Царствование Людовика XI

I. Смерть Карла VII и вступление Людовика XI на престол[1]

Кончина Карла VII была мучительной. Дофин, обосновавшись в Женаппе, по-прежнему занимал двусмысленную позицию наследника, которому не терпится получить наследство и который во всем противоречит отцовской воле. В Италии он объявил себя сторонником Фердинанда Арагонского в борьбе против Анжуйского дома и сторонником Сфорца в борьбе против Орлеанского дома; его радовало, что войска Карла VII во второй раз изгнаны из Генуи. В Испании дофин заключил союз с доном Карлосом, потому что Карл VII поддерживал Хуана II. В отношении Англии он высказывался в пользу дома Йорков, потому что Карл VII благоволил к партии Генриха Ланкастера и Маргариты Анжуйской. Людовик ликовал, узнав о падении Генриха VI и вступлении 4 марта 1461 г. на престол Эдуарда Йорка, и вместе с герцогом Бургундским добивался от нового короля вторжения во Францию. Он поддерживал тайные связи с «некоторыми сеньорами и князьями» империи и сумел добиться, чтобы те же агенты, которых отправлял в Германию Карл VII, посылали тайные отчеты ему. В то же время он в качестве наследника престола писал послания советникам Парижского парламента и Счетной палаты и бюргерам добрых городов[2] Франции, приводя жителей в полное изумление и растерянность; в качестве дофина он претендовал на право давать указания парламенту Гренобля. Был ли он причастен к нескончаемым придворным интригам и заговорам, омрачавшим последние годы царствования его отца? Доказательств этого нет. Во всяком случае, бесспорно, что ему удалось найти общий язык кое с кем из окружения Карла VII.

Другие советники, хранившие верность королю, с тревогой думали о судьбе, которая их ждет, и некоторые втихомолку поговаривали, что в интересах короны следовало бы лишить Людовика наследства в пользу Карла — его младшего брата. Карл VII не прислушивался к этим намекам. Он надеялся преодолеть упорство дофина. Но тот желал вернуться во Францию лишь королем. Он знал, что отец не доживет до старости. В 1457 г. у последнего «обнаружили незаживающую язву на ноге, постоянно мокшую и непрестанно гноившуюся». Дофин, который, по словам Шателена, «изнывал в ожидании вожделенного часа», содержал шпионов, осведомлявших его о развитии болезни, а хорошо оплачиваемые астрологи заверяли его, что королю «не выжить». К июлю 1461 г. у Карла VII появились флегмона во рту и, вероятно, также размягчение мозга. Он умер 22 июля в убеждении, что его отравил сын. Лейб-медик Адам Фюме, арестованный и посаженный в тюрьму во время болезни короля, в царствование Людовика XI сделает блестящую карьеру; из этого следует лишь заключить, что он был одним из информаторов дофина. Подозрения, какие внушает поведение Адама Фюме, несомненно, лишены всякого основания: людям того времени отравления чудились повсюду. Это был не единственный раз, когда цинизм Людовика XI, его привычка шпионить за всеми, его нетерпеливое ожидание смерти тех, кто ему мешал, давали поводы для клеветы.

17 июля советники, находившиеся при дворе, предупредили дофина, что король в отчаянном положении. Людовик немедленно покинул Женапп, остановился близ границы, в Авене, и приказал своим «верным» быть готовыми соединиться с ним в Шампани. Он не знал, как его встретят во Франции. Филипп Добрый, больше всего желавший покровительствовать ему, собрал для его сопровождения «грозное и на удивление огромное войско». Но как только Карл VII умер, Людовик XI обнаружил, что в Авен спешат герцог Бурбон, многочисленные сеньоры и прелаты, делегаты Парижского парламента и университета и множество капитанов и владельцев должностей — целое шествие, участники которого ехали верхом, в повозках, на носилках, чтобы изъявить ему покорность. Успокоившись, Людовик XI попросил Филиппа Доброго привести всего четыре тысячи всадников. Он выехал в Реймс в первые дни августа, «горя и пылая желанием поскорей умчаться».

Коронационные празднества были великолепны. Расточительный Филипп Добрый взял все расходы на себя — это был как бы апофеоз герцога Бургундского. 13 августа, когда Людовик XI находился в окрестностях Реймса, в аббатстве Сен-Тьерри, герцог вступил в город, где посвящали королей; по приказу Людовика, державшегося крайне скромно по отношению к своему «доброму дядюшке», архиепископ и городские магистраты преподнесли Филиппу Доброму ключи от города. Он привез с собой сто сорок повозок, наполненных золотой монетой, драгоценной посудой и бургундскими винами, и привел стада быков и баранов, предназначенные для пиров, «ибо у короля для этого праздничного торжества не было ни наряда, ни посуды, ничего помимо того, что вручил и предоставил ему дядя, герцог Бургундский». На следующий день Филипп послал за королем; на бургундских сеньорах были костюмы из золотой и серебряной парчи, седла их были окованы золотом, а в качестве поводьев у них были золотые цепочки. 15 августа Людовика посвятили в королевский сан. Филипп Добрый как старейший из пэров Франции взял на себя руководство церемонией и возложил корону на голову нового короля.

В Париж, как и в Реймс, Людовик XI позволил герцогу приехать на несколько дней раньше, чем приехал сам. Филипп Добрый выехал оттуда, чтобы вернуться уже с королем, 31 августа. «Великий герцог Запада», который, говорили, носит костюм стоимостью в четыреста тысяч экю, и роскошные господа из его свиты поглощали все внимание публики. В квартале Крытого рынка корпорация мясников, некогда известная бургиньонским рвением, не могла сдержать восторгов: «О подлинный и благородный герцог Бургундии, — воскликнул один из них, — добро пожаловать в город Париж; как давно вас здесь не было, а вас так ждали». Полтора месяца Филипп не жалел для парижан средств на праздники, турниры и подарки. Горожане шествовали по его особняку, разинув рты, восхищаясь «большим залом, целиком увешанным гобеленами с высокой основой, вышитыми золотыми нитями и посвященными мистерии о Гедеоне», или гигантским расшитым шатром черного бархата, который был привезен в багаже герцога и включал в себя покой, гардероб, молельню и капеллу.

