

— Избранница богов, неужто ты в душе не караешь себя за все, что вершишь?..

Мари-Луйс усмехнулась:

— Отнюдь нет. Все это полезно…

— Чем?!

— Скажем, если бы мне довелось быть первосоздательницей всего, я бы уничтожила всех богов и сама творила бы должное в мире. К примеру, повелела бы Евфрату не гнать свои воды на юг, сделала бы так, чтобы человека больше не сковывали путы надежд и упований на милосердие божье!..

— О царица! — воскликнул в отчаянии Таги-Усак. — Ты жаждешь невозможного! И зачем тебе все это? Если ради славы, то она ведь давно осияла тебя и имя твое славит полмира?!

Мари-Луйс не ответила ему.

Колесница медленно катила по улицам Нерика.

Солнце взошло, и под его лучами заискрился свежевыпавший снег.

Образ Нуар ни на миг не оставлял в покое Арбок Перча. Он видел ее все реже, но в мыслях его она жила постоянно. Иногда представлялась каким-то нежным видением, во всем белом, далекая и светлая. А порой виделась в черном одеянии, сжигающая, как жаркий ветер в пустыне. Или вдруг возникала как живая и, зазывно смеясь, протягивала руки, но не к нему, а к Каранни. Играла кудрями царевича, а тот, словно по дьявольскому наваждению, оборачивался хеттским жрецом, вонзающим кинжал в ее тело, и тогда она кричала, звала на помощь Арбок Перча…

Картины сменяли одна другую. Но чаще всего Арбок Перчу грезилась некая жрица, отчетливо внушавшая ему, что его желанная пребывает во власти богов и тот, о ком все ее мечты, обладает волшебной силой, дарит ей великую радость. «А ты, Арбок Перч, против него — ничто в ее глазах. Забудь свою желанную! — наставляет жрица из грез. — Да освободят тебя боги от этого наваждения! Да помогут тебе увидеть все открытыми глазами! Иначе ведь вконец изведешься!..»

Арбок Перч решил объехать и осмотреть все те места в Нерике, где хетты истязали армян, когда обманом захватили город.

Однажды он, к своему изумлению, встретил царицу. По совету жрицы из грез Арбок Перч отправился на поклонение к богу Угуру. Там-то он и столкнулся с Мари-Луйс, которую сопровождали несколько женщин и отряд телохранителей. Они тоже приехали на поклонение богу Угуру. Царица находилась тут уже девять дней. И все это время строго постилась.

Она как-то странно отнеслась к Арбок Перчу. И в ответ на его молчаливый поклон сказала:

— Я принимаю твое приветствие, Арбок Перч, только потому, что одно время ты был мне люб. Но должна предупредить: то, чего ты ищешь, не суждено тебе обрести. Не бывать этому!..

Арбок Перч опустился на колено.

— Но, божественная, я ищу свою потерю! Не могу ее забыть! Стараюсь, но ничего не получается!..

— Я понимаю тебя и сочувствую. Однако уверена: ничто не поможет тебе обрести ее. Ты понапрасну мечешься, тешишь себя надеждой. Цари ведь про все ведают, ты еще и не подумаешь, а они наперед твои мысли читают. Вот ищешь справедливости для себя и для людей, а ее, увы, нет. И там, у богов, у неба, тоже нет.

— Так неужто сидеть сложа руки и молча взирать на то, как нас обирают, как попирают наши души?! Имея глаза — не глядеть, обладая сердцем — не чувствовать?

Мари-Луйс засмеялась и долгим взглядом пристально посмотрела на него, вроде бы жалеючи.

— Одно время ты был покорен своим властелинам — мне и моему царственному супругу, и я даже осуждала эту твою покорность. Но теперь, когда ты в отдалении от нас, я все больше ценю тебя, Арбок Перч. И мой долг предостеречь тебя: держись подальше от покровительства власть предержащих. Они опасны. И дыхание их может быть смертоносным…

Мари-Луйс зажгла огонь в курильнице.

