Целебный яд

Глава I

Девять лет спустя. Одинокий путешественник покидает Лондон.

Прошло девять лет со дня совещания в кабинете генерал-губернатора на острове Яве. Ван Меркус уже вышел в отставку.

Карл Хасскарл для восстановления своего здоровья, расшатанного тяжелым тропическим климатом Голландской Индии, в марте 1844 года выехал в трехлетний отпуск на родину. В апреле того же года он увиделся с Лотти Браун и вскоре женился на ней.

В Европе он поселился в Дюссельдорфе, где развил большую научную деятельность. Позднее он сделал попытку снова вернуться на работу на Яву и второй раз пересек океан. Но эта попытка кончилась неудачей. Новый генерал-губернатор содействия ему не оказал, заставил его подать в отставку и вернуться на родину.

Отрицательное отношение генерал-губернатора к Хасскарлу было вызвано происками какого-то тайного недоброжелателя, не желавшего допустить его возвращения в ботанический сад в Бейтензорге. Кто был этот закулисный враг, Хасскарлу дознаться так и не удалось.

Семья Карла быстро увеличивалась: в 1852 году у него уже было четыре дочери. Он был вполне счастлив в семейной жизни.

Однажды, совершенно неожиданно, он получил письмо с голландским почтовым штемпелем.

Это письмо изменило ход жизни Хасскарла.

— Ваше превосходительство, я ваше письмо получил и прибыл в ваше распоряжение. — Хасскарл был взволнован, и голос его немного дрожал. Виски его тронула седина. Проведенные в колониях годы наложили свой отпечаток на этого сорокалетнего человека.

Разговор происходил в Гааге, в кабинете министра колоний Нидерландов.

Министр Пахуд смотрел на Хасскарла с любопытством. Он вспоминал связанные с его именем полузабытые дела. На столе перед ним лежал извлеченный из пыльных архивов доклад бывшего яванского генерал-губернатора Меркуса.

Пахуд внимательно разглядывал стоявшего перед ним худого человека с проседью в волосах, высоким лбом и ясными серо-голубыми глазами. Волевой взгляд свидетельствовал о решительности и твердости характера, и это понравилось министру. „Так значит, вот он какой, этот Хасскарл!“ — думал Пахуд.

— Присядьте, пожалуйста! — сказал он и жестом руки указал на ближайший стул.

Хасскарл сел.

— Известно вам, зачем я вас пригласил?

— Нет, ваше превосходительство.

— А вот другим известно, и это очень досадно… Никто не должен был знать! На пятьдесят процентов успех дела зависел от сохранения его в тайне! — Пахуд подал Хасскарлу газету.

— Прочтите, и вам все станет ясно. — В голосе министра прозвучала нотка досады.

В руках Хасскарла оказалась выходящая в Гамбурге известная газета. Он развернул ее и прочел:

„Чтобы обеспечить себе необходимое количество хинной коры для производства хинина, голландское правительство решило во что бы то ни стало добыть саженцы и семена хинного дерева. Как известно, хинное дерево растет только в Перуанских Андах и вывоз его запрещен правительством Перу под страхом смертной казни.

Для выполнения своего намерения голландское правительство остановилось на немецком натуралисте Карле Хасскарле из Дюссельдорфа, который много лет провел на Яве и хорошо знаком с природными и климатическими условиями этого тропического острова. Голландское правительство намеревается развести культуру хинного дерева именно на этом острове. Хасскарлу поручено организовать похищение саженцев и семян хинного дерева из Перу“.

Карл положил газету на письменный стол министра.

— Как это могло случиться?.. — в недоумении спросил он.

— Как видите, все может случиться. Кто мог выдать тайну, этого мы пока еще не знаем. О нашем проекте знали только несколько человек… Кто мог совершить это предательство?.. — как бы говоря с самим собою, повторил Пахуд и в раздражении ударил кулаком по столу. В тишине просторного кабинета чуть слышно звякнули его золотые аксельбанты.

— Так вы, значит, пригласили меня в связи с этим делом, ваше превосходительство?

— Да, я хотел знать, приняли бы вы такое предложение?

— Ваше превосходительство! Я знаю, что такое малярия. Своими собственными глазами я видел страдания тысяч людей. Я был бы величайшим негодяем и трусом, если бы отказался его принять. Я давно дал себе честное слово сделать все, что в моих силах, и от своего слова я не отступлюсь.

— Жаль, что вы уже не можете взяться за выполнение этой задачи!

— Почему?

— Потому что тайна раскрыта, и еще на самой границе Перу вы будете схвачены и брошены в тюрьму, и никто не будет в состоянии вам помочь.

Хасскарлу был ясен смысл сообщения гамбургской газеты: какой то неизвестный противник хотел помешать намерениям голландского правительства и одновременно с этим лишить его возможности возложить эту важную задачу на Хасскарла… Ах так? Ну, посмотрим!

Его осенила блестящая мысль:

— Мне кажется, ваше превосходительство, что мы можем перехитрить нашего тайного врага!

— Каким образом? — быстро спросил министр.

— Я поеду под чужим именем! По всему свету, во всех направлениях разъезжает столько людей! Будет ли иметь какое-нибудь значение, если в Перу поедет одним человеком больше?

— Но вы понимаете, какой это риск?

— Если я выйду победителем, выиграют миллионы страждущих, ваше превосходительство. Кто не рискует, тот не побеждает! А это дело больше других стоит того, чтобы ради него пойти на риск.

— Правительство Нидерландов не забудет ваших заслуг, не забудет вашего геройского поступка! — воскликнул Пахуд, но Хасскарл его уже не слышал, Взгляд его был устремлен куда-то вдаль, в неизвестность. Он стоял, сжав кулаки, с горящими глазами, казалось, что он забыл о времени, месте и вообще обо всем его окружающем…

Министр поднялся из-за стола и пожал ему руку. Хасскарл ответил крепким рукопожатием. Оба молчали. Общее дело как-то сразу их сблизило, но каждый понимал его по-своему: один хотел своим поступком облегчить людские страдания, а другой рассчитывал, что этот подвиг укрепит и усилит власть и могущество державы, которой он служил. Оба молчали, чтобы не выдать своих мыслей.

Министр первым вернулся к действительности, он привычным любезным тоном, слегка дотронувшись до плеча натуралиста, сказал:

— Итак, тайна дорогой, мой друг, абсолютная тайна! Желаю вам успеха и надеюсь, что мы снова встретимся здесь, в Голландии!

В первых числах ноября того же года на корабле „Ла-Плата“ заканчивались последние приготовления перед отплытием из лондонского порта. Все вокруг, как серой пеленой, было окутано густым туманом. Он покрывал черные грязные воды Темзы, стлался по берегу, заволакивал многочисленные корабли мирового порта, расползался по узким и шумным улицам огромного города.

Со стороны реки доносились гудки сирен и удары в колокола, которыми корабли подавали друг другу сигналы. Эти, гулко отзывавшиеся в тумане звуки, смешивались с громкими человеческими голосами.

— Эй! кто там?

— Гляди в оба, черт бы тебя побрал! Разве не видишь, куда прешь? Ослеп, что ли?

Обыкновенно такие слова сопровождались звучным морским ругательством, скрипом рулевого колеса, плеском парусов или пыхтением паровой машины. Из тумана выплывал неясный силуэт корабля с фантастическими очертаниями и тут же исчезал, как призрак.

На „Ла-Плате“, как и на большинстве кораблей, пересекающих океан, была поставлена паровая машина, однако оставались и мачты с парусами. Очевидно, собственник судна не вполне доверял машине и из предосторожности оставил и старомодные паруса. Если с этой дьявольской машиной что и случится, корабль сможет продолжать свой путь с помощью тысячелетиями испытанной силы ветра!

„Ла-Плата“ принимала последних пассажиров.

Носильщики внесли багаж одного из них, обладавшего большим количеством чемоданов и портпледов. Он, очевидно, собирался в долгое путешествие. К каждому месту багажа была прикреплена карточка:

И. Р. МЮЛЛЕР

гор. Кассель, Германия

Путешественник, человек лет сорока, был худ, выше среднего роста, и его волосы были чуть тронуты сединой. Он был в хорошо сшитом спортивном костюме и толстых гетрах из желтой кожи.

Корабельный слуга провел его в одну из кают первого класса и в несколько приемов перенес туда весь его багаж.

— Не угодно ли еще чего-нибудь, сэр? — спросил он.

— Нет, благодарю, — ответил путешественник на плохом английском языке.

Слуга поклонился и вышел. Пассажир осмотрелся и остался доволен каютой. Он набросил на плечи непромокаемый плащ из добротного английского сукна и медленно поднялся наверх.

Корпус „Ла-Платы“ слегка подрагивал от работы машины и движения гребных колес[20]. На палубе было шумно. Пассажиры прощались с близкими, махали платками.

Последние провожающие сошли на берег. Трап медленно поднялся. Пароход дал пронзительный свисток, потонувший в густом осеннем тумане.

В воде забили лопасти колес, и „Ла-Плата“ отчалила от пристани. Осторожно пробираясь между заполнявшими порт многочисленными кораблями и лодками, она сделала большой крюк и по течению Темзы взяла полным ходом курс на юго-восток.

Корабль отправился в дальнее плавание через Атлантический океан, к берегам Америки.

Мюллер стоял на палубе в полном одиночестве. Никто его не провожал, никто не помахал ему платком на прощанье.

Он был всецело погружен в свои мысли. Ему казалось, что он перенесся на пятнадцать лет назад, что он не в Лондонском порту, а в Роттердаме, и что корабль называется „Голландия“, а не „Ла-Плата“.

Мюллер спустился по лесенке в свою каюту…

Глава II

Знакомство с перуанским торговцем. Появление желтой гостьи.

Выбравшись из устья реки Темзы, „Ла-Плата“ вышла в океан и взяла курс на запад. Из-за густых туманов, стоявших в Ла-Маншском проливе, отделяющем острова от французских берегов, корабль должен был продвигаться чрезвычайно осторожно, чтобы избежать подводных скал.

Скоро большие волны Атлантического океана стали биться о борта, Ла-Платы“ и осыпать ее палубу солеными брызгами. Машины равномерно стучали, боковые колеса безостановочно вертелись, и корабль шел все дальше и дальше. Где-то справа, далеко позади, остались берега Ирландии.

На палубе было холодно и сыро.

Пронизывающий ветер дул из всех щелей. Большую часть дня пассажиры проводили в каютах или же в общих помещениях за чашкой горячего чая или грога. Они играли в карты или читали книги, взятые из большой корабельной библиотеки.

Мюллер все время проводил в каюте, погруженный в чтение большого количества взятых с собою книг. Это были описания тропических стран и главным образом Южной Америки, или же книги о путешественниках, побывавших в прошлом в этих краях. Большинство книг было посвящено описанию республики Перу и ее природных условий. Кроме того, Мюллер усиленно занимался изучением испанского языка. В каюте среди книг с цветными иллюстрациями, изображающими тропических животных и растения, были разбросаны учебники и словари.

Иногда, закутавшись в свой плотный плащ, Мюллер часами простаивал на палубе, устремив взгляд вдаль. Временами по его телу пробегала дрожь. Стоял ноябрь — предвестник близкой зимы…

— Кажется, и вы едете далеко? — заговорил кто-то с Мюллером на плохом немецком языке.

Мюллер обернулся. За ним, запахнувшись, как и он, в черный плащ, стоял худой, смуглый человек лет тридцати пяти.

Незнакомец поклонился.

— Мануэль де Миранда, — представился он.

— Чем могу служить? — сдержанно спросил его Мюллер.

— Здесь так скучно, что человеку хочется с кем-нибудь поболтать, — словоохотливо ответил смуглый пассажир.

— Почему вы со мною заговорили по-немецки? Откуда вы знаете, что я немец? — все так же недоверчиво спросил Мюллер.

— А это по всему видно. Во-первых, об этом можно узнать по спискам пассажиров у капитана, а во-вторых, прочитать на карточках на вашем багаже.

Мюллер незаметно вздохнул, и впервые легкая усмешка показалась на его губах.

— А я об этом не подумал. Значит, мое имя вам уже известно и мне незачем представляться, но где вы научились немецкому языку?

— Свои скромные познания немецкого языка я приобрел в Гамбурге, где в течение одного года был сотрудником нашего консульства.

— Простите, вы же испанец? Так по крайней мере мне кажется, судя по вашей фамилии, — заинтересовался Мюллер.

— Я действительно испанского происхождения, но мы, перуанцы, никогда не называем себя испанцами, герр доктор, — ответил пассажир. — Перу независимая страна, для которой Испания — только история, так же, как и инки для нас не более, как историческое понятие.

— А куда же вы теперь едете?

— Возвращаюсь в Перу. Европейский климат мне не подходит, а кроме того, мои торговые интересы заставляют меня как можно скорее вернуться на родину. А вы куда едете?

— Тоже в Перу.

— Какое совпадение! Быть может, мы встретимся с Вами где-нибудь у меня на родине. В Лиме каждый укажет дом Мануэля де Миранда. А с какой целью, разрешите спросить, вы предприняли это путешествие? — продолжал допытываться де Миранда.

— Я еду с научной целью. Хочу изучить растительный мир Перу и, в частности, флору на вершинах Кордильер.

— Значит мы едем вместе. Я совершенно правильно назвал вас „доктором“.

— Но я вовсе не доктор!

— Вы, безусловно, сделаетесь доктором, когда вернетесь к себе на родину. Все ученые рано или поздно становятся „докторами“, — добавил с улыбкой перуанец. — Ваше счастье, что вы не называетесь Хасскарлом, — продолжал он непринужденно. — Нельзя сказать, чтобы этого вашего соотечественника ждал в Перу ласковый прием.

Мюллер вздрогнул, услышав имя Хасскарла. Мурашки поползли у него по телу. Ему лишь с трудом удалось не выдать себя. Стараясь придать своему тону как можно больше равнодушия, он спросил:

— А кто этот Хасскарл?

— А вы не знаете? Этот ваш соотечественник задумал выкрасть хинное дерево из Перу и передать его голландцам, чтобы они могли посадить и вырастить его на Яве. Не завидую ему, если он попадется в руки наших таможенников. Наше консульство в Гамбурге предупредило правительство, и там теперь ожидают его прибытия в Перу. — По красивому смуглому лицу перуанца пробежала хитрая улыбка. — Ха-ха-ха! Пусть не думает, что нас просто провести! Хинное дерево наше национальное богатство, и мы всеми средствами будем его оберегать от чужих посягательств. Лишь бы его поймать… он скорее увидит свою покойную бабушку, чем хинное дерево! — Де Миранда многозначительно провел указательным пальцем правой руки по своему горлу и громко рассмеялся.

Снова по телу Мюллера пробежала дрожь, и он плотнее закутался в свой толстый плащ.

— А откуда вам стало известно о намерениях Хасскарла? — спросил Мюллер чуть дрогнувшим голосом.

— Эти намерения выдала гамбургская газета. Вы знаете, завистников и предателей всюду полно. Кто-то позавидовал Хассккарлу и захотел таким образом ему навредить. А мы только воспользовались этим.

Мюллер еще плотнее закутался в свой плащ. Ему показалось, что ветер и туман пронизывают его насквозь. Он извинился перед своим собеседником и, слегка поклонившись, быстро спустился к себе в каюту.

На острове Сент-Томас — одном из группы Виргинских островов Вест-Индии[21] — „Ла-Плата“ остановилась на более продолжительное время. Здесь Мюллер сошел на берег, так как ему предстояло дожидаться корабля, который должен был его доставить в Колон. А „Ла-Плата“ продолжала свой путь к берегам Северной Америки.

Открытый еще в 1493 году Христофором Колумбом, остров Сент-Томас был в те времена важным промежуточным пунктом для торговли с Центральной Америкой. В его порту останавливались запастись водой и углем все суда, курсировавшие в этой части Атлантического океана.

Давно уже Мюллер и его спутники забыли о тумане и холоде. Близость экватора изменила климат. Днем становилось жарко и душно, и только вечером прохлада с моря действовала освежающе на людей и оживляла портовый городок.

В маленькой грязной гостинице было невообразимо шумно. Сюда донесся слух о лихорадке, и всеми овладела тревога. Люди пугливо сторонились друг друга.

Как-то вечером Мюллер, Мануэль де Миранда и сто знакомый — пожилой торговец из Панамы — сидели за столиком гостиничного трактира.

— Кажется, снова пожаловала к нам желтая гостья, — сказал своему знакомому де Миранда.

— Два корабля стоят уже в карантине, — ответил тот.

— Эпидемия вспыхнула совершенно неожиданно. Умерло десять человек пассажиров и экипажа. У зараженных кораблей власти поставили вооруженную охрану, и никто не может ни войти, ни выйти. Даже портовый врач не решается подняться на эти корабли, — продолжал торговец.

Мюллер слушал своих собеседников, не понимая о чем идет речь. Видя это, де Миранда сказал:

— Вы еще не знаете, что значит для нас желтая лихорадка[22]. Там, где она появляется, вся жизнь замирает. Люди покидают близких, друзей, имущество, в смертельном ужасе бегут из зараженного места, бросая все на произвол судьбы. Лишь бы не поднялась паника, пока вы еще здесь. А то намучаетесь и вы, а быть может, никогда уже не увидите берегов вашего Рейна.

— А как можно предохранить себя от заразы? — полюбопытствовал Мюллер.

— Только изоляцией и бегством из зараженного места. А если и это вас не спасет, то одна надежда на господа бога, — сказал серьезно де Миранда и перекрестился, молитвенно подняв глаза к небу.

— Интереснее всего, что этой проклятой болезнью не болеют ни негры, ни желтые, заражаются и чаще всего умирают люди сильные и здоровые, а люди более слабые болеют реже. Так, например, мужчины болеют чаще женщин, взрослые чаще детей и т. д. Дьявольская болезнь! Сохрани бог! — И панамский торговец тоже набожно перекрестился.

Несколько дней спустя пришел корабль из Колона. Не задерживаясь в зараженном порту Сент-Томаса, он отчалил, приняв на борт Мюллера и его громоздкий багаж. Сердечно попрощавшись со своим приятелем, панамским торговцем, на корабль поднялся и де Миранда.

Глава III

Индиго и кошениль. Странная туча. Охота на тапиров.

Колон был грязным портовым поселком, основанным несколько лет назад. Он являлся начальным пунктом строящейся железной дороги, которая в самом узком месте Панамского перешейка должна была связать Атлантический океан с Тихим океаном. Тогда никому не приходило в голову, что спустя шестьдесят лет будет прорыт канал, по которому с одной стороны американского материка на другой будут проходить большие океанские корабли. В те времена они проделывали тысячи лишних километров, огибая мыс Горн.

Построенный на низком коралловом острове в нездоровой болотистой местности, над которой носились мириады комаров, Колон назывался тогда Аспинвалем, по имени подрядчика — строителя железной дороги.

Не задерживаясь здесь долго, подружившиеся в дороге пассажиры поездом добрались до Барбакао, в то время конечной станции железной дороги. Де Миранда оказался опытным и хорошо знакомым с местными условиями путешественником. Благодаря его связям, переговоры с вождями индейского племени гуами были быстро и успешно закончены, и путникам удалось нанять проводников и получить мулов. Им предстояло пересечь Панамский перешеек по трудно проходимым болотам с бесчисленным количеством комаров.

Гуами были полуцивилизованными индейцами. Не отказавшись полностью от своих старых обычаев, они переняли кое-что от своих завоевателей — европейцев. Луком они владели так же хорошо, как и ружьем. Приняв христианство и исповедуя официальную католическую религию, они продолжали поклоняться прежним богам, внушавшим им суеверный страх. Они носили матерчатые штаны, но ходили босыми и заплетали волосы так же, как и их дикие прадеды.

Сборы продолжались недолго, и через три дня маленький караван отправился в путь. Во главе его шел проводник, за ним перуанец, затем шли мулы с остальными индейцами, а шествие замыкал Мюллер.

На второй день путники добрались до большой гасиенды[23], где культивировались индиго и кошениль[24], из которых изготовлялись знаменитые краски синего и красного цвета.

Заметив интерес, проявленный Мюллером к этим культурам, перуанец провел караван по обширным полям, засаженным индигоносными растениями, напоминающими нашу коноплю.

У входа гасиенды их встретил хозяин в окружении слуг. Все они были вооружены ружьями. Убедившись в миролюбивых намерениях пришельцев, он любезно принял их и отвел им две комнаты для ночлега.

В сопровождении старого хозяина Мюллер внимательно осмотрел плантацию.

— Простите за нерадушный прием, — сказал ему плантатор, — здесь проходят разные люди, и мы должны быть готовыми ко всяким неожиданностям.

В поле работало много людей, главным образом мулатов и негров. Надзирателями были белые, с бичами в руках. Среди работающих было немало женщин и детей.

Рабочие делились, на три группы. Одни засевали индигоноску, другие срезали созревшие стебли вместе с цветами и связывали их в снопы. Третьи переносили их к бассейнам.

— В этих водоемах стебли вымачиваются двенадцать — пятнадцать часов, а затем вода сливается в отстойники, — указывая на ближайшие постройки, пояснил плантатор. — Осадок мы вывариваем в котлах, и полученный продукт фильтруем, прессуем, сушим и, наконец, нарезаем на куски, как мыло. Получается готовое для продажи индиго, — закончил он свои объяснения.

— Очень интересно… А сколько красителя индиго получается из стеблей этого растения? — спросил Мюллер.

— От полутора до двух процентов веса стеблей, — отвечал плантатор, — но это зависит от дождей и солнца. Кроме того, надо следить за тем, чтобы срезались только расцветшие растения. До или после цветения стебли содержат гораздо меньше красителя.

С плантации время от времени доносились окрики надзирателей, удары бича и крики женщин и детей.

Отсюда случайные гости направились к другим маленьким постройкам с закрытыми окнами. Здесь культивировалась кошениль.

— Как видите, один вид красок мы получаем из растений, а другой от насекомых, — рассказывал плантатор. — Мы их искусственно разводим в этих закрытых помещениях и, когда насекомые вырастут, собираем их и выпариваем в особых чанах.

— Вы, значит, ежегодно губите миллионы живых существ, не так ли? — шутливо заметил де Миранда.

— А потом что вы с ними делаете?

— Тельца насекомых приобретают пурпурно-красный цвет и после переработки дают лучшую в мире карминовую краску. Хорошо, что женщины, которым она так нравится и которая используется для их украшения, не знают, как она производится, — ответил с усмешкой плантатор и повел своих гостей дальше.

На другой день караван покинул гасиенду. Неизвестно, из предосторожности ли, или из гостеприимства, хозяин, неизменно сопровождаемый своими вооруженными слугами, проводил гостей до самых границ своего имения.

День обещал быть хорошим. Тропа, по которой следовал караван, змейкой вилась в тропическом лесу. Она часто прерывалась, то из-за обвалов скал, которые приходилось обходить, то из-за густо переплетавшихся лиан. В таких случаях, подменяя друг друга, индейцы поочередно расчищали путь топорами и ножами.

Комары безжалостно кусали и людей и мулов. Бесчисленное множество насекомых и бабочек порхало в солнечных лучах, оглушая воздух своим жужжанием.

В полдень караван остановился на привал. Мулов распрягли и пустили пастись. Люди легли отдыхать. Два индейца занялись приготовлением обеда у большого костра, дым которого до некоторой степени спасал от комаров.

Мюллер лежал на спине, положив уставшие ноги на камень. Около него сидел де Миранда и просматривал какие-то счета в своей записной книжке.

Вдруг мрачная тень надвинулась на поляну. Мюллер поднял голову. Солнце скрылось за большой темной тучей.

— Что это такое? Дождь собирается, что-ли? Может, поставим палатки? — спросил Мюллер спокойно перелистывающего свою записную книжку перуанца.

Индейцы тоже не обнаруживали никаких признаков беспокойства и с самым беззаботным видом продолжали заниматься своим делом.

Де Миранда рассмеялся:

— Ха-ха-ха! Из этой тучи никогда не идет дождь, герр доктор! Она исчезнет так же внезапно, как и появилась. Смотрите!

Темная туча действительно неслась с большой скоростью. Через несколько минут снова выглянуло солнце и засветило с прежней силой. Мюллер с удивлением смотрел на это странное явление.

— Как видите, дождя нет! Ха-ха-ха! — иронически засмеялся де Миранда.

— Что же это за странная туча?

— Вы знаете, что значит „Панама“? Это значит „Страна бабочек“. Туча, затмившая солнце, огромное скопление бабочек. Они совершают перелет в поисках тех мест, где больше распустившихся цветов.

В этот момент из лесу с криком прибежал один из индейцев.

— Тапиры. Тапиры[25]! Очень много тапиров, совсем близко!

Индейцы сразу же повскакали со своих мест. Проводник потянулся за ружьем, а остальные трое схватились за копья.

— Тапир — толстокожее животное, и стрелами его не возьмешь. Индейцы охотятся на тапиров с ружьями или копьями. Не хотите ли и вы пойти с ними? Я останусь сторожить мулов и багаж. И без того я еще не успел подвести свои счета, — любезно предложил де Миранда, лениво потягиваясь на своем одеяле.