Герцогский историограф Жорж Шателен превознес эти дни в «Мистической аллегории» о пастухах, идущих в Вифлеем: Мария, — пишет он, — это Французский дом, Вифлеем — Париж, Иосиф — «герцог Бургундский, хранитель дитяти, как смиренный слуга его достоинства верно прислуживавший ему и поселивший его в глубинах своего сердца». Но «дитя» родилось неблагодарным: бургундцы скоро испытали разочарование. «Этот король Людовик, выскакивающий из ничтожества в полноту желаний, не заметив границы между этими состояниями», сразу же показал, что хочет быть хозяином в своем доме, и очень учтиво отказался назначать на должности кандидатов, которым покровительствовал добрый герцог. «Монсеньор, — спросили Филиппа, — как вам Париж? Как вам здесь нравится?» — «Не знаю, — сказал герцог. — Мне здесь так нравится, что я предпочел бы его покинуть». И 30 сентября он уехал. Еще 24-го Людовик, которому не терпелось начать царствовать, выехал в Турень.

II. Людовик XI и его окружение

К моменту вступления на престол Людовику XI было тридцать восемь лет. Сын тщедушного Карла VII, внук безумного Карла VI, правнук вялого и болезненного Карла V, новый король выглядел невзрачным и хилым. Его лицо со сверкающими глазами, пронизывавшими собеседника сверлящим взглядом, уродовал горбатый и слишком длинный нос. Его ноги были тонкими и искривленными, вел он себя скованно. Одевался король очень просто, а на голове носил дрянную паломническую шляпу, украшенную только свинцовым образком. Когда он вступал в Абвиль в обществе роскошного Филиппа Доброго, «все простые люди, никогда не видевшие короля, — рассказывает Шателен, — изумлялись его облику и говорили вслух: "Господи! И это король Франции, величайший король в мире? Его лошадь и вся одежда не стоят и двадцати франков"».

В частной жизни Людовик XI искал только удобства: он не захотел жить в Лувре и велел оборудовать для себя в Париже особняк Турнель. Но жить предпочитал в Турени — в Амбуазе или в укрепленном замке, впрочем, обширном и внешне привлекательном, который построил близ Тура, в Плесси. Он очень постарался сделать Плесси-ле-Тур резиденцией надежной, достойной и приятной.

Впрочем, Людовик XI нигде не задерживался надолго. Врач и астролог Шуане, сочинивший по его заказу трактат «Розарий войн», писал: «Государь должен печься о состоянии своего народа и столь же часто посещать его, как добрый садовник — свой сад». Это был один из жизненных принципов Людовика XI, желавшего «знать обо всем и обо всех». Его письма, его счета, хроники, депеши итальянских послов создают впечатление, что он постоянно находился в пути. Он выезжал на восходе солнца с пятью-шестью приближенными, причем «на нем и на его спутниках была одежда из толстого серого сукна, грубая, как у паломников»; лучники и багаж следовали поодаль. Людовик сидел на «добром муле, шедшем очень мягкой походкой», либо ехал на лодке. Он запрещал за собой следовать и часто велел запирать ворота города, который он покинул, или ломать за собой мост. Послы, получившие приказ увидеться с ним во что бы то ни стало, иногда были вынуждены несколько раз пересечь Францию, прежде чем добиться встречи, если только в разговоре не был заинтересован сам король. Бывало, что Людовик давал им аудиенцию «в крестьянской хибарке, очень убогой». В городах, через которые проезжал, он селился у бюргера или у чиновника. Чтобы избежать торжественных речей и приемов, король появлялся неожиданно, пройдя каким-нибудь закоулком. Если ему надо было вытерпеть торжественный «въезд», он просил, чтобы хотя бы «ему не устраивали слишком шумного приема». Город Тур долго готовился, чтобы отпраздновать его первый визит, и художнику Фуке было поручено составить смету расходов; но когда бальи Турени осведомился у короля, «угодны ли тому будут» представления мистерий, Людовик XI ответил, что «нет и что никакого удовольствия ему это не доставит»[3].

Никогда монарх не выражал такой антипатии к церемониям, балам, пирам и турнирам. При его дворе молодые люди и дамы смертельно скучали. Он заказывал празднества, только если хотел устроить пышный прием какому-то князю или посольству. Его развлечения были развлечениями мелкого дворянчика. Людовик XI охотно обедал не дома: посол Каньола с некоторым удивлением рассказывает, что видел, как король в Туре после мессы ел в таверне на Рыночной площади, под вывеской святого Мартина. Он напрашивался, и очень часто, на обед к друзьям, почти всегда мелким дворянам или бюргерам, таким как его хлебодар Дени Эсселен, сборщик налогов Жан Арнульфен, советники Гильом де Корби и Этьен Шевалье или Жан Люилье, клирик из города Парижа. Там, в веселом обществе, сидя среди хорошеньких горожанок, он вволю пил и отпускал сальные шутки, потому что любил скабрезность, и по его письмам видно, насколько вольно он выражался. Монарх говорил с женщинами и говорил о них без стеснения, не щадя ни сестры, ни матери, ни королевы.

Людовик XI, которого очень неправомерно изображают скупцом, питал разорительную страсть к охоте и животным. Он тратил огромные деньги на то, чтобы в его лесах водилась дичь и чтобы его псарни и вольеры не пустели. Дарить французскому королю редкую собаку или ловчую птицу было дипломатическим ходом, и повсюду, где он останавливался, хозяевам приходилось «терпеть обилие собак, лежащих повсюду, и птиц, гадящих на постели и на приличное домашнее хозяйство добрых людей, и никто не смел молвить ни слова».