— Тебе бы, Арбок Перч, происходить от благородных кровей, да боги распорядились иначе, рабом породили. И только мне было дано сделать тебя свободным человеком. Но не об этом я хотела говорить. Ты мог бы помочь мне в войне, которую я объявила богам, но вижу, что уклоняешься. Считаешь, что наши с тобой судьбы в чем-то схожи и даже потери наши невосполнимые равновелики. Действия твои благородны. К благородству все тянутся. И убогий тоже…

«Что верно, то верно! — подумал Арбок Перч. — К благородству тянутся все. Даже червяк в земле хочет казаться благородным. Так уж природа устроена…»

Мари-Луйс, словно прочитав его мысль, сказала:

— Из земли и камня полученная эта краска тоже благородна…

Она принялась смешивать краски, чтобы затем раскрасить глиняную чашку, в которой горел огонь.

— Из земли и камня полученная эта красота тоже благородная и стойкая. Все, что от земли, — благородно… Куда лежал твой путь?

— И пути мои, и мысли обращены к богам. Молился о своей потере.

— Ты отвергнут?

— Да, просто убит!..

— Это поистине так! — помрачнев, сказала царица. — Оба мы придавлены одинаковой мукой, и причина нашего страдания почти одна и та же. Однако повторяю: забудь свою желанную.

— Но боги не дают мне такой возможности!

— Значит, забудь и богов! Видишь, как все оборачивается: чем полнее им отдаешься, тем более жестокими они становятся…

Она собрала краску горкой, сделала в середине лунку и, обернувшись, попросила:

— Ерес Эпит, дочь моя, принеси воды.

Девушка с готовностью выбежала за дверь. Мари-Луйс, взглядом указав ей вслед, спросила:

— Приметил?

— Нет, великая царица! — виновато пожал плечами Арбок Перч. — А что?..

— Красивая и благородная. Благородством своим прекрасна. А ты тщетно ищешь отвергнувшую тебя. Вот и к подножию грозного Угура за тем же явился. Ерес Эпит хеттка. Ты не догадался об этом?..

Девушка вернулась с водой.

Смуглая, румяная, стройная, с высоко поднятой головкой, с чудесными густыми кудрями, она вдруг показалась Арбок Перчу очень похожей на Нуар.

«Нуар! Тебя отняли у меня! Ты отвергла мою любовь!.. Пропади все пропадом!..»

Царица подлила в краску воды. Долго все перемешивала. Потом опять добавила воды и снова мешала. Наконец она накрыла чашку куском кожи и сказала:

— Теперь это должно выстояться. Три дня кряду по разу в день мне надо все это заново перемешивать, затем укутывать в овчинную шкуру. Только тогда все как следует укиснет и будет готово. А ты, Арбок Перч, и без закваски совсем прокисший… — Она засмеялась.

Арбок Перч попросил разрешения уйти.

— Согласна, но с одним условием, — сказала царица. — Через три дня приходи, мы воскурим в чаше, мною обновленной, благовонное масло и поднесем жестокому Угуру, может, он подобреет. Придешь?

— Приду, божественная, — смиренно согласился Арбок Перч и удалился.

Ему показалось, что Ерес Эпит взглядом проводила его.

Кто-то вдруг плеснул вслед воды. Он обернулся. В дверях стояла хеттская девушка с ковшом в руках.

— Это я… Чтоб путь твой был добрым! — смущенно пролепетала она. — И чтоб ты опять вернулся сюда, Арбок Перч…

Голос у нее был удивительно похожим на голос Нуар…

Он быстро зашагал прочь.

А спустя три дня, как было условлено, Арбок Перч явился обратно. На этот раз Мари-Луйс милостиво пригласила его в свое обиталище. Приняв почтительное приветствие гостя, она тихо, как бы сама себе, сказала:

— Завтра возвращаюсь в Нерик. Я принесла богу Угуру жертву, обещанную ему еще в дни моего пленения. Вообще-то не верю ни в какие жертвоприношения, но сделала все, как обещала. И не жалею, может, потому что еще и тебя тут встретила, Арбок Перч.

Он опустился на колени и с восторгом взирал на царицу. Казалось, что никогда еще не видел ее такой нарядной. Укутанная в пушистую шубу, она грелась у огня.

Зима так благоуханна или огонь?..

— Я надеюсь, мы снова встретимся, Арбок Перч. Не так ли?

— Конечно, — с поклоном ответил Арбок Перч. В этом мире даже враги иногда встречаются.

— Хочешь сказать, что мы друзья? Едва ли… Дороги у нас разные, Арбок Перч. Но пока мы изображаем из себя друзей и пока наши мечи не скрестились, позволю дать тебе совет, чтоб ты отрекся от мысли вернуть себе любимую. Знай, что сами боги внушили ей, чтобы никогда она не была твоей, чтоб принадлежала другому!..