Охотники быстро собрались. Впереди шел увидевший тапиров индеец. С копьем в руке он прокладывал путь среди кустарников и переплетающихся лиан. За ним следовали проводник с ружьем и остальные индейцы, а последним неуверенно переступал Мюллер. Он нес двустволку, заряженную пулями крупного калибра.

Минут через двадцать послышался шепот проводника. Все остановились. Индеец указал на совершенно свежие следы копыт.

— Тапиры совсем близко! Должно быть, что-то случилось, так как стадо бежало очень быстро. Не думаю, что напугали их мы, — тихо объяснил индеец на еле понятном испанском языке.

Стараясь соблюдать полную тишину, охотники осторожно пробирались вперед. Вдруг послышалось громкое хрюканье, топот копыт и треск ломаемых кустов и веток.

— Осторожно, берегитесь! — крикнул индеец и отскочил в сторону с узкой тропинки. Все бросились за ним и спрятались за ближайшие кусты и деревья.

Со всей доступной их неуклюжим телам скоростью, на охотников летело небольшое стадо тапиров. Как буря, пронеслись они мимо людей и скрылись в лесу. Никто не успел пустить в ход свое оружие.

— Что случилось? — немного испуганно спросил Мюллер.

— Не знаю. Кто-то преследует тапиров. Будьте внимательны! — ответил индеец и с копьем наготове осторожно пошел по тропинке в том направления, откуда бежали тапиры.

Шагах в десяти послышался шум, как будто кто-то рыл землю, громкий визг и глухое рычание.

Индеец подал знак рукой. К нему подоспели остальные. Перед ними открылась маленькая болотистая прогалина, заросшая кустарником и травой. Посреди нее прыгал и метался во все стороны крупный тапир. В спину ему вцепился пятнистый ягуар, пытавшийся перегрызть своей жертве горло. Тапир истекал кровью, все вокруг было в крови, но нанести смертельную рану ягуару мешали прыжки и движения его жертвы. Обессиленный потерей крови, тапир начинал изнемогать. Исход борьбы не вызывал сомнений.

Гуами прицелился. Раздался выстрел. Когда пороховой дым рассеялся, ягуар исчез. Бросив свою жертву, он одним прыжком скрылся в лесной чаще. Изнуренный борьбой со своим кровожадным противником, тапир беспомощно лежал в луже крови. В воздухе сверкнули три копья и вонзились в его тело. В предвкушении вкусного обеда, индейцы радовались, как дети, и прыгали вокруг туши животного.

В Панаме было так же грязно, как и в Колоне.

И сюда дошла молва о появлении желтой лихорадки. Все кругом жили в страхе и с опаской поглядывали на новоприбывших.

Пройден был долгий путь через Атлантику и Панамский перешеек, и теперь перед Мюллером расстилался Тихий океан. Там далеко, за тысячи километров, волны омывали берега Явы, с которой его связывало прошлое и куда его снова влекло будущее. Он верил в свой успех в начатой им великой борьбе, верил, что победителем пересечет этот океан.

Он стоял на берегу Тихого океана, устремив взгляд вперед, к узкой линии горизонта.

Через несколько дней из панамского порта вышел пароход „Лима“. На его палубе находился направляющийся в Перу немецкий естествоиспытатель Мюллер…

Глава IV

Больной желтой лихорадкой. У Казуса новый хозяин. Сокровище инков.

На корабле царило мрачное настроение. И над ним желтая лихорадка простерла свою страшную лапу. Каждое утро пассажиры беспокойно озирались по сторонам и пересчитывали друг друга глазами. Достаточно было кому-нибудь из них опоздать выйти на палубу или почему-либо остаться в своей каюте, как начинались различные кривотолки. Не заболел ли он лихорадкой? Или, быть может, уже больным сел на пароход? А вдруг на „Лиме“ вспыхнет эпидемия? Что тогда будет с кораблем и пассажирами?..

Портовые законы суровы. Это знали все пассажиры, а еще лучше знал капитан корабля. Судно, зараженное желтой лихорадкой, ни в какой порт войти не может. На такой корабль не вступит ни один пассажир.

Если бы это ему даже стоило тысячу долларов, капитан „Лимы“ предпочел бы укрыть заболевшего желтой лихорадкой, чем допустить, чтобы подобный „случай“ стал известен портовым властям и чтобы его „Лима“ попала в карантин.

Де Миранда и Мюллер стояли на палубе. Перуанец указал на одного августинского монаха, которого всюду сопровождала большая собака с торчащими кверху ушами и кудрявой серой шерстью. Эта собака вызывала всеобщее восхищение. Она не отходила от своего хозяина, терлась об его ноги, спала вместе с ним в каюте.

Монах был человек лет пятидесяти, на голове носил маленькую круглую шапочку, а на груди большой золотой крест. Загоревший и высохший на тропическом солнце, худой как скелет, он, словно тень, передвигался по кораблю. Никто из пассажиров не знал, откуда он, ни как его зовут. На палубу он выходил редко и большую часть времени проводил в своей каюте.

— Мне кажется, что его преподобие, что-то нездоров, — сказал перуанец. — Как бы не оправдались опасения пассажиров. Давайте-ка и мы будем держаться от него подальше.

Немного пошатываясь, мимо них прошел монах. Одной рукой он опирался на палку, а в другой держал четки. Лицо его было землистого цвета. Пройдя несколько шагов, он сильно закашлялся. Его тело содрогалось. Он остановился у борта и опустил голову. На губах его выступила кровь, которую он пытался прикрыть носовым платком. Собака прижалась к хозяину и смотрела на него своими живыми умными глазами. Казалось, она хотела ему помочь.

Схватив Мюллера за руку, де Миранда шепнул ему на ухо:

— Бежим отсюда. Здесь нас подстерегает смерть! — И потащил его на другой конец палубы. Он испуганно озирался.

Наблюдавшие сцену пассажиры поспешно ушли с палубы. За ними, зловеще постукивая палкой, спустился в свою каюту и монах. Собака последовала за ним.

Монах перестал выходить на палубу. Его исчезновение еще более сгустило и без того напряженную атмосферу на „Лиме“. Пассажиры поглядывали друг на друга сумрачно и подозрительно.

Через три дня, рано утром, когда на палубе никого еще не было, Мюллер вышел полюбоваться восходом солнца и увидел, что два матроса вынесли на палубу что-то тяжелое, зашитое в большой мешок, и, пугливо озираясь, сбросили его в море. Послышался слабый всплеск, и таинственный груз исчез в волнах.

Собака монаха стрелой выскочила на палубу. Она исхудала, бока ввалились, а ее красивая лоснящаяся шерсть висела клочьями. Она бросилась вперед, намереваясь перепрыгнуть через перила, но сорвалась и, жалобно визжа, стала кидаться во все стороны. Матросы ушли с палубы, а собака продолжала метаться и выть.

Мюллер подошел к ней и попробовал ее приласкать. Но она ответила рычанием, и некоторое время человек и собака настороженно смотрели друг на друга, однако добрый взгляд Мюллера скоро оказал свое действие. Животное устало опустилось на землю и замерло, положив голову на передние лапы.

— Вы с нею, кажется, уже подружились? — услышал Мюллер голос подошедшего к нему де Миранда.

— Не знаю, что делать? Но если этот пес, как это, кажется, случилось, потерял своего хозяина, я готов его взять, — ответил немец.

— И не ошибетесь. Это хорошая порода. Если он вас полюбит, то будет вам верен до самой смерти. Какое вы ему придумаете имя?

— Об этом у меня не было времени подумать. Вы как предлагаете его назвать?

— Казусом[26]! Очевидно, это его хозяина недавно сбросили в море, но об этом лучше будем помалкивать, чтобы не нажить себе неприятностей с капитаном.

В тот же день „Лима“ вошла в полосу густых прибрежных туманов Перу и ударами колокола безостановочно подавала предупредительные сигналы. Время от времени воздух раздирал резкий звук пароходного гудка. Теперь пассажиры большую часть времени проводили полулежа в креслах в своих каютах. Перуанец и немец сидели в кают-компании, а рядом с ними лежал Казус. После нескольких дней голодовки он сегодня в первый раз принял пищу из рук своего нового хозяина.

— Скажите, туманы у ваших берегов характерное явление? А чем они объясняются? — спросил Мюллер, перелистывая какую-то толстую книгу.

— Мы, торговцы, не особенно интересуемся этими вопросами.

— Но это очень интересно. У меня есть два объяснения этого явления, но я не знаю, какое из них более правильное? — сказал Мюллер.

— А меня это совсем не интересует. Для меня важно, что здесь всегда туманы, и корабли, во избежание катастрофы, должны продвигаться очень осторожно.

— Некоторые считают, что причиной туманов является холодное Гумбольдтово течение, идущее вдоль берегов Перу. Другие полагают, что они вызываются пассатами, дующими со стороны Кордильер. Мне кажется, что как раз пассаты не могут быть причиной туманов, так как они не могут остыть. Они спускаются с холодных горных вершин в теплую низменность безводного и пустынного побережья, — продолжал упорно рассуждать немец.

— Все вы, люди науки, большие чудаки. Непременно хотите все знать, все объяснить. А вот знаете ли вы о сокровище инков Атауальпы, близ которого вы, быть может, пройдете, путешествуя в Андах?

— Атауальпа? Это, кажется, был последний царь инков?

— Да, это верно. Но вы не знаете самого интересного. Я вам сейчас расскажу:

— В пещерах Пуны[27], южнее Куско[28], — начал он, немного подумав, — спрятано одиннадцать тысяч центнеров[29] золота. Вы представляете себе, какое это богатство? А вы меня спрашиваете о туманах! Ну что мне за дело до этих туманов! Вот какие сокровища скрываются в этих пещерах! С таким количеством золота я бы завладел всем миром! Короли и императоры были бы у моих ног, легионы следовали бы за мною! Да!.. Писарро[30] не был дураком, но все-таки и он промахнулся.

— А при чем тут Писарро?

— Как при чем? Слушайте! — И устроившись поудобнее в кресле, перуанец продолжал: — Атауальпа был последним царем инков, а вы думаете почему последним? Потому что, когда Писарро не удалось победить его силой, он коварством заманил его в ловушку и взял в плен. Это произошло в XVI веке, когда испанцы напали на земли инков, чтобы их покорить.

— Это мне напоминает историю с Дипо Негарой, — тихо прошептал Мюллер.

— Кто это Дипо Негара?

— Мюллер спохватился. Он чуть было не раскрыл тайну своего прошлого, а это угрожало бы его собственной жизни. До настоящего времени он тщательно скрывал свои связи с голландцами и ни разу не упомянул о своем пребывании на Яве и вот вдруг так неожиданно чуть было не выдал себя… Он содрогнулся и, пересилив волнение, ответил:

— Я вспомнил о каком-то происшествии, о котором прочел в детские годы. Прошу вас, продолжайте!

— Взяв в плен царя инков, Писарро обещал дать ему свободу, если тот в виде выкупа даст ему столько золота, сколько может вместить темница, в которой томился Атауальпа.

— А как велика была эта темница?

— Она была двадцать два фута в длину и семнадцать футов в ширину. Золото надо было перевезти из тогдашней столицы инков Куско в Каксамарку, где был заточен Атауальпа. Приверженцы царя, чтобы спасти жизнь своего властелина, навьючили одиннадцать тысяч лам, по пятидесяти килограммов золота на каждую, и весь этот караван двинулся в путь. И вот…

— И почему же его не освободили? — нетерпеливо спросил Мюллер.

— Вы хотите знать почему? Потому что состоявший при Писарро духовник предпочел золоту мертвого Атауальпу. По его совету, Писарро, не дожидаясь прибытия каравана с золотом, нарушил данное им слово и приказал убить царя. Индейцы узнали о смерти своего властелина и спрятали золото в пещере. До сих пор найти его никому не удавалось, хотя в поисках его многие поплатились жизнью, — закончил де Миранда свой рассказ.

Лежавший у их ног Казус вдруг встрепенулся и поднял морду, насторожив уши. Пронзительно завыла корабельная сирена, и на „Лиме“ наступило оживление. Пассажиры высыпали на палубу, громко переговариваясь между собой.

— В чем дело? — обернулся перуанец к своему спутнику. — Давайте и мы выйдем на палубу. Мы куда-то приехали. Любопытно знать, что будет с кораблем, если станет известно, какую неприятную шутку сыграл с нами августинский монах, — сказал де Миранда и, проворно вскочив с кресла, направился к лесенке, ведущей на палубу.

Мюллер последовал за ним. Собака впервые завиляла хвостом перед своим новым хозяином и покорно пошла за ним.

— Вот и Сан-Лоренсо! — показал рукой перуанец. В тумане справа от корабля неясно вырисовывались очертания скал острова, который когда-то служил кладбищем для протестантов[31].

— Посмотрим, что произойдет с нашей „Лимой“! — тихо шепнул он. — В Сан-Лоренсо находится теперь портовый карантин. Если мы войдем в этот порт, то никто не знает, когда мы из него выйдем!

В темноте послышались удары весел и всплески воды, затем показалась белая лодка под красным флагом. „Лима“ стояла неподвижно. На палубу поднялся хорошо одетый дородный мужчина средних лет. Его с величайшими знаками внимания и учтивости встретил капитан и пригласил к себе в каюту.

— Портовый врач! — прошептал де Миранда.

Все пассажиры с нетерпением ожидали дальнейшего развития событий. От решения врача зависела судьба парохода и его пассажиров.

Через полчаса врач в сопровождении капитана вышел на палубу. Капитан казался веселым и с улыбкой попрощался со своим гостем. „Лима“ снова дала гудок и полным ходом начала отдаляться от мрачного Сан-Лоренсо.

— Нам повезло! Капитан ловко обделал дело! Хозяин Казуса вычеркнут из списка пассажиров и канул в прошлое. — И де Миранда вздохнул с облегчением. — А теперь идемте собирать наш багаж.

Из тумана начали медленно выплывать дома и портовые строения Кальяо.

Глава V

В Перу. Иногда дожди совсем нежелательны. Де Миранда философствует. Знакомство с Косио.

Из порта Кальяо несло отвратительным запахом гуано. Собранное в огромные кучи, оно на кораблях и парусниках доставлялось с прибрежных островов и теперь ожидало отправки в далекие страны Северной Америки и Европы.

Непривыкшие к этому запаху пассажиры, зажимая носы пальцами или закрывая их носовыми платками, спешили скорее пройти мимо.

Мюллер быстро выполнил все формальности с багажом. Казус, почувствовав твердую почву под ногами, весело прыгал около него или гонялся за курами, которые копались в пыли или клевали кукурузные зерна, высыпавшиеся из наваленных на пристани мешков.

Мюллеру предстоял первый этап его путешествия по Перу.

Кальяо и Лиму разделяла пустыня Коста[32], ширина которой в этом месте составляла около одиннадцати километров. Это расстояние надо было в трудных условиях проехать на мулах. Летнее тропическое солнце беспощадно жгло своими почти совершенно отвесными лучами. Туманы остались позади, над океаном.

Перуанский приятель Мюллера и здесь показал свою расторопность. Чувствуя себя на родине, он за несколько часов нашел аррьеро[33] с мулами и договорился об условиях переезда в Лиму.

— Пока мы вместе, разрешите мне оказать вам гостеприимство в моем доме, — любезно улыбаясь, предложил он Мюллеру. Одновременно с этим он продолжал торговаться с аррьеро, сопровождая свою речь ожесточенной жестикуляцией. — К тому же, — обратился он снова к Мюллеру, — для того, чтобы легче справиться с вашей задачей, вам надо лучше освоить испанский язык.

— Мне тоже кажется, что для этой цели мне следовало бы остановиться на несколько месяцев в Лиме, — отвечал Мюллер. — С моим испанским языком далеко не уедешь!

Предложение де Миранда полностью совпадало с его планами. В самом деле, он совершенно не знал Перу. Климатические условия страны ему были неизвестны. Неизвестно было также, где искать хинное дерево. Чтобы справиться со всеми этими трудностями, нужно было время. Поэтому предложение перуанца пришлось как нельзя более кстати.

— Мне кажется, — добавил де Миранда, — что и я могу вам быть полезным в изучении испанского языка.

— Я вам буду чрезвычайно признателен. Ведь у меня нет знакомых в вашей стране.

Между тем аррьеро навьючивал мулов багажом, покрикивая на них на своем звучном языке.

Немного спустя караван двинулся в путь. Оглашая звонким лаем улицы Кальяо, впереди бежал Казус. Оживленно разговаривавшие Мюллер и де Миранда ехали на мулах позади.

По грязи и убожеству Кальяо ничем не уступал Колону и Панаме. По обе стороны его кривых улочек стояли маленькие домишки без оком на улицу, что придавало местечку еще более невзрачный вид. Это были жалкие мазанки с плоской кровлей. Полуголые ребятишки с громкими криками бежали за мулами.

— Здесь почти никогда не бывает дождя, но зато когда он идет — это целое бедствие для населения.

— Как так? Мне кажется, что дождь всегда является носителем благоденствия, — удивился немец.

— Но только не здесь! Вы видите эти провалившиеся крыши и разрушенные постройки? Это все от дождя.

— Не понимаю вас, сеньор.

— Сейчас я вам объясню, и вы сразу поймете, — ответил де Миранда. — Здесь вся жизнь построена в расчете на сухую погоду. Так как дожди выпадают редко, то люди по большей части живут на открытом воздухе. Кровля сделана из тростника и назначение ее — предохранять обитателей от солнечных лучей, а не от влаги. Поэтому, когда неожиданно пойдет сильный дождь, — это настоящее стихийное бедствие. Все размокает, дома разрушаются, глина со стен и крыш стекает на вещи и постели.

— Очевидно, совсем недавно прошел именно такой неожиданный дождь? — спросил Мюллер.

— По-видимому, да!

Караван быстро миновал разрушенный дождем грязный Кальяо. Перед путниками открылась неприветливая пустынная Коста. Кругом виднелись только песок да камни, среди которых росли колючие кактусы и грелись на солнце большие ящерицы.

Жизнь была сосредоточена только вдоль рек, берущих начало в Андах и впадающих в океан. Благодаря системе каналов на орошаемых участках росли хлопок, сахарный тростник, инжир, апельсины… Но эти участки были лишь редкими зелеными оазисами среди желтых камней и песков Косты.

Словоохотливый перуанец говорил не переставая.

— Наша страна была когда-то очень богатой. Если золото Атауальпы, быть может, только легенда, то серебра здесь действительно много. Одна из улиц в Лиме была выложена серебряной брусчаткой. В праздничные дни индейцы выезжали на мулах с серебряными подковами, которые звенели, ударяясь о камни. А что от всего этого осталось? Ничего! Только голод и нищета…

— Вы сегодня как-то меланхолически настроены! — поддразнил его Мюллер, удобнее устраиваясь в седле.

— Иногда поневоле человек предается разным размышлениям. Быть, может, это происходит под влиянием окружающей природы. Ради чего живем мы теперь? — ради денег! За что боремся? — за большую прибыль! А разве счастливее становится от этого человек? Никто над этим не задумывается. Глупая жизнь! Вот, послушайте! — И де Миранда начал рассказывать:

— В конце XVII века в Перу жил один бедный испанец. Звали его Кальседо. Не думайте, что все испанцы были тогда богатыми. Как и теперь, богатых было меньшинство. Кальседо влюбился в индианку из Пуно[34] и женился на ней. В знак признательности и любви индейцы подарили ему серебряную жилу. Кальседо разработал жилу, добыл много серебра и сказочно разбогател. А стал ли он от этого счастливее?

— Счастье человека заключается в счастье других! Так по крайней мере думаю я, — вставил внимательно слушавший его Мюллер.

— К сожалению, это только в теории. На практике же каждый старается перехитрить и обмануть другого. Так слушайте же, что произошло с нашим Кальседо! — продолжал де Миранда, плавно покачиваясь в седле.

— Вице-король[35] Перу, граф Лемос, узнал о богатстве Кальседо и, чтобы завладеть им, обвинил Кальседо в измене испанскому королю. Кальседо был заключен в тюрьму, но потребовал, чтобы его дело рассматривалось испанским верховным судом, заседавшим в Мадриде. До тех пор, пока суд не вынесет свое решение, он обещал выплачивать ежедневно по куску серебра. Путешествие в Испанию и обратно продолжалось в те времена четырнадцать месяцев. Представляете себе, как богат был Кальседо и сколько серебра добывал он из своего рудника?

— И, должно быть, вице-король принял предложение Кальседо?

— Сначала принял, но потом испугался, что истина обнаружится, и поэтому без суда, на скорую руку повесил его. Если бы Кальседо знал, какое несчастье ему принесет богатство, он, наверное, еще до свадьбы отказался бы от дара индейцев. Кто знает? Несчастье очень часто идет рука об руку с кажущимся счастьем! — философски закончил де Миранда.

— А что сталось с серебряным рудником?

— Когда индейцы узнали о смерти Кальседо, они этот рудник уничтожили.

— По-моему, история с Кальседо очень похожа на историю Атауальпы.

— Конечно! А как вы думаете, разве можно накопить богатство, не прибегая ко лжи и обману? Как вы думаете, зачем проникли сюда испанцы? Обращать язычников-индейцев в христианскую веру или научить их стрелять из ружей? Ха-ха-ха!

— Да если бы не погоня за богатствами Индии, разве была бы открыта Америка? Если бы завоеватели Америки не стремились овладеть сокровищами этой страны, разве бы они так безжалостно уничтожили ее население? Слушайте меня! Жизнь сурова, и в жизни побеждает тот, кто сильнее. Какой-то ваш философ сказал, что человек человеку волк. Он был прав. А потому, если не хочешь, чтобы тебя съели, держи острые зубы наготове и сам ешь кого сможешь!

— В таком случае, чем же мы, люди, отличаемся от животных? — резко возразил Мюллер. — Ничем! А человек должен жить и бороться за более высокие идеалы, чем власть и богатство. На земле хватит места. Вопрос заключается только в том, как лучше и справедливее использовать данные нам природой блага. Мы должны стремиться к тому, чтобы эти блага могли служить всем людям и таким образом облегчали им жизнь! Вот каковой должна быть наша цель!

— Каждый из нас, и вы, и я, может жить так, как находит нужным, — закончил спор де Миранда.

Вдали показались первые строения Лимы, и мулы пошли веселее.

— Позвольте вам представить доктора Мюллера, путешественника и естествоиспытателя, моего товарища по странствованиям, — сказал де Миранда, знакомя Мюллера с главным судьей Перу, дон Косио.

Мюллер поклонился маленькому полному, почти совсем седому человеку, смотревшему на него добродушными живыми глазками. Встреча эта состоялась в большом городском клубе спустя несколько дней после приезда Мюллера в Лиму.

— Я рад приветствовать вас в нашей столице, — сказал дон Косио, протягивая гостю руку. — Надеюсь, что вы останетесь довольны пребыванием в Перу. Мы рады видеть каждого, кто приезжает к нам с добрыми намерениями.

— Будьте спокойны, сеньор. Я тоже рад, что мне представляется возможность изучить вашу прекрасную родину, — на ломаном испанском языке отвечал Мюллер.

— Сеньор Мюллер приехал для изучения флоры Перу и в особенности, растений высокогорных районов, — вмешался в разговор де Миранда. — Мне кажется, что вы не откажете ему в вашем содействии. Но я считаю, что прежде всего ему нужно основательно изучить испанский язык, без знания которого он в Андах обойтись не сможет.

— Кроме того, одно переселенческое бюро поручило мне изучить возможности переезда известного числа моих соотечественников на постоянное жительство в Перу. Надеюсь, что ваше правительство не будет возражать против предоставления свободных земель в Перу эмигрантам из Германии.

— Конечно нет! Перу богатая, но малонаселенная страна. Нам известно трудолюбие немецких крестьян и ремесленников. Мы с готовностью примем их в Перу. В связи с этим вопросом я вам устрою встречу с министром.

Затем, внимательно посмотрев на гостя, после минутного колебания он осторожно спросил:

— Вы сказали, что интересуетесь растениями высокогорных районов?

— Да, главным образом ими. Я пишу научную работу, — поспешил ответить Мюллер. — Вы же знаете, что в этих районах еще так много неразгаданных наукой тайн… — но потом рассмеялся: а почему… вы как-то загадочно меня об этом спрашиваете?

— Нет, ничего, ничего… Я просто вспомнил об одном сообщении тайной полиции.

— И вы точь-в-точь, как я! — перебил его де Миранда. — Совсем, как я! Ха-ха-ха… Я вначале тоже принял его за… как его? за Хасскарла!..

Дон Косио поморщился и серьезно сказал:

— Простите меня, сеньор Мюллер, моя профессия приучила меня к подозрительности.

— Ну что вы, что вы! — поспешил его успокоить Мюллер, но почувствовал, как у него запершило в горле.

— Ну как это возможно? Мой друг и какой-то Хасскарл! — продолжал смеяться де Миранда. — Ну, как это возможно?..

Смех де Миранда был настолько заразителен, что оба его собеседника тоже непринужденно рассмеялись.

— Вот видите, человеку все-таки свойственно ошибаться. Впрочем, — вспомнил вдруг дон Косио, — вы натуралист, а в садоводстве разбираетесь?

— В молодости я довольно много им занимался, — ответил Мюллер. — А чем я могу быть вам полезен?

— В таком случае мы легко разрешим второй вопрос, а именно: вопрос об изучении испанского языка. Приглашаю вас погостить у меня столько, сколько пожелаете. Вы можете заняться моим садом, чтобы придать ему современный европейский вид, и одновременно с этим изучать испанский язык. В этом вам помогут мой сын и моя дочь. Если вы согласны, будем считать, что мы договорились.

Дон Косио засмеялся и весело хлопнул рукой по своей круглой коленке. В его черных глазках засверкали веселые огоньки.

— Мне кажется, что трудно найти лучшее разрешение вопроса, — вмешался де Миранда. — Сразу же устраняются все ваши затруднения. Нигде вам не будет так хорошо, как в доме дон Косио.

Мюллер моментально оценил создавшуюся обстановку. Предложение было действительно заманчивым, ибо, где в другом месте он будут чувствовать себя в большей безопасности, чем в доме главного судьи Перу? Кому придет в голову искать там контрабандиста? Живя у дона Косио, он будет в курсе всех новостей и сможет завязать близкие связи с высокопоставленными людьми страны.

— Сердечно благодарю вас за это предложение, сеньор Косио, и принимаю его с большой признательностью. Надеюсь, что я смогу быть вам полезным своими познаниями в области садоводства и ботаники, — ответил Мюллер, поклонившись главному судье, продолжавшему добродушно смотреть на него из-под нависших бровей.

— Ну вот и отлично! Таким образом все устроилось. Завтра я пришлю за вами коляску и с завтрашнего вечера вы мой гость! — заключил обрадованный дон Косио и еще раз пожал немцу руку.

В тот же вечер де Миранда распрощался с Мюллером, так как по неотложному делу он должен был уехать из Лимы.

— Вы непременно должны побывать в долине Уануко! Там у меня небольшое поместье. Не забудьте завернуть туда, даже если меня там не будет. Я предупрежу моего управляющего, и он предоставит вам все необходимое. Не забудете, не правда ли? — И де Миранда дружески пожал руку Мюллера, а потом заключил его в свои объятия.

— Я очень благодарен вам за все, что вы для меня сделали, — взволнованно ответил Мюллер, чувствуя, что к его глазам подступают слезы.

Теперь он снова остался в одиночестве. Со своим перуанским другом он проехал почти весь путь от Европы до Лимы, и вот сейчас пришлось расставаться. Мюллер знал, что рано или поздно этот час наступит, но все же ему было грустно. Он подошел к перуанцу и еще раз крепко обнял его.

Глава VI

Мацука и Пепе. Погребальные гробы. И на кладбище существует разделение на белых и цветных.

Расположенный близ центра города просторный дом дон Косио напоминал Мюллеру постройки, которые он видел в Тенерифе. Он был построен в староиспанском стиле с красивыми каменными колоннами между окнами и утопал в зелени большого запущенного сада. Сад был обнесен высокой кирпичной оградой. Посредине, между двумя мраморными львами, бил фонтанчик. В неочищенном его водоеме плавали широкие листья водяных лилий и отражались белые цветы орхидей.

В саду росли одичавшие смоковницы, апельсиновые деревья, гранаты и низкорослые пальмы. Среди них вились виноградные лозы с тяжелыми гроздьями крупного черного винограда.

Рано овдовевший дон Косио уделял дому лишь небольшую часть своего времени. Весь день он проводил на работе, а вечером допоздна засиживался в городском клубе, где играл в карты или вел нескончаемые политические беседы. Тесно связанный с правящими кругами, поддерживавшими президента Рамона Кастильо, он считал политику своей основной профессией.

Домом фактически управляла его двадцатидвухлетняя дочь Мигуэла. Это была стройная девушка с большими черными глазами и темными волосами. Мигуэла была типичной представительницей испанской расы. В отличие от нее, ее брат Альфонсо, семнадцатилетний юноша, избалованный и преждевременно располневший, проводил все свое время в безделье. Если он не валялся в кровати или на диванах, то либо дразнил кошек и попугаев своей сестры, либо придирался к прислуге.

Отведенная доктору Мюллеру комната двумя широкими окнами выходила в сад. Гость был дружески принят в доме дон Косио, и только Альфонсо, здороваясь, небрежно протянул ему руку, выказывая полное свое безразличие. Он тут же отвернулся от Мюллера и принялся палочкой дразнить сидящего на подоконнике пестрого попугая. Выражая свое неудовлетворение, тот что-то громко залопотал по-испански.

— Будьте как у себя дома, сеньор Мюллер, — постаралась загладить Мигуэла невежливость брата.

— Когда же ты, Альфонсо, наконец образумишься? — обратилась она к нему с упреком.

— Прошу вас, не беспокойтесь, сеньора! Я никому не хочу доставлять никаких хлопот, — любезно сказал Мюллер.

Выслушав его, Мигуэла предложила пойти в сад, посмотреть на редкие растения. Казус весело бежал впереди. Он отлично себя чувствовал среди зелени и, подняв морду, с наслаждением нюхал свежий воздух.

В одном углу сада Мюллер заметил двоих людей, которые перекапывали клумбы маленькими мотыгами.

— Это наши рабочие-садовники. К сожалению, они в садоводстве ничего не понимают. Об этом говорит и состояние сада. Как вам, вероятно, известно, индейцы никогда не были искусными садоводами. Они всегда останутся бездомными бродягами, — глядя с презрением на двух индейцев, пояснила Мигуэла.

Индейцы были раздеты до пояса, и их бронзовые тела блестели на солнце. Волосы, заплетенные в две косички, висели по обе стороны лица. Что-то дикое и вместе с тем приниженное было во всем их облике. Мюллер с любопытством разглядывал их.

— Давно они у вас работают?

— Ха-ха-ха! — засмеялась Мигуэла, показывая свои красивые белые зубы. — Назвать их нашими рабочими нельзя, но работают они у нас уже целых пять лет. Они осуждены за тяжкие преступления, и мой отец взял их сюда на работу. Как-никак здесь им лучше, чем в тюрьме.

— Вы им что-нибудь за это платите?

— Разве мало того, что мы их кормим, сеньор Мюллер? В тюрьме они сидели бы в какой-нибудь мрачной и сырой дыре, а здесь они свободно дышат чистым воздухом и наслаждаются солнечным теплом. Не забывайте, что это дикари, совершившие преступления.

Они направились к индейцам, которые продолжали копать землю, не поднимая головы.

— Мацука, Пепе, — позвала Мигуэла, — подите сюда!

Индейцы в нерешительности остановились, бросили мотыги и приблизились быстрыми шагами.

— Это доктор Мюллер, — сказала Мигуэла. — В будущем он будет заведовать садом. Вы будете выполнять все его распоряжения и делать то, что он вам скажет. Понятно?

Индейцы кивнули головами и украдкой посмотрели на своего нового господина. На их бронзовых лицах бисеринками блестели мелкие капли пота.

— Не желаете ли, сеньор Мюллер, дать им какие-либо указания? — обратилась Мигуэла к своему спутнику.

— Пока еще нет, сеньорита! А скажите, сколько им лет?

— Одному пятьдесят пять, а другому двадцать. Это отец и сын. Нельзя сказать, чтобы они были усердными работниками. Но вы сами позаботитесь о том, чтобы они не лодырничали. Да и Альфонсо может вам помочь в этом отношении. Ха-ха-ха! — как-то странно засмеялась Мигуэла. — С индейцами он, правда, перегибает палку, но… уж такой у него характер. Переделать его я не в состоянии.

— Услышав имя Альфонсо, индейцы насторожились. У младшего из-под насупленных бровей сверкнул горящий ненавистью взгляд.

Мюллер не спускал с них глаз. Старший, сутулый, с впалой грудью, был худ, как скелет. Кожа на его лице была желтой, как пергамент. Жалкие лохмотья вместо штанов еле держались на его тощих бедрах.

Сын был значительно выше отца. Статный рост и крепкая мускулатура говорили о прирожденной силе. Это впечатление еще более усиливалось острым взглядом его черных глаз.

Мигуэла подала им знак рукой, и индейцы, не проронив ни слова, снова взялись за свои мотыги.

Молодая девушка и ее гость продолжали осмотр сада.

Лучи восходящего солнца золотым потоком вливались в широко распахнутые окна. Мюллер доканчивал завтрак, принесенный ему старой прислужницей. Вытерев губы белой салфеткой, он взял шляпу и быстро вышел из комнаты.

Прошло уже несколько месяцев, как он поселился у дон Косио. Он свистнул Казуса, и собака послушно побежала за ним. Сад встретил его во всей красе своего утреннего убора. Капельки росы сверкали на гроздьях крупного испанского винограда и тысячами брильянтов рассыпались в зеленой траве.

Мюллер сорвал бело-кремовый цветок с ближайшего апельсинового дерева и понюхал его нежные лепестки. С чувством удовлетворения оглядывал он сад.

Со дня его прибытия сад совершенно преобразился. Он был очищен от сорных трав, дорожки посыпаны желтым песком, деревья старательно подрезаны, а под гнущиеся от тяжести плодов ветви поставлены крепкие подпорки. Мюллер с полным правом мог гордиться результатами своих трудов. Дон Косио не мог сказать, что гость злоупотребил его доверием и не выполнил принятых на себя обязательств.

Благодаря любезной помощи Мигуэлы, Мюллер сделал большие успехи и в изучении испанского языка. Он говорил уже на нем почти совсем свободно.

Быстрыми шагами перешел он через двор, привычным движением откинул большой железный засов тяжелых въездных ворот и вышел на улицу. Впервые он не взял с собою Казуса.

Перед ним стояла серьезная задача.

За истекшее время Мюллер хорошо изучил местный рынок и узнал, какие виды хинной коры доставляются в Лиму из Анд и вывозятся за границу. Он установил, что всего имеется семь различных видов хинного дерева и что самой ценной хинной корой является кора, доставляемая из долины Уануко. Среди других видов хинной коры были и такие, которые из-за незначительного содержания в них хинина почти никакой ценности не представляли.

Разыскать благородную калисайю, растущую где-то далеко в таинственных Андах, взять ее побеги и семена, вывезти их незаметно за пределы страны и доставить целыми и невредимыми на Яву — вот в чем заключалась эта трудная и опасная задача!

Все эти дни Мюллеру было над чем подумать. Он ложился и вставал все с одной и той же неотвязной мыслью о калисайе…

Мюллер пересек площадь „Плаца де Арма“ и свернул в боковую улицу. Лима со своими шестьюдесятью семью церквами и разноцветной староиспанской архитектурой была живописным городом и в иные дни Мюллер не мог не любоваться ею. Но сегодня у него не было времени для этого.

Миновав две перпендикулярные улицы, он остановился перед маленьким домиком, стоящим за неизбежной здесь высокой каменной оградой.

Внимательно осмотревшись по сторонам, он постучался. Скоро дверь приоткрылась, и в ней показалась пожилая женщина с растрепанными седыми волосами, которая довольно недружелюбно спросила:

— Кого вам надо?

— Генрих Вебер дома? Я пришел за белыми цветами из Анд.

Женщина испуганно на него посмотрела и на минуту задумалась. Потом повернула голову и крикнула хриплым голосом:

— Здесь вас спрашивают, сеньор Вебер! Пришли за цветами из Анд!

— Пусть войдет! — раздался изнутри грубый мужской голос, говоривший на испанском языке с иностранным акцентом.

Женщина пропустила незнакомца, все еще подозрительно глядя на него. Когда тот вошел, она старательно закрыла за ним дверь.

Мюллер очутился в маленькой полутемной комнатке. Не успели его глаза свыкнуться с полумраком, как он услышал за собою тот же грубый голос:

— Что вам от меня надо?

Мюллер обернулся удивленный. Он увидел пожилого человека лет пятидесяти пяти, сидевшего на простом деревянном стуле. Этот человек недоверчиво смотрел на посетителя и медленно перекладывал свою трубку из одного угла рта в другой.

— Я привез из дома фотографию, — без околичностей начал Мюллер. Он достал из бумажника и протянул Веберу половину разорванной карточки с изображением Вестминстерского аббатства в Лондоне[36].

Человек взял карточку, надел большие старомодные очки и начал внимательно ее рассматривать. Затем молча встал, выдвинул ящик стола и вынул другую половину карточки. Соединив их вместе, он повернулся к посетителю и совершенно другим тоном сказал по-немецки:

— Я уже давно вас жду! Садитесь! — И он указал на стоявший перед ним стул. Потом подошел к двери и запер ее на торчавший в замочной скважине большой железный ключ.

— Теперь можете говорить!

— Вы уже знаете о цели моего приезда в Перу, господин Вебер. Вас об этом уведомило голландское правительство Я нуждаюсь в вашей помощи. Думаю, излишне говорить, что все должно остаться в полной тайне. Мы должны найти способ вывезти за границу побеги и семена хинного дерева. Вы думали об этом? Я надеюсь, что смогу доставить деревца и семена в Лиму, но как мы их вывезем отсюда, я не знаю. Вот в чем заключается наша задача в настоящее время! — Мюллер говорил по-немецки, понизив голос.

Вебер встал и повел гостя каким-то темным коридором. Мюллер шел за ним ощупью. Затем, хозяин открыл одну из дверей, и они очутились в просторном, но тоже плохо освещенном помещении. Посредине стоял верстак, на котором лежали рубанки, сверла, пилы и разные другие столярные инструменты.

Вдоль стен стояло штук десять небольших продолговатых ящиков около метра длиной, напоминавших детские гробики.

— Вот в чем мы их вывезем! — сказал Вебер, указывая на них рукой.

— Не понимаю вас. Что это такое? — спросил удивленный Мюллер, поглядывая то на ящики, то на Вебера.

— Это гробы. В них вы якобы везете мумии инков, которые открыли во время вашего путешествия по Андам. Теперь вам ясно?

— Не совсем! Очень прошу вас повторить, герр Вебер!

— Что бы вы ни пожелали вывезти за границу, все подлежит таможенной проверке. В этих условиях ваш „товар“ непременно будет обнаружен. Таможенники могут проявить небрежность или безразличие только в отношении таких предметов, которые им внушают страх или кажутся маловажными. Я думаю, что они не проявят особого интереса к содержимому гробов, в которых перевозятся трупы мертвецов. Согласны вы со мною? — Вебер улыбнулся, приоткрыв рот с двумя недостающими передними зубами.

План старого Вебера показался Мюллеру очень остроумным. Он кивнул головой в знак одобрения, облегченно вздохнул и с улыбкой обнял своего собеседника.

— Отлично! Отлично!

Довольные, они вернулись в гостиную, чтобы уточнить некоторые подробности. Было решено гробы обложить изнутри стеклом, чтобы можно было поливать деревца в пути, и в боковых досках проделать отверстия для доступа воздуха.

В поисках сокровищ Вебер двадцать лет тому назад приехал в Перу. Потерпев в этом предприятии полный крах, он остался жить в Лиме, работая столяром. В то же время он состоял тайным агентом голландского правительства в Перу и исполнял особые поручения. Он давно уже ждал доктора Мюллера и был готов оказать ему помощь.

Через полчаса старая испанка проводила Мюллера так же таинственно, как и встретила, и посмотрела ему вслед все так же недружелюбно и подозрительно.

Не успел еще Мюллер войти в дом дон Косио, как услышал громкие крики и пререкания. До его ушей донесся голос Мигуэлы:

— Постыдись в конце концов! Это же ни на что не похоже! У этих несчастных тоже есть душа, они тоже божьи созданья!

— А мне какое Дело? — слышался глухой и несколько протяжный голос Альфонсо. — С каких это пор у индейцев оказалась душа? С ними можно разговаривать только с помощью бича, и я не советую тебе за них заступаться!

Мюллер прошел мимо, испытывая неловкость от того, что невольно подслушал чужую ссору, и направился в сад, где раздавался визгливый лай Казуса. Из маленького домика, в котором жили садовники-индейцы, доносились громкие стоны и какие-то непонятные слова. Через полуоткрытую дверь он заглянул внутрь.

Громко охая, на полу корчился старый Мацука. Рядом с ним, скрестив ноги, сидел Пепе и успокаивал отца на своем родном языке. Время от времени он подавал ему мисочку с водой, из которой старик с жадностью отпивал большими глотками.

Мюллер успел полюбить этих двух индейцев, отрабатывавших в саду дон Косио наложенное на них наказание. Эти люди, привыкшие к свободной жизни орлов в высоких горах, невыразимо страдали в четырех стенах сада, чувствуя себя, как в клетке. К тому же им приходилось еще сносить жестокое обращение Альфонсо, не упускавшего случая избивать их самым бесчеловечным образом. Молчание, с которым они переносили побои, еще больше его ожесточало. В таких случаях он впадал в неистовство и бил по чему попало.

— Что случилось, Пепе? — с участием спросил Мюллер.

— Сеньор Альфонсо ударял мой отца. Отец тяжело больной, сеньор Мюллер, — ответил Пепе. Лицо его было мрачно и выражало твердую решимость.

— Посмотрите, сеньор Мюллер! — Пепе приподнял наброшенное на старика одеяло.

На тощем теле старого Мацуки сочились кровью глубокие раны, его изодранная одежда была в крови, лицо исполосовано ударами бича, глаз налит кровью.

— За что это, Пепе?

— Мой отец не работал достаточно быстро, сеньор Мюллер. Я работал за два. Зачем бьет его?

— Сейчас я вернусь, Пепе! Подожди немного. — И Мюллер, сбегав в свою комнату, принес сумку с медицинскими принадлежностями.

Он промыл раны Мацуки и смазал их болеутоляющими мазями. Состояние старика было очень тяжелое. Он с трудом дышал, изнемогая от высокой температуры, и не переставая стонал. Сын ухаживал за ним с молчаливой преданностью и всячески старался облегчить страдания отца.

Дав Пепе несколько советов. Мюллер вышел из хижины и отправился в столовую.

— Большое дело! — с несколько виноватым видом встретил его Альфонсо, который сидел, развалившись в кресле и закинув ноги на спинку стула. — Сестра здесь расхныкалась. Все заживет, как на собаке.

Мюллер посмотрел на него, не проронив ни слова. Поступок Альфонсо возмутил его до глубины души. Но он не хотел наживать себе врагов в доме, который был ему так нужен для успешного выполнения возложенной на него задачи. Он знал, что дон Косио любит и балует своего единственного сына и, хотя порицает его жестокий нрав, но под влиянием отцовских чувств не находит в себе сил его обуздать. Мюллер с трудом сдерживал гнев, но поступать таким образом диктовал ему голос разума. Он понимал, что не в состоянии изменить заведенные в доме дон Косио порядки и задавал себе вопрос, есть ли смысл идти на безрассудный риск? „Да, есть!“ — отвечал внутренний голос. Но с другой стороны каждый шаг, сделанный им в защиту несчастного Мацуки, может помешать исполнению его благородной задачи, ставшей целью всей его жизни. Нет, рисковать было нельзя!

— Сегодня мой брат снова встал не с той ноги! — сказала несколько дней спустя Мигуэла, подсаживаясь к Мюллеру со своим вышиваньем.

— Это тебя не касается! Занимайся своими пяльцами и кухней! — огрызнулся Альфонсо, похлопывая стеком по голенищу сапога.

В столовую вошел дон Косио, и ссора между братом и сестрой прекратилась.

— Мигуэла, Альфонсо! Оставьте нас наедине! — поздоровавшись, сказал дон Косио. — Я хочу поговорить с вами без свидетелей, сеньор Мюллер, — обратился он к естествоиспытателю. — Мне надо вам сказать нечто очень важное.

Мюллер насторожился. Он почти с испугом смотрел на дон Косио. Только что услышанные им слова не предвещали ничего хорошего. После встречи с Вебером нервы его и так были напряжены до крайности, а теперь, очевидно, надо было ожидать какой-то крупной неприятности…

— Я вас слушаю, дон Косио!

Дон Косио налил себе кофе из стоявшего на столе кофейника и с деланным безразличием сказал:

— Вчера меня вызвал к себе министр. Он много говорил о вас. Полиция донесла ему, что вы проявляете большой интерес к хинной коре. Вас часто видят на рынке, где вы не только встречаетесь с торговцами, но и вступаете в разговоры с аррьеро-индейцами. Этот ваш интерес к хинной коре вызвал серьезные подозрения касательно цели вашего приезда в Перу. Что вы на это скажете?

— Все это верно, дон Косио. Но вы сами знаете, что я ботаник и садовод и что я очень интересуюсь флорой Перу. Мой особый интерес к хинному дереву легко объяснить. Где, кроме как в Перу, я могу собрать более точные сведения об этом интересном растении?

— Я так и объяснил министру ваш интерес к хинному дереву, но все же не следует перебарщивать! В отношении хинного дерева мы очень подозрительны. Не забывайте об этом!

— Благодарю вас за совет, дон Косио! Я вам очень признателен!

— Я воспользовался случаем, чтобы изложить министру ваш план о переезде немецких эмигрантов в Перу. Он полностью его одобряет и обещал свое содействие. Как мне кажется, пока что вам опасаться нечего, сеньор Мюллер. А когда вы думаете ехать?

Вопрос дон Косио звучал, как предложение покинуть его дом. По-видимому, хозяин не хотел больше оказывать гостеприимство иностранцу, которым заинтересовался сам министр и который находится на примете у полиции. Мюллер почувствовал, что не имеет права злоупотреблять любезностью дон Косно, проявившего к нему столько внимания. Не дай бог причинить ему какие бы то ни было неприятности! Нет, этого ни в коем случае допустить нельзя!

— Я думаю выехать через несколько дней, дон Косио. Все готово для моего путешествия в Анды!

— Вот и отлично! Я вам дам рекомендательные письма к нашим властям в провинции с просьбой оказать вам необходимое содействие. Прошу вас, не стесняясь, сказать мне, если вам еще что-нибудь нужно! — с этими словами дон Косио допил последний глоток уже остывшего кофе и встал из-за стола. За ним поднялся и гость. Поклонившись хозяину, он вышел в сад.

Через два дня старый Мацука умер от побоев, нанесенных ему Альфонсо.

Пепе был безутешен в своей скорби. Он неподвижно стоял над безжизненным телом отца, в головах которого мерцала маленькая свечка. Пепе не отводил немого страдальческого взора от лица умершего.

Мюллер застал его в полутемной садовой хижине, свет в которую проникал через отверстие маленького оконца. Оно было открыто.

— Довольно, Пепе! Этим делу не поможешь! — сказал ему Мюллер.

Пепе посмотрел на него потускневшим от слез взглядом и еще ниже опустил голову.

— Ты слышишь меня, Пепе? — тронул его за плечо Мюллер.

— Пепе слышит, но Мацука не слышит! — еле шевеля губами прошептал юноша.

— Что же делать, Пепе! Так уж случилось! Ты теперь должен жить вместо Мацуки. Такова жизнь!

— Здесь Пепе тоже умрет, сеньор! Мацука был отец и друг Пепе. Нет Мацука, нет и Пепе!

— Я постараюсь тебе помочь, Пепе! Хочешь мы вместе поедем в Анды? Там ты будешь взбираться на скалы, бродить по лесным чащам. Хочешь, Пепе?

На какое-то мгновение в глазах молодого индейца мелькнула искра жизни, и на губах появилась слабая улыбка. Но она быстро исчезла.

— Злые люди, сеньор! Они оставят Пепе умереть здесь. Пепе никогда не увидит Анды. Пепе умрет сеньор, скоро умрет.

Мюллер присел на табуретку у тела покойного. Он всей душой сочувствовал осиротевшему юноше. В его тихой скорби было что-то величавое. Пепе не гневался на людей, не ненавидел их, а просто изверился и примирился со злом, как с чем-то неизбежным.

— Скажи мне, Пепе, как ты сюда попал? Что ты сделал? За что вас осудили?

Пепе вздохнул, потом медленно повернул голову, посмотрел на Мюллера и тихо начал:

— Высоко в Андах жил Пепе с отцом Мацука и сестрой Амила. Пепе и Мацука работали в серебряный рудник. Амила смотрела за домом. Амила была очень красивая. Надзиратель рудник понравилась Амила. Мацука и Пепе работали в рудник, надзиратель пошел к Амила. Она выгнала надзиратель. Надзиратель выгнал Пепе и Мацука из рудник. Пепе, Мацука и Амила голодные. Зима холодная, нечего есть. Плохо, очень плохо, соньор! — Пепе говорил, запинаясь, стараясь связать отдельные слова в целые предложения, что ему не всегда удавалось. Время от времени он жестикуляцией старался помочь своей речи.

Свечка в головах умершего горела слабым неровным светом, чуть потрескивая.

— А потом что вы сделали, Пепе? Ведь просто так, ни за что, никого не осуждают, — сказал Мюллер, взволнованный грустным рассказом молодого индейца.

Пепе и Мацука пошли на охота за викуньи[37]. Индейцам запрещено убивать викуньи. Надзиратель поймал Пепе и Мацука. Пепе и Мацука бежать из тюрьмы. Надзиратель снова поймал, судья осудил и послал в Лима. Теперь Пепе здесь один, без Мацука. Мацука умер, сеньор, Пепе тоже умрет!

Он затрясся в глухих рыданиях.

— А что сталось с Амилой? Она жива?

— Амила убила себя, сеньор. Она не хотела жить с надзиратель. Надзиратель злой человек. Он бьет бедные индейцы, — закончил в слезах Пепе и молча застыл перед телом отца.

— Я постараюсь тебе помочь, Пепе! Человек никогда не должен отчаиваться. — С этими словами Мюллер вышел из хижины.

Он нашел дон Косио у фонтана, кормящим рыбок крошками хлеба.

— Сеньор, вы обещали помочь мне в моем путешествии. И вот у меня к вам большая просьба, — обратился к нему Мюллер.

— Только не просите у меня хинного дерева! Его никто вам дать не сможет, сеньор Мюллер! — ответил ему, загадочно усмехаясь, дон Косио.

— Вы знаете, что я здесь совсем один. Не знаю людей и местных условий. Не согласитесь ли вы дать мне в провожатые и помощники индейца Пепе? После смерти своего отца он остался в полном одиночестве и, наверное, согласится меня сопровождать.

Дон Косио усмехнулся:

— И это все, о чем вы меня просите? Это, конечно, можно будет устроить. Завтра же поговорю с министром. Считайте это дело улаженным.

— Благодарю вас, сеньор! Вы окажете мне большую услугу.

На следующий день Мацуку похоронили на маленьком индейском кладбище, находившемся около большого кладбища для белых.

На индейском кладбище не было ни надгробных памятников, ни плит. На запущенных поросших травою могилах только кое-где виднелись покосившиеся кресты или увядшие букетики полевых цветов, принесенные одетыми в черное индианками.

На погребении присутствовали старый священник, Пепе, Мигуэла и Мюллер. Казус чувствовал, что произошло какое-то несчастье: он стоял с поджатым хвостом и жалобно повизгивал.

Как только закопали умершего, Мюллер отозвал Пепе в сторону и сообщил ему радостную весть о его освобождении. Глаза индейца засияли. Его осунувшееся лицо снова оживилось.

— Пепе очень рад, сеньор! Пепе будет служить верно. Он любит сеньора. Сеньор добрый и Пепе добрый. Мацука может спать спокойно.

Пепе бросил последний взгляд на могилу отца и пошел за Мюллером к выходу из кладбища…

Глава VII

Анды. В горах трудно разминуться. Манко Капак — великой бог. Ламы умеют плеваться.

Караван из пяти мулов медленно шел по крутой тропе. Прошло четыре дня с тех пор, как Мюллер покинул Лиму в сопровождении аррьеро, Пепе и верного Казуса.

Дорога была узкой и, как змея, вилась вдоль реки Чилон. По обе стороны пути тянулись небольшие засаженные кукурузой полоски индейцев, а далеко впереди устремлялись в небо вершины могучих Анд. Все выше и выше поднималось русло реки, все теснее и круче становилась тропа. Нависшие скалы отбрасывали мрачную тень на путников.

Тропинка настолько сузилась, что навьюченные мулы с трудом продвигались один за другим. Они с величайшей осторожностью переставляли ноги, так как каждый миг могли сорваться в пропасть. Путники незаметно миновали скалистый перевал и пошли вдоль старого пересохшего русла Чилона. Местность стала еще более дикой и безводной. Недаром ее называли „Рио секо“[38].

Казус высунул язык и еле дышал от жары и жажды. Над медленно продвигавшимся караваном высоко в небе парили два кондора.

Один только Пепе чувствовал себя превосходно. Радостный и свободный, он снова был в своих родных горах. Его не угнетали ни жара, ни безводье, ни трудная дорога. И, правда, разве есть что-либо прекраснее свободы после пяти лет рабства и заточения?

Он перебегал к голове колонны, ловко пробирался по узкой тропе между мулами, потом возвращался к идущему позади всех Мюллеру, всячески стараясь услужить ему.

Мулы были тяжело нагружены. К привезенному из Европы багажу Мюллер добавил еще ножи, зеркальца, разноцветные ожерелья, порох и другие предметы, которые могли пригодиться для обмена при встречах с индейцами.

Сегодня им предстояло перейти через один скалистый гребень, хотя тропа снова шла вдоль русла Чилона. Но разве это был прежний Чилон? Река превратилась в тоненький ручеек, который даже трудно было различить среди камней и который местами совершенно исчезал.

По мере восхождения картина постепенно менялась. Среди скал начали кое-где попадаться зеленые лужайки, пестревшие яркими цветами. Караван незаметно вступил в зону дождей, оставив за собой засушливую и унылую полосу западных склонов Анд, находящуюся под воздействием пустыни Коста.

Вдруг шедшие впереди Пепе и аррьеро начали делать какие-то отчаянные знаки руками. Где-то вдалеке послышался приглушенный звон колокольчика.

— В чем дело, Пепе? Что случилось? — осипшим от сухого воздуха и жажды голосом крикнул Мюллер.

— Встречный караваи, сеньор! Дорога очень узкая!

Произошла одна из тех встреч, которые в Андах очень неприятны. Тропа была так узка, что караваны никак не могли разминуться. Один их них должен был отступить.

Начались крики и бесконечные пререкания между проводниками. Поднялась суматоха. Все суетились, не зная что предпринять. Наконец в силу старой вековой традиции, спускающийся сверху караван должен был уступить. Продолжая переругиваться, люди начали развьючивать своих животных и складывать поклажу на тесном выступе скалы. Один из мулов оступился. Стоявший рядом с ним аррьеро попытался его удержать, но это ему не удалось, и мул, потеряв равновесие, сначала повис на передних ногах, а затем сорвался и упал в зияющую бездну. За ним посыпались камни, которые, падая, ударялись о скалы и увлекали за собою землю и песок. Сам аррьеро, пытавшийся спасти своего мула, в последний момент успел отскочить и еле удержался, схватившись за узкий выступ скалы. В руках у него остался только недоуздок, на который он теперь смотрел со слезами на глазах.

Все наблюдавшие эту сцену долго не могли прийти в себя от охватившего их ужаса.

Наконец мимо Мюллера с величайшей осторожностью провели остальных мулов, и он мог со своим караваном медленно продолжать свой путь по трудной и опасной тропе.

Показалась первая индейская деревня Алькокато.

При появлении каравана полуголые ребятишки с криком разбежались в разные стороны, а из хижин вышли одетые в лохмотья индейцы.

Один старый индеец приблизился к каравану и закричал:

— Манам канху! Манам канху!

— Что говорит этот старик, Пепе? — спросил Мюллер.

— Индеец беден, очень беден, сеньор. Кричит: нет ничего, нет ничего! Индеец думает, что сеньор сборщик налогов.

— Успокой его, Пепе! Нам ничего от него не надо. Мы здесь и останавливаться-то не будем.

Караван продолжал подъем. По пути попадались и другие деревни с маленькими садиками вокруг хижин и полями пшеницы. Если в умеренной зоне пшеница растет на равнинах, то здесь она может произрастать на высоте две с половиной — три тысячи метров, так как здешний климат близок к климату умеренной зоны.

На высоте четыре тысячи метров караван остановился на ночлег в деревне Кульцай. Это было самое высокогорное селение на западных склонах Анд, где индейцы сеют главным образом люцерну. Они продают ее проходящим караванам на корм мулам и ламам.

В поисках подходящего места для ночлега Пепе обошел всю деревню, но все хлопоты оказались напрасными. Повсюду было невероятно грязно.

— Ничего, Пепе! Мы будем спать на открытом воздухе! — успокоил его Мюллер. — Это не так страшно!

Пепе удивленно посмотрел на него.

— Очень холодно, сеньор!

— Увидим, Пепе. Не спеши!

На маленькой лужайке развьючили мулов, которые тяжело дышали в разреженном горном воздухе.

Собакой овладело полное безразличие: видимо, и сна плохо переносила горные условия. На скорую руку развели костер и поставили вариться котелок с куском баранины.

Пепе скептически следил за приготовлениями Мюллера к ночевке под открытым небом и только недоверчиво качал головой.

Развернув две буйволиные шкуры, Мюллер расстелил их на земле и набросил на них несколько одеял. Затем он достал из багажа два спальных мешка на теплом гагачьем пуху и положил их поверх одеял.

В это время Пепе сообщил, что ужин готов. На самом же деле оказалось, что он не только не был готов, но что, по-видимому, мясо никогда и не сварится. Оно оставалось все таким же жилистым и жестким.

— Манко Капак[39] не дает есть здесь мясо, сеньор, — начал испуганно объяснять Пепе.

— Какой там Манко Капак, Пепе! — рассмеялся Мюллер. — Мы находимся на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря. Вода закипает при температуре ниже ста градусов, и мясо не может свариться. Об этом нужно было раньше вспомнить. Ну да ничего, съедим его недоваренным. — И Мюллер принялся за еду.

Неизвестно, понял ли Пепе объяснения Мюллера, но он последовал его примеру и стал разжевывать свой кусок мяса, не задумываясь больше над запретом могущественного Манко Капака.

Сразу же после скудного ужина Мюллер улегся спать в спальном мешке. Сверху он укрылся толстой медвежьей шкурой.

Пепе некоторое время с любопытством наблюдал за ним. Он колебался, последовать ли примеру европейца, решившегося спать на открытом воздухе на этой высоте в горах, или поступить как аррьеро, который незаметно скрылся в одной из грязных индейских хижин и теперь уже, наверно, храпел вовсю.

Наконец верность и доверие к своему благодетелю одержали верх. Решительным движением Пепе тоже залез в спальный мешок, Казус свернулся у его ног и задремал.

Немного спустя тишину ночи нарушали только храпение, доносившееся из-под шкур, да хруст травы, которую пережевывали мулы. На ясном небе мерцали звезды. Холодная ночная мгла окутала людей и животных.

Солнце только что показалось на востоке.

— Б-р-р-р! — произнес утром Мюллер, высовывая голову из спального мешка.

— Б-р-р-р! — повторил за ним Пепе. Они с удивлением заметили, что все их постельные принадлежности покрыты тонким слоем снега. Походный термометр Мюллера показывал —3° по Цельсию, мулы закоченели и стояли, понурив головы.

Над головами путников возвышалась вся побелевшая от снега громада пика Виуда. Солнце озарило его розовым светом.

— Где аррьеро, Пепе? Пора собираться! — весело крикнул Мюллер.

— Сейчас пойду посмотрю, сеньор! — вылезая из мешка, отвечал ему молодой индеец.

— Ну как, Пепе, не замерз? Не покарал тебя еще Манко Капак за то, что ты его не испугался? — подтрунивал над ним Мюллер, потягиваясь на утреннем холоде.

— Сеньор не должен смеяться над Манко Капак! Он великий бог, — ответил Пепе.

— Но ведь ты же католик, Пепе! Христиане не могут верить в других богов, кроме своего единственного бога. Если ты христианин, почему ты веришь в Манко Капака?

— Манко Капак другое, сеньор. Манко Капак великий индейский бог, Христос другой бог. Манко не мешает Христу. Индеец не может забыть Манко Капак, — начал путанно оправдываться Пепе, не зная, как объяснить сложившиеся у него суеверные понятия.

— Ха-ха-ха! — громко засмеялся Мюллер, делая утреннюю гимнастику.

— И Манко великий бог, и Христос великий бог! Хоть бы эти великие боги когда-нибудь поссорились, да так, чтобы им обоим стало тесно на земле! Ха-ха-ха! Ты как думаешь?

Пепе был явно смущен и напуган кощунственными речами своего господина и, не проронив ни слова, пошел к хижинам индейцев разыскивать аррьеро.

Со стороны деревни не доносилось ни звука. Она как будто вымерла.

Но вот прибежал запыхавшийся Пепе.

— Аррьеро не может идти, сеньор! Все индейцы пьяные, вчера пили много чихи[40] — еще издали прокричал Пепе.

— Что? Кто не хочет идти? Аррьеро пьян? Ну, посмотрим! Проводи меня к нему!

Приподняв кожаный полог, они вошли в одну из хижин, и их глазам предстала довольно непривлекательная картина.

На полу вперемежку лежали мертвецки пьяные индейцы — мужчины и женщины. Между ними с кудахтаньем бродили куры и копались в объедках. Люди лежали в самых различных позах. Пахло водкой и потом.

Оставив занавеску открытой, Мюллер быстро нашел аррьеро среди валявшихся на полу индейцев и с помощью Пепе вытащил его наружу.

Здесь они приступили к операции, к которой часто прибегают в подобных случаях: они растерли лицо проводника снегом, поваляли его по покрытой инеем траве и, чтобы продлить ему удовольствие, засунули ему снега за шиворот.

Эти манипуляции возымели желаемом действие. Аррьеро протрезвел и тут же заявил, что готов к отъезду.

Багаж был скоро навьючен, и караван тронулся в путь, взяв направление на восток, к хребту Анд, с которого открывался вид на Пуну — высокое горное плато, связывающее западную и восточную цепи величественных гор.

Горячие лучи солнца быстро растопили тонкий снежный покров, и температура поднялась до + 25 °C.

Разреженным воздухом дышать было трудно, и колонна медленно продвигалась вперед. Казус все еще не мог приспособиться к здешним атмосферным условиям и, выбиваясь из последних сил, плелся в хвосте каравана. С высунутым языком и повисшим хвостом он жалобно поглядывал на своего хозяина, как бы ожидая от него помощи.

Растаявший снег стекал ручейками, которые, местами пенясь, устремлялись к Чилону. Горы все больше раскрывали перед людьми свои могучие чары, но любоваться ими у людей уже почти не оставалось сил.

Ноги как будто налились свинцом. В голове было ощущение пустоты. Каждый шаг, каждое движение давалось ценою огромного напряжения. Но все трое знали, что чем скорее они перевалят хребет, тем скорее наступит облегчение.

Они уже поднялись на высоту пять тысяч метров и увидели перед собой горный хребет.

Вдруг небо совершенно неожиданно покрылось выплывшими из-за скалистых вершин темными грозовыми тучами. Как видно, Манко Капак все еще хотел напомнить о своем могуществе. Началась характерная для этих мест буря. Чтобы противостоять порывам ветра, животные сбились в кучу, а люди, завернувшись в плащи, укрылись за скалами.

Ветер налетел со страшной силой. Громовые раскаты сотрясали окрестность, молнии забивали свои огненные стрелы у самых ног путников. Иногда мимо них скользили шаровые молнии, исчезавшие затем в скалах.

Земля покрылась мраком. Из темных туч пошел град величиной с куриное яйцо. Вскоре все вокруг покрылось слоем льда. Гром сотрясал горы. С пика Виуда скатилась огромная глыба, вырывая с корнями деревья, увлекая за собой громадные камни.

Путники застыли от ужаса.

— Манко Капак! Это Манко Капак, сеньор! — еле слышно шептал Пепе, ежеминутно крестясь.

— Ты, Пепе, говоришь о Манко Капаке, а крестишься на Христа, — поддразнил его Мюллер.

— Сеньор не понимает, поэтому смеется.

Вдруг два желтых огонька мелькнули во мраке. Послышалось глухое рычание.

— Пума, пума, сеньор! — закричал Пепе.

Мюллер схватился за свою двустволку.

— Нет, нет! Не стреляйте, сеньор! Пума безопасен. Он тоже боится бури и ищет защиты у людей. Не стреляйте! Если промахнетесь, тогда от него нет спасения! — с этими словами Пепе остановил движение Мюллера.

Оцепенев от страха, смотрели путники на две блестящие желтые точки. Животного не было видно, слышалось только его глухое рычание. Казус перестал выть и забился под ноги людей.

Внезапно гром прекратился. Две желтые точки так же таинственно исчезли, как и появились… Небо быстро прояснилось, и гряды гор засияли кристальной чистотой. В воздухе запахло приятной свежестью.

Караван продолжал свой путь к ближайшему перевалу, на котором уже виднелась спасательная станция.

Спасательный пункт состоял из нескольких индейских хижин, построенных из торфяных блоков, без окон, с небольшим отверстием вместо дверей. Он существовал со времен инков, когда через горный проход шла дорога, соединявшая рудники Серро-де-Паско с Лимой и побережьем.

Жители имели право брать с проезжавших дорожную пошлину, но за это должны были предоставлять путешественникам пищу и ночлег.

— Как ты думаешь, Пепе, не придется ли нам заночевать в этих курятниках? — пошутил Мюллер.

И действительно, вместе с их обитателями в хижины свободно входили куры, а из дверных отверстий невинно выглядывали овцы, мирно сожительствовавшие с индейцами.

— Нет, сеньор! Пепе будет спать под небом. У Пепе мешок, он спит отлично! — чистосердечно ответил юноша.

На этот раз путники не пытались варить мясной суп. Пепе скрылся среди скал и через полчаса вернулся, держа в руках четыре горные куропатки, которыми он размахивал еще издалека.

— Где ты их нашел, Пепе?

— За скалами после бури их много, сеньор!

— Но у тебя не было с собою оружия! Как ты их убил?

— У Пепе есть праща, сеньор! — и он показал Мюллеру кожаную пращу, сплетенную из тонких оленьих жил.

— Пепе не будет варить суп, сеньор. Мясо не сварится!

— Ну вот, кажется, и ты начал разбираться в законах физики, Пепе? Молодец! — похвалил его Мюллер.

Вскоре запылал костер, сложенный из кусков сухого торфа. Куропатки были вычищены и испечены на огне, чему большая высота над уровнем моря помешать не могла.

…На другой день начался спуск в Пуну. Еле заметная тропинка пробиралась между скалами.

Вдруг аррьеро предостерегающе поднял руку. Караван остановился. Опасаясь новых осложнений, Мюллер подошел к голове колонны.

— Тише, сеньор! Вон, видите в той стороне викуньи? — И аррьеро указал на видневшуюся среди скал маленькую черную точку.

— Что это? — спросил, не понимая, Мюллер.

— Стадо диких лам, сеньор. Черная точка — это голова охраняющего стадо вожака. При малейшей опасности он подаст сигнали, и все викуньи убегут в скалы.

— Так идем туда!

— Вы идите с Пепе, а я останусь с караваном!

— Нет, ни за что! Пепе не хочет викуньи! Пепе боится тюрьмы! — испуганно закричал Пепе и протестующе поднял руки.

Мюллер вспомнил об осуждении Пепе за охоту на викуний и решил его успокоить:

— Хорошо, Пепе! Ты останешься с караваном, а мы с аррьеро пойдем к стаду. Но стрелять не будем, не правда ли аррьеро? Зачем нам убитая викунья? Наши мулы и без того перегружены.

Аррьеро согласился с ним очень неохотно и оставил свое ружье Пепе.

Оба скрылись среди скал, делая глубокий обход с целью выйти стаду в тыл. Вожак, очевидно, заметил караван мулов, но расстояние было слишком велико, чтобы можно было ожидать опасности. Поэтому он настороженно следил за караваном, не подавая знака тревоги.

Карабкаясь по острым скалам, Мюллер и аррьеро описали большой круг и, когда им показалось, что они уже обошли стадо, начали подкрадываться к нему с западной подветренной стороны. Оставшееся расстояние им пришлось проделать ползком, так что они сильно исцарапались, пока подобрались к пасущимся ламам. Здесь им удалось взобраться на плоский выступ скалы, с которого вся лужайка была видна как на ладони.

Неторопливо переходя с места на место, мирно паслось около десятка викуний. Это были довольно крупные животные; около 1,2 метра высотой и 2 метра длиной. На спине и боках шерсть их была красно-коричневой, а на груди и брюхе светло-желтой. Вожак стада стоял с высоко поднятой головой, напряженно всматриваясь в ту сторону, где остановился караван мулов.

— Сейчас увидите, что произойдет, — шепнул аррьеро Мюллеру.

Он взял камешек и запустил им в стадо. Вожак с молниеносной быстротой повернул голову и, увидев незваных гостей, издал похожий на свист звук.

Викуньи подняли головы и вытянули шеи по направлению к людям. Послышалось что-то вроде фырканья, и обоих охотников обдало потоками слюны.

Знакомый с этим средством самозащиты у викуний, аррьеро успел закрыться плащом, но не ожидавший такого приема Мюллер был очень неприятно поражен. Все его лицо и одежда были залиты липкой слюной.

Ошарашив таким образом своих противников, ламы под предводительством вожака в мгновение ока скрылись за скалами.

— Ха-ха-ха! — во все горло хохотал проводник, глядя на оплеванного Мюллера, старавшегося вытереть лицо платком.

— Это я отомстил вам, сеньор, за то, что вы не позволили мне захватить с собою ружье!

— Ха-ха-ха! — деланным смехом вторил ему немец.

Оставаться здесь было больше незачем, и оба охотника вернулись к каравану, который тотчас же тронулся в дальнейший путь.

Не останавливаясь в деревне Кохамарка, они направились к городу серебра.

Глава VIII

Город серебра. Как легко наживаются деньги. Мельницы для помола серебра.

Серро-де-Паско! Город серебра, город, прославивший Перу на весь мир, город, разжигавший фантазию тысяч авантюристов!

Но, в сущности, можно ли было назвать его городом?

Кривые улочки, низкие полуразвалившиеся мазанки и… непролазная грязь. Вот в каком виде Серро-де-Паско или, как его называли местные жители, просто Серро встретил маленький караван. Всюду сутолока, всюду беспорядочное движение. Люди, не переставая, въезжали и выезжали из Серро. Вступали тяжело нагруженные караваны мулов и лам. Они привозили пушнину и вытканные искусными руками индейцев толстые пушистые ковры, а также мешки, наполненные серебром и серебряными монетами. Вывозили же пестрые ткани, бархатные одежды, оружие, пойманных в долинах разноцветных попугаев, мясо, зерно и многие другие товары. Благодаря своим серебряным рудникам Серро жил полнокровной экономической жизнью.

Мюллер с удивлением оглядывался вокруг. Утомленный дорогой, измученный разреженным горным воздухом, он еле передвигал ноги. Но все же он жадными глазами смотрел на этот новый для него мир, где погоня за прибылью была единственным стимулом жизни.

Аррьеро провел караван к знакомому ему не слишком разборчивому в средствах перуанцу, а сам, как только отдохнули его мулы и нашлись товары для перевозки в Лиму, немедля отправился в обратный путь.

На следующий день Мюллер не был в состоянии встать с постели. Кровь приливала к голове, и пульс доходил до 120 ударов в минуту. У него было головокружение и полное отсутствие аппетита. Он лежал безразличный ко всему, с сильной головной болью и кровотечением из носа.

— Не беспокойтесь, сеньор! Это сорохо[41]. Через шесть дней все пройдет. Этой болезнью болеют все, кто не привык к нашему высокогорному климату, — успокаивал его хозяин. — Видите, вот и ваша собака страдает от сорохо, но и у нее это пройдет!

Казус действительно неподвижно лежал у постели своего хозяина и тяжело дышал, широко раскрыв пасть.

Перуанец оказался прав. Через несколько дней Мюллер почувствовал себя лучше и вскоре поднялся с постели. Верный Пепе за все время болезни своего господина не отходил от него ни на шаг и самоотверженно за ним ухаживал. Воскрес и Казус.

— По-видимому, я выздоровел, Пепе, и скоро мы сможем продолжать наш путь.

— Сеньор еще не здоров! Надо совсем понравиться!

Снаружи сияло солнце. Легкий ветерок шелестел в листве растущих вдоль улицы деревьев.

Город затих. Не было слышно обычного гомона и шума.

— В чем дело, сеньор? — обратился Мюллер к своему хозяину. — Почему в городе так тихо?

— Сегодня и еще два дня большой церковный праздник, и никто не работает. Все сейчас пьют чиху и не думают о работе и деньгах. В Серро много чихи, сеньор. Где есть деньги, там есть и чиха. За чиху индейцы отдают все свое серебро. А чтобы пить больше чихи, надо больше праздников. Здесь праздники занимают полгода, сеньор, и время проходит весело. Пойдите в трактир, сеньор! Там вы увидите, как празднуют в Серро! Я вас провожу! Хотите?

В сопровождении перуанца Мюллер и Пепе отправились на соседнюю улицу.

Трактир помещался в большом деревянном бараке. Оттуда доносились галдеж и нестройное пение. У входа были привязаны около десяти мулов, терпеливо дожидавшихся своих хозяев.

Новоприбывшие вошли в барак. В сильно накуренном помещении за столом полусидели-полулежали индейцы и несколько перуанцев. Некоторые из присутствующих уже опали, другие разговаривали громкими голосами, третьи пели.

За столом напротив с низко опущенной головой сидел высокий статный индеец. На его плечи была наброшена богатая мантия, отороченная белым мехом.

Что это за человек в мантии? Уж не вождь ли какого-нибудь индейского племени? — полюбопытствовал Мюллер.

— Индейский вождь? Ха-ха! — рассмеялся хозяин. — Самый обыкновенный горнорабочий, видимо, хорошо зарабатывает.

— А что же значит эта мантия?

— Ничего!

— Как ничего?

— Да так, ничего! Индейцы падки на пестрые и блестящие предметы. Этому вот понравилась красная мантия. Он, вероятно, купил ее у торговца за целый мешок серебра. В Серро часто встречаются индейцы в пурпурных мантиях. Если бы это все были индейские вожди! Эхе-хе! Одно только ясно, что у них есть или, вернее, были деньги, а они, глупцы, истратили их на совершенно ненужные им вещи! — шепнул перуанец на ухо Мюллеру.

— Если бы индейцы умели ценить деньги, — продолжал он, они были бы здесь богаче всех. Одни они могут выдержать в глубоких рудниках десять, двенадцать, а то и четырнадцать часов работы в день. Как наберется у них в кармане немного денег, давай их тратить на бархатные мантии или на блестящие ожерелья! А кончатся деньги, снова возвращаются в рудник… И так, пока, наконец, не околеют от болезней и истощения…

— А почему же они не бросят работу, если видят, что не могут разбогатеть?

— Вы, сеньор, забыли про чиху! Немного найдется таких индейцев, которые, раз привыкнув к ней, могут легко от нее отказаться. И потом — видите соседний барак? Это магазин сеньора Альвареса, собственника одного из рудников в Серро. С первого же момента поступления на работу в рудник индеец имеет право брать в этом магазине товары в кредит. Бедный индеец сразу же, разумеется, пользуется этим правом. Понакупит мяса, кукурузы, муки, одеял и так далее, а цены здесь вдвое, втрое выше обычных. Но это его не смущает. Ведь наличными он не платит! Все отпускается ему в кредит… Но потом… индеец никогда не может расплатиться с магазином. Заработка не хватает, чтобы выплатить свои долги, и ему приходится снова покупать в кредит. И так до бесконечности.

— Но это же ужасно!

— Ужасно? А почему ужасно? Ведь кто-то должен же работать в рудниках, сеньор! Мы же с вами не станем! Тогда кто же, кроме индейцев, туда полезет? Чихи им дают сколько угодно. Что же им еще надо? Вы посмотрите, платит ли кто-нибудь из них? Никто! Все пьют в кредит.

— Зачем вы мне все это рассказываете, сеньор? Вы не боитесь меня?

— Рассказываю потому, что вы иностранец и здесь не останетесь, сеньор Мюллер! Вы интересуетесь растениями, а не серебром. Вы для нас неопасны. Вот почему я вам это рассказываю, сеньор Мюллер!

— А откуда у индейцев берутся силы работать в таких тяжелых условиях? — продолжал расспрашивать Мюллер.

— Кока[42] придает им силы, сеньор!

— Пепе тоже любит кока, сеньор! — вмешался в разговор Пепе.

— А причем тут кока?

— Как причем? Когда индеец пожует листья этого растения, он принимается за работу с новыми силами, ободренный и освеженный, и чувствует себя счастливым, а эти ощущения ничто другое ему дать не может! Даже чиха! Кока — великий дар природы, но больше, всего от него выгоды белому человеку.

— Но она приносит вред индейцам, не так ли? Ведь постоянное употребление коки изнуряет и убивает организм.

Так разговаривая, трое собеседников покинули грязный трактир и продолжали свою прогулку по городу. Навстречу им постоянно попадались пьяные индейцы. Они заплетающимися шагами шлепали по жидкой грязи и горланили песни.

В Серро-де-Паско караван увеличился вдвое. Мюллер вместо мулов нанял лам, а они не могли нести больше 50 килограммов поклажи. Багаж пришлось упаковать в тюки меньших размеров.

Ламы — покорные и выносливые животные, они неприхотливы в еде, переносят и дождь, и холод. Поэтому в высокогорных районах Анд они незаменимы для переноски грузов.

Дорога шла вдоль стремительного горного потока, текущего на восток. Где-то, за тысячи километров отсюда, он вливался в великую Амазонку, которая пересекала весь южноамериканский континент и несла свои воды в Атлантический океан. А разве Атлантический океан, не омывает далекие берега Европы? Мир действительно мал, но вместе с тем и бесконечно велик!

На берегу потока, как четки, одна за другой стояли несколько мельниц с большими водяными колесами. Однако на них не было видно белой мучной пыли.

— Кокеро[43], что мелют на этих мельницах?

— Серебряную руду, сеньор! Ее сюда доставляют на ламах и перемалывают на этих мельницах в порошок. Затем его промывают, и серебро оседает на дно. Серебряный порошок плавят и отливают в слитки. Вот и все, сеньор!

Около мельниц лежали ламы и пережевывали жвачку. Кругом были наставлены ящички, наполненные серебряной рудой. Обычно на одну ламу нагружали два таких ящичка по 25 килограммов каждый.

„Вот и все, сеньор!“ — стояло еще в ушах Мюллера. Как на первый взгляд все это было просто, а сколько человеческих слез, сколько крови, сколько пота…

Глава IX

Уануко — земной рай! Почему жуют коку.

— Если где-либо на земле существует рай, то это, бесспорно, в долине реки Уануко и в городе Уануко! Здесь нет больных, так как больные немедленно выздоравливают. Если бы я не сделался плантатором, то должен был бы помереть здесь с голоду! — восторженно говорил толстенький доктор Смит, врач по профессии.

— В Уануко все растет, все цветет, все приносит плоды. Климат для земледелия идеальный. Уануко имеет все преимущества тропического климата, не имея его недостатков. У нас ни комаров, ни болезней, сеньор Мюллер! — дополнил слова доктора управляющий гасиендой Кабальеро.

Разговор происходил на просторной веранде дома Кабальеро, у которого Мюллер по прибытии в Уануко нашел самый сердечный прием. Получив известие о приезде натуралиста, Кабальеро с нетерпением ожидал его. Теперь за стаканом вина они беседовали об особенностях долины Уануко. К ним присоединился доктор Смит, давно уже отказавшийся от врачебной практики и занимающийся теперь разведением бананов и коки.

— Вот взгляните на эти горы. — Своей коротенькой толстой ручкой доктор Смит указал на высокие горные вершины, как бы кольцом охватывающие долину Уануко. — Они ограждают нас от ветров. Кроме того, ограничивая количество дождей, обеспечивают нам необходимую влагу. Здесь нет недостатка ни в чем и вместе с тем нет ничего лишнего, герр Мюллер. Вот уж поистине тропическая благодать, без тропических мучений! — несколько элегично закончил он.

Мюллер машинально перевел свой взгляд на сад гасиенды. И действительно, чего тут только не было: бананы, апельсины, инжир, виноград, гранаты. Большие спелые дыни желтели между стволами деревьев. Тяжелыми гроздьями висел крупный виноград.

— Почему бы вам здесь не обосноваться? Что вы будете там делать в Ла-Монтанье[44]? За какие-нибудь три года вы здесь разбогатеете и будете иметь все, что только пожелаете, — соблазнял его доктор Смит.

— Он прав, сеньор Мюллер. Мы вам поможем на первых порах, — добавил Кабальеро. — Земля найдется, а все остальное мы вам дадим взаймы. Право, оставайтесь!

— Это невозможно, сеньоры! Передо мною поставлена задача, и я должен ее выполнить, — не колеблясь отвечал Мюллер.

— Посмотрите на эту прекрасную долину. Она только ждет таких людей, как вы, чтобы удвоить количество своих плодов. — И доктор Смит обвел кругом своей маленькой ручкой.

Вдали, на темном фоне роскошной тропической растительности, белели маленькие поселки с остроконечными крышами церквей.

— Нет, невозможно, сеньоры! Я уже вам сказал! Вы забываете, что у меня есть родина.

— Почему же? Мы это знаем! Каждый из нас имел свою родину, но теперь, коллега, мы нашли вторую родину в Уануко, — продолжал его уговаривать доктор Смит.

— А мои родные? Ведь у меня семья!

— Нет ничего проще! Вы встретите их в Кальяо и привезете сюда. А до Кальяо они доберутся так же, как добрались и вы, — сказал доктор Смит, у которого ответ был всегда наготове.

— Невозможно, доктор Смит! Нет, право же, невозможно! Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом, — попросил Мюллер, желая прекратить этот разговор.

— А знаете, какой вас ожидает ад в этой Ла-Монганье? Вы даже не подозреваете об этом! Когда там идут дожди, все набухает от влаги. А когда дождей нет, воздух кишит комарами и другими насекомыми. Там европеец больше года выдержать не может. Я вас просто не понимаю! — вступил в разговор Кабальеро, потягивая из своего стакана густое красное вино. Смуглый, стройный, с темными, как у оленя глазами, Кабальеро наклонился над столом и, отчаянно жестикулируя, старался придать убедительность своим словам.

— Об этом бесполезно говорить, господа! Вопрос для меня давно решен и ничто не может изменить моего решения! — сказал твердо Мюллер. И чтобы перевести разговор на другую тему, сказал:

— Мне советовали для мены с индейцами захватить с собою листья коки. Что вы на это скажете?

— Непременно! Кока у индейцев самый ходовой товар. За листья коки вы сможете, сеньор Мюллер, получить от них все, что угодно, — заявил Кабальеро, понимая, что бесцельно настаивать на том, чтобы Мюллер остался в Уануко.

— Вот наша плантация коки. В Индии и Китае собирают чайные листья, в других странах — лавровый лист, а мы собираем листья коки и, как видите, живем неплохо! — продолжал Кабальеро.

— Удивительное растение эта кока! В других местах я ее нигде не встречал, — сказал Мюллер.

— Ничего удивительного в ней нет, — заговорил снова доктор Смит. — Индеец впадает в транс, когда жует ее листья. Он ничего не слышит и ничего не видит. В этом состоянии он находится во власти Манко Канака, бога его прадедов, который явился им на озере Титикака и лично подарил эти чудодейственные листья. Под их влиянием индеец забывает все свои страдания, горести и невзгоды. Он чувствует себя окрепшим и освеженным, делается жизнерадостным и счастливым. Кока действительно оказывает волшебное воздействие на людей, лишь бы они не злоупотребляли ею, но это, к сожалению, часто происходит у индейцев.

— Вам не приходилось наблюдать, как индейцы употребляют коку? — в свою очередь спросил Кабальеро.

— По пути из Серро в Уануко на привале я однажды заметил, как мой слуга Пепе и аррьеро отошли в сторону. Аррьеро вынул из кожаного мешочка какие-то листья и дал Пепе. Тот положил их себе в рот и начал жевать.

— А вы не заметили, не посыпал ли он их предварительно белым порошком? — поинтересовался доктор Смит.

— Нет, не видел: это было не так близко. Затем оба растянулись на траве и пролежали некоторое время. Я испугался за Пепе и пошел посмотреть, в чем дело. Они с полуоткрытыми глазами неподвижно лежали на спине. Я тронул Пепе, но он, очевидно, меня не заметил. Тогда я оставил их в покое. Через полчаса они встали и, как ни в чем не бывало, подошли ко мне.

— Действие коки подобно действию гашиша и опиума, — пояснил доктор Смит. — Только, как я уже говорил, кока обладает свойством еще и ободрять. Белый порошок, о котором я упомянул, это растительный пепел. Им они посыпают листья коки перед тем, как их жевать.

— И вы этими листьями торгуете, сеньор Кабальеро? — обратился Мюллер к хозяину дома.

— А почему бы и нет? Мы торгуем всем, что может принести нам доход. Теперь, например, мы начали торговать хинной корой. Поставкой хинной коры для малярийных больных мы хотим искупить наши грехи, накопившиеся от продажи коки! — Кабальеро улыбнулся, причем его маленькие тоненькие усики чуть скривились на красивом смуглом лице. С чистой совестью он продолжал: — Наш шеф, с которым и вы хорошо знакомы, вот уже два месяца как находится в Ла-Монтанье, где организует сбор хинной коры. Если вы окончательно решили отправиться в Ла-Монтанью, вы, быть может, встретитесь там с сеньором де Миранда или с его рабочими.

Между тем незаметно стемнело. Одно за другим засветились окна Уануко. Доктор Смит распрощался и пошел к себе домой, на другой конец городка.

В Уануко багаж Мюллера был снова нагружен на мулов, так как ламами пользовались только в высокогорных районах, а они остались позади. Путникам, правда, предстояло еще подняться на высоту три тысячи метров, но для этого подъема мулы были самыми подходящими вьючными животными.

Казус бежал рядом и все время принюхивался. После перенесенной им в Серре-де-Паско горной болезни он чувствовал себя отлично. Трудно было найти более верного сторожа. Временами он таинственно исчезал, но потом возвращался, держа в зубах пойманного в скалах зайца или мышь, а иногда и… украденную у индейцев курицу. Против этого не помогали ни увещания, ни угрозы. Обыкновенно Казус приносил добычу к ногам своего хозяина и стоял перед ним, самодовольно виляя хвостом.

День за днем, шаг за шагом караван непрестанно двигался вперед, к Ла-Монтанье!

Глава X

Тропический лес. Висячий мост. Онц. Рассказ „белого кокеро“.

„Вот он, наконец, долгожданный тропический лес. Темная, таинственная, полная неожиданностей Ла-Монтанья“, — подумал Мюллер, когда перед ним на высоте трех тысяч метров раскинулся черный и безбрежный, как океан, тропический лес. Вид был изумительный. На западе устремлялись в небо белоснежные вершины Анд, на востоке раскинулась необъятная и страшная Ла-Монтанья.

С Пепе и двумя случайными проводниками-индейцами — кокеро, Мюллеру предстояло вступить в этот неведомый край. А удастся ли им оттуда вернуться? Сколько уже раз Ла-Монтанья отказывалась раскрыть людям свои тайны. Сколько раз жестоко мстила тем, кто осмеливался в нее проникнуть.

Между Сьеррой[45] и Ла-Монтаньей[46] узкой полосой протянулась Сеха де Ла-Монтанья[47]. Немного ниже ее, в среднем, более умеренном поясе Ла-Монтаньи растет калисайя — благородное хинное дерево, кора которого содержит хинин. Это редкое и ценное растение было заветной целью, ради которой много людей через моря и сушу, горы и пустыни проделали этот трудный путь.

Сьерра, Сеха и Ла-Монтанья образуют три отдельные растительные области, но переход одной из них к другой различить почти невозможно — все они сливаются в один нескончаемый лес. Границы между этими природными зонами можно установить лишь приближенно, по высоте их местонахождения, с помощью барометра.

Только опытный глаз в состоянии обнаружить разницу в характере тропического леса этих трех зон. В находящейся на значительной высоте Сехе питающий слой почвы неглубок. Поэтому тропический лес невысок и вся растительность развивается вширь. В Ла-Монганье, на более плодородной почве и при большом количестве влаги, все буйно тянется вверх, неудержимо стремясь к животворной силе солнечных лучей. Корни растений проникают глубоко в землю.

„Вперед, к конечной цели! Остановки быть не может…“

Эти мысли волновали Мюллера, когда небольшой отряд, медленно продвигаясь по сохранившемуся еще с прошлых столетий древнему индейскому пути, очутился в лесах Ла-Монтаньи.

Деревья сплели над их головой свои кроны. Отклониться в сторону от тропы не было никакой возможности. Стволы вековых деревьев до самого верха были увиты лианами и другими вьющимися растениями. Густые заросли папоротников и травы доходили путешественникам почти до плеч.

Когда они углубились в Ла-Монтанью, Мюллер с тревогой спросил:

— Пепе, что это за таинственные человеческие голоса в чаще леса?

— Пепе засмеялся:

— Это же тукан, сеньор! Пойдите сюда!

По еле заметной тропинке Пепе отвел его в сторону.

— Смотрите, сеньор!

На высоком, сплошь увитом лианами дереве скакала какая-то птица, величиной с курицу, с ярко-красным оперением и черными опущенными крыльями.

— Видите, это тукан, сеньор!

Красивая птица издавала звуки, напоминавшие человеческий голос. У индейцев существует много связанных с этой птицей поверий.

— А вот и торописо, сеньор! — указал Пепе на другую сидевшую неподалеку от тукана птицу. У нее была маленькая черная головка, блестящие злобные глазки и красный клюв, из которого вылетал тихий свист, напоминавший шипение змеи.

Лес становился все выше и гуще. Множество птиц перелетало с дерева на дерево, оглашая окрестность громким щебетаньем.

Тут же миниатюрный колибри-трохилус, размером не крупнее шмеля, своим длинным клювом, как пчела, собирал цветочный нектар. Его яркое оперение отливало всеми цветами радуги. Белоснежные попугаи ара целыми стаями перелетали с ветки на ветку и перекликались пронзительными голосами.

Путники все дальше углублялись в Ла-Монтанью. Темные ущелья, промытые невидимыми потоками, преграждали им путь. Местами дорога становилась настолько тесной, что мулы с трудом пробирались между деревьями и скалами.

Так они дошли до прорытой водой глубокой расселины. Индейцы называли ее „Понго“. Откуда-то из глубины доносился глухой шум воды. Скалы круто спускались в темную бездну.

Над пропастью был переброшен висячий мост из лиан, сплетенный искусными руками индейцев. Он связывал обе стороны Понго. Лианы были соединены плетнем из ветвей, по которому и должны были пройти навьюченные мулы. Местами ветки выпали или прогнили от дождей.

Мулов повели оба кокеро. Умные животные, чуя угрожавшую им на этом необыкновенном мосту опасность, осторожно переступали ногами, инстинктивно находя надежное место.

Мюллер замер от страха.

— Не беспокойтесь, сеньор! Им и раньше приходилось переходить такие мосты. Перейдут и сейчас! — успокаивал его кокеро.

Только после того, как перевели последнего мула, Мюллер вздохнул с облегчением.

На полянке, расчищенной среди тропического леса, ярко пылал костер. В стороне стояло несколько индейских хижин. Путешественники расположились недалеко от них.

Жившие здесь индейцы занимались разведением коки. Вся площадь была старательно возделана. Кусты коки достигали высоты человеческого роста. Темно-оливковые, овальной формы листья, ожидая ферментации, сушились на солнце. После сушки их собирали, упаковывали в тюки и отправляли в гасиенду Кабальеро. Худые высокие индейцы принадлежали к племени кечуа. Из-за чрезмерного пристрастия к коке лица у них были желтыми и изможденными. Пища их состояла из кукурузы, бататов и мяса животных, главным образом, попугаев и обезьян.

На этой полянке Мюллер и решил оставаться до тех пор, пока не найдет более подходящего места для устройства постоянного лагеря.

Тучи комаров вились над головами людей. Дым костров временно их отгонял, но они снова упорно налетали. Из тропического леса доносились странные звуки. Они наполняли ночной мрак таинственностью и наводили жуть.

Вскоре утомленные путешественники устроились на ночлег в одной из хижин.

Пепе сразу же захрапел.

Но Мюллер не мог заснуть. С крыши, устланной пальмовыми листьями, доносились давно знакомые звуки — это гусеницы, как когда-то в Бейтензорге, грызли листья и шуршали ими. „Сколько времени прошло с тех пор, — вспоминал Мюллер, — тогда тоже гусеницы мешали мне спать. Но потом я к этому привык“. Постепенно мысли его перенеслись на далекую родину к близким его сердцу людям, которым он даже не имел права подать о себе весть. „Что они сейчас делают? Знают ли, что я еще жив, что постоянно думаю о них, что в своем одиночестве я все так же крепко связан с родиной и семьей.“ Им овладела тоска, но он вскоре забылся и незаметно уснул.

На другое утро все встали чуть свет. Мюллер взял двустволку и вместе с Казусом ушел на „разведку“ местности.

Он выбрал одну из тропинок, которую наметил еще накануне. Она круто подымалась по склону горы. Вначале все шло хорошо. Тропинка была ясно видна, но дальше она стала теряться и разветвляться в разные стороны. Мюллер понял, что заблудился. Чтобы ориентироваться, он полез на высокое дерево, пытаясь взобраться на самую его макушку. Казус, оставшись внизу, начал жалобно скулить.

К сожалению, Мюллеру не удалось добраться до самой вершины дерева. Ствол и ветви были так переплетены, что пролезть не было никакой возможности. Ободрав руки и порвав в нескольких местах одежду, Мюллер спустился на землю.

Положение осложнялось. Не имея другого выхода, он решил идти наугад, полагаясь только на инстинкт. Едва заметная тропа уходила все дальше в гущу леса. То вправо, то влево от нее отделялись новые тропинки и, расходясь в разные стороны, не давали возможности выйти на ту, по которой он пришел.

Солнце уже склонялось к западу, а Мюллер все еще блуждал в лесу. Наконец он вышел на небольшую лужайку и присел отдохнуть. Ему еще ни разу не встречалось заветное хинное дерево, хотя теперь он находился как раз в том районе, где цинхона росла и диком состоянии.

Мюллер расположился на поляне под большим развесистым деревом и вынул из кармана кусок жареного мяса. Несмотря на затруднительное положение, в котором он находился, после утомительного перехода обед показался ему особенно вкусным. Казус тоже получил свою порцию и остался доволен.

Вдруг собака насторожила уши. Быстро повернула голову, зарычала и с лаем бросилась в сторону леса. Какой-то неизвестный зверь, сделав огромный прыжок, вскочил на соседнее дерево. Мюллер быстро встал и побежал за лающим Казусом. На стволе дерева можно было различить какое-то большое пестрое пятно. Это был онц — жестокий ягуар, хищник американских тропиков, полновластный хозяин Ла-Монтаньи. Ягуар присел на задние лапы и каждую секунду был готов броситься на Казуса, который не переставал лаять и прыгать вокруг дерева. Если бы зверь сделал прыжок, собака погибла бы в одно мгновение. Ни храбрость, ни сила Казуса не помогли бы ему в борьбе с опасным противником.

Мюллер сразу же понял опасность, вскинул ружье и внимательно прицелился. Промах означал бы гибель для верной собаки. Как только мушка двустволки попала на грудь онца, Мюллер одновременно спустил оба курка. Двойной выстрел далеким эхом отозвался в лесу. Ягуар вздрогнул, сделал предсмертный прыжок и, сраженный, упал недалеко от Казуса. Собака с громким лаем бросилась на зверя и схватила его за горло. Но это было уже излишне. Выстрел поразил онца прямо в сердце. Еще несколько судорожных движений, и он застыл на месте.

Мюллер отогнал собаку, поднял убитого зверя и подвесил его на ветку дерева, под которым только что отдыхал. Он не знал, что с ним делать. Казус улегся под убитым онцем и, не спуская с него глаз, продолжал яростно рычать.

— Попридержите собаку, сеньор! — неожиданно донесся из леса чей-то сильный голос.

Казус забыл об онце и бросился на голос.

Из леса вышел крупный мужчина, почти великан. На нем был охотничий костюм, кожаные штаны и высокие сапоги. В руках он держал наготове ружье. На голове у него была широкополая шляпа, закрывавшая лицо. Из-под нее выглядывала рыжая борода, достигавшая ему почти до пояса.

— Ого-го! — воскликнул незнакомец после того, как Казус перестал лаять и начал глухо рычать.

— Недурно! Ты ему попал прямо в сердце! Мастерски сработано! Так значит, это и был двойной выстрел? — сказал он, подойдя к дереву и с интересом рассматривая убитого онца. Незнакомец самым беззастенчивым образом обращался к Мюллеру на ты.

По всему было видно, что здесь он чувствовал себя как дома.

Озадаченный неожиданным появлением незнакомого человека, Мюллер рассматривал его с любопытством.

Он никак не ожидал подобной встречи в лесу и не знал, что ему ответить.

— Ты, кажется, удивлен тем, что меня видишь? — снова раздался громкий и низкий бас незнакомца. — А я вот ничему не удивляюсь!

— Признаюсь, никак не ожидал встретить здесь белого человека, сеньор…

— Гансен, Олаф Гансен, сеньор! Иногда меня называют „белым кокеро“. Можете меня называть, как хотите.

Заметив упавшее дерево, Гансен бесцеремонно примостился недалеко от Мюллера держа ружье на коленях. Это был старый тяжелый штуцер крупного калибра. Вряд ли кто-либо другой, кроме этого великана, смог бы из него стрелять.

— Что, не можешь налюбоваться на мою игрушку? Я из нее на расстоянии тридцати шагов попадаю в талер. Если у тебя есть лишние талеры, можешь убедиться в этом! — И он засмеялся, показывая два ряда ровных белых зубов, сверкавших из-под длинных обвислых усов.

— Я уже совсем было потерял надежду выбраться из леса, как вдруг, точно посланец неба, являетесь вы, сеньор Гансен. Мое имя Мюллер. Я нахожусь в этих местах всего два дня.

— Мюллер[48]? Вы, должно быть, немец? Только немцы носят такие забавные имена! — И Гансен добродушно рассмеялся.

— Тебе повезло! — продолжал он. Я услышал двойной выстрел и понял, что случилось что-то необыкновенное. Ну, Олаф, сказал я себе, — пойди посмотри, что там происходит! И вот, как видишь, по звуку выстрела, по лаю собаки я тебя нашел. Тебе действительно повезло! — повторил он. — А вообще что ты здесь делаешь, в этих дебрях?

В нескольких словах Мюллер рассказал ему о цели своего путешествия.

— А теперь чего же ты ждешь? Чтобы я тебя вывел к жилищу индейцев? Ну, а если не захочу? Здесь каждый делает то, что хочет! Людские законы здесь не в силе. В лесу решает все вот только это. — И Олаф Гансен своей огромной лапой похлопал по прикладу ружья. — Но Олаф Гансен не такой человек! Конечно, я тебя выведу к жилью, но и ты мне кое-что обещай.

— Если вам нужны листья коки, могу вам дать сколько угодно, сеньор Гансен, — любезно предложил Мюллер.

— К чертям твою коку. Прибереги ее лучше для индейцев, а мне нужен порох, и если ты мне дашь один или два фунта этого порошка, мне ничего другого от тебя не нужно. Ну как, договорились?

— С удовольствием, сеньор, окажу вам эту услугу. У меня в багаже достаточно пороха.

— Ну, тогда идем, нам предстоит далекий путь. А что мы будем делать с этой кошкой? — спросил Гансен, показывая на убитого онца.

— Я не в состоянии нести его с собой. Если он вам нужен, дарю его вам! — вежливо предложил Мюллер.

— Нужен он мне! Повесим его сейчас на сук повыше, а потом посмотрим. — Олаф Гансен вытянулся во весь свой гигантской рост и одной рукой легко повесил онца на два метра от земли. — Так будет лучше! — сказал он.

— А ты, должно быть, удивляешься, что здесь делает старый Гансен? — возобновил прерванный разговор великан, когда они снова вышли на широкую тропу, где уже можно было идти рядом. — Эх, и я был когда-то студентом в Упсале[49], но что толку? Мы читали о свободе, спорили о свободе воли… Да разве существует где-нибудь свобода в цивилизованном мире? Это запрещено… то не разрешается. Всюду ограничения… Только здесь есть свобода, герр Мюллер! С такой игрушкой в руках можешь себя чувствовать вполне свободным! — Говоря это, Гансен снова похлопал рукой по прикладу ружья. Вот уже пятнадцать лет, как я скитаюсь в этой глуши, знаю тут каждое дерево и каждый камень. Другой на моем месте давно бы стал жертвой комаров или добычей ягуара. Но, как видно, еще не родился тот онц, который перегрызет горло „белому кокеро“.

…Далеко впереди показалась поднимающаяся к небу тонкая струйка дыма.

— Вот и ваш лагерь, герр Мюллер.

Глава XI

Олаф Гансен дает полезные советы. Приготовление яда. Пепе становится полноправным мужчиной. Цель достигнута.

— Хе-хе-хе! — раздался гортанный смех шведа. — Ты хочешь разбить лагерь на этом месте? Да знаешь ли ты, как оно будет выглядеть через несколько месяцев? Ты тут сможешь плавать на лодке! Когда начнутся дожди, все здесь зальет водой. Жилье нужно строить вон там, выше! — Олаф Гансен показал на небольшое возвышение в лесу.

Место, где они находились, казалось сейчас таким приятным. Полянка утопала в цветах и травах.

Тысячи бабочек порхали с цветка на цветок. Чем же она не понравилась „белому кокеро?“ Но Мюллер понимал, что швед желает ему добра и что не следует пренебрегать его советами.

Выбранная Гансеном полянка была не так красива, но все же они остановились на ней. Постройка хижины отняла целую неделю. Мюллер и Пепе, помогать которым приходил иногда и швед, нарубили деревьев, забили длинные колья в землю и крепко связали их лианами. Изнутри стены вымазали глиной. Крышу сделали из веток и покрыли пальмовыми листьями.

По совету Гансена, очаг сложили посреди комнаты, а вместо дымохода оставили отверстие в крыше. Сперва такое устройство очага было Мюллеру не по душе, но в конце концов он все-таки должен был согласиться с указаниями шведа. В углу хижины они сколотили примитивный стол из грубо отесанных досок. Около стола пристроили две скамьи. Стол мог служить Мюллеру как для еды, так и для занятий. В другом конце комнаты устроили две койки и покрыли их сухой травой и мягкими листьями. Для оружия и инструментов путешественники приладили у очага специальную стойку. Воздух был так влажен, что все металлические предметы быстро ржавели. Только у самого очага было сравнительно сухо. Для большей сохранности все металлические части у оружия и металлические предметы они покрыли тонким слоем воска.

Во время постройки хижины Олаф Гансен несколько раз появлялся, давал толковые советы, а затем никому ни слова не говоря, таинственно исчезал. Вначале это вызывало у путешественников известное беспокойство, но потом они привыкли к его своенравному характеру.

— Теперь необходимо вокруг хижины выкопать ров для воды шириной в полметра! — распорядился он, появившись неизвестно откуда.

— К чему же нам еще и ров? Мы же не укрепление строим, — возразил ему Мюллер.

— Против людей подобные меры не нужны, но против муравьев необходимы!

Возразить было нечего, и ров вырыли точно так, как советовал Гансен.

Спустя два дня громогласный смех Гансена снова звучал на полянке, где строилась хижина.

— А это что? Строите сарай для мулов и, кажется, даже с окнами?

— Ну, конечно, с окнами. Разве можно без окон, сеньор Гансен?

— У вас в Европе это так, но здесь сарай должен быть без окон. Пойдемте со мной.

Швед повел их к пасшимся на поляне мулам.

— Ну? Неужели вы ничего не видите? — Гансен показал на теле животных несколько сочившихся кровью ранок.

— Вы слышали о вампирах? Не о тех, ваших вампирах, о которых болтают старые бабы, а о настоящих, южноамериканских вампирах[50], которые сосут кровь теплокровных животных. Если вы не будете загонять ваших мулов в хорошо закрытые помещения, через месяц от них останутся одни только скелеты.

Окна сарая старательно заделали, а у входа навесили сплетенные из ветвей двери. С этого вечера мулов на ночь стали загонять в старай.

Пепе был чем-то серьезно занят. Из леса доносилось пение какой-то птички. Оно напоминало перезвон серебряных колокольчиков, но Пепе его не слышал. Он с головой ушел в свою работу.

Накрошив в глиняный горшок мелкими кусочками стебель какой-то особой, полудревесной лианы, известной только ему одному, он добавил корни и листья ночного растения капсикум, а также листья дикого табака, залил эту смесь водой и поставил на огонь. Она должна была вариться целых двенадцать часов. Ни часом больше, ни часом меньше.

Мюллер время от времени на него поглядывал, но Пепе никого не замечал. Когда в горшке варится таинственная смесь, разговаривать нельзя. Пепе это хорошо знал от своей бабки, которая его учила приготовлять смертельный яд.

Этот яд нужен был Пепе для стрел. На следующий день ему предстояло идти в лес вместе со своим господином, и Пепе хотел запастись надежным оружием.

Огонь в очаге жарко пылал. Пока смесь варилась, Пепе ушел в лес. Вернулся он только к обеду. Прежде всего проверил, как горит огонь. Все было в порядке. Жидкость в горшке кипела, но она еще недостаточно загустела. Еще не прошло двенадцати часов. У Пепе не было часов, но они ему были и не нужны, он безошибочно определял время по солнцу и по тени деревьев.

Вернувшись вечером, Пепе заглянул в горшок. Все превратилось в кашу, которую он старательно процедил и снова поставил на огонь, чтобы она сделалась еще гуще. После этого он достал принесенный из лесу мешочек и высыпал в горшок целую пригоршню ядовитых лесных муравьев. К этому он прибавил ядовитые железы с корнями зубов маленькой змеи мергон и все тщательно размешал.

Наконец все было готово. Пепе остался доволен своей работой. Теперь надо было проверить действие яда. Пепе поймал большую ночную жабу и проколол ее отравленной иглой. Через восемь минут жаба околела. Если холоднокровное животное погибает за восемь минут, теплокровное должно погибнуть гораздо скорее.

Он взял стрелу, кончик которой обмакнул в смертельный яд, натянул тетиву лука и выпустил стрелу в пролетавшего мимо белоснежного попугая ара. Он умышленно не целился в сердце птицы. Если бы стрела попала в сердце, птица и без яда была бы убита, на месте. Пепе прицелился в крыло.

Таким образом он хотел проверить действие яда. Стрела попала точно в цель, и птица упала в двадцати шагах от Пепе. Когда он подбежал, она была уже мертва.

Разрешив вопрос с жильем, Мюллер решил перейти к главной цели своего путешествия — к поискам хинного дерева. Пепе он решил взять с собой, а Казуса оставить сторожить жилище.

Пепе давно ждал случая выполнить обычай своего племени — собственноручно убить ягуара. И то не из ружья и не отравленной стрелой. Убить онца таким способом нехитрое дело. Нет! Он должен убить его копьем или ножом. Только после этого он станет полноправным мужчиной. Таков был обычай его племени. Его необходимо было выполнить или умереть. В таком деле никто не должен был ему помогать… Даже сеньор Мюллер. Об этом они договорились заранее.

Казус имел полное основание быть недовольным. Правда, ему оставили на несколько дней достаточно корма и воды, но заперли в хижине, где он должен был дожидаться возвращения хозяев.

Уже целых полдня охотники шли, не останавливаясь. Они должны были добраться до зоны туманов и поэтому выбирали тропинки, которые шли круто в гору, туда, где температура зимою падает до 0°, а летом достигает 25° тепла.

Там работали и каскарильерос[51] сеньора Мануэля де Миранда, старого приятеля Мюллера. Они рубили калисайи, сдирали с них кору и переправляли ее в гасиенду в Уануко. Кто знает? Может быть, Мюллер и Пепе где-нибудь с ними встретятся?..

Блуждая по лесу, они уже давно прошли то место, где Мюллер убил онца. Пепе постоянно озирался. Он присматривался к каждому дереву, к каждому кусту. Пепе твердо знал, что онц никогда не живет один. „Где-то здесь, неподалеку, бродит теперь и второй зверь. Эх, если бы напасть на его след!“

Пепе со своим вооружением выглядел очень живописно. В руке у него было копье в два с половиной метра длиной, за плечом лук, на поясе колчан с отравленными стрелами и острый охотничий нож — подарок Мюллера. Его гибкое тело напоминало тело ягуара, встречи с которым он так настойчиво ждал.

Эх, Пепе, встретишь ли ты онца и станешь ли полноправным членом своего племени?

Вдруг Пепе остановился, как вкопанный, с поднятым в руке копьем. Крадучись, как кошка, он медленно пробирался в густых зарослях. Под ногами у него не шелохнулся ни один листок, не зашуршала ни одна травинка. Мускулы его были напряжены до крайнего предела. Мюллер ничего не видел. Но вот до его ушей донеслось тихое рычание. Он посмотрел в сторону звука и заметил на земле пестрое желтое пятно. Может, это пень или листья какого-нибудь экзотического растения? Пятно как будто слегка шевелится и медленно движется по направлению к Пепе. Это, без сомнения, онц, тоскующий по своему убитому другу. Такой зверь особенно свиреп и опасен.

Готовясь к смертельной схватке, противники замерли в трех шагах друг от друга. Их взгляды были настороженны, сосредоточенны и неподвижны. Зверь выжидал момент, чтобы броситься на человека и перегрызть ему горло. Пепе ждал, когда онц, хотя бы на мгновение, отведет свой взгляд, чтобы нанести ему смертельный удар.

Кто из двух победит?

В лесном полумраке индеец был похож на бронзовую статую. Пепе ждал. Он умел ждать Его нервы были так же крепки, как и мускулы. В нем тоже пробудился зверь, дикий зверь Ла-Монтаньи. В правой руке он сжимал копье, в левой — охотничий нож. На какое-то мгновение взгляд онца дрогнул. Пепе только этого и ждал. Со страшной силой метнул он свое копье. Оно вонзилось между лопатками зверя. Ягуар не мог двинуться. Копье приковало его к месту.

Пепе нагнулся над своей жертвой и медленно высвободил копье.

— Молодец, Пепе! Ты доказал, что стал настоящим мужчиной.

Мюллер обнял его и сердечно пожал ему руку. Эта похвала обрадовала индейца. Он быстро содрал ножом с убитого животного шкуру и растянул ее на соседнем дереве.

Путники шли все дальше. Тропинка местами расширялась, иногда исчезала, потом снова появлялась.

Подымаясь все выше, они направились к небольшой возвышенности. Мюллеру показалось, что они сбились с дороги. Главное, они все еще не достигли цели. На глаза ему еще ни разу не попался светло-серый ствол чудодейственной калисайи.

Пепе шел впереди и, как коза, перескакивал с камня на камень. Шкуру убитого онца он накинул на голову. Бодро шагая, он весело насвистывал. Мюллер еле поспевал за ним. Одержанная победа окрыляла молодого индейца.

Лес с левой стороны оставался все таким же могучим и диким. Свисавшие толстые ветви образовали темно-зеленый свод, который защищал от палящих лучей солнца Оба охотника продолжали свой путь к вершине. Слой земли, покрывающий скалы, становился все тоньше и тоньше. Незаметно менялся и характер леса. Корни деревьев, не имея возможности пробиться через скалы и стремясь к простору и влаге, разрастались в ширину. Местами из каменистой почвы они выходили наружу и торчали, как руки какого-то сказочного чудовища. Мюллер часто спотыкался, с трудом перелезал через них, весь обливаясь потом.

Наконец они подошли к большой отвесной скале, которая метров на двадцать возвышалась над их головами и господствовала над окружающим лесом. Узкая расщелина рассекала ее сверху донизу. Пепе решил ею воспользоваться, чтобы забраться на вершину скалы и осмотреться кругом.

Расщелина была шириною на более метра, стены ее казались совершенно гладкими. Пепе положил на землю копье, сбросил с себя шкуру онца, повесил на шею лук и протиснулся в расщелину. Прижавшись спиной к одной стене, а ногой упираясь в другую, так что тело его напряглось, как сжатая пружина, он, переставляя ноги и отталкиваясь руками, медленно стал ползти вверх.

Сначала Мюллер следил за ним с интересом и любопытством. Но чем выше поднимался Пепе по скале, тем продвигался все медленнее и медленнее. Мюллер замер от страха. Малейшее невнимание или неловкое движение могло стоить Пепе жизни.

Мюллер жалел, что еще в самом начале не помешал этой безумной затее, но теперь было уже поздно. Если его окликнуть, Пепе от неожиданности может оступиться. Мюллер стоял у подножия скалы и с замиранием сердца следил за каждым движением молодого индейца. Наконец он вздохнул с облегчением. Пепе ловким движением оттолкнулся от верхного края расщелины и очутился на вершине скалы.

Но в тот же миг донесся его тревожный крик. Мюллер, который было успокоился, удивленно посмотрел наверх. Над скалой мелькнула большая тень, за ней другая, послышалось тяжелое хлопанье крыльев. Два громадных кондора, потревоженные Пепе, поднялись над скалой и начали парить над нею. Пепе, выпрямившись, стоял на скале. В руках у него на миг блеснул охотничий нож. На фоне синего неба фигура человека казалась игрушечной.

Один из кондоров внезапно сложил крылья и камнем упал на храброго Пепе, но тот замахнулся на него ножом. Второй кондор бросился своему товарищу на помощь. Завязалась борьба между громадными птицами и человеком. Если не оказать Пепе немедленной помощи, неравная борьба неизбежно закончится его гибелью. Как бы ни был он храбр и силен, ему не справиться с двумя мощными птицами.

Мюллер сразу оценил, какой опасности подвергается его верный друг, и быстро сорвал с плеча двустволку. Расстояние до вершины скалы было довольно значительное. Только точный выстрел мог решить исход борьбы.

Он старательно прицелился и стал выжидать того момента, когда один из кондоров неподвижно повиснет в воздухе, чтобы в следующий миг напасть на свою жертву. Этот момент наступил. Мюллер нажал на спуск, раздался выстрел. Птица рухнала в пропасть.

Второй кондор, напуганный выстрелом и внезапным исчезновением своего товарища, отлетел от скалы и стал кружить над нею. Он, видимо, готовился к новому нападению. Но сейчас расстояние между ним и Мюллером увеличилось настолько, что трудно было держать его в поле зрения и вряд ли можно было попасть в него из ружья.

Воспользовавшись этим моментом, Пепе схватился за лук, быстро выхватил из колчана отравленную стрелу и натянул тетиву. Стрела со свистом вонзилась в шею кондора, и пораженная птица, трепеща крыльями, упала в темную бездну. Пепе махнул Мюллеру рукой, затем, заслонив рукою глаза, начал внимательно всматриваться в простиравшуюся у его ног безбрежную Ла-Монтанью.

Лес расстилался перед ним сплошной зеленой пеленой, лишь кое-где прорезанной темными полосами. Пепе знал, что это глубокие русла рек, промытые в скалах и заросшие тропическим лесом. Не было видно никаких примет, по которым можно было бы ориентироваться. Всюду был сплошной лес. Темный, таинственный и враждебный лес Ла-Монтаньи, раскинувшийся на тысячи километров до Амазонки и Ориноко, до далеких берегов Атлантического океана.

Огорченный неудачей, Пепе таким же образом спустился по расщелине вниз. И снова они продолжали идти наугад, поднимаясь все выше и выше.

— Что это, Пепе? — вдруг воскликнул взволнованно Мюллер и выбежал на открывшуюся перед ним полянку. — Смотри, Пепе! Ты знаешь это дерево? — Мюллер бросил на траву ружье и обеими руками обхватил несколько доходивших ему до плеч деревцов. Своей светло-серой корой и овальными темно-зелеными листьями на красных стебельках они напоминали молодые буковые деревья.

— Пепе, это же цинхоны! Разве ты не видишь? Разве ты не слышал об этом дереве? — громко кричал Мюллер, а руки его нежно гладили кору деревьев. Ему хотелось заключить в свои объятия эти, ничего не подозревавшие растения, прижать их к груди, передать им весь восторг переполненной радостью и счастьем души.

Наконец-то он нашел чудодейственное хинное дерево! Ради него он переплыл океаны и пересек континенты! И вот оно у него в руках! Оно теперь от него не уйдет. Его никто у него не отнимет!

Оно добыто ценою стольких жертв, трудов и мучений!

На той же поляне лежали желтые стволы срубленных деревьев. Некоторые из них уже потемнели от времени. Сердце Мюллера учащенно билось. Ведь это были стволы прямых и когда-то стройных растений. Цинхоны! Сомнения быть не могло: это цинхоны! Около старых пней пробивались молодые побеги с такой же светло-серой и нежной корой и овальными листьями на красных стебельках. Ошибки быть не могло! Каскарильерос Мануэля де Миранда вырубили старые деревья и содрали с них драгоценную кору. Теперь оголенные бревна валялись среди густой травы и папоротников, заброшенные и никому ненужные! Пепе с изумлением смотрел, как его хозяин обнимает и целует молодые деревья, и не понимал, что все это значит. Никогда до сих пор он не видел его таким радостным и взволнованным. Он знал, что хозяин интересуется разными деревьями и растениями. Знал также, что ему очень хотелось найти хинное дерево. Но он никогда не подозревал, что это дерево может доставить его господину столько волнений и радости.

— Если сеньор радуется, Пепе тоже радуется, — ответил ему Пепе и стал скакать и танцевать на полянке, торжественно и победоносно размахивая содранной с онца шкурой.

Сначала Мюллер смотрел на него, ничего не понимая, но потом громко расхохотался. Своей непосредственностью Пепе заразил немца: тот пустился в пляс вокруг тех самых молодых цинхон, которые только что обнимал.

Глава XII

Встреча с каскарильерос. Мюллер не ест человеческого мяса. Отъезд Пепе.

— Ложись, сеньор! — крикнул Пепе, толкнув Мюллера в спину, и сам мгновенно бросился на землю.

Мюллер машинально последовал его примеру и тоже растянулся в густых папоротниках, которые оцарапали ему лицо и руки. В тот же миг над их головами прожужжала стрела и вонзилась в растущее за ними дерево. Лежа в траве, Мюллер ничего перед собой не видел и не мог понять, что случилось. Он инстинктивно нащупал ружье и быстро взвел курок.

Пепе что-то крикнул на своем родном языке. Вскоре из леса ему ответили. Начались длительные переговоры.

— Пепе, что происходит? Что это за люди? Почему они на нас напали? — с тревогой спросил Мюллер.

— Тише, сеньор! — не шевелясь, ответил Пепе.

Из леса опять что-то прокричали. Пепе снова им ответил. Затем он медленно поднялся и положил оружие. Сделав несколько шагов вперед, он неподвижно остановился со скрещенными на груди руками.

В тени ближайших деревьев показались две человеческие фигуры и направились к Пепе. В полумраке Мюллер различил двух обнаженных до пояса индейцев. Редкие лучи солнца освещали их полуголые бронзовые тела. Они тоже были без оружия.

Индейцы подошли к Пепе и начали с ним разговаривать. На головах у них были большие соломенные шляпы, из-под которых свисали прямые волосы, заплетенные над ушами в две косички.

Немного погодя Пепе и индейцы трижды обнялись, и Пепе подал рукой знак:

— Сеньор, встань! Индеец приятель.

Мюллер встал. В руках он все еще держал двустволку, с которой ни на миг не расставался. Он подошел к индейцам и заговорил с ними на испанском языке. Но индейцы знали по-испански всего несколько слов, и с ними пришлось объясняться Пепе.

Оказалось, что индейцы были рабочими-каскарильерос Мануэля де Миранда и занимались вырубкой хинных деревьев, с которых обдирали кору. Когда они поняли, что Мюллер друг их хозяина, то стали намного любезнее и провели заблудившихся путешественников в свой лагерь, находившийся в десяти минутах ходьбы от места встречи.

Лагерь каскарильерос был разбит на полянке среди девственного леса. Он состоял из нескольких хижин, построенных из бревен и покрытых корою и листьями. У хижин лежали вязанки высушенной хинной коры. Около двух горевших костров, на земле и на деревьях, сушились еще сырые куски хинной коры.

У хижин их встретили трое других индейцев. Каскарильерос были все высокого роста, с мозолистыми от тяжелой физической работы руками. В лесном полумраке их лица выглядели бледными и изможденными. Они были вооружены луками, стрелами и копьями, а на поясе у каждого висел нож. Их единственной рабочей принадлежностью был топор. Несколько топоров были забиты в стволы деревьев. Топорами они рубили хинные деревья и ими же отделяли нежную кору.

Старший из каскарильерос, Хосе, спросил неожиданных гостей, нет ли у них с собой коки. Индеец объяснил, что их запасы кончились еще неделю тому назад, а караван, который должен был забрать высушенную кору, а им доставить коку, что-то запаздывает.

Мюллер раскрыл висевшую у него на поясе кожаную сумку и отдал всю имевшуюся у него коку старому каскарильеро.

Дрожащими руками индеец взял драгоценные листья и тут же разделил их между своими товарищами. Прежде чем Мюллер сообразил, что происходит, все пятеро индейцев скрылись среди деревьев в лесу. Еще на ходу они посыпали листья коки бело-пепельным порошком и с видимым наслаждением начали их жевать. Немного погодя, наглотавшись сделавшейся жгучей от листьев коки слюны, они неподвижно растянулись на земле. Уставившись в небо остекленевшим взглядом, они не замечали ничего вокруг. Индейцы перенеслись в блаженное царство великого Манко Капака.

Но не прошло и получаса, как индейцы вернулись. Их лица были освеженными и успокоенными. На губах играла блаженная улыбка.

Старик индеец засуетился. Ему хотелось угодить своим гостям и отблагодарить их за подарок. На огонь поставили котелок с кукурузой, и она вскоре закипела. Из костра выгребли большую кучу углей и в нее зарыли какую-то подстреленную перед этим дичь. Один из индейцев поддерживал огонь. С одной стороны он подкладывал дрова, с другой выгребал жар.

Мюллер воспользовался свободным временем, чтобы подробнее осмотреть поляну, где они находились и где на земле была разложена кора цинхон.

Хосе давно занимался добыванием хинной коры и хорошо знал свойства и отличительные признаки различных видов хинных деревьев. Он охотно отвечал Мюллеру на интересовавшие его вопросы и, очень скоро, выкурив у костра маленькую глиняную трубочку, набитую диким черным табаком, Мюллер и каскарильеро окончательно закрепили свою дружбу.

Хосе обещал дать Мюллеру несколько десятков молодых здоровых побегов благородной калисайи и мешочек сухих семян хинного дерева. Этим он хотел еще раз отблагодарить немца за коку. А сам, конечно, не мог и подозревать, какую огромную услугу тем самым оказывает человечеству.

Но Мюллер интересовался не только семенами и побегами цинхоны. Самым подробным образом он расспрашивал об условиях, в которых растет хинное дерево, о местном климате, о почве, о влаге и так далее. Его интерес к природным условиям, в которых развивается цинхона, дошел до того, что в том месте, где росли более крепкие и здоровые деревца, он накопал земли и наполнил ею кожаную сумку, в которой принес листья коки. Мюллеру нужно было узнать точный состав почвы, чтобы можно было подыскать подходящую для искусственного разведения хинного дерева на Яве.

Если бы он только знал, что для разведения цинхоны достаточно одних семян, что теперь известно всем натуралистам, он, конечно, не проявлял бы такого интереса к побегам дерева, а довольствовался бы обещанным ему старым каскарильеро мешочком семян.

Но в те времена этого еще никто не знал, а стараясь добросовестно выполнить свою задачу, Мюллер рисковать не хотел. Располагая как семенами, так и побегами, он надеялся оградить свое дело от всякого рода случайностей при разведении цинхоны вне пределов родных ей Анд.

Мясо уже испеклось, сварилась и кукуруза. Индейцы принесли готовое жаркое и разложили его на хорошо вычищенном плоском камне.

По данному Хосе знаку, Мюллер сразу же вслед за ним взял себе кусок мяса.

Но, о ужас! В руках он держал печеную обезьянью ножку. Мюллер вскочил со своего места и отбросил мясо в сторону. Ему показалось, что он держит в руках ножку ребенка. Какая же, в сущности, разница между ним и людоедами? Полный негодования, он пристально посмотрел сперва на Хосе, а потом и на остальных индейцев. Ничего не подозревая, они с наслаждением ели печеное мясо, жадно отрывая от него куски своими острыми зубами.

— И ты ешь это мясо, Пепе? — спросил с отвращением Мюллер.

— А что, сеньор? Мясо очень вкусно! Пепе голоден.

— Черт возьми, Пепе! Ну, как ты можешь есть обезьянье мясо? И тебе не стыдно?

Пепе с недоумением посмотрел на своего господина, потом перевел свой взгляд на кусок мяса, который держал в руках. Почему сердится на него господин? Что ему не понравилось в мясе? Во всей Ла-Монтанье не найти более вкусного мяса. Старый Хосе очень вкусно его приготовил!

— Очень хорошая обезьяна! Пепе любит печеная обезьяна! — Он продолжал жевать и чавкать так, что у него даже двигались уши.

И все же один вид этой пищи внушал Мюллеру отвращение. Он брезгливо отвернулся и наотрез отказался от еды.

Ему не оставалось ничего другого, как приняться за вареную кукурузу… Черпая из котелка деревянной ложкой, поданной ему одним из каскарильерос, Мюллер с наслаждением ел разваренные кукурузные зерна. Они ему казались необыкновенно вкусными.

— Эй, бродяги! — еще издали приветствовал их Олаф Гансен, сидя перед хижиной, покинутой ими четыре дня тому назад. — На этот раз даже старый кокеро не нашел бы вас в Ла-Монтанье. Куда вы исчезли так поспешно, что забыли даже бедного Казуса?

Швед сидел на срубленном дереве перед домиком, держа в зубах коротенькую трубочку. Из-под его черных обвислых усов пробивалась тонкая струйка дыма. Тяжелое ружье лежало у него на коленях.

Громко лая, Казус бросился к Мюллеру и, радостно повизгивая, начал лизать ему руки.

— Я вашего пса освободил из заключения, в которое вы, бессердечные люди, его заточили, — продолжал Гансен, добродушно улыбаясь. — Как видно, вы хорошо нагулялись в лесу! Ого, что я вижу! Пепе возвращается с крупным трофеем! Поздравляю, Пепе! Неплохой экземпляр. Самка! Большой зверь! Молодец, Пепе! Такой удачей может гордиться не каждый охотник, — болтал он не переставая, видимо, довольный благополучным возвращением путешественников, о судьбе которых он начал уже серьезно беспокоиться.

— Теперь вы не будете думать, что только вам одному дано хозяйничать в вашей дикой Ла-Монтанье, — подтрунил над ним Мюллер и сердечно пожал протянутую ему руку. — Мир невелик, и человеку трудно в нем затеряться! Приятелей можно найти всюду, достаточно только, чтобы и ты к ним относился по-дружески.

— Конечно! — одобрительно кивнул головой Олаф Гансен.

В простой маленькой деревянной хижине Мюллер, снова почувствовал себя дома. Вечером твердое ложе с подстилкой из травы и листьев показалось ему удобным и мягким. Даже шуршанье гусениц на крыше представлялось ему теперь приятным, и он вскоре погрузился в глубокий здоровый сон.

Через несколько дней старый Хосе выполнил свое обещание.

Два каскарильеро принесли на плечах четыре вязанки, в которых было пятьдесят молодых великолепных побегов цинхоны. Они же передали Мюллеру и мешочек с отборными сухими семенами. Положив свою ношу к его ногам и не говоря ни слова индейцы отошли в сторону на несколько шагов. За свой труд они оба были богато вознаграждены. Мюллер дал им еще целый мешок с листьями коки, по охотничьему ножу и по куску хлопчатобумажной ткани, а старому Хосе послал новый топор, медный котелок для варки пищи и пакет коки.

На другой день довольные подарками индейцы покинули лагерь Мюллера и направились обратно в Ла-Монтанью, к своим хижинам.

— Ну, Пепе, скорей за работу! — торопил Мюллер своего помощника. — Нужно немедленно упаковать деревца.

Молодой индеец не имел обыкновения расспрашивать своего господина о его намерениях. Он точно исполнял распоряжения, не задавая никаких вопросов.

Началась спешная работа.

Они снова собрали доски разобранных гробов, которые привезли на мулах и ламах из самой Лимы. Как и договорились с Вебером, они с внутренней стороны выложили гробы стеклом. Чтобы стебли и ветки растений предохранить от повреждении при перевозке, они старательно обвернули их шерстью ламы. Корни покрыли землей, которая была предварительно насыпана в гробы. Над этим местом проделали небольшие отверстия для поливки, растений в пути.

Наконец все было готово к отправке.

После того, как Мюллер еще раз убедился, что все в порядке, он с удовлетворением посмотрел на оба готовых гроба. Но вдруг вспомнил еще о чем-то.

Он пошел в хижину и вернулся оттуда с кистью и банкой черной краски. Опытной рукой Мюллер старательно нарисовал на каждом из гробов по два больших черных человеческих черепа.

Пепе удивился зловещим рисункам на стенках гробов.

— Зачем это, сеньор?

— Я сейчас тебе скажу что-то очень важное, Пепе! Я должен остаться здесь на некоторое время, так как еще не закончил свои исследования, а ты вернешься в Лиму один и перевезешь гробы. Ты согласен? Задача трудная и опасная!

— Пепе сделает все, что хочет сеньор.

— Что же делать, Пепе. Так нужно! Со мною останется Казус. Ну, как? Сможешь ты вернуться один в Лиму? Я дам тебе денег и все, что необходимо для дороги.

Внимательно выслушав своего господина, Пепе кивнул головой.

Мюллер продолжал:

— Эти деревья и семена нужно доставить в Лиму в полной сохранности. Ты их передашь моему соотечественнику Веберу. Там я буду продолжать свои опыты с ними. Вот и письмо! — Мюллер вручил ему большой запечатанный конверт. Письмо будешь беречь как зеницу ока и, смотри, никому его не отдавай.

В знак своего согласия Пепе снова кивнул головой и спрятал письмо за пазуху.

— Никто не должен знать, что лежит в гробах! Если это откроется, могут задержать нас обоих. А поэтому, если будут спрашивать, что в них находится, отвечай, что это скелеты умерших людей, которые я выкопал в Ла-Монтанье и отправляю в Европу. Понял, Пепе?

— Да, сеньор!

— Берешься выполнить это поручение?

— Да, сеньор!

Этими словами верный Пепе подтвердил готовность на все жертвы ради своего господина и благодетеля. Многословие с ним было излишне. Молчаливый, как все индейцы, он предоставлял своим делам говорить вместо себя.

Посылая Пепе вперед с семенами и молодыми цинхонами, Мюллер хотел дождаться в Ла-Монтанье извещения от Вебера об их благополучном прибытии и пересылке в Голландию. Если бы посылка почему-либо не дошла до места назначения, он мог бы организовать отправку новых цинхон и семян из Ла-Монтаньи.

Тайной отправке деревьев и семян из Анд помогло то, что „белый кокеро“ снова таинственно исчез в тропическом лесу. Таким образом Гансен ничего не знал о получении цинхон и о внезапном отъезде Пепе. Мюллер не сомневался в благородстве шведа, но опасался его болтливости, благодаря которой истина могла стать известной во всей Ла-Монтанье и повредить делу.

— Прощай, Пепе! Счастливого пути! — И перед тем как расстаться с верным индейцем, Мюллер его обнял. На его глазах показались слезы. Опять приходилось оставаться в одиночестве! Сколько времени оно продолжится? Неизвестно.

— Прощай, сеньор! Сеньор, не бойся! Пепе будет в Лиме, верное слово. Пепе хорошо знает Анды! — успокаивал молодой индеец своего господина, в последний раз проверяя навьюченных мулов. Оба животных, нагруженные гробами и пожитками Пепе, смирно стояли на каменистой тропе, лишь изредка постукивая копытами.

Мюллер проводил Пепе до края поляны, на которой стояли хижины индейцев, возделывавших коку. Здесь он нанял кокеро для сопровождения Пепе до Уануко, и они расстались. От Уануко до Лимы Пепе должен был сам позаботиться о переезде.

„Удастся ли Пепе выполнить поручение? Не выдаст ли он себя чем-нибудь в пути и, тем самым, не провалит ли все дело? Сможет ли проявить этот полудикий индеец достаточно сообразительности, энергии и воли?“ — эти сомнения мучили Мюллера. Он гнал их от себя как назойливых мух, но они настойчиво возвращались снова.

Нет, нет! В одном только он не сомневался: в верности и в преданности Пепе. „Человек с таким золотым сердцем, как Пепе, оправдает доверие“, — убеждал себя Мюллер, и это укрепляло его веру в успех дела.

— В добрый час, Пепе! Всего хорошего! Будь осторожен!

Пепе махнул рукой и высоко поднял ружье, которое Мюллер подарил ему на прощанье.

Вскоре он скрылся среди высоких деревьев и густых лиан Ла-Монтаньи.

Глава XIII

Возвращение из Ла-Монтаньи. Шкура онца. Мюллер тяжело болен.

Вот уже три месяца, как Мюллер ждал от Вебера известий о приезде Пепе и о получении посланных цинхон. Неизвестность начинала его сильно тревожить. Почему Вебер не пишет? Почему Пепе не дает о себе знать?

Не случилось ли с ним какого-нибудь несчастья? Что тогда? Неужели все усилия оказались напрасными и надо начинать все сызнова? Но как?

Наступил период дождей. Подошел ноябрь. С неба низвергались потоки воды. Нельзя было выйти наружу. Всюду проникала влага. Все было мокро. Даже горевший огонь не спасал от сырости. Все свои вещи и одежду Мюллер перенес поближе к огню, но они не просыхали. Даже порох, который необходим для жизни в Ла-Монтанье, превратился в черную кашу, и Мюллеру приходилось постоянно его подсушивать. Уже сколько раз его ружье давало осечку!

Оружие ржавело. Труднее всего было прочищать от ржавчины ружейные дула. А без ружья в Ла-Монтанье человека ожидала верная гибель. Эта мысль приводила Мюллера в ужас. Что он станет делать без оружия в диком тропическом лесу?

Хорошо, что по крайней мере у него было много, даже слишком много времени! Целыми днями до поздней ночи Мюллер чистил и протирал оружие и вещи. Отложив в сторону старательно вычищенный нож, он принимался за ружье. Кончал с ружьем и принимался за кухонную посуду. А на другой день и нож, и ружье, и кастрюли снова были покрыты ржавчиной.

И снова надо было их чистить, одно за другим, и так изо дня в день… Борьба с влагой и ржавчиной стала его главным, повседневным занятием.

А одежда и постель? Как мечтал Мюллер о том дне, когда сможет снова надеть на себя сухую одежду и лечь в сухую и чистую постель!

И все же Мюллер ежедневно посвящал несколько часов своим научным занятиям, приводил в порядок и систематизировал свои заметки и материалы, собранные за несколько месяцев его жизни в Ла-Монтанье и за время путешествия по Андам. Само собою разумеется, что больше всего внимания он уделял хинному дереву и климатическим и почвенным условиям в Андах. Наряду с этим его интересовали и другие растения и животные, которых он впервые здесь встретил.

В течение этих трех месяцев его иногда посещал Олаф Гансен.

Он оставался ночевать и спал на кровати Пепе. Эти вечера были для Мюллера праздничными. Они оба сидели на низких деревянных стульчиках у вечно дымящегося очага, курили, приводили в порядок свои вещи, чистили их от ржавчины и мирно беседовали до поздней ночи. Рассказам и воспоминаниям „белого кокеро“ не было конца.

Как был ему благодарен Мюллер за советы, данные во время постройки хижины! Красивая полянка, которую сначала выбрал сам Мюллер, сейчас была покрыта водой. Что бы он сейчас делал в этом болоте, если бы в самом деле построил там свое жилище? Да и мулы были спасены от кровожадных вампиров только благодаря Гансену.

— Если это будет продолжаться, — пошутил однажды вечером Олаф Гансен, — скоро и ты превратишься во второго „белого кокеро“. Как видно, здешняя жизнь тебе пришлась по вкусу, герр Мюллер?

— Нет, сеньор Гансен! Ла-Монтанья мне порядком надоела, но дожди заставляют меня оставаться на месте.

— Это почему же? Ты забываешь, что не повсюду в Неру идут дожди. Это только здесь, в Ла-Монтанье! Ты же был в Уануко и своими глазами видел — там весна… Там, сеньор, вечная весна!

— Ты прав.

— Понятно! Тучи не могут перевалить через восточные Анды, где ветры, дующие с востока, задерживаются и охлаждаются. Поэтому-то здесь и идут дожди: да ты это знаешь не хуже меня.

После этого разговора у Мюллера созрело новое решение. Стоило ли еще дожидаться вестей от Вебера и томиться в неизвестности? Нужно немедленно отправляться в Лиму и самому узнать, что случилось с Пепе.

Но каскарильерос исчезли. Кто знает, где они укрылись от дождей. Как раздобыть новые семена и побеги? Конечно, семян во время дождей не добудешь, но хотя бы получить побеги. Один он ничего сделать не сможет. Он незнаком с местностью и плохо ориентируется в Ла-Монтанье. А Ла-Монтанья сейчас далеко не гостеприимна — она вся потонула в воде и тине. Что же делать?

Оставаться на том же месте ему казалось бесполезным. Довериться Гансену и открыть ему свою тайну… было рискованно…

Мюллер решил вернуться в Лиму. Если будет необходимо, он еще раз приедет в Анды за новой партией семян и деревьев.

— Через несколько дней я еду в Уануко. Я здесь больше оставаться не могу. Едем вместе. Вернемся в цивилизованный мир, сеньор Гансен, а если захотите, могу вас отвезти в Европу, на вашу родину!

— Благодарю вас, герр Мюллер, — ответил швед, — мне уже поздно возвращаться к культурной жизни европейца. „Белый кокеро“ целиком принадлежит Ла-Монтанье. В Европе обо мне уже забыли. Никто не знает, что я еще жив. Зачем бередить старые раны? — Олаф Гансен, видимо, растроганный, взглянул на своего собеседника и с ожесточением стал тереть масляной тряпкой ствол своего ружья, которое, и без того уже было начищено до блеска…

Мюллер понял, что какая-то большая драма привела этого культурного человека к дикой жизни в Ла-Монтанье. Его переживания были настолько тяжелы, что он ни с кем не хотел ими делиться.

— Могли бы вы, сеньор Гансен, мне помочь найти какого-нибудь кокеро, который провел бы меня в Уануко или в какой-нибудь соседний поселок?

— Конечно. Я пойду с вами до первой индейской деревни, а дальше вас поведет кокеро. Когда думаете трогаться? — Олаф Гансен впервые обратился к Мюллеру на вы. В этот момент он забыл о своей привычке обращаться ко всем в Ла-Монтанье на ты.

— Через несколько дней. Как только соберу свой багаж.

Обратное путешествие через горы было ужасным. Путь сюда был опасен и труден, но сейчас, в период дождей, он стал вдвое труднее и опаснее. Небольшой караван из трех мулов, оставшихся после отъезда Пепе, вел Гансен. За караваном шел Мюллер. Ему приходилось беспрестанно подгонять уставших и исхудавших животных.

Часть своих вещей Мюллер оставил в хижине, в подарок Гансену. Он оставил ему и весь излишек пороха, в котором Гансен больше всего нуждался. С собою Мюллер захватил все научные материалы, записки и коллекции растений. Все это было им собрано в Ла-Монтанье и заботливо сохранялось в специальных обитых жестью ящиках.

У шведа не было почти никакого личного багажа, кроме ружья, большого ножа и тяжелого непромокаемого плаща из шерсти ламы, который служил ему подстилкой и одеялом. Он нес на плече одну только сумку, которую бережно хранил, но никогда не открывал. Мюллер несколько раз интересовался содержимым этой сумки, но ответа так и не получил.

Реки вышли из берегов и стали совсем непроходимыми. Там, где раньше пестрели красивые полянки, усеянные цветами, теперь были болота, кишащие змеями, ящерицами, лягушками. Путники и мулы шли по колено в воде и грязи. Особенно тяжело им приходилось вечерами. Трудно было найти место для ночлега, где можно было бы отдохнуть и развести костер.

Только благодаря большой опытности шведа им удавалось справляться со всеми трудностями. Гансен всегда находил или скалу, под которой можно было укрыться, или брошенную хижину каскарильерос, и тогда под мокрой провалившейся крышей разгорался их вечерний костер.

Особенно труден был переход через лиановый мост. От постоянных дождей поперечные ветви подгнили и были очень скользкими. Уставшие мулы упирались. Внизу, скрытая от глаз пеленою дождя, бурлила река. Из глубины доносился глухой шум, напоминающий далекие раскаты грома.

Но и здесь Гансен вышел из положения. По его совету копыта мулов обмотали тряпками. Он нарубил веток и старательно заделал поврежденные и сомнительные места на висячем мосту. После этого он привязал двух мулов у моста, а третьего, встав с двух его сторон, они с Мюллером повели через мост. Для верности мулу завязали глаза. Так, шаг за шагом, выбирая более надежные места, они перевели мула по скользкому и опасному пути. Таким же образом перевели и остальных двух животных. Оба с облегчением вздохнули, когда закончился этот мучительный переход на противоположную сторону.

После моста дорога пошла в гору и стала несколько легче.

Когда они добрались до деревни Акомайо, погода начала проясняться. Здесь Гансен намеревался расстаться с Мюллером и вернуться обратно в Ла-Монтанью.

Он сразу же нашел двух опытных индейцев-кокеро, которым подробно объяснил, как идти дальше.

Вечером Мюллер и швед в последний раз сидели у костра. Мюллер понимал, что говорить излишне, что слова бессильны выразить его огромную признательность этому одинокому человеку, решившему провести свою жизнь в дикой Ла-Монтанье.

Наконец швед встал, снял со стены сумку, которую так берег во время пути, и еле слышно промолвил:

— Вот я принес тебе то, что ты забыл в Ла-Монтанье. Хорошо, что я это подобрал и сохранил.

Мюллер с удивлением поднял голову. Медленным движением швед раскрыл сумку и выложил ее содержимое к ногам немца.

Это была отлично высушенная и хорошо сохранившаяся шкура онца.

— Как, тот самый ягуар? — спросил удивленный Мюллер.

— Это трофей, который в лесу не бросают, — ответил Гансен.

— Но почему вы не оставите эту шкуру себе, сеньор Гансен?

— А на что она мне? Шкура принадлежит тому, кто убил зверя. Мне кажется, не я его убил двойным выстрелом, не так ли, герр Мюллер? Я только содрал с онца шкуру на другой день после нашей первой встречи и сохранил ее. Возьми ее с собою на память о Ла-Монтанье и о… „белом кокеро“.

— Кто там? — В маленьком оконце в высокой стене, ограждавшей дом, показалась седая растрепанная женская голова.

— Сеньор Вебер дома? Я ему привез белые цветы из Анд.

Усталый, покрытый пылью путник в изорванной одежде еле держался на ногах от слабости и переутомления. Он был давно не брит. Из-под памятной войлочной шляпы торчали растрепанные седеющие волосы.

Не узнав его, женщина недоверчиво на него посмотрела. Голова исчезла, и оконце захлопнулось.

Путник присел на камень. У него подкашивались ноги. Около него стояла отощавшая серая собака. На ней можно было пересчитать все ребра. Собака подошла к своему хозяину, посмотрела на него умными глазами и, точно желая ободрить его, лизнула ему руку.

Последним усилием воли путник нежно погладил собаку по голове и вдруг, потеряв сознание, повалился на землю.

Он пришел в себя лежа в кровати в маленькой полутемной комнатке. Над ним склонившись стоял Вебер и к его горящей в лихорадке голове прикладывал холодный компресс. Положив голову на передние лапы, у кровати лежала собака. Она следила за всем, что происходило в комнате.

— Вы проснулись, герр Мюллер? — услышал он немецкую речь. — Вы спите уже целые сутки. Надеюсь, что все пройдет благополучно.

— Где Пепе? Что стало с цинхонами? — слабым голосом спросил больной и попробовал приподняться на кровати. Его глаза возбужденно блестели. Обессилев, он снова опустился на подушку.

— Успокойтесь, герр Мюллер. Все отправлено по назначению. Вот и Пепе! Он тоже здесь! — сказал Вебер, поправляя съехавшее одеяло.

Дверь приоткрылась, и показалась голова Пепе. Он сначала посмотрел на Вебера, потом перевел свой взгляд на больного… и снова с немым вопросом уставился на Вебера. Тот сделал ему знак глазами, что можно войти. Бесшумными шагами Пепе приблизился к кровати своего господина. Казус начал радостно повизгивать и бить хвостом по полу.

Мюллер открыл глаза и, увидев Пепе, улыбнулся. Он облегченно вздохнул и снова погрузился в сон, но это уже был глубокий крепкий сон выздоравливающего человека.

Расставшись с Олафом Гансеном в поселке Акомайо, Мюллер, почти не останавливаясь, проделал весь путь из Анд в Лиму. Однодневные и двухдневные остановки, которые по необходимости пришлось сделать в Уануко и Серро-де-Паско, были целиком посвящены хлопотам о замене мулов и лам.

Еще в Уануко Мюллер узнал о вспыхнувшей в некоторых областях страны революции. Это представляло новую опасность для его дела и поэтому, чтобы опередить события, он спешил все закончить как можно скорее. При создавшемся положении он не мог уже рассчитывать на покровительство дон Косио и его друзей. Оно даже могло оказаться опасным.

Безостановочный переход через горы, постоянная и резкая смена высоты, напряжение и усталость сломили, наконец, железное здоровье Мюллера. Напрягая последние силы, он добрался до Лимы, но из предосторожности не зашел в дом дон Косио. Оставив багаж в гостинице, Мюллер сразу же отправился к столяру Веберу. Прежде всего он хотел узнать о судьбе Пепе и драгоценного груза.

По прибытии в Лиму Пепе тоже тяжело заболел и пролежал несколько недель, находясь между жизнью и смертью. Его выходили Вебер и его старая служанка.

У Вебера, кроме ухода за Пепе, было и много других забот. Ему предстояло переправить в Голландию полученные семена и хинные деревца, а это было совсем не так просто. С большим трудом удалось ему преодолеть все препятствия, и гробы наконец благополучно отбыли. Нарисованные на них черные черепа внушали перуанцам суеверный страх и умеряли их любопытство. Кому охота смотреть на кости давно умерших неизвестных людей? А кроме того, никто не знает, что было причиной их смерти. Может быть, они погибли от какой-нибудь заразной болезни, желтой лихорадки или чумы, которая и теперь, спустя много лет, свирепствует с неменьшей силой.

И так, эти гробы никто не вскрывал, и они были благополучно отправлены в Голландию.

Когда же Вебер послал об этом сообщение Мюллеру, революция в стране была уже в полном разгаре. Письмо, так и не достигнув Мюллера, где-то затерялось в бесконечных Андах вместе с индейцем, которому было поручено его передать.

Три недели боролся Мюллер со своей болезнью. Наконец опасность миновала, но для восстановления здоровья ему нужен был еще месяц. В это время пришло секретное извещение из Голландии, что семена благополучно прибыли и посланы на Яву. Деревца же в гробах, к сожалению, высохли.

Это известие встревожило Мюллера. Если семена взойдут, и растение привьется на Яве, он сможет возвратиться в Европу. Ну, а если семена не взойдут? Если во время долгого плавания из Перу в Голландию, а затем из Голландии на Яву они утратили свою животворную силу? Неужели все усилия были напрасны: и труд, и мучения, и болезни.

Но Мюллер пока еще здесь, в Перу! Снова началась переписка с Голландией. Велась она тайно, и поэтому письма шли очень долго.

Наконец, много месяцев спустя выяснилось, что необходимо снова выслать из Перу семена и побеги. Было решено, что их лучше всего переправить прямо из Перу на Яву по Тихому океану. Это сократит и время, и расстояние. Для этой цели голландское правительство дало распоряжение одному из своих кораблей в условленный день и в определенном месте в океане принять на борт Мюллера с его грузом и кратчайшим путем доставить на Яву.

Мюллеру пришлось готовиться к новой экспедиции в Анды. На этот раз он решил отправиться в южную часть Перу на границу с Боливией.

Глава XIV

Царство инков. В плену у боливийцев. Раскрытие тайны.

Чтобы немного сократить дорогу, Мюллер в марте 1855 года выехал морем в Арику. Из Арики он снова пересек каменистую и пустынную Косту и направился в городок Арекипу, расположенный на высоте 2325 метров у подножия вулкана Мусти. В горах и незнакомых местах ему пришлось вместе с верным Пепе и Казусом преодолеть немало трудностей.

В мае того же года Мюллер во второй раз пересек Анды с запада на восток, но теперь в направлении боливийской границы и древнего царства инков. Подымаясь на горные перевалы, постоянно рискуя сорваться в глубокие пропасти, они со своими мулами и ламами достигли, наконец, Куско, древней столицы инков.

Как только они вступили в город, Пепе указал на развалины каких-то зданий.

— Инки были очень сильны, сеньор! Инки — великое государство! Индейцы были тогда счастливы!

— Счастливы? Откуда ты взял, что они были счастливы? Так же счастливы, как и сейчас! — ответил Мюллер, с интересом рассматривая памятники древней культуры инков.

— Индейцы строили каналы, у них было много земли, много кукурузы.

— Эх ты, Пепе! Как ты наивен, — прервал его восторги Мюллер. — Знаешь ли, кто тогда управлял этим огромным государством, кто пользовался его богатствами? Индейцы работали, но на кого? На себя они имели право работать только три месяца в году, а остальные девять месяцев гнули спины на царя, на жрецов, на храмы.

Копыта мулов гулко цокали по квадратным камням мостовой Куско, сохранившейся еще со времен инков. Мюллер с любопытством оглядывался вокруг. Когда-то многие из этих улиц были вымощены серебром. По ним ступали подкованные серебром мулы. А вот и громадный дворец Колкампаты, толстые стены которого сложены из плоских кирпичей и крупных вулканических камней. Зубчатые башни возвышались над стенами, в которых были проделаны маленькие отверстия. Не покажется ли в одном из них прекрасное бронзовое лицо молодой инки с золотой диадемой на голове? Либо суровый воин с копьем или секирой в руке?

„Индейцы были тогда счастливы!“ Как наивен Пепе! Если бы он знал, сколько крови было пролито на улицах Куско, в Экуадоре, Перу, Боливии, Северном Чили, в Северо-западной Аргентине, во всех этих странах, когда-то входивших в огромное царство могучих и загадочных инков!..

Появившиеся в XI веке откуда-то с севера инки, кровью и железом безжалостно подавляя сопротивление местного населения, быстро овладели огромной территорией и образовали на ней могущественное государство.

Они были умны, дальновидны и хорошо понимали, что одной только силой не смогут удержать в подчинении племена на такой огромной территории. Поэтому они сохранили власть местных вождей-кураков и старые народные обычаи. Кураки превратились в их союзников и начали посылать своих сыновей на воспитание во дворец царя инков.

Инки были господствующим классом и никаким трудом не занимались. Работали только порабощенные индейцы. Царские чиновники распределяли все блага, назначали людей на работу и держали всех под своим контролем. Даже одежда выдавалась в соответствии с социальным положением и возрастом каждого. Никто не имел права бросить свою работу или переселиться в другое место.

„…По улицам Куско в разных направлениях спешат люди. Идут караваны тяжело нагруженных лам. Но вот люди разбегаются в разные стороны. Лам отводят в сторону к каменным стенам домов. Показывается военный отряд. Впереди идут воины в коротких туниках, вооруженные пращами и короткими бронзовыми мечами[52]. Это готовые к бою передовые отряды.

За ними следуют вооруженные топорами и палицами воины. Шествие замыкают метатели копий.

Все смотрят на них со страхом. Воины утомлены долгим переходом. Их лица и одежда покрыты пылью. Некоторые из них ранены, они еле передвигают ноги по каменной мостовой Куско. Но взгляд их дерзок и смел. Они возвращаются после тяжелой битвы и на ламах и мулах везут захваченную добычу. За ними плетутся жалкие пленные.

В знак того, что они стали рабами, у них на шее, как у животных, повязаны веревки.

Во главе колонны идет молодой предводитель и высоко над головой несет знак солнца — большой золотой диск с сверкающими лучами. Солнце — это великий бог инков, Манко Капак, основатель династии и государства…“

Мюллер очнулся. Видение исчезло. Мулы остановились, они ждали, чтобы их развьючили.

— Приехали, сеньор!

— Что, приехали, Пепе? — рассеянно спросил Мюллер.

— Стой! Кто идет? — голос прозвучал властно и решительно. Оба путешественника остановились. Казус, бежавший в хвосте колонны, выскочил с громким лаем вперед. Мюллер попытался было его удержать, но собака, вырвавшись, бросилась к росшим у обочины дороги деревьям и скрылась в кустах. Мюллер кинулся за ней, но в этот момент раздался выстрел. Казус подскочил, словно подброшенный какой-то невидимой силой, и перевернулся в воздухе. Пуля попала ему в голову точно между глаз. Он несколько раз дернулся и застыл.

С обеих сторон дороги из кустарника показались стволы ружей. Затем из кустов на дорогу выскочило несколько боливийских солдат, а за ними вышел офицер. Его ружье еще дымилось от выстрела.

— Вам не стыдно? — гневно крикнул ему Мюллер. — Почему вы убили ни в чем не повинную собаку?

— Тихо, не волнуйтесь! — сухо ответил ему офицер. — Вы знаете, где находитесь?

Начался длинный мучительный допрос.

— Вы утверждаете, что сбились с пути? Кто вам поверит? Вы, должно быть, контрабандисты или революционеры! Идите за мной! — Офицер подал команду, и солдаты, окружив небольшой караван, повели его к пограничному посту.

На заставе допрос продолжался:

— Откуда вы прибыли? — строго спросил офицер.

— Из Перу.

— Это я уже слыхал, но с какой целью?

— Я немецкий ученый, натуралист. Изучаю флору перуанских Анд. А это мой слуга. Пепе. Вот мой паспорт.

Черные брови боливийца нахмурились. Не глядя на паспорт, он резко возразил:

— Это может выдумать каждый, в особенности, когда хочет скрыть истину. Каким путем вы сюда добрались?

— Из Куско, там мы провели два дня. Оттуда направились в город Пуно, у озера Титикака. Озеро переплыли на лодке.

— Стой! — крикнул офицер. — На лодке! По крайней мере получше обдумывайте свое вранье… Разве найдется здравомыслящий человек, который решится плыть на лодке шестьдесят километров, чтобы искать… Да вы и сами не знаете что. Продолжайте!

— Через реку Рамиц мы переправились на плоту.

— Ну вот, теперь выдумали — на плоту!

— Да, это было именно так! На границе мы заблудились и… вы нас задержали… Теперь мы в ваших руках… Прошу нас освободить.

Офицер все еще смотрел на них исподлобья.

— Увидим, время терпит, — оборвал он его и подмигнул солдату, стоявшему у двери: — Педро, отведи их!

Путешественников заперли в темной комнате, полной червей, мух и скорпионов. У них не было разрешения на въезд в страну, а Боливия была в очень натянутых отношениях с Перу. Что же делать?

Мюллер решился на отчаянный и рискованный шаг. Он начал стучать кулаками в закрытую дверь.

— Что тебе надо?

— Позови офицера, — сказал он властно.

— Э-э… Подумаешь, важная птица! Подождешь!

— Позови офицера!

— Нельзя.

— Слушай, — шепнул ему Мюллер, — если позовешь офицера… — И он в щель двери просунул золотую монету.

Солдат ее взял, подбросил на ладони, попробовал на зуб, и, убедившись, что монета не фальшивая, сказал:

— Увидим… Может, и придет.

С этими словами он удалился.

Через некоторое время солдат вернулся с громадным ключом и начал открывать им дверь, которая со скрипом отворилась.

— Ну, вылезай! Начальство тебя ждет.

В комнате было накурено, на полу валялись какие-то объедки, кости и разный мусор. Куртка офицера висела на вбитом в стену гвозде, а сам он в рубашке с засученными рукавами лежал на кровати, положив ноги на грязное одеяло. Руки у него были жилистые и волосатые.

Не вставая с постели, он недовольно спросил:

— Что случилось? Что ты там раскричался?

— Сеньор офицер, у меня в багаже бутылка с добрым испанским вином. Если хотите, мы можем его распить за ваше здоровье.

Офицер оживился:

— Какую ошибку мы допустили, не осмотрев твоего багажа! Чего же ты не сказал об этом сразу? Твое счастье, что у тебя немецкий паспорт. Где вино?

— Если позволите, я сейчас принесу.

— Живей. Тащи его сюда.

Мюллер вышел в сопровождении зорко следившего за ним солдата.

Вскоре он вернулся с бутылкой в руках. Крепкое испанское вино быстро привело офицера в хорошее настроение. Начался осторожный разговор на разные незначительные темы, и вскоре Мюллер убедился, что голова начальника достаточно затуманена алкоголем. Он вынул из кармана десять золотых монет и, ни слова не говоря, положил их на стол. Офицер посмотрел на них с напускным безразличием и спрятал в карман.

— Ну, а теперь говори, что тебе надо?

— Отпустите нас обратно в Перу, сеньор офицер.

— Гм… Ну, ладно! Но больше не попадайтесь мне на глаза! Не то… плохо вам придется! Поняли?

— Да, сеньор, — ответил Мюллер. — Нам и без того здесь делать нечего.

— В таком случае, убирайтесь! Чтобы и духа вашего здесь не было!

И офицер с уже помутневшим взглядом допил остаток вина из своего стакана. Немного погодя один солдат по потайной тропинке вывел караван на перуанскую территорию.

— Ну, Пепе… нам повезло, — сказал со вздохом облегчения Мюллер, когда они отошли от боливийской границы.

Пепе ничего не ответил. Ему было жаль Казуса…

На самой боливийской границе, в деревне Киака, Мюллер связался с каскарильерос, которые за хорошее вознаграждение обещали принести ему семена и побеги цинхоны. Их мало интересовало, кто им платил деньги. Они доставляли хинную кору тому, кто платил дороже.

Мюллер более всего опасался, чтобы торговцы хинной коры не пронюхали о данном им каскарильерос поручении. Но, несмотря на все предосторожности, торговцы об этом узнали и пожаловались местному правителю.

Вскоре Мюллер получил письмо, в котором правитель ему сообщал, что его, Мюллера, считают контрабандистом хинной коры, но ему можно помочь, если…

Мюллер между тем успел получить несколько мешочков с семенами и около пятисот хинных деревцов. Он бережно обложил каждое деревцо мохом и, как в ножны, вложил их в банановые листья. Упакованные таким образом деревца он уложил в гробы, которыми снова снабдил его Вебер. Мох был положен, чтобы предохранить деревца от холода при перевозке через высокие Анды.

Но как поступить дальше? Письмо правителя было ясно и категорично. Дожидаться остальных деревьев или же ехать с теми, которые получены? А вдруг подобная задержка провалит все дело? И он решил трогаться немедленно.

— Ваше превосходительство, у меня есть незаконченные счеты в Киака. Не могли бы вы мне помочь? — С этими словами Мюллер обратился к правителю, когда тот принял его в своем кабинете.

Правитель посмотрел на него маленькими черными глазками.

— Разумеется. Чем могу вам служить?

— Я прошу вас передать каскарильерос этот кошелек с деньгами. — И Мюллер положил на стол кошелек. В нем тяжело зазвенели монеты.

— Оставьте деньги у меня. Все будет сделано, как вы хотите, — с напускной готовностью ответил правитель, и кошелек быстро исчез в глубоком кармане его брюк.

Мюллер знал, что кошелек никогда не попадет в руки каскарильерос, но это было ему безразлично. Главное, надо было поскорее добраться до берегов Тихого океана, где его должен был ждать обещанный корабль.

Мюллер решил вернуться через Арекипу. На этот раз он перешел Анды с востока на запад, распрощавшись навсегда с Ла-Монтаньей и Сьеррой.

„Только бы не поморозить деревца в высоких Андах“, — непрестанно думал Мюллер, с беспокойством поглядывая на таинственные гробы с их драгоценным содержимым.

Он спешил как можно скорее добраться до берега океана.

Глава XV

Герцог Вюртембергский. Сделка с англичанами.

В конце июля 1855 года Мюллер прибыл в порт Ислай[53] на Тихом океане. Его переезд от боливийской границы до Ислая напоминал больше бегство, чем научное путешествие. Он опасался, что торговцы хинной коры предупредили перуанские власти о его таинственной деятельности в Ла-Монтанье, что неминуемо приведет к допросам и осмотру багажа.

Но Мюллер так легко не сдавался. Он чувствовал, что его спасение в быстроте. Вспыхнувшая в стране революция до известной степени благоприятствовала его бегству. Правительственные чиновники и полиция были заняты преследованием своих политических противников. Но можно ли было на это рассчитывать? И до каких пор?

Поэтому без всяких задержек — вперед и только вперед, к берегам океана! Как медленно шли тяжело нагруженные мулы! Гробы с нарисованными на них черными черепами, покачиваясь на их спинах, зловеще поскрипывали. При виде таинственного каравана люди разбегались. Мало ли на свете чудаков, но такого чудака, как этот немец, который перевозит старые человеческие кости, они еще не встречали. И все с готовностью уступали ему дорогу, лишь бы скорее он проваливал со своим страшным грузом.

Труднее всего ему пришлось на таможне. Мюллер обдумал все до мельчайших подробностей. На всякий вопрос у него был готов подходящий ответ. Но все же, разве можно было все предусмотреть?

Мюллер пошел в таможню, чтобы предварительно выяснить некоторые вопросы в связи со своим отъездом.

Начальник таможни встретил его весьма загадочным образом.

— Ну вот, наконец-то вы прибыли. Как ваше путешествие? Остались ли вы довольны вашей поездкой по Перу?

Мюллер вздрогнул. Этот человек что-то знает. Должно быть, ему кое-что известно. Означает ли это, что перуанские власти уже раскрыли его деятельность и теперь играют с ним, как кошка с мышью?

Но если им все известно, зачем даром тратить время? Наверное, его арестуют сразу же как только осмотрят гробы.

Мюллер все же не растерялся и ответил совсем спокойно:

— Спасибо. Путешествие было очень приятным. Вы живете в прекрасной стране. Какие чудесные горы!

— Нам приятно слышать, что наша страна вам понравилась. Удалось ли вам найти то, что вы искали? — Лицо таможенника расплылось в любезной улыбке, обнаружившей два гнилых передних зуба. Он нагнулся и шумно сплюнул в сторону табачную жвачку.

Мюллер не знал, что отвечать. Что таможенник хотел этим сказать?

— Я продолжу свои исследования в Германии и только тогда смогу прийти к окончательным выводам, сеньор, — ответил он уклончиво, желая выиграть время и выяснить намерения своего собеседника.

— Я знаю, кто вы такой. Вы не тот, за кого себя выдаете. Вы никакой не Мюллер!

— Ну кто же я такой? — Голос Мюллера слегка дрогнул.

— Будьте покойны, ваше высочество. Я не выдам вашу тайну.

— Какое высочество, какая тайна, сеньор? Я вас не понимаю, — сказал Мюллер с удивлением.

— Как не понимаете? Вы боитесь за свое инкогнито, но я вас не выдам, ваше высочество!

— Но я в самом деле вас не понимаю! О чем вы говорите? Какое инкогнито вы имеете в виду, сеньор?

Таможенник подошел к Мюллеру и наклонил голову. От него несло тяжелым водочным перегаром. С таинственным видом он прошептал Мюллеру:

— Нам известно, что вы герцог Вюртембергский, ваше высочество, и что по Перу вы путешествуете инкогнито, но, повторяю, я не выдам вашу тайну!

Говоря это, он таинственно улыбнулся.

Окончательно сбитый с толку, Мюллер с недоумением посмотрел на таможенника. У него отлегло от сердца. Но как такая дикая идея могла прийти в голову этому чудаку?

Впрочем, теперь это никакого значения не имело. Главное было то, что настоящее имя Мюллера не было известно властям. А если им угодно, пусть принимают его хоть за французского короля или даже за китайского императора.

Мюллеру это было совсем безразлично. Он сразу же решил использовать создавшееся положение и в свою очередь, с таинственным видом нагнувшись к уху чиновника, доверительно сказал:

— Мне приятно, что не другому, а именно вам стала известна моя тайна. Я рассчитываю на ваше благородство. Прошу вас, сеньор, сохранить ее до моего отъезда из Перу.

— Разумеется, сеньор… Мюллер. Вы можете на меня положиться. Я знаю, что значит государственная тайна, и вас не подведу. Мои уста — могила. — При этих словах таможенник посмотрел на Мюллера с видом заговорщика и подмигнул ему в знак сообщничества.

Разговор продолжался недолго. Но это были минуты такого напряжения, что, выйдя наружу, провожаемый любезными и угодническими поклонами чиновника, Мюллер должен был сесть на скамью, чтобы успокоиться после пережитого волнения. Голова у него все еще кружилась. Он мог ожидать всего, он все продумал, перебрал все возможности, но чтобы его приняли за герцога Вюртембергского, подобное не могло даже прийти ему в голову.

Теперь, когда опасность миновала, он едва удерживался от смеха. И с чего он это взял, глупец? Уму непостижимо!

Мюллер этого так никогда и не узнал.

Он сидел на скамейке у самой воды. До него долетали соленые брызги. Солнце уже склонялось к западу. Лучи его отражались на медно-красных гребнях волн. Вот пролетели две чайки, едва касаясь белоснежными крыльями изумрудной воды. От свежего морского воздуха веяло спокойствием. Впервые после многих месяцев напряжения и тревог, Мюллер наслаждался тишиной наступавшего вечера.

Вдруг он очнулся и поднял голову. К нему приближался маленький человечек неопределенного возраста. На нем был немного поношенный, неподходящий ни к месту, ни к климату черный сюртук. В руках он держал палку с серебряным набалдашником. Человек шел мелкими шажками, как обыкновенно ходят люди, страдающие одышкой.

Незнакомец остановился в двух шагах от Мюллера. Учтиво приподняв свой черный котелок, он попросил разрешения сесть рядом с ним.

Тот в знак согласия кивнул головой.

Человечек подошел к скамейке, провел по ней пальцем, чтобы убедиться, нет ли пыли, и, переложив котелок в другую руку, в которой держал палку, сел. Опираясь обеими руками на серебряный набалдашник, незнакомец уставился на безбрежную ширь океана.

Мюллер встал, собираясь уходить. Приход незнакомца нарушил его покой. Сколько дел предстояло еще сделать, прежде чем сесть на спасительный корабль…

Незнакомец как будто угадал его мысли. Не двигаясь с места и все так же глядя на океан, он едва слышно сказал:

— Вы слишком спешите, герр Хасс…карл. Не хотите ли побеседовать. Здесь так хорошо.

Как ужаленный, Мюллер отскочил в сторону.

— Не бойтесь, герр Хасскарл! После стольких лет скитаний под чужим именем, мне кажется, вам будет интересно немного побеседовать под своим настоящим именем.

Человечек барабанил пальцами по серебряному набалдашнику палки. Морской ветерок шевелил его редкие сильно выгоревшие на солнце волосы. Он продолжал неподвижно сидеть на скамейке.

С ужасом, как на явившийся из преисподней призрак, смотрел на него Мюллер. Он с трудом вымолвил:

— Я… я не понимаю, господин, о чем вы говорите…

— Сейчас я вам объясню! Имейте немного терпения меня выслушать. Это в ваших интересах. — После короткой паузы незнакомец продолжал: — Когда-то в красивом рейнском городе Бонне учился молодой студент-ботаник. Этого студента звали Карлом Хасскарлом. По странной игре случая студенту Хасскарлу пришлось драться на дуэли с другим студентом, который много лучше его владел шпагой. Поединок закончился ранением Хасскарла в левую щеку. Шрам от этой раны остался у него на всю жизнь.

Молниеносным движением, которое никак не соответствовало его поведению до этого момента, человечек, быстро вскочив, схватил Мюллера за подбородок:

— Вот этот шрам, герр Хасскарл! Будете ли вы еще упорствовать?

Мюллера бросило в холодный пот. Он слушал незнакомца с широко раскрытыми от неожиданности и ужаса глазами. Нанесенный ему удар был рассчитан точно. Мюллеру потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и обдумать ответ. Холодные серые глаза человечка в черном сюртуке как бы пригвоздили его к месту, и он был не в состоянии шевельнуться. Наконец, переведя дух, Мюллер с трудом прошептал:

— Что вы от меня хотите? Почему вас занимает эта история?

— Что хочу! Многого! Выслушайте меня спокойно! Сильные волнения пользы здоровью не приносят. — И человечек едва заметно усмехнулся. — Но позвольте мне прежде всего представиться — он слегка привстал со скамьи и наклонил голову: — Джон Морриссон, сотрудник английского консульства в Мольендо. Для вашего удобства впредь я буду вас называть герр Мюллер. Полагаю, что вы ничего не будете иметь против. Быть Мюллером в Перу намного выгоднее и безопаснее, чем Хасскарлом. Не так ли? — В голосе незнакомца слышались иронические нотки. Он снова повернулся к океану и положил подбородок на серебряный набалдашник палки, которую держал между коленями.

— Я понимаю ваше удивление, но не нахожу нужным объяснять, как мы узнали ваше настоящее имя и цель вашего путешествия в Перу. Правительство Ее Величества не менее правительства Нидерландов заинтересовано в уничтожении перуанской монополии на хинную кору. Поэтому мы предлагаем: заготовленный вами „товар“ вместо Голландии отправить в Англию.

— Но это нечестно! — возмутился Мюллер.

— Ха-ха, нечестно! — раздался ехидный смешок Морриссона. — Честно лишать Перу его национального богатства, а передать хинные деревья Англии вместо Голландии, оказывается, будет нечестно! Ха-ха-ха! За эту небольшую услугу, которую вы окажете правительству Ее Величества, вы получите все, что пожелаете: деньги, славу, титул. Думаю, что сделка представляет для вас известную выгоду. Ничем не рискуя, вы можете только выиграть. Кроме того, наше консульство гарантирует полную неприкосновенность как лично вам, так и вашему багажу. Мало вам этого? — Не меняя своего положения и не поворачивая головы, человечек сверкнул глазами в сторону Мюллера. Его пальцы продолжали барабанить по серебряному набалдашнику.

— А если я не приму вашего предложения, мистер Морриссон?

— Тогда полицейское управление Мольендо получит краткое сообщение, в котором самым любезным образом попросят перуанскую полицию обратить внимание на любознательного путешественника Мюллера и более подробно осмотреть его багаж. Думаю, что результат такого осмотра весьма обрадует уважаемую перуанскую полицию.

— Это же вымогательство!

— Зачем употреблять такие сильные выражения, герр Мюллер? Я вам предлагаю сделку, а вы можете принять ее или отказаться. Обдумайте все спокойно и основательно. Я не тороплюсь!

Мозг Мюллера работал с лихорадочной быстротой:

„Что же делать? Принять или не принять гнусное и подлое предложение английского агента?“ В одном случае Мюллер обрекал себя на позор и бесчестие. В другом он обрекал на провал то дело, которое стало смыслом его жизни, ради которого он перенес столько лишений и затратил столько трудов.

Мюллер принял решение:

— Хорошо, я принимаю ваше предложение!

— Мне нравится ваше благоразумие, герр Мюллер. В течение одной недели вы получите от перуанского правительства разрешение беспрепятственно покинуть страну. Можете сесть на наш корабль „Урсулу“, который отходит прямо в Англию. Пароход примет ваш багаж в полной сохранности. До скорого свидания, герр Мюллер!

Мистер Морриссон встал на свои коротенькие кривые ножки и самым любезным образом поклонился Мюллеру. Затем он надел свой черный котелок и засеменил к выходу из таможни. Вскоре его небольшая фигурка скрылась за ближайшим углом.

С океана доносился шум разбивавшихся о прибрежные скалы волн. Соленые брызги разлетались туманной пылью, охлаждая вечерний воздух. Солнце давно уже скрылось за горизонтом.

Глава XVI

Отъезд. Джон Морриссон обманут. Фрегат „Принц Фридрих Нидерландский“. Благодарность плантаторов и торговцев.

Расставание было тяжелым. Мюллер пытался убедить Пепе уехать с ним в Европу или на Яву, но индеец категорически отказался. Он инстинктивно чувствовал, что всюду вне родины будет несчастным. Ему всегда будет недоставать родных гор, безбрежного тропического леса с дикой Ла-Монтаньей и неприступных скал Сьерры. Поэтому Пепе даже и со своим благодетелем не согласился уехать из Перу.

Полтора года они прожили вместе. Взбирались на снежные вершины гор, блуждали в лесах, переплывали реки и озера, делили трудности и невзгоды путешествия, помогали друг другу в минуты опасности и испытаний. Теперь каждый из них должен был идти своим путем.

Мюллер подарил Пепе все лишние вещи и щедро вознаградил его за труды. Но Пепе это не интересовало, он даже и не взглянул на подарки. Он стоял на набережной Ислая и не спускал глаз с английского корабля „Урсула“, который, готовясь выйти в открытое море, уже снимался с якоря и поднимал паруса.

В лучах утреннего солнца одинокая фигура