«Я уверен в том, — пишет Коммин, — ...что если пересчитать все счастливые дни его жизни, когда он получал больше радостей и удовольствий, нежели забот и трудов, то их окажется очень мало; думаю, что на двадцать дней, полных забот и трудов, придется только один день спокойный и счастливый»[4]. Людовик XI в самом деле был королем, страстно любившим свое ремесло, на удивление деятельным и методичным тружеником. Большую часть жизни он тратил на то, чтобы приобретать сведения, собственными глазами видеть вещи и людей, а также чтобы изобретать политические комбинации, отдавать приказы и диктовать письма. У него была шпионская служба, были досье, где он хранил все секретные бумаги, найденные или украденные его шпионами; именно его желание быстро узнавать все породило знаменитый ордонанс 1464 г., создавший службу королевской почты. Он признавался, что любопытен, как женщина: «Брат мой, — писал он Оливье де Коэтиви, — у меня женская природа: когда мне о чем-либо говорят обиняками, я сразу же хочу узнать, о чем речь». Коммин, в свою очередь, пишет: «Никто, кроме него, не изъявлял желания знать стольких людей, и не прислушивался к людям столь внимательно, и не осведомлялся о столь многих вещах»[5]. Кстати, «память его была столь велика, что он помнил все»[6]. Осведомленный таким образом, он полагал, что может руководить в своем королевстве всем, вмешиваться во все, даже в «мелочи», и «подтачивать могущество» соседей.

Людовик XI обладал безмерным честолюбием, а его воображение, неустанно работавшее, порой помрачало его «природный ум», который тоже не всегда был настолько «совершенным», как уверяет Коммин[7]. Его политика, изобиловавшая комбинациями, часто именно из-за этого оказывалась замысловатой и путаной. Само его хитроумие иногда побуждало его колебаться, «действовать осторожно»[8] или проявлять непостоянство. Зато никто лучше него не умел «выпутаться из беды в тяжелое время»[9]. Если он ошибался, он быстро это осознавал и обладал искусством «отступать, чтобы прыгнуть дальше». Король никогда не упорствовал из гордости: он говорил, что, «когда шествует гордыня, следом за ней идут бесчестье и убыток. Сам же он этим пороком запятнан не был»[10].

Людовику XI нравились интриги и «сделки» [praticques]. Он великолепно умел запутывать противников, создавать им тысячу препятствий, а потом смягчать их озлобление, добиваться от них в нужный момент перемирия или продолжительного мира. Этот король, находивший возможности избегать всякой серьезной войны с англичанами, примирять Маргариту Анжуйскую с Уориком и швейцарцев с Сигизмундом Австрийским, был поистине ловкачом. Он обладал даром обаять собеседников, зная об этом, и старался по возможности вести переговоры лично. Монарх внушал людям расположение приветливыми речами, чрезвычайно сердечными, непринужденными, буржуазными манерами. Это была сирена, как написал бургундский хронист Молине. Тома Базен обвинял короля в том, что тот брал за образцы Франческо Сфорца и неаполитанского короля Фердинанда; миланский посол Малета писал: «Кажется, что он всегда жил в Италии и там был воспитан». Он действительно обладал гибкостью итальянских дипломатов, их склонностью к плутовству и изощренным уловкам. Как и они, он очень умело давал взятки. Никогда не видывали монарха, столь упорно старавшегося «привлечь на свою сторону полезных или опасных для себя людей. Он не унывал, если с первого раза получал отказ от того или иного человека, и продолжал свои усилия, не жалея обещаний и даров в виде денег или тех должностей, которые, как он знал, того прельщали»[11]. Король полагал, что купить можно любого, будь то хоть герцог Бретонский или герцог Бургундский.

Дипломатия была излюбленным оружием Людовика XI. Войну он не любил. Не то чтобы ему внушало ужас пролитие крови или он был трусом[12]. Но его неизменно страшила мысль, что, если ему не повезет, он утратит плоды долгих усилий. Во время кампаний против Карла Смелого король избрал стратегию, аналогичную той, какую ранее применял Карл V. Укреплять те крепости на границе, которые контролировали реки, тревожить захватчиков, при надобности заставлять их голодать, опустошая местность, — такими методами он довольствовался. Иногда монарх был вынужден посылать армию далеко; тогда он не позволял себе рекомендовать своим капитанам «отважно идти вперед». Как только появлялась возможность, он прерывал военные действия. Помимо того, что его пугали превратности сражений, война представлялась ему средством грубым, недостойным умелого государя и вредным для «общественного блага». В 1470 г. Людовик XI получил от папы Павла II буллу об основании «братства всеобщего мира», в состав которого должны были войти церковные сановники, суверены, вельможи и крупнейшие бюргеры городов; он написал Совету, что это дело «весьма хорошее и важное» и что он всем сердцем желает, «чтобы оное удалось и имело полный успех». Ни один король в большей мере не пренебрегал рыцарской славой.

Тем не менее Людовика XI удерживали в глубоком Средневековье представления, внушенные ему воспитанием, и особенно религиозные взгляды. Он был убежден, что Бог, Богоматерь и святые постоянно вмешиваются в его дела, и повсюду видел чудеса. Естественно, при столь прозаичном и практичном уме благочестие представлялось ему средством, и наиболее эффективным из всех, чтобы добиваться успеха в земных делах и в то же время предохранить себя от попадания в ад. То есть Людовик XI желал себе царствия небесного и рассчитывал снискать его таким же образом, каким приобретал союзников и слуг на земле. Он окружал вниманием и осыпал дарами Господа и влиятельных лиц рая. Паломничества и отправление культа занимали у него немало времени; часто видели, как он «падает на колени» на пол, чтобы помолиться. Новые церкви, раки святых, сделанные из драгоценных металлов, массивные серебряные решетки, приношения по обету в золоте и серебре, дары в виде монет, постоянные мессы в знаменитых святилищах — все эти средства Людовик XI использовал, чтобы снискать милости Бога. Его щедрость к святому Мартину, святому Михаилу, святой Марфе и особенно Богоматери, «которая, — говорил он, — во всех делах предоставляет нам помощь и водительство», не раз вгоняла в пот его финансовых чиновников, когда им приходилось за несколько дней найти огромную сумму, чтобы вознаградить святого, только что выказавшего благоволение, или купить решающее вмешательство. Святой Мартин Турский после взятия Перпиньяна получил тысячу двести экю, а Богоматерь из Ле-Пюи после рождения дофина — двадцать тысяч золотых экю; чтобы помешать Карлу Смелому в 1472 г. взять Нуайон, Жан Бурре должен был срочно послать тысячу двести экю золотых и серебряных дел мастеру с поручением сделать «серебряный город» для Богоматери. Наконец, Людовик XI пытался переманивать небесных покровителей своих противников. Он часто совершал паломничества в святилища, почитаемые его крупными вассалами, позволявшие ему, кстати, попутно получать кое-какие ценные сведения. Его визиты к Богоматери из Беюара, к Богоматери из Нантийи, к Богоматери из Ле-Пюи давали ему одновременно повод выяснить, что происходит в Анжу, и возможность заинтересовать Святую Деву его планами, как распорядиться наследством короля Рене. Он преподнес великолепную раку святой Марфе Тарасконской, покровительствовавшей в Провансе Анжуйскому дому. Он взял на себя перестройку церкви Богоматери в Клери, которую прежде опекал Орлеанский дом, и оказывал особое почтение одному блаженному из Франш-Конте — святому Клавдию, святому герцогов Бургундских[13].