Арбок Перч тем временем как зачарованный смотрел на стоявшую чуть поодаль Ерес Эпит. Царица не могла этого не заметить. Понимала она и то, что творится в его душе, и добрела к нему. Молча ждала, что он скажет.

— Клянусь тебе, царица, — вдруг воскликнул он, — эта твоя девушка-рабыня прекрасна и чиста!

Мари-Луйс засмеялась.

— Знай, Арбок Перч, девушки всегда прекрасны. Как едва распустившиеся цветы, даже на первый взгляд неприметные.

Сказала и перестала не только смеяться, но и улыбаться. «Чтобы сделать Арбок Перча своим единомышленником, — подумала царица, — придется отдать ему ставшую мне дорогой Ерес Эпит. Прости меня, дитя!..»

Мари-Луйс подобрала полы своей шубы и повернулась лицом к пылающему жертвеннику.

— Чувствую, что к тебе вернулся разум, Арбок Перч. Хоть она и рабыня, моя приемная дочь, но, правда ведь, прекрасна? А это значит, что, если ты желаешь, я могу отдать тебе ее в жены.

Девушка из-под длинных своих ресниц кинула на него обжигающий взгляд. И загорелась душа у Арбок Перча. Ему как сквозь дурман подумалось: «Неужто сама богиня Эпит воплотилась в образе этой девушки?!»

Разгадав причину его изумления, царица сказала:

— В мире ничто не иссякает. Кто-то уходит, а на смену ему рождается другой, подобный. Не исключаю, что богиня Эпит, которая для нас теперь неразрывно слита с образом Анаит, могла из давней давности воплотиться в лике и в душе этой моей рабыни…

— Неужели это так, божественная? — забыв обо всем на свете, спросил Арбок Перч.

— Да, может, и так… Снег тает, становится водой. Потом снова падает снег. Ничто не исчезает бесследно. Когда к тебе снизойдет желанный дух свободы и горизонты твои расширятся, ты вспомнишь эти мои слова и согласишься с ними.

— Свобода завоевывается только кровью, великая царица.

— Говорят, у богини Эпит-Анаит было два тела, но одна душа. Одно из тел, отдав кровь другому, погибло… Душа умершего вселяется в живущего и в нем обитает… Прекрасен тот, кто жив…

Арбок Перч ничего не слышал. Он был уже околдован. Его точно подменили. О молодость! Еще недавно страждущий, он стал совсем другим. Он дышал, радовался и повторял без устали:

— Да будь благословенна, богиня Эпит-Анаит! Да будь благословенна Ерес Эпит! Да простится все ушедшим, да будет славна жизнь живущих!..

— В таком случае внемли моему слову! — сказала царица. — Оно будет полезнее совета богов и укажет правый путь тебе и тебе подобным заблудшим людям. Отрешись от мысли поднять мятеж и укороти свои руки, Арбок Перч. Тебе не суждено дать людям свободу.

— Может, ты и права, божественная! — проговорил Арбок Перч. — Но я клянусь святым своим именем армянина, что не отрешусь от желания всей жизнью помогать ближним открывать дорогу к свободе! С богами я надежд не связываю. Они вечно глухи к нашим мольбам…

— Да, — согласилась царица. — Боги ничего нам не дают, кроме надежд.

Ерес Эпит не спускала преданного взгляда с Арбок Перча. Мари-Луйс видела, что девушка уже целиком захвачена ее воином-безумцем. Несказанна радость, когда что-то завоевываешь. Особенно если завоевываешь сердце!..

Ранним утром Арбок Перч снова был в храме и попросил, чтобы царица приняла его.

Мари-Луйс, едва он вошел, с грустью спросила:

— Отбываешь?

— Да, царица.

— И, конечно, хочешь взять с собой Ерес Эпит?..

— Она уже моя! — невольно вырвалось у него. — По своей воле!

— Ничего подобного! — голос царицы посуровел. — Она твоя по моей воле. Только по моей, по воле ее госпожи.

Арбок Перч облобызал руку царицы.

— О божественная, я вечно обязан тебе!

— Помни, что твоя Ерес Эпит также может отказать тебе, если… Однако я благословляю вас обоих. И хочу, чтобы ты не забывал, что уступаемую тебе дочь свою я оцениваю очень высокой ценой. А следовательно, ты обязан расплатиться…

Арбок Перч побледнел.

— Не жизнь ли мою попросишь взамен?.. Я готов и ее отдать, только молю тебя, царица, не теперь, ладно?..

— Ты должен быть со мной в моей войне с богами! Сейчас не отвечай. Я призову тебя, когда настанет час!..

Арбок Перч уехал и увез с собой хеттку Ерес Эпит.

Мари-Луйс возвратилась из паломничества в священную обитель бога Угура.

А спустя два дня армянское войско покинуло Нерик и пустилось в путь к столице, отяжеленное всем, что было отбито и захвачено у хеттов: и вещами, и скотом, и пленниками, которых не успели или не захотели распродать.

После паломничества Мари-Луйс казалась еще более опустошенной. Близость с супругом потеряна навсегда. Еще при первой встрече после возвращения из плена, когда жена решительно отстранилась от него, Каранни попытался, и не раз, сломить ее упорство, но Мари-Луйс твердо стояла на своем. А ему было особенно удивительно и даже больно, что по отношению к Нуар она проявляла откровенную и вполне искреннюю заботливость…

Снегу навалило по колено. Погода стояла суровая, морозная. С моря дул ледяной ветер. Пленники, спасаясь от него, зарывались в снег. Те, кого не удавалось поднять и погнать дальше, так и оставались в снегу.

Таги-Усак неотступно был при царице. Следил, чтобы она случайно не уснула и не упала с колесницы. То и дело плотнее укутывал ее меховыми шкурами поверх шубы.

Первым на их пути было селение Биатарич.

Вечерело, но весь народ вышел встречь войску-победителю с хлебом и вином. Несколько девчушек-подростков наигрывали на свирелях.

Таги-Усак приглядел хижину поприличнее, где царица могла бы передохнуть. Обиталище было устроено в каменной пещере. Вход в него узкий. Внутри темно и дымно, но тепло. И ребятишек полно, мал мала меньше: одеты в козлиные шкуры и узкие штаны. У женщин круглой формы головные уборы обшиты клыками и зубами разных животных. Земляной пол устлан войлоком и паласами.

Хозяин дома, белоголовый и белобородый человек, бросился в ноги знатной гостье.

— Да будь благословен бог гостеприимства, бог Ванатур, одаривший великим счастьем меня и мой дом! Милости прошу, великая царица! Милости прошу, божественная! И я, и весь род мой — твои верные слуги! Да прибавит тебе силы огонь моего очага!..

Царицу усадили на пышно взбитые цветистые подушки, и все, от мала до велика, встали рядком, готовые исполнить любую ее прихоть, любой приказ.

Перед гостьей поставили все, что имели. Увидев такое обилие съестного, она помрачнела. Вспомнила, что здешние горские племена, живя в страхе перед богом Ванатуром, готовы отдать любому гостю все до последнего. Откуда такое и зачем? Неужели эти люди навечно осуждены жить в страхе перед богами? Несчастные. Они ни телу своему и ни душе не хозяева. По-ихнему, все от богов — и скупые радости, и обилие бед…

Вспомнилась давняя история. Таги-Усак положил как-то ей к ногам жертвенную телку, белую, как первый снег, и сказал:

— Да будет отныне жертвой твоею только скотина, божественная царица!

Она тогда спросила:

— А почему всего одна телка приносится в жертву?

— Потому, что я хочу, чтоб мы имели впредь и почитали одного-единого бога! — ответил астролог…

Дело было на берегу Евфрата. Она с удовольствием ела изжаренное на вертеле телячье сердце и с нескрываемой симпатией и нежностью смотрела на Таги-Усака…

— Это ты бог, о человек! Ты! Потому что в тебе, в твоем лице я вижу созидателя, создателя! А о богах мы только грезим. Будь ты единственным богом, человек! Только ты!..

Хозяин дома ползком приблизился к Мари-Луйс:

— О божественная царица, отведай хлеба-соли в обители раба своего!..

Огонь воспоминаний разгорался, и Мари-Луйс слышала лишь голоса минувших дней…

— Вспомните, боги, я тогда была очень опечалена: пропал мой любимый бычок. Он был такой же игривый, как Евфрат. В то время я избегала соблазнов, и тех, которых избегать, как стало понятно позже, не следовало. Боялась погрязнуть во грехах… Как же все это было глупо. Я боялась даже чужих запахов, доносимых до меня чужедальными ветрами. Боялась мужских взглядов. Всего боялась… И вы, боги, в той моей безысходности словно вселились в меня. И от вас наливались мои груди… Кто тогда сказал, и не раз повторил, чтобы я остерегалась и не стала бы жертвой самопожертвования?.. Кто так сказал?.. Может, потому так и повернулась жизнь и потому я в себе ищу себя?.. Вода и пламень в одной чаше несовместимы. Во всяком парном сопряжении побеждает преобладающая сторона… Всяк, читающий мысли другого, сильнее…

На левой руке у хозяина дома было несколько колец. На большом пальце красовалась резная печатка. От нее на Мари-Луйс повеяло вдруг холодом. Такие печатки носят как символ бога Арега, хранящего от злых сил.

Царица про себя усмехнулась и подумала: «Неужто они и впрямь верят, что таким образом можно уберечься от зла? Клянусь своим безымянным пальцем, люди извечно ищут истину там, где ее нет!..»

Такая мысль приходила ей на ум и раньше. И она высказывала ее. Это было тогда, когда супруг Каранни решил свозить свою царицу на поклонение в Данкуву, в обитель бога Хатиса.

Данкува — это город в море. Странный город. В воду вколочены мощные деревянные сваи, и прямо на них возведены жилища. На камышовых плавучих островках кустятся посевы проса…

«И зачем только ты повез меня, супруг мой, в столь дальнее и странное место?! Зачем раздул во мне угасший огонь? Ничего уже не может быть. Создав нас с тобой смертными, себя боги наделили вечной жизнью. А потому, супруг мой, ешь, пей, кути дни и ночи напролет. Это будет куда лучше, чем жить, уповая на богов. Забудь о вожделении и, вместо того, чтоб искать близости со мной, приголубь свое дитя и радуйся, что мы есть, что мы вместе. Не поклоняйся несуществующим духам. Пользы от этого никакой. Только колени станут болеть…»

Думы вконец одолели Мари-Луйс. А в ердик тем временем скользнул луч зимнего рассвета и пал ей на руки.

Пора снова трогаться в путь.

Вот и владения Тег Арама — город Аревис.

Снега и здесь нападало много. Но горожан, однако, это не удержало в домах — все вышли встречать войско. И тут люди сильнее всего дивились тому, что видели воинов на конях. Из храма выбежал полуодетый жрец и с безумными выкриками бросился наперерез колеснице престолонаследника.

— Подчинись предначертанию богов, государь наш Каранни. Надо принести надлежащую жертву богу Шанту, покровителю Нерика. Сними неправедный запрет, восстанови то, что порушила твоя супруга-царица, иначе я призову на ваши головы кару богов!

Каранни взял у оруженосца копье. Жрец, раздирая в клочья остатки своей хламиды, истошно завопил:

— Нет, нет! Не смей, богоотступник! Исполни предначертанное свыше, я требую! Иначе тебя унесет бог смерти! Иначе… Убери свое копье! И знай: истину убить невозможно, сколько ни топи ее во лжи! Тебя совращает твоя царица, отринутая богами сокрушительница! Вспомни, ведь Мурсилиса ты одолел с помощью богов, против которых теперь восстала твоя жена. Если ты не отдашь богам должного, твои потери будут премного большими!..

Каранни всадил копье в грудь жреца.

Кровь обагрила первозданную белизну нетронутого снега.

Царевич приказал верховному военачальнику Каш Бихуни разослать людей во все концы страны с тем, чтобы всюду, где есть храмы бога Шанта, разрушить их, не оставив камня на камне.

Каш Бихуни, не в пример царевичу, абсолютно спокойный и безучастный, проговорил в ответ только одно:

— Будет исполнено!..

Мари-Луйс резко обернулась к храму Мажан-Арамазда.

— Будет исполнено…

Каранни вдруг обратил внимание на высокого человека, мрачно взиравшего на поверженного жреца.

— Э-эй, Арбок Перч! Давно я тебя не видал. Подойди поближе к своему государю.

Укутанный в жреческий хитон человек и впрямь был Арбок Перч. Он яростно передернулся от досады, что царевич узнал его. Делать нечего, подошел, нехотя опустился на колени.

— Пригласи свою жену Ерес Эпит. Я хочу выпить с тобою вина.

Арбок Перч в поклоне коснулся лбом снега, стараясь этим скрыть бушующий в душе гнев. Все думал-гадал, как престолонаследник узнал его… В этом мире нет ничего тайного. Человеку нигде не дано остаться наедине с собой.

И царевич, и Мари-Луйс были уже у себя, когда к ним провели Арбок Перча с женой.

Мари-Луйс с нескрываемым любопытством смотрела на недавнюю свою рабыню.

Ерес Эпит предстала перед царицей без признаков былой робости, очень величавая. Но непривычная одежда явно стесняла ее. И в синих сияющих очах хеттки светилась такая радость и наивная гордость, что Каранни, умилившись, весело сказал:

— Дитя мое, мать создала тебя орлицей, только крыльями забыла наделить.

Ерес Эпит смущенно опустила голову. Царевич сорвал со своей груди нить с нанизанными на нее кабаньими клыками и надел на шею Ерес Эпит. Она в ответ сняла с себя пояс и протянула ему:

— Я в твоей власти, божественный!..

— Оставь себе пояс, дочь моя, — мягко отвел ее руки престолонаследник. — Только твой супруг ему хозяин.

И, обернувшись к Арбок Перчу, он, улыбаясь, сказал:

— Отважный мой воин Арбок Перч, не считай, что тебе удается сохранять в тайне свои мысли и в особенности деяния. И помни, жалок и ничтожен тот, кто побуждает ко злу и непокорности подневольного. Итак, говори!..

— Я скажу, божественный. Все вновь созданное не тождественно создавшему. Оно иное. Люди от природы не злы, государь мой. Но именно они порождают зло, творят его. Потому что всему, что сделается или не сделается, — причиной опять же люди.

Каранни снисходительно проговорил:

— Эти твои речи полезны, может, только ветрам. А ты лучше внемли мне. Пока не поздно, сойди с ложного пути. Я назначаю тебя властителем Нерика.

Арбок Перч не испытал никакой радости от даруемой ему высочайшей милости. И чуть было не высказал этого. Но вовремя спохватился, вспомнил лежащего на снегу жреца, и не захотелось ему умирать раньше времени.

— Готов служить тебе, божественный! — промолвил он.

Каранни угостил его отменным вином, свежим пивом и разной снедью.

— В Нерике должен остаться только один храм Мажана-Арамазда, как того желает моя супруга царица Мари-Луйс.

— Воля твоя священна, божественный, — сказал в ответ Арбок Перч. — Таково и мое желание, и множества других людей.

Арбок Перча с женою проводили в Нерик, оделив щедрыми дарами.

А спустя три дня Каш Бихуни сообщил престолонаследнику, что Арбок Перч отказался от чести властвовать в Нерике и отбыл с женою в сторону горы Спер. Каранни огорчился. А Мари-Луйс между тем была довольна своим прежним рабом и воином.

— Приручение дикого зверя — напрасный труд, супруг мой. И знай, для мятежника — особое удовольствие позволить себе не принять царскую милость.

Каш Бихуни посоветовал послать войско вдогонку за Арбок Перчем, но Каранни наотрез отказался.

— Это опасно — поджигать огонь раздора в своем доме.

Возвращавшееся с победой армянское войско народ Страны Хайасы встречал с ликованием. Вдоль всего пути следования горели костры, люди выносили воинам хлеб и вино.

Миновали города Тиврик, Акн и Арфакир. И всюду Каранни требовал у старост и военачальников дать ему с собой в помощь мастеров. Была у него мысль построить близ Куммахи новый город в честь победы над хеттами.

Но вот наконец они в столице. Встреча и тут была ликующей.

Царевич въехал на коне. Миновав главный сводчатый въезд и приблизившись к царскому дворцу, Каранни спешился.

Вместе с Мари-Луйс они буквально взлетели по ступеням каменной лестницы. Наверху нянюшки уже вывели им навстречу их мальчугана. И дитя тотчас потянулось ручками к родителям.

Опираясь на посох, вышел и царь Уганна:

— О дети мои! Боги не оставили вас! О мои дорогие, вот вы и снова дома! Приветствую и благословляю вас!

Каранни и Мари-Луйс опустились на колени перед царем-отцом и приложились к его иссохшей деснице.

— О милостивые боги-покровители армян, хвала и слава вам!

— Аминь!..

Куммаха ликовала. Шел тысяча триста тридцатый год[20]. В стране Хайасе стояла снежная зима.