Царствование Людовика XI

I. Органы и ресурсы управления

Управление Людовика XI было единоличным. В представлениях этого короля о божественном происхождении своей власти не было ничего нового, но прежде, в средневековой Франции, они не могли произвести полного эффекта: «Короли Франции, — заявил посол, которого он отправил к папе, — с полным основанием заслужили и получили именование христианнейших королей и императоров в своем королевстве; время никогда не изгладит их славы. Только их помазывают священным миром, спустившимся с небес, посланным Отцом светов, и только они носят на гербе лилии — дар небес; только они с блеском творят очевидные для всех чудеса». Людовик XI вместе со своим верным Коммином считал, что этой властью, дарованной Богом, он должен располагать ради «общей выгоды», при этом исключительно он может судить об этой общей выгоде и распределять ее, и пред его волей должны склоняться все.

«По причине нашего верховенства и королевского величия, — провозглашал он, — только нам принадлежит и причитается верховное управление и руководство нашим королевством». Джон Фортескью, англичанин, живший в первые годы его царствования на французской границе вместе с изгнанниками-ланкастерцами, представлял его юному принцу Уэльскому в трактате «De laudibus legum Angliae» [О прославлении законов Англии] законченным образцом тирана и по контрасту с конституционной монархией своей страны изображал монархию Валуа воплощением деспотизма, Jus regale [регального права]. Этот деспотизм Людовик XI не создал на пустом месте, но он воскресил, усилив, традиции единоличной власти, ослабшие в два последних царствования. Его политические принципы сильно отличались от политических принципов его отца, позволявшего своим чиновникам управлять относительно свободно.

Тем не менее Людовик был слишком «сообразителен», чтобы считать себя компетентным во всем и непогрешимым. Он хотел «всегда вершить важные дела королевства после широкого и здравого обсуждения». Подобно Карлу V, он любил советоваться, и одной из характерных черт его управления были частые созывы «сведущих и знающих людей», которых он приглашал для прояснения какого-либо вопроса. Так, в 1479 г. каждый добрый город должен был послать в Париж двух горожан, «осведомленных и сведущих в монетном деле»: они должны были привезти образцы всех иностранных монет, имеющих хождение в их землях, и подумать вместе с минцмейстерами [généraux des monnaies], как пресечь это проникновение и помешать вывозу французских монет. В том же году в Лионе состоялось «собрание всех чиновников и купцов городов» Юго-Восточной и Центральной Франции. Возможно, это было собрание другого характера, чисто политическое, какие Людовик часто собирал в кризисные моменты: не столько чтобы что-то узнать, сколько чтобы создать впечатление общественного признания своих планов. Одним из важнейших собраний такого рода было собрание в Туре в 1470 г., освободившее короля от обязанности соблюдать Пероннский договор. Нам известны имена всех его участников — их было не более шестидесяти: помимо принцев, верность которых казалось гарантированной, как король Рене и герцог Бурбон, там были высокопоставленные сановники короны, светские и духовные члены Совета, члены парламентов и счетных палат, бальи и другие обладатели должностей. В таких условиях королю можно было не опасаться неблагоприятных мнений.

В 1468 г. (мы видели, при каких обстоятельствах) Людовик XI созвал собрание трех сословий, единственное, которое в его царствование можно причислить к Генеральным штатам[124]. Оно было примечательным во всех отношениях: и по цели, какую ставил перед собой король, и по средствам убеждения, какие он использовал, и по успеху, какого он достиг. Генерал финансов Пьер д'Ориоль обратил внимание депутатов, что от них не требуют денег — этот лицемер умолчал, что королевская власть к тому времени уже лет тридцать взимала подати, не советуясь с Генеральными штатами. Три сословия должны были решить, какой апанаж надо дать Месье Карлу. Депутаты пришли в немалое замешательство. Некоторые посмели заговорить о других вещах: о бедах народа, о разбазаривании финансов. Наконец, через шесть дней сам король явился объяснить им, «мягко и благосклонно», что им следует выразить протест против отчуждения Нормандии. Они сделали это единодушно и попросили, чтобы король предпринимал действия против мятежников, теперь «и всякий раз, когда возникнут оные ситуации, не ожидая ни другого собрания, ни конгрегации штатов, ибо собраться им нелегко». Впрочем, король обещал реформы; депутаты даже создали для этого комиссию, но тем дело и кончилось. В обстоятельствах, когда Генеральные штаты могли бы добиться серьезных уступок, они еще раз спасовали. Одни и те же причины вызывали одни и те же следствия: в этом королевстве, вновь ставшем добычей вооруженных банд, сеньоры, клирики и горожане боялись приглашений на собрания и поездок и переложили заботу о восстановлении порядка и спасении единства королевства на Людовика XI, как раньше перекладывали на Карла VII. Впрочем, Людовик XI казался им достаточно умелым, чтобы уберечь их от феодальной анархии; к тому же одновременно с восхищением этот король, несмотря на добродушные манеры, внушал им некоторый страх.

Похоже, такую же пассивность выказывали провинциальные и местные штаты. В землях, где они продолжали заседать, они были не более чем машинами для голосования за королевский налог, а зачастую король даже взимал субсидии, не советуясь с ними. Так несколько раз бывало в Лангедоке, в частности — в 1473 г. Судя по донесению, составленному в следующем году комиссарами короля при штатах этой провинции, депутаты считали, что обсуждать волю государя не нужно:

Чиновничий персонал, сформировавшийся в XIII и XIV вв., уже приобрел определенную стабильность, независимость, традиции. Он усвоил привычку при всем уважении к королю защищать, если понадобится, от его преходящей особы неизменную королевскую власть и различать то, что они называли «абсолютной властью» и «упорядоченной властью» [puissance réglée], — упорядоченной мудрыми ордонансами, которые подготовили их предшественники и они сами и на которые разумный государь не должен был посягать. Одна из их максим гласила, что государь независим от законов, но его обязанность — их придерживаться: licet princeps sit solutus legibus, tamen secundum leges vivere debet [хотя государь не связан законами, но он должен жить по законам], и они считали своим долгом напоминать королю о законах. Людовик XI не выносил этого контроля. Он не пытался, по крайней мере после войны Лиги общественного блага, упразднять органы управления, зародившиеся в прежние царствования; он даже восстановил налоговую палату в Монпелье, которую основал, а потом распустил Карл VII, и учредил парламенты в трех недавно завоеванных провинциях (в Бордо в 1462 г., в Перпиньяне в 1463 г., в Дижоне в 1477 г.). Но он всю жизнь претендовал на право назначать и смещать чиновников по своей воле, создавать должности, даже бесполезные, для людей, которых хотел наградить или приблизить, не боясь вызвать возмущения[125]. Наконец, мы говорили, какой покорности он требовал от слуг. «Быть среди его людей значило находиться в весьма подневольном состоянии», — заявляет Шателен.

Насколько можно судить по упоминаниям в ордонансах, характер Совета не изменился. Как и прежде, некоторые крупные вассалы (особенно герцог Бурбон после войны Лиги общественного блага) и епископы всех церковных провинций нерегулярно посещали заседания, но трое-четверо прелатов, как Балю до опалы и как Людовик Амбуазский, были усидчивыми и влиятельными советниками; [там заседали] сеньоры, тесно связанные с королевской службой, как зять короля Пьер де Божё, сир де Краон и высокопоставленные сановники короны, наконец, и прежде всего, мелкие дворяне-парвеню или новоиспеченные дворяне, как Антуан де Шатонёф — сеньор дю Ло и позже Луи де Бомон — сеньор де Ла Форе, Эмбер де Батарне — сеньор дю Бушаж, Жан Дайон — сеньор дю Люд, Филипп де Коммин — сеньор д'Аржантон и группа законников и финансистов: Гильом де Вари (бывший бухгалтер Жака Кёра), Этьен Шевалье, Кузино, Бурре, Пикар, Ла Вакери, Дуайя и т. д. Совет по-прежнему сам разбирался с делами второстепенной значимости и высказывал королю свое мнение по всем важным политическим и административным вопросам. Но никакого права ограничивать королевскую волю Людовик XI за своим Советом не признавал.

С парламентами, особенно с Парижским, у него были очень резкие конфликты. У короля, как заявляет Коммин, «возникло весьма серьезное желание... обуздать парламент... ему было многое в нем не по душе, за что он его и не любил»[126]. Людовик XI, по мнению мемуариста, хотел сократить сроки проведения судебных процедур, и это действительно заметно по многим его письмам. Но прежде всего он имел зуб на Парижский суд за возражения против своих актов, например, когда он давал фавориту земли из домена или же наследство, которое должно было бы достаться кому-то другому, и злился на парламент за то, что тот не предоставлял ему послушных судей в делах, в исходе которых он был заинтересован из-за дружеских чувств или ненависти к одной из сторон. В его царствование было много политических процессов[127]: как правило, чтобы произвести следствие или даже вынести приговор, он назначал чрезвычайные комиссии, но редко мог обойтись без того, чтобы включить в их состав советников парламента, и его раздражали требования последних соблюдать юридические нормы. Людовик отчитывал их за «трусость», при надобности сажал в тюрьму, назначал других судей или же, как в деле Шарля де Мелёна, поручал Тристану Лермиту свернуть процесс, спешно казнив подсудимого. Он с огромным трудом добился вынесения смертного приговора герцогу Немурскому, даром что позаботился заранее распределить его наследство между некоторыми членами комиссии. Три советника парламента отказались голосовать за казнь. Людовик XI отобрал у них должности. Через два года, когда парламент попросил восстановить их в должности, король ответил:

Господа, я получил ваши письма, в которых вы выражаете желание, чтобы мэтры Гильом Ледюк, Этьен Дю Буа и Гильом Гуньон были возвращены на должности, какие они обычно занимали в парламенте. И я отвечаю вам, что они потеряли свои должности, потому что хотели оградить герцога Немурского от наказания за оскорбление величества, за то, что он хотел умертвить меня и уничтожить священную корону Франции, и хотели представить это гражданским делом, подлежащим гражданскому наказанию. И думаю, что коль скоро вы — подданные оной короны и обязаны ей верностью, вам не следовало бы одобрять мнение, что мою шкуру следует ценить столь низко. А поскольку я вижу по вашим письмам, что вы это делаете, я ясно понимаю, что среди вас еще есть те, кто охотно покусился бы на мою особу, и чтобы обезопасить себя от наказания, они хотят отменить страшную кару, какая за это причитается. Посему будет благом, если я приму две меры: первая состоит в том, чтобы очистить суд от таких людей, вторая в том, чтобы заставить выполнять решение, какое я уже однажды выносил, — чтобы ни один судья не мог смягчать наказания за оскорбление величества.

Впрочем, у Людовика XI было много возможностей «обуздать» свой парламент. Он отнял у парламента много дел, передав их в судебную секцию своего Совета[128], отныне ставшую Палатой правосудия со всеми причитающимися органами. Такие «истребования», при Карле VII крайне редкие, сделались «бесчисленными». Совет брался рассматривать дела, связанные с королевским доменом, с распределением должностей и церковных бенефициев, с преступлениями и грабежами феодалов[129]. В царствование Карла VIII он будет регулярно проводить процессы, прямо затрагивающие корону.

Король неизменно сохранял за собой право на применение непосредственных мер подавления и на ускоренное судопроизводство: народные движения, например, карались с ужасающей быстротой. Когда в 1478 г. канцлер захотел поручить суд над мятежниками, устроившими восстание в Марше, Большому совету, он получил такую записку: «Я хочу, чтобы их наказали немедля и на месте и чтобы ни люди из Большого совета, ни люди из парламента ничего об этом не знали».

Об управлении провинциями во времена Людовика XI пока известно мало. Похоже, королю, несмотря на угрозы и увольнения, не очень хорошо удавалось контролировать чиновников, которые управляли, судили и собирали налоги вдалеке от него. «Бедные подданные» жаловались на беспощадную эксплуатацию. Коммин говорит о своем господине, что «он обременял подданных налогами, но отнюдь не потерпел бы, чтобы это делал кто другой»[130]. Но Людовик XI не мог видеть всего. Из-за многочисленности своих политических начинаний он неизбежно многого не знал, а то и делал вид, что не знает. Он проявлял снисходительность к губернаторам, бальи, реформаторам и сборщикам налогов, лишь бы они ему не изменяли. Впрочем, в оправдание их алчности и коррумпированности достаточно напомнить, как сам Филипп де Коммин стал вельможей. Люди короля сверху донизу выжимали из Франции последние соки.

Кстати, Людовик XI имел самое дорогостоящее правительство, о каком когда-либо слышали, и прежде всего самую дорогостоящую армию. Он без конца повышал военные расходы[131]. Он сохранял и развивал прежние методы комплектования армии, часто созывал арьербан, требовал от городов, чтобы они были готовы к обороне, даже заставлял всех парижан надевать боевые доспехи. Он довел ордонансные роты в 1470 г. до двух тысяч копий и в конце царствования до 3.884 копий и удвоил численность вольных лучников. Правда, в 1479 г. он, раздраженный недисциплинированностью и грабежами этой посредственной пехоты, распустил вольных лучников северных провинций, но сохранил лучших, чтобы сформировать отряды копейщиков, по образцу швейцарцев, и даже набрал в Швейцарии несколько тысяч наемников. В 1480 г. он разбил на границе Фландрии лагерь более чем на 20 тыс. человек.

Война Лиги общественного блага уничтожила военную дисциплину. С тех пор ордонансные роты, арьербан, вольные лучники, а позже швейцарские наемники — все начали без оглядки грабить. Около 1469 г. в Южной и Центральной Франции появились банды, возродившие подвиги «живодеров». Воины, стоявшие гарнизоном в Амьене, дурно обращались с горожанами, изгоняли их из домов и забирали их жен, ссылаясь на то, что имеют дело с «подлыми бургундскими предателями», и «постоянно захватывали на полях бедных пахарей вместе со скотом, продавали и выставляли их как добычу — не только скот, но и самих пахарей». Французам оставалось утешаться песнями: их веселил монолог «Вольного стрелка из Баньоле» (1468), типичного «вояки» — грабителя, фанфарона и труса:

Как в худшие времена английского вторжения, бывало, что тяжелые кавалеристы ждали жалованья по несколько месяцев, а то и по году, и именно поэтому королевские эдикты и строгости не могли помешать им грабить. Финансовые чиновники не знали, где найти все деньги, каких требовал король. «Поезжайте завтра в Париж, — писал он в 1471 г. Бурре, — и возьмите денег из волшебной шкатулки, сколько будет надо, да не ошибитесь». В самом деле, чтобы содержать, наряду с такой армией, все больше чиновников и пенсионеров и выполнять все обещания, данные обитателям земли и неба, без «волшебной шкатулки» было не обойтись. Одни только расходы двора, в конце предыдущего царствования колебавшиеся от 250 тыс. до 300 тыс. ливров, в 1470 г. достигли 327 тыс. ливров, а в 1481 г. — 415.500.

Завоевания и конфискации, вероятно, позволили бы Людовику XI значительно повысить поступления с домена, но из-за отчуждений земель, какие он производил, эти поступления не превышали 100 тыс. ливров. На политические щедроты король расходовал также значительную часть доходов от эда и габели, причем сумма этих доходов не росла: из двадцати соляных амбаров деньги к концу царствования поступали только от семи.

Умножать ресурсы он рассчитывал за счет сбора тальи. Он сделал этот налог «непомерным и жестоким». С 1200 тыс. ливров в 1462 г. талья выросла в 1471 г. до 1900 тыс. ливров, в 1474 г. — до 2700 тыс. ливров, в 1476 г. — до 3200 тыс. ливров, в 1481 г. — до 4600 тыс. ливров и после подписания Арасского мира не опускалась ниже 3900 тыс. ливров[132].

Наконец, Людовик повысил некоторые дорожные пошлины и таможенные тарифы и прибегал ко всем старым приемам, от каких отказывались советники отца: он практиковал принудительные займы, торговал привилегиями, вымогал деньги из покупателей фьефов и выморочных владений, злоупотреблял чрезвычайными сборами, штрафами, конфискациями, реквизициями. Он «тратил все, что собирал»[133], о чем пишет Коммин.

В сфере финансов, как и во всей своей политике, он плюнул на правила поведения, какие усвоил Карл VII, и нарушил традиции экономного и умеренного управления, какие сложились во Франции к моменту его вступления на престол. Он насадил режим произвола.

II. Отношения с дворянством и городами. Экономическая политика

Людовика XI, как писал Жан де Руа, секретарь герцога Бурбона, «настолько боялись, что в его королевстве не было такого вельможи, даже среди вельмож его крови, кто бы чувствовал себя в безопасности, когда спал или отдыхал в своем доме». Тем не менее этот «страшный король» прибегал к силе, только когда усматривал для себя угрозу. Дворян, смирявшихся с необходимостью ему служить, он осыпал пенсиями, фьефами и должностями, а непокорных пытался сковать клятвами, либо требуя присяги на верность на знаменитом кресте святого Лауда, либо жалуя им цепь ордена святого Михаила, созданного им в 1469 г. по образцу Золотого руна герцогов Бургундских. Но в XV в. в системе ценностей феодалов клятвы не имели большого веса. Мятежников Людовик XI смирял силой. Он, вынужденный проявлять осторожность, пока был жив его брат и пока Карл Смелый оставался опасным, с 1475 г. взял реванш. Казни коннетабля Сен-Поля и герцога Немурского оказали устрашающий эффект, какого и желал король.

После смерти Карла Смелого ни один принц крови не был способен противостоять Людовику XI. Молодой герцог Орлеанский погружался в разгул, чтобы забыть о браке, к которому его принудили. Графы Ангулемский и Дюнуа в 1467–1468 г. умерли; их сыновья, пока Людовик XI был жив, вели себя тихо. Жан II, герцог Бурбон, за которым надзирали и которого изводили люди короля, с трудом сдерживался, но молчал. Лакей из королевской гардеробной Жан де Дуайя, которого в 1477 г. назначили бальи города Кюссе, сделал политическую карьеру, эксплуатируя недоверие короля к этому принцу: когда Жан II намеревался, по примеру предшественников, осуществить права, на исключительное обладание которыми претендовала монархия (судебное рассмотрение особых дел, пожалование грамот о помиловании, учреждение ярмарок, чеканка монеты и т. д.), его чиновники должны были являться в парламент, а для проведения важных судебных процессов в 1481 г. в Монферране стали устраивать «Великие дни». Когда чиновники молодого герцога Алансонского Рене тоже имели несчастье вызвать раздражение короля, Рене решил было удалиться к герцогу Бретонскому. Единственно за это преступное намерение он был арестован в 1481 г. и подвергнут заключению в Шиноне в зверских условиях: в течение трех зимних месяцев его держали «в железной клетке полутора футов в длину, из-за чего, по его словам, он лишился плеча и бедра». Что касается Анжуйского дома, то смерть, столько раз служившая замыслам Людовика, прежде него унесла старого Рене и его племянника графа Мэнского.

Король хотел получить все наследство обоих принцев: графство Мэн и герцогство Анжу, а за пределами королевства — герцогство Бар и графство Прованс, не говоря уже о правах на Неаполь, Сицилию, Арагон и Иерусалимское королевство. К моменту примирения с Людовиком XI в 1476 г. Рене вернул себе власть над Анжу, но, вероятно, с условием завещать его короне. Он хотел бы по меньшей мере обеспечить обладание Барруа за внуком, герцогом Лотарингским, но Людовик XI воспротивился этому и после смерти Рене, в 1480 г., присоединил герцогства Анжу и Бар к королевскому домену. Прованс, на который зарился герцог Лотарингский, тоже ускользнул от последнего и попал в руки Карла II, графа Мэнского, который не имел потомства и обещал сделать своим наследником Людовика XI. Кстати, к тому времени король уже несколько лет как приобрел в Провансе сторонника: Паламед де Форбен, председатель «Выдающегося совета» (Conseil éminent), получал от французского двора пенсию. Карл II умер в 1481 г., завещав Людовику XI Мэн и Прованс. Таким образом, все владения Анжуйского дома, кроме Лотарингии, отошли в домен короны, и королевство получило Марсель и Тулон.

На Юге победа королевской власти над вельможами была полной. Династия графов Арманьяка угасла со смертью Жана V, а Шарль д'Арманьяк, виконт Фезансага, не ладивший с людьми короля, с 1471 г. оказался в Бастилии. Владениями графа Фуа управляла Мадлен Французская. Ален, сир д'Альбре, был слугой и «кумом» короля. Правда, мелкое южное дворянство осталось непокорным и склонным к грабежам, и Ажене в книге записей командора Бернара Гро выглядит местностью, охваченной ужасными беспорядками. Людовик XI и его парламенты не смогли полностью обуздать это старинное бедствие — частные войны.

Существовал еще один полностью независимый феодальный дом — Бретонский. Франциск II в 1479 г. отказался давать королю войска для завоевания Фландрии. Людовик XI, который его «ненавидел»[134], разместил на бретонских границах солдат, а поскольку у Франциска было только две дочери, король за 50 тыс. экю купил права дома Блуа на герцогство. В 1481 г. герцог Бретонский подписал союз с Максимилианом и королем Англии; теперь ко всем сторонникам Франции в герцогстве относились как к врагам государства. Таким образом, Людовику XI не удалось окончательно разгромить высшую знать, равно как избавиться от походов мелкопоместных дворян-разбойников. Он продолжил, проявляя больше ловкости и применяя больше насилия, дело предшественников, но завершить его не смог.

Бюргерство в этом оказывало королю очень эффективную поддержку. Города помогали ему расстраивать планы феодальных коалиций, стеречь его политических узников, следить за кознями дворян, останавливать их армии. В больших фьефах и даже за границами королевства они более чем когда-либо были центрами монархической и французской пропаганды: так, в Савойе Людовик XI смог создать свой протекторат именно благодаря горожанам. Ведь в самом деле города находили в нем всегда готового защитника от феодальных насилий, а присоединение к королевскому домену было для них гарантией если не независимости, то как минимум безопасности. Людовик XI в письмах и частных беседах не скупился на лесть и обещания горожанам. В 1473 г., принимая делегатов города Амьена, он приказал, чтобы его оставили с ними наедине, сказав: «Я хочу говорить со своими добрыми друзьями из Амьена — не как с послами, а как с друзьями».

Впрочем, от своих «друзей» он требовал многого. Займы, чрезвычайные поборы, непрестанные реквизиции, о которых мы говорили, ложились бременем прежде всего на горожан. Опека королевской власти над добрыми городами стала в царствование Людовика XI намного плотней. Король часто посягал на прерогативы муниципалитетов в сферах финансов, юстиции, общественных работ, даже простой охраны порядка и нарушал сами муниципальные уставы, присваивая себе право урезать или отменять местные вольности и назначать мэров по своему выбору. «Мэрии, законы и состав эшевенов, — заявлял он, — мы можем обновлять, создавать и распоряжаться ими по своему произволу и желанию, без того чтобы кто-либо мог судить об этом».

Когда Людовик преобразовал учреждения некоего города, это делалось почти всегда с тем, чтобы разделить в нем власть между королевскими чиновниками и несколькими семействами богатых бюргеров, верность которых себе он обеспечивал аноблированием и всевозможными милостями. В Лиможе, например, он отнял у ремесленников особое право участвовать в муниципальных выборах — теперь это стало привилегией корпорации из ста нотаблей. Он ненавидел демократическое управление, не любил «общие собрания больших сообществ», на которых толпа подпадает под влияние «нескольких неблагонамеренных людей». Его называли «королем простолюдинов»; это в корне неверно: между ним и простонародьем никакой симпатии не было. Ремесленники поднимали восстания в городах против королевских налогов, а король их безжалостно подавлял при помощи муниципальной аристократии. Людовик XI был не более чем королем бюргеров — зажиточных бюргеров, которые давали ему деньги, не жалуясь.

Одна из главных целей его экономической политики заключалась в том, чтобы сделать богаче и сильней класс купцов и цеховых мастеров. С инициативностью, властностью и упорством, каких никогда не проявляли предшественники, он занимался организацией труда, оказывал покровительство разным отраслям промышленности, создавал рынки сбыта и организовал перевозку товаров. Его многочисленные ордонансы, касавшиеся ремесел, в основном были направлены на то, чтобы защищать хозяев от рабочих, сохранять должности мастеров за привилегированными семействами, наконец, ограничивать свободный труд к выгоде цеховой системы. Очень старавшийся, как мы видели, советоваться со «сведущими людьми», король прежде всего прислушивался к парижским хозяевам. В 1475 г. он созвал в ратуше собрание, где вместе с его советниками заседали парижские бюргеры и купцы; эта комиссия разработала устав для сукноделия, который был обнародован в 1479 г. как «общий и вечный» ордонанс, действительный для всего королевства. Таким образом Людовик XI намеревался подчинить суконщиков всей Франции одним и тем же правилам. В его управлении покровительству всегда сопутствовал деспотизм и уже возникала тенденция нового времени — к административному единообразию.

Тем не менее он обладал слишком гибким умом, чтобы в подобной сфере проводить «политику принципов», и, как всегда, умел приспосабливаться к обстоятельствам. Чтобы развивать во Франции производство шелка, он пригласил итальянских рабочих, которых в 1467 г. поселил в Лионе, и не навязывал им цеховых ограничений. Король мечтал, чтобы шелкоделием занялись все бездельники: «Как служители церкви, дворяне, монахини, так и прочие, кто ныне празден, — писал он, — обретут в этом деле почетное и полезное занятие». Потерпев неудачу в Лионе, он перевез итальянцев и их мастерские в Тур, и, несмотря на неприязнь турцев, новая мануфактура стала процветать.

Ордонанс Людовика 1471 г. о рудниках был одновременно очень тираническим и очень либеральным: он обязывал владельцев разрабатывать свои залежи под страхом лишения прав и учреждал для контроля ведомство главного смотрителя рудников, руководство которым поручал деятельному Гильому Кузино; но он освобождал от налогов и дозорной службы мастеров и рабочих, в том числе иностранцев, ведь самыми умелыми были немецкие рабочие.

Извлекать выгоду из всех национальных ресурсов, чтобы обогащать подданных и казну и не позволять наличным деньгам утекать из Франции, — таков был принцип торговой политики Людовика XI. Торговлю пряностями монополизировала Венеция; он собрал караван судов, чтобы послать за этим товаром в Александрию, и в конечном счете бросил своих корсаров против флота венецианцев, виновных одновременно в том, что они мешали его гегемонистским планам в Италии и что вели продажи во Франции, ничего не покупая. После тщетной попытки воскресить мертвый город Монпелье и создать большой порт в Коллиуре король с радостью захватил Марсель, рассматривая его как место, откуда можно было развозить средиземноморские товары по всей Северной Европе. Чтобы оживить внутреннюю торговлю, он основал великое множество ярмарок и рынков. Монарх запретил подданным ездить на женевские ярмарки, присуждал нарушителей к огромным штрафам и тем самым добился разорения этих ярмарок к выгоде лионских. Но он не был непримиримым сторонником протекционизма: всевозможными милостями привлекал во Францию иностранных купцов и вернул Бордо процветание, согласившись терпеть там английских негоциантов. Одним из самых его горячих желаний было политическое и экономическое примирение Франции и Англии. Когда благодаря его вмешательству в 1470 г. вновь сел на трон Генрих VI, Людовик XI поспешил договориться с ним о перемирии и подписать договор о свободной торговле, а два купца из Тура получили официальное поручение сопровождать посольство с грузом «пряностей, золотой парчи и шелка, тканей и прочих товаров», чтобы англичане могли рассмотреть эти продукты и «тем самым узнали, что и французские купцы способны их поставлять, как и прочие народы». После договора в Пикиньи Людовик XI и Эдуард IV заключили торговое соглашение.

В 1461 г. королевство находилось в очень жалком состоянии. Оставил ли его Людовик XI более процветающим? При всех жалобах бюргеров представляется бесспорным, что в его царствование большинство крупных городов, несмотря на изнурительное бремя королевских требований, отчасти поднялись из руин и некоторые, как Амьен и Орлеан, даже достигли благополучия, какого никогда прежде не знали. О сельской местности того же сказать нельзя. Людовику XI, далекому от забот о смягчении участи крестьян, как-то пришла мысль переложить все подати на них, чтобы освободить от таковых свои добрые города, и его остановило только опасение «поставить под угрозу свои доходы». Коммин думал прежде всего о сельских жителях, мучимых фиском, угнетаемых солдатами, когда писал о своем желании, чтобы государи «имели больше жалости к народу»[135].

За неимением жалости Людовик XI обладал здравым смыслом и в конце царствования решил отныне позволить подданным жить в мире, а самому трудиться изо всех сил, какие у него оставались, ради роста национального богатства. Он хотел побудить купцов королевства учредить компанию стоимостью «в сто тысяч ливров и более, чтобы торговать на Левантийском море и в других местах, и построить великое множество галер, нефов и прочих судов, дабы в его королевстве велась торговля, а иностранцы о нем более бы не знали»[136]. За несколько недель до смерти он разрешил служителям церкви, дворянам и королевским чиновникам заниматься торговлей и объявил о намерении отменить внутренние дорожные пошлины. Неимоверное разнообразие мер и весов представлялось ему пагубным для торговли, и король заявил о готовности ввести во всей Франции единые меры и веса. Точно так же для улучшения правосудия, вызывавшего столько жалоб, он видел только одно средство — унификацию кутюм[137]. Воплотить в жизнь столь обширные планы было, разумеется, не в его силах. Во всяком случае, эти планы окончательно выявляют характер и представления этого своеобразного короля, обладавшего душой настоящего революционера.

III. Людовик XI и церковь

По отношению к французской церкви Людовик XI проявлял циничную бесцеремонность. Для его внешней политики, особенно в Италии, и даже для внутренней политики было важно, чтобы папа не питал к нему враждебность; с другой стороны, Прагматическую санкцию 1438 г. создали советники парламента, магистры университета и прелаты с независимым характером, и по всем этим причинам ему было трудно смириться с ее существованием, хотя Карлу VII Прагматическая санкция не мешала фактически подчинить себе галликанскую церковь. Наконец, статья, позволявшая «принцам королевства» обращаться к выборщикам с «благожелательными просьбами» в пользу своих креатур, как казалось ему, предоставляет знати опасное влияние, и он полагал, что режим конкордата имеет преимущество, обеспечивая королевской власти контроль над карьерным ростом всех служителей церкви. То есть у него были мотивы отменять Прагматическую санкцию. Но были и мотивы сохранять ее: король боялся злоупотребления оговорками, экспектативами и аннатами, а также «вывода монеты» (évacuation des pecunes) из Франции в Италию; передача судебных дел в римскую курию его тоже не устраивала; и потом, такому королю, как он, могло быть нелегко договориться со столь авторитарными понтификами, как Пий II (ум. 1464), Павел II (ум. 1471) и особенно Сикст IV, человек алчный, грубый и коварный, который относился к своему возведению на Святой престол как к получению возможности обогатиться для себя и племянников и стал проводить политику, называемую «непотизмом». Поэтому Людовик XI то отменял, то восстанавливал Прагматическую санкцию в зависимости от обстоятельств, и в его царствование французское духовенство никогда не знало, при каком режиме живет и кто должен жаловать бенефиции. Правилом теперь стал лишь королевский произвол.

По вступлении на престол Людовик легко позволил легату Жану Жуффруа убедить себя, что должен уничтожить сделанное отцом, и в посланиях от 27 ноября 1461 г., в выражениях, очень оскорбительных для авторов Прагматической санкции, которых он обвинил в том, что они возвели в королевстве «храм распутства», заявил, что возвращает Святому престолу «абсолютное владычество, свободную юрисдикцию и неограниченную власть» над галликанской церковью. Но Пий II не выполнил обещания, какие дал королю легат, и отказался поддержать французскую политику в Италии. Помощь, которую он оказал герцогу Франциску II в деле о регалии бретонских епископов, окончательно поссорила его с Людовиком XI. Тот повел разговоры о правах короны, о «власти своего парламента» и о созыве будущего собора (письма и эдикты за май 1463 г., февраль и июнь 1464 г.), когда Пий II умер.

Ордонанс, изданный 10 сентября 1464 г., во время восшествия на престол Павла II, запрещал экспектативы, а вскоре Людовик XI благосклонно принял записку Тома Базена и ремонстрации парламента насчет отмены Прагматической санкции, отмены, губившей королевство в материальном и духовном отношениях: за три года, по суровым заявлениям парламента, Рим вывел за пределы Франции столько денег, что на мосту Менял, «где обычно обитали менялы, теперь обитают одни шляпники и изготовители кукол». Но тем временем началась война Лиги общественного блага. Участие епископов-«прагматиков», Тома Базена и Гильома д'Аркура, в мятеже, необходимость искать повсюду поддержки против Месье Карла и его союзников, а позже вступление Карла Смелого на трон герцога Бургундии не оставили Людовику XI выхода: он отозвал эдикты 1463–1464 гг. и в 1467 г. снова отменил Прагматическую санкцию. Его генеральный прокурор в парламенте выразил протест — и потерял свою должность. Впрочем, король про себя радовался этому протесту, готовившему почву для крутого поворота, который и в самом деле едва не случился в конце понтификата Павла II.

Нуждаясь в папе Сиксте IV для того, чтобы помешать заключению брака между Месье Карлом и наследницей Бургундии, Людовик XI в 1472 г. вступил с ним в переговоры о конкордате и пригласил во Францию проповедника крестового похода на турок, кардинала Виссариона. Но Месье Карл уже успел умереть, когда конкордат был подписан, так что король решил, что выполнять последний совершенно незачем, и Виссарион ничего от него не добился для священной войны. Тогда, как, впрочем, и в другие времена, король всерьез не думал о поддержке дела крестоносцев. Сплочение христиан против турок, отмена Прагматической санкции — все это для него было только словами, какие в некоторых случаях полезно произносить.

Созыв вселенского собора тоже был жупелом, которым он время от времени размахивал. Сикст IV, недовольный, что конкордат 1472 г. не выполняется, отказался жаловать кардинальский пурпур кандидатам, угодным Людовику XI, и возвел епископа Авиньонского в архиепископы, не посоветовавшись с королем; а ведь Людовик XI уже сделал протекторат над папскими владениями во Франции плотней, чем тот был при его предшественниках, — он воспринимал авиньонцев почти как собственных подданных. 8 января 1476 г. он предписал прелатам королевства готовиться к собранию в Лионе, где в ближайшее время будет созван вселенский собор ради пресечения «вопиющих случаев симонии, провинностей и злоупотреблений», пятнающих церковь; в тот же день он запретил бенефициаристам покидать королевство без его разрешения и назначил комиссаров, которые должны были не допускать публикации булл, противоречащих «привилегиям, вольностям и свободам галликанской церкви». В ответ папа в марте 1476 г. отправил легатом в Авиньон своего племянника Джулиано делла Ровере вместо кардинала Бурбона. Джулиано делла Ровере, будущий Юлий II, был человеком настолько ловким, что сумел успокоить Людовика XI и даже стать его «весьма дорогим и большим другом». Но милость, проявленная Сикстом IV к Максимилиану Австрийскому, и дело Пацци вновь разожгли конфликт между королем Франции и Святым престолом. 15 сентября 1478 г. Людовик XI созвал в Орлеане собор галликанской церкви; прелаты и богословы выразили там протест против «выкачивания монет и против прочих злоупотреблений, какие в римской курии творят те, кто держит нашего святого отца в своих руках», и потребовали созыва вселенского собора.

Сикст IV, как мы видели, не дрогнул перед этими угрозами. Тем не менее Орлеанский собор не заслуживает забвения, потому что он показал, до какой степени Людовик XI подчинил себе духовенство. Правда, некоторые прелаты не откликнулись на призыв короля; он заявил, что «недоволен» ими, и 10 октября написал канцлеру: «Составьте повеления, чтобы их светские владения были переданы в мои руки, ибо не должно быть никого, кто бы в этом деле отступался». Никогда французская церковь не знала столь деспотичного обращения. Мы видели, что Балю и Аранкура отправили в заключение без суда, потому что король не хотел проведения процесса в римской курии. В 1480 г. он заточил в Консьержери благочестивого епископа Кутансского Жоффруа Эрбера, виновного в том, что был главным советником герцога Бурбона. Чтобы не попасть под подозрение, следовало быть сервильным, как Жан Эберж, епископ Эврё, о котором король сказал: «Пока этот епископ — славный малый; не знаю, каким он станет в будущем, [а теперь] он постоянно занят у меня на службе». Даже Парижский университет смиренно согласился включить королевских чиновников в состав собственной администрации. Что касается инквизиции, Людовику XI в его королевстве она была неугодна: инквизиторы, преследовавшие в Дофине вальденсов, получили приказ остановиться, дела о ереси следовало передать в Большой совет, и им пришлось прибегнуть к уловкам, чтобы продолжить свое дело.

Можно догадаться, какая свобода, даже в периоды, когда Людовик XI столь громогласно говорил о правах галликанской церкви, была предоставлена капитулам и монастырям для назначения пребенд и выбора соответственно епископа или аббата и насколько в своих решениях король мог считаться с духовными интересами церкви[138]. Он посмел сделать архиепископом Бордоским Артюра де Монтобана, убийцу Жиля Бретонского. Он то просил назначения на церковную должность у папы и запрещал выборщикам вмешиваться, то давал им настоятельную «рекомендацию», порой для ее подкрепления посылая отряд тяжелых кавалеристов и вольных лучников. Нуждаясь в верном человеке на должности епископа Анжера, «города, каковой весьма необходим и находится в пограничной местности», король 13 мая 1479 г. написал каноникам:

Аббаты, как и епископы, должны были назначаться по его усмотрению, и его протеже собирали скандальное множество крупных бенефициев. Узнав, что аббат Ле-Бека болен, он заранее рекомендовал монахам кандидатуру своего исповедника, епископа Авраншского, и присовокупил: «Не будьте столь неразумны, чтобы избрать кого-либо иного или просить за кого-либо иного, кроме оного нашего исповедника»[139]. В 1479 г. при завоевании Франш-Конте Людовик хотел отдать аббатство Сен-Пьер в Мелёне архиепископу Безансонскому. Когда монахи позволили себе выбрать аббата из своей среды, в монастырь проникли сержанты маршальского прево, переодетые крестьянами, и похитили нового избранника, который был отправлен в турскую тюрьму «связанным по рукам и ногам, как вор».

В три последних года жизни Людовик XI уже не заговаривал о Прагматической санкции и достиг полного согласия со Святым престолом как в пожаловании пребенд, так и в итальянских делах. Его друг Джулиано делла Ровере, еще раз прибывший в качестве легата, добился освобождения Балю (20 декабря 1480 г.) и Аранкура. Незадолго до этого Людовик XI едва не умер. Теперь первой его заботой стало любыми средствами оттянуть неизбежную расплату, «ведь ни один человек не боялся так смерти и не делал столь многого, чтобы избежать ее, как он»[140]. Сикст IV послал ему лоскут кожи святого Антония Падуанского, «антиминс, на котором служил мессу святой Петр»[141], и множество других реликвий, разрешил помазаться миром из святой реймсской склянки, велел отшельнику Франциску Паолийскому отправиться в Плесси-ле-Тур и тем самым смог добиться от умирающего короля всего, чего хотел.

В 1479 г. Коммин, вернувшись из посольства во Флоренцию, нашел Людовика XI «состарившимся»[142]. В том же году миланский посланник Висконти писал, что король недавно долго болел и его стараются не «выводить из себя». «Каждый день, — добавлял Висконти, — он становится все более нелюдимым и, как все старики, кончина которых близится, более раздражительным». Послу было нелегко добраться до него: «Его означенное величество приказал изготовить великое множество очень острых подметных каракулей, каковые он велел разбросать по дорогам, ведущим к его убежищу, кроме одной, очень узкой и очень неудобной, где находятся его охранники, чтобы никто не мог приблизиться».

Этим убежищем был замок Плесси-ле-Тур, стены которого щетинились башенками, остриями и железными решетками. Людовик XI, особенно с 1482 г., затворился там, постепенно удалил от себя советников и терпел рядом только людей низкого происхождения, которым предстояло потерять все в день, когда его не станет. С ним «никто не виделся и не вступал в разговоры, кроме как по приказанию короля»[143]. Он не доверял даже своей дочери Анне и зятю Божё, а также маленькому дофину, которого велел строго охранять в Амбуазе. Зная, как его ненавидят магнаты и даже многие «малые» люди, король опасался, как бы его не пожелали взять под опеку «под предлогом, что его рассудок не в порядке»[144]. Чтобы вводить в заблуждение тех, кто еще имел доступ к нему, он отказался от пурпуанов из грубого сукна и скрывал свою худобу под роскошными длинными одеяниями из малинового атласа. «Он заставил говорить о себе в королевстве больше, чем когда-либо раньше, и поступал так из страха, как бы его не сочли умершим»[145]. Он смещал чиновников, разжаловал военных, предпринимал все новые «жестокие наказания», давая знать, что он жив. Поэтому «собственные подданные трепетали перед ним, и что бы он ни приказал, выполнялось сразу же, беспрекословно и безоговорочно»[146]. За рубежом его дипломатия никогда не была столь активной и столь успешной: без конца прибывали посольства, прося аудиенции у всемогущего короля, и «казалось, будто вся Европа для того только и создана, чтобы ему служить»[147].

Добровольно заточив себя в «тесной тюрьме»[148] Плесси, Людовик XI оценивал величие своих поступков: он уничтожил Бургундский дом, победил «великие происки, измены и заговоры» знати, а аннексия Франш-Конте, Прованса и Руссильона раздвинула старые границы королевства, «каковое королевство мы, — писал он, — благодаря Богу и предстательству преславной и преблагой Девы Марии, его матери, столь хорошо содержали, защищали и возглавляли, что увеличили и расширили его со всех сторон, проявляя великую заботу, участие и ревностное старание». Ни память о столь многочисленных судебных убийствах, спешных расправах, насилиях и коварствах, ни ощущение своей непопулярности не смущали его; он повторял: «Мы не утратили ничего из короны, но увеличили и расширили оную»[149]. Совесть упрекала его только за то, что он слишком жестоко покарал Немура, а разум — за то, что в начале царствования он отстранил почти всех добрых советников отца: 21 сентября 1482 г. он созвал в Амбуазе собрание сеньоров и советников, где взял с дофина обещание не повторять этого неблагоразумного поступка.

Незадолго до этого Людовик XI совершил паломничество к святому Клавдию, чтобы просить у праведника даровать ему здоровье, и дал монахам аббатства Сен-Клод виноградник в Бургундии, специально, чтобы обеспечить «хорошее состояние своему желудку». Он чувствовал себя обреченным, но, как отмечал Коммин, «его крепкое сердце не сдавалось»[150]. Король страдал водянкой и перенес два приступа паралича, в 1480-м и в 1481 г. Наконец, справедливо или нет, он считал, что болен проказой, коль скоро в 1483 г. заказал два средства, какие рекомендовали для исцеления прокаженных: кольцо святого Зиновия, флорентийскую реликвию, и кровь черепах с островов Зеленого Мыса. Все эти недуги он сносил не жалуясь и просил только об одном: жить, чтобы продолжать царствовать. Людовик окружил себя множеством астрологов, врачей и шарлатанов и щедро платил им за прогнозы и панацеи. Своего первого медика, грубого и алчного Жака Куатье, он сделал одним из самых богатых и могущественных лиц королевства. Но прежде всего монарх расточал дары своим небесным покровителям, не оставив всему духовенству королевства иных занятий, кроме как служить мессы и ходить крестным ходом. Он заставил прибыть в Плесси двух святых, молитвы которых слыли всесильными, — брата Бернардина из Дуллана и калабрийского отшельника Франциска Паолийского.

25 августа 1483 г. Людовик вынужден был лечь в постель, и хотя он просил свое окружение, «чтобы ему не говорили о смерти и не произносили этого страшного слова», Куатье ему сказал: «Пришел ваш конец»[151]. «Король, — добавляет Коммин, — стойко выслушал этот жестокий приговор и держался вплоть до смертного часа как никто другой, кого мне приходилось видеть умирающим»[152]. Он послал сыну печати, охотничий двор, соколиный двор, часть лучников из своей охраны; передал сиру де Божё «все королевские полномочия и обязанности», попросил, чтобы юного Карла ограждали от дурных советов и чтобы пять-шесть лет избегали всякой войны. По его приказу Пьер де Божё без дальнейшего ожидания выехал в Амбуаз. Людовик XI позволил войти в свои покои также Пьеру де Рогану, маршалу де Жье, — это был один из бретонцев, которых он привлек к себе на службу, все еще питая к ним недоверие; когда Пьер де Роган предложил ему укрепляющее средство, «король сказал, что не хочет этого и что в Бретани у него слишком много друзей». Он говорил, как об этом сообщает Коммин, «столь ясно, как если бы никогда не был болен»[153], и «речь его все время была вразумительной»[154]. Чередуя политические наставления с молитвами, король говорил, непрерывно говорил до тех пор, как уста ему сомкнула смерть, что произошло 30 августа около семи часов вечера. По его желанию прощальная церемония была очень скромная, и похоронили его не в Сен-Дени, а в церкви Клери, которую он основал в честь Богоматери, своей повелительницы.