Людовик XI был вполне человеком своего времени еще и по интенсивности страстей. Не надо представлять его политиком, всегда владеющим собой, немногословным и неизменно хладнокровным. Он был нервным, нетерпеливым, и ему приходилось прилагать большие волевые усилия, чтобы скрывать желания и ненависть, терзавшие его. Привычка пить много вина, мучительная и раздражающая кожная болезнь, которую он подхватил в зрелом возрасте, приводили этого вспыльчивого и беспокойного человека в исступление. Король терпеть не мог отдыха. «Как только [он] чувствовал себя в полной безопасности или хотя бы получал передышку, он начинал во вред себе уязвлять людей по мелочам, ибо с трудом переносил спокойную жизнь»[14].

Людовик XI не действовал, он говорил. Базен изображает его неисправимым болтуном, который разговаривает очень быстро, картавя. Миланские послы описывают в своих депешах двухчасовые аудиенции, во время которых они не могли вставить слова, потому что король не умолкал, говоря «много дурного» о папе и разных итальянских князьях. Коммин часто слышал от него такое признание: «Я знаю, что язык мой причиняет мне много вреда»[15].

Современники по-разному оценивали Людовика XI в зависимости от того, питал ли он к ним дружбу, которая бывала очень щедрой, или ненависть, которая бывала опасной. Такой человек мог быть только предметом восхищения или ненависти. Он внушал всем страх. Через пятнадцать лет после его смерти, во время бракоразводного процесса между его дочерью Жанной и Людовиком XII, один свидетель сказал, что, по общему мнению, «это был самый страшный король, который когда-либо правил во Франции».

Этот страшный король не был ласков даже со своей семьей. Его вторая жена Шарлотта Савойская, имевшая нежный характер и наделенная восхитительной душой, вела жизнь печальную и одинокую. Она не была хороша собой: «Королева была отнюдь не из тех женщин, с которыми вкушают большое наслаждение, хотя она была доброй дамой», — пишет Коммин и хвалит короля за соблюдение обета, какой тот дал после смерти своего сына Франциска в 1473 г.: «не прикасаться ни к одной женщине, кроме королевы, своей жены»[16].

До 1473 г. Людовик XI не был верным мужем, но он никогда не имел официальной фаворитки, и его любовницы влияли на него не больше, чем Шарлотта Савойская.

У Людовика XI было шесть законных детей, из которых выжило только трое, и еще до вступления на престол у него родилось несколько внебрачных детей. Он всех их считал инструментами своей политики. Проявляя бесчисленные меры предосторожности, король заботился о слабом здоровье единственного сына и добивался для него руки многочисленных принцесс, которых выбирал в зависимости от нужд данного момента: невестами дофина Карла поочередно, а в некоторых случаях даже одновременно, были наследница Бургундии, дочери короля Неаполя, императора, королевы Кастилии, короля Англии и Максимилиана Австрийского. Браки были для Людовика XI средством управления. Его внебрачные дочери вышли за тех дворян, кого он желал приблизить, таких как храбрый бастард Бурбон, которого он сделал адмиралом.

Одна из двух законных дочерей Людовика, Анна, была обручена с Николаем Анжуйским; но король предлагал ее руку также Карлу Смелому, герцогу Бретонскому и даже своему родному брату Карлу Французскому: таким образом он надеялся отколоть этих принцев от клики мятежных феодалов. В конечном счете она вышла за брата герцога Бурбона — Пьера де Божё, одного из верных слуг Людовика XI.

Другая дочь Людовика, Жанна, была рахитичной и горбатой. Когда еще о ее болезни не было известно, он решил выдать ее за Людовика Орлеанского, единственного сына герцога Карла, — прием, рассчитанный на то, чтобы добиться скорого угасания видной феодальной династии. Брачный контракт был подписан 19 мая 1464 г., через месяц после рождения Жанны. Позже Мария Клевская, вдова Карла Орлеанского, попыталась не допустить этого брака. Вопреки ее желанию, вопреки желанию жениха брак в 1476 г. был заключен, после того как король пригрозил выслать Марию Клевскую на берега Рейна, заключить ее сына в монастырь и отрубить головы их советникам. Людовик XI радостно писал Антуану де Шабанну во время свадьбы: «Мне кажется, прокорм детей, которые у них родятся, им обойдется не слишком дорого». Дальше началась гротескная и отвратительная комедия, потому что Людовик Орлеанский не желал ни принимать приданого в сто тысяч золотых экю, ни обходиться с несчастной маленькой горбуньей как с женой. Материалы бракоразводного процесса Людовика и Жанны содержат все подробности маневров, какие предпринимал Людовик XI именно затем, чтобы исключить всякий предлог для развода и вынудить зятя консумировать брак: ультимативные требования, приезд лекаря, чтобы тот дал советы герцогу, угроза прислать двух нотариев, чтобы они составили протокол перед супружеским ложем.

Обе сестры Людовика XI, Иоланда и Мадлен, вышли замуж: первая — за сына герцога Савойского, вторая — за сына графа Фуа. Был у него и младший брат, Карл Французский, с которым у короля были постоянные нелады, и Людовик XI не без некоторого труда вынуждал Иоланду и Мадлен принимать участие в его комбинациях[17]. Самую надежную опору он находил за пределами семьи. Ему удалось набрать команду очень умелых советников и дипломатов[18].

В начале царствования Людовик XI взялся за дело неудачно, потому что «когда он обрел силу, став королем, он поначалу помышлял лишь о мести»[19]. После похорон Карла VII старый Дюнуа воскликнул, что «он и все остальные слуги потеряли своего господина и что пусть каждый подумает о себе». На пиру в честь посвящения в королевский сан герцог Бургундский попросил Людовика XI простить тех, кого тот считает врагами. Король притворился, будто согласился, но сделал исключение для семи человек, имен которых он не назвал. Едва расставшись с Филиппом Добрым, монарх пообещал полторы тысячи экю тому, кто приведет к нему Антуана де Шабанна, графа Даммартена и Пьера де Брезе, уже находившегося в бегах. Пьер де Брезе, скрывавшийся несколько месяцев в лесах Нормандии, после этого сдался в плен и был заключен в замок Лош. Антуан де Шабанн тоже сдался, хотя ему сказали, что, «если он попадет в руки королю, тот велит скормить его сердце собакам». 20 августа 1463 г. парламент объявил его виновным в оскорблении величества; Людовик XI посадил его в Бастилию и разделил его владения между его обвинителями, среди которых были сыновья Жака Кёра.

Людовик XI нанес удары более чем по семи персонам: Жан де Бюэй, граф Танкарвиль, сир де Гокур, сир де Лоэак, Гильом Жувенель дез Юрсен, Жан Дове, Ив де Сепо, Гильом Гуфье потеряли соответственно должности адмирала, главного смотрителя вод и лесов, главного распорядителя королевского двора, маршала, канцлера, генерального прокурора, первого президента парламента, первого камергера. Два из самых знаменитых советников Карла VII, Гильом Кузино и Этьен Шевалье, на некоторое время попали в заключение. Людовик XI мечтал даже о полном обновлении чиновничьего персонала, насчитывающего в королевстве «шестьдесят четыре тысячи [обладателей] оплачиваемых должностей». Прежде чем приступить к нему, он посоветовался с сеньорами и нотаблями, которых созвал на 2 сентября 1461 г. в отель де Турнель; так как они не одобрили его планов, он распустил их и все равно поступил по-своему. Король произвел столько увольнений, сколько ему требовалось, чтобы утолить свою злобу, а также получить возможность насытить должностями и синекурами соратников, последовавших за ним в Женапп, и их протеже, и всех, кто был под подозрением у Карла VII[20].

Так, Жан де Лекён, известный как бастард Арманьяк, стал графом Комменжа, маршалом Франции, первым камергером, генерал-лейтенантом Гиени, губернатором Дофине — потому что он последовал за дофином в изгнание, по выражениям королевских грамот, «не колеблясь, ничего не страшась, ничего не щадя; делая это, он покинул своих родных и друзей, и все и каждое из своих владений»[21]. Бывшие конюшие из конюшни дофина стали бальи или сенешалями. Людовик XI сделал канцлером Пьера де Морвилье, которого Карл VII изгнал из парламента за коррумпированность.

Тем не менее реакция не была ни достаточно полной, ни достаточно долгой, чтобы сломить все традиции королевской власти, какие чиновничий персонал методически сохранял и развивал, несмотря на смены суверенов. Парижский парламент сохранился почти в полном составе. Оба брата Бюро оказались в большем фаворе, чем когда-либо. Тристан Лермит, которого легенда, сформировавшаяся в XVI в., сделала креатурой Людовика XI, уже в предыдущем царствовании был маршальским прево. В этом качестве он издавна ведал интендантской службой в войсках и военной юстицией, и Карл VII ему поручал, как позже делал и Людовик XI, проводить политические процессы. Короче говоря, он просто продолжил выполнять свои обязанности. Наконец король быстро признал ошибки, какие совершил по злопамятности, и незамедлительно освободил Пьера де Брезе, Гильома Кузино, Этьена Шевалье; после войны Лиги общественного блага он вернул печати Гильому Жувенелю, и Антуан де Шабанн отныне стал его главнокомандующим. Хитрый Жан Дайон, когда-то покинувший дофина, чтобы присоединиться к Карлу VII, вновь стал одним из фаворитов Людовика, называвшего его «мэтром Жаном Ловкачом». В общем, рано или поздно большинство слуг Карла VII, переживших его, оказалось в числе доверенных лиц Людовика XI.

Что касается «новых людей», то часто это были люди заслуженные. Из всех государей, как пишет Коммин, этот король «больше всех почитал и уважал людей добропорядочных и доблестных. [...] Поистине он знал, как своих подданных, всех могущественных и значительных людей в Англии, Испании, Португалии, Италии и во владениях герцогов Бургундского и Бретонского»[22]. Людовик брал на службу итальянцев, таких как Луи де Вальперг и Боффиль де Жюж, провансальцев, как Паламед де Форбен, швейцарцев, как Дисбахи и Йост фон Зиленен, англичан, как Николас Калф, шотландцев, как Уильям Меннипенни, греков, как Георгий Палеолог Дисипат. Он переманивал лучших слуг своих крупных вассалов. Самым выдающимся из этих перебежчиков был Филипп де Коммин, сын бальи Фландрии. Коммин был крестником Филиппа Доброго, камергером и одним из доверенных лиц Карла Смелого. В 1472 г. он поступил на службу к Людовику XI и очень скоро стал одним из его ближайших советников: в «Мемуарах» он мог сказать, что «имел ясное представление о наиболее важных и тайных делах, вершившихся как во французском королевстве, так и в соседних сеньориях»[23].

У Людовика XI не было предвзятости при выборе людей. Он использовал всех, кто выражал к этому готовность: давал ответственные посты и вельможам, таким как Жорж де Ла Тремуй, сир де Краон, сын фаворита Карла VII, как сир д'Альбре и герцог Бурбон. Но в целом король предпочитал брать на службу мелких дворян и простолюдинов, которых возвышал из ничтожества и мог низвергнуть обратно. Многих из самых ловких агентов дала ему корпорация королевских нотариев и секретарей.

Многие из этих «ценных людей» не были «хорошими людьми», совсем напротив. Еще до восшествия на престол Людовик окружил себя людьми с погубленной репутацией, такими как Жан де Монтобан, замешанный в убийстве Жиля Бретонского, и Амбруаз де Камбре, который сфабриковал подложную папскую буллу, позволявшую графу Арманьяку жениться на родной сестре[24]. После своей коронации Людовик XI сделал Амбруаза де Камбре докладчиком прошений двора, а парижский факультет канонического права был вынужден волей-неволей принять его в качестве доктора-регента. Жан де Монтобан, назначенный адмиралом и главным смотрителем вод и лесов, отличился постыдными хищениями. Некоторые бальи и сенешали Людовика XI были людьми, мало достойными уважения: Жан де Дуайя, которого изобразили «плебеем, жаждущим правосудия», на самом деле был взяточником[25]. Цирюльник Оливье Злой, который в 1474 г. получил дворянство под именем Оливье ле Ден и стал графом Мёланским, оставил о себе зловещую память; этот исполнитель грязных дел по заказу властей, провокатор, шпион и при надобности палач[26], разбогател, спекулируя своим влиянием, вымогая выкупы у городов, аббатств и частных лиц и похищая богатые наследства.

Об этих преступлениях, вероятно, король по преимуществу не знал. Впрочем, он проявлял снисхождение к тем, кто выполнял его волю буквально и ловко. Беспощаден он был только к предателям и неумехам.

Посылать на плаху или в жестокое заключение тех, кто плохо служил ему, осыпать почестями и деньгами тех, кто служил хорошо, какими бы негодяями они ни были, — такой была политика Людовика XI; ей дал определение на конкретном примере генеральный прокурор в 1504 г., когда ему было поручено произнести обвинительную речь против Пьера де Рогана, маршала де Жье:

Слуг, «ехавших прямой колеей», Людовик XI осыпал любезными письмами, должностями, дворянскими титулами; он держал их детей над крещальными купелями, наносил ущерб собственным финансам, выделяя им гигантские денежные суммы и пенсии и отчуждая для них земли из королевского домена. Нередко король также находил возможность их вознаградить, не тратя ни гроша: он незаконно отнял у Ла Тремуев наследие Людовика Амбуазского, чтобы дать Коммину княжество Тальмон. За того же Коммина он велел выйти замуж Элен де Шамб, принесшей жениху прекрасную сеньорию Аржантон. По всему королевству богатые наследницы вынуждены были соглашаться на брак с фаворитами короля, и в этом состоял один из самых горьких упреков, какие выдвигали деспотизму Людовика XI. Свидетели, которых позже вызвала в суд одна из его жертв — его зять Людовик XII во время своего бракоразводного процесса, позволяют нам получить полное представление о бесчисленных матримониальных скандалах, какие Людовик XI устроил или стерпел ради своих протеже.

Обеспечив себя таким образом как на земле, так и на небе надежной поддержкой и наличными деньгами, Людовик XI был неизменно убежден, что в конечном счете сумеет осуществить свои планы. Это и был секрет его несокрушимого оптимизма, твердости и спокойствия при неудачах. Никогда не позволяя привести себя в замешательство, «вселенский паук»[27] двадцать лет ткал паутину своих интриг. Едва он взялся за эту работу, всех, кто обладал привилегиями или независимостью, подлежащими защите, охватила тревога. Герцог Бургундский уже после посвящения Людовика предрек скорые потрясения. «Этот человек, — сказал он, — недолго процарствует мирно: он начнет удивительно огромную смуту».

III. Первые акты Людовика XI (1461–1465)

«Бедные подданные» возлагали большие надежды на нового короля. «Они чувствовали себя на седьмом небе». В самом деле, сообщалось, что при восшествии на престол Людовик пообещал жителям Реймса отменить талью и габель. Он заявил, что бедность королевства требует больших реформ, и поручил епископу Лизьё написать докладную записку на эту тему. Но тот же король позволил своему канцлеру Пьеру де Морвилье торговать правосудием, прокуроры продолжали обирать клиентов, а когда ремесленники Реймса и Анжера, слишком доверившись королевскому слову, попытались, применив силу, помешать его чиновникам отдать эд и габель на откуп, они заплатили за эту наивность головами («Трикотерия» в Анжере, 29–31 августа 1461 г.; «Микмак» в Реймсе, 2 октября).

Тем не менее в 1462–1463 гг. Людовик XI предпринял попытки радикально реформировать финансовую систему. В Лангедоке, в Нормандии и, возможно, в других провинциях он отменил все налоги, заменив их ежегодным «соглашением о повинностях» (abonnement). В финансовом округе За-Сеной-и-Йонной [Outre-Seine-et-Yonne] он упразднил эд в сельской местности и талью в городах. Решения об этих резких переменах были приняты необдуманно, на основе ложных оценок; с 1464 г. король вынужден был вернуться к прежним формам налогообложения, не имея возможности уменьшить подати.

Людовик XI находил возможности повсюду наживать себе врагов. Мы видели, что он уволил многих верных слуг отца. Он ликвидировал многие должности, на некоторое время (1462–1464) упразднил даже Налоговую палату. Вероятно, именно в тот период какой-то судейский сочинил «Фарс о новых людях», которые желают управлять «Миром» и сулят ему златые горы; «Мир» вскоре начинает сожалеть о «временах старых [людей]», потому что «новые люди» отнимают у него все и выбрасывают его из дома на улицу.

С самого начала царствования, как уверяет епископ Лизьё Тома Базен, Людовик XI обратил духовных лиц в рабство. В самом деле, он заботился лишь о том, чтобы держать французскую церковь в повиновении, добиваясь у Святого престола уступок, которые требовались ему для проведения политики за Альпами[28]. Чтобы предотвратить «посягательства, какие каждый день прелаты, общины и прочие люди мертвой руки нашего королевства совершают на наши сеньориальные права и владения и на оные наших светских вассалов и подданных», он 20 июля 1463 г. предписал служителям церкви составить не позже чем в течение года декларацию обо всех их владениях под страхом конфискации таковых. 16 октября 1464 г. он обязал обладателей недворянских владений в Лангедоке платить талью, как им и полагалось. Когда он искал деньги на выкуп городов на Сомме, он отменил право служителей церкви на беспошлинную продажу вина из их погребов.

Парижский университет выразил резкое раздражение в связи с этими мерами, а также с открытием нового университета в Бурже. Людовик XI обошелся с ним весьма бесцеремонно. Когда после отмены Прагматической санкции делегаты «альма матер» попросили короля ходатайствовать перед папой об обеспечении университариям пребенд, он ответил: «Клянусь Пасхой Господней! Я ничего этого не сделаю. Вы злые люди и ведете дурную жизнь, у вас есть толстые жирные шлюхи, которых вы содержите. Убирайтесь, потому что вы не стоите, чтобы я вступался за вас».

Дворян выводили из себя мелкие уколы. Многих лишили пенсий, а те, кто являлся к королю, вынуждены были отказываться от роскошных костюмов и от рыцарских развлечений, чтобы не попасть под подозрение. Дворянам запрещалась даже охота без особого королевского разрешения: Людовик XI велел отрезать ухо нормандскому дворянину, нарушившему этот эдикт[29]. Злость, вызванную этой мелочной политикой, ярко выразил Марциал Овернский в поэме «Вигилии на смерть короля Карла VII». Всякая радость умерла, и поэт восклицает:

Словно на пари, король освобождал или возвращал во Францию вероломных сеньоров, которых его отец посадил в тюрьму или изгнал из королевства. В 1461 г. из Каталонии вернулся Жан V д'Арманьяк, из донжона Лоша вышел герцог Алансонский, и оба вновь получили свои владения. То же случилось с гасконскими дворянами, укрывавшимися в Англии. Зато, если Карл VIII сумел добиться повиновения от большинства принцев крови, делая им осторожные уступки, и поддерживал их политику экспансии за Альпы или за Пиренеи, Людовик XI удалил доблестного и мудрого Дюнуа, который мог бы стать его лучшим советником. Король снял с поста губернатора Гиени своего зятя Жана II, герцога Бурбона, отобрал у Гастона IV, графа Фуа, крепость Молеон и землю Суль, в Италии заключил союз с врагами Анжуйского и Орлеанского домов.

Людовик XI особенно искал ссоры с герцогом Бретонским: независимость этого князя раздражала короля, к тому же его фаворит Жан де Монтобан, которому когда-то пришлось спасаться бегством от бретонского правосудия, хотел отомстить и насаждал «раздор, неприязнь и вражду» между Людовиком XI и Франциском II[30]. Герцог, со своей стороны, собрал у себя таких бывших слуг Карла VII, как сир де Лоэак, гасконец Оде д'Айди, сир де Лекён. «Все они [всего 500 человек], — пишет Коммин, — покинули королевскую службу и перешли к герцогу Бретонскому»[31]. Хитроумный Оде д'Айди, которого Людовик XI оплошно лишил должности бальи Котантена, сделает вялого Франциска II одним из вождей феодальной коалиции[32].

Посягательства королевских чиновников на судебную, финансовую и церковную независимость Бретани, интриги Людовика XI с целью поссорить Франциска II с англичанами были рассчитаны на то, чтобы при первой возможности спровоцировать конфликт. Король хотел поставить на должности епископа Нантского и аббата Редона двух своих протеже — соответственно Амори д'Асинье и Артюра де Монтобана, убийцу Жиля Бретонского. Франциск II добился, чтобы Артюр де Монтобан был послан в Рим, изгнал Амори д'Асинье из Нанта и заявил папе, «что он лучше допустит в свою страну англичан, чем потерпит тех, кто был друзьями и слугами короля». Однако он согласился на создание арбитражной комиссии под председательством графа Мэна — Карла Анжуйского. Но Людовик XI воспользовался случаем, чтобы высказать все старые претензии французской королевской власти к Бретонской династии, представители которой носили закрытую корону[33], запрещали королевским чиновникам въезд в герцогство, собирали налоги по своему усмотрению. Он предписал Карлу Анжуйскому рассмотреть эти вопросы и, по своему обыкновению, много болтал, горячился, грозил «обратить в рабство» герцога Бретонского, пусть даже ради этого придется вступить в союз с англичанами. 15 октября 1464 г. комиссия в отсутствие подданных Франциска II, которые должны были входить в ее состав, признала за королем регальное право назначать бретонских епископов. 20 декабря в Туре перед собранием принцев крови и вельмож Людовик XI описал их ссору по-своему. Принцы пообещали помочь ему призвать Франциска II к выполнению долга; но большинство их было заодно с герцогом Бретонским.

Тем самым Людовик XI сосредоточил на себе ненависть тех, чьей привязанности как нельзя старательней добивался Карл VII, предвидя неизбежную борьбу с герцогом Бургундским[34]. Однако церемониться с Филиппом Добрым не входило в намерения нового короля. Возвращение городов на Сомме стало одной из его идей фикс. 23 октября 1463 г. он писал амьенцам: «С тех пор как мы вновь вступили на престол, мы всегда желали и хотели вернуть себе и изъять наши пикардийские земли и сеньории»[35]. Ему удалось добиться этих целей с помощью сеньоров Кроя, влияние которых оказалось полезным уже Карлу VII для заключения Аррасского договора. Антуану де Крою, его брату Жану и его племянникам, сирам де Кьеврен и де Ланнуа, благодаря бездумному благоволению Филиппа Доброго удалось наложить руку на Люксембург, на графства Намюр и Булонь, и они также держали важнейшие крепости Фландрии и Эно. Они были врагами Карла Смелого, которого им удалось поссорить с отцом, и надеялись после смерти Филиппа завоевать независимость. Людовик XI осыпал этих сеньоров должностями и пенсиями и, чтобы их успокоить, официально отказался от всех прав на герцогство Люксембург[36]. Филипп Добрый был ослаблен болезнью, которая весной 1462 г. чуть не доконала его. Это был очень подходящий момент, чтобы возвратить города на Сомме, пока бургундское наследство не перешло в руки Карла Смелого, который «был молод и зелен и сломить которого было чрезвычайно трудно». В 1463 г. Крои добились, чтобы герцог согласился на выкуп. Из 400 тыс. экю, оговоренных в Аррасском договоре, у Людовика XI в казне было 200 тыс. Чтобы найти остальные деньги, секретарь Жан Бурре и Этьен Шевалье проехали по Франции, собирая подати с городов и аббатств, беря у богачей принудительные займы. Король придумал несколько новых налогов, повысил талью и наложил руку на суммы, которые участники судебных процессов сдали на хранение в парламент и в Шатле. Наконец, 12 сентября и 8 октября 1463 г. Филипп Добрый был вынужден подписать расписки, позволявшие вырвать этот важный стратегический рубеж «из бургундских когтей».

В то же время Людовик XI вернулся к политике вмешательства в льежские дела, какую проводил Карл VII. Льежское княжество[37], почти со всех сторон окруженное бургундскими владениями, было независимым и находилось под властью князя-епископа и под номинальным сюзеренитетом императора. Льеж, Динан и другие города этой страны были активными промышленными центрами, и развитие ремесла сформировало там очень свирепый демократический режим. Муниципальная власть перешла от бюргерской олигархии к шумным народным собраниям и демагогам, которые претендовали на руководство делами своего города и политикой всего княжества. Епископская власть, уничтоженная в период Великой схизмы, в XV в. восстанавливалась лишь время от времени и благодаря вооруженному вмешательству герцогов Бургундских — Иоанна Бесстрашного и Филиппа Доброго. Когда князем-епископом стал деспотичный и сластолюбивый Людовик Бурбон, племянник Филиппа Доброго, партия «истинных льежцев», демократическая и национальная, в борьбе с бургундским протекторатом, терпеть которого она ни за что не хотела, добилась, как мы видели, поддержки Карла VII. В 1461 г. Людовик XI пообещал льежцам покровительство, осведомился, каких успехов они добились в восстании против Людовика Бурбона, и принялся раздувать огонь.

Одной из причин бездеятельности Филиппа Доброго был план, от которого он не отказывался, несмотря на недуги, — возглавить крестовый поход на турок. Людовик желал и в то же время боялся этого отъезда. Если бы он добился, в отсутствие Филиппа, регентства над бургундскими владениями, он мог бы стать «укротителем и диктатором для всех магнатов своего королевства». Но герцог заявил, что не уйдет, не примирившись с сыном. Тогда Людовик XI, договорившись с семейством Кроев, нашел предлог, чтобы запретить ему уезжать, потому что он прежде всего опасался, что к власти придет граф Шароле.

Когда Людовик XI взошел на трон, Карлу Смелому было двадцать семь лет. Это был человек невысокого роста, крепкий и ловкий. Судя по картинам и миниатюрам XV в. и описанию Шателена, у него были голубые глаза, контрастировавшие со «здоровым, светло-смуглым цветом лица», каштановая борода и «густые черные волосы», падавшие локонами на широкий лоб. Привычный к самым суровым физическим упражнениям, образованный, благочестивый и серьезный, неутомимый труженик, который хотел все видеть и все уладить, это был «принц, подававший большие надежды». Он был целомудренным, верным супругом, не позволял себе пить неразбавленное вино, и Людовик XI насмехался над его воздержанностью. Молчаливый, меланхоличный, терзаемый навязчивой идеей, что умрет молодым, он обычно держал глаза опущенными вниз, «понурый и задумчивый, погруженный в свои мысли». Карл обладал сосредоточенным характером матери, португалки Изабеллы, «которую было невозможно победить». Как и его правнук Филипп II, он был человеком, склонным к идеям фикс, трудолюбивым и бюрократичным, отличавшимся чопорной и угрюмой надменностью. Вся его воля была направлена на удовлетворение безмерного честолюбия. Он проведет всю жизнь, желая невозможного и бросаясь в самые безумные предприятия, совсем один, никогда ни с кем не советуясь, «резкий в своей воле, твердый в своем мнении». Не то чтобы он помешался на рыцарских романах — Карл Смелый не был эпическим героем, благородным и верным. Как и все тогдашние князья, он был коварным, жестоким, не чурался ни клятвопреступления, ни устройства ловушек. Но, пишет Коммин, «не доставало ему ума и хитрости»[38].

Он был холериком, не умел внушить к себе любовь слугам, которых его грубость толкала к измене, и ему не хватало хладнокровия как в дипломатии, так и на поле боя. Он был посредственным государственным деятелем и посредственным полководцем, и неудачи, вместо того чтобы образумить его, лишь усугубляли его безмерную гордыню.

С приходом к власти Людовика XI и Карла Смелого борьба Франции и Бургундии приобрела яростный и ожесточенный характер, какого не имела во времена Карла VII и Филиппа Доброго, лично уважавших и щадивших друг друга. Карл, сын португалки, не желал даже считать себя французом. С первых месяцев правления он отверг предложения Людовика XI, направленные на примирение. Король оплел его сетью интриг. Карл считал, что его пытаются отравить и навести на него порчу, и во всеуслышанье обвинял Людовика XI в том, что тот нанял одного авантюриста, бастарда Рюбампре, чтобы похитить его[39].

Король и «новые люди» навлекли на себя столько ненависти, что этот период царствования, период дерзких расширений территории и беспорядочных политических экспериментов, вылился в страшные потрясения и закончился гражданской войной[40]. Однако буржуазия и народ были признательны Людовику XI за добрые намерения: он ездил по королевству, вникал в дела, много трудился и, в частности, в Гиени, принял очень удачные меры, чтобы возвратить городам и деревням экономическое процветание, каким они пользовались до английской войны. Наконец, он поддерживал строгую дисциплину в своем войске, и в государстве царил порядок. Недовольным, особам, привилегии которых оказались под угрозой, не удастся поднять нацию против короля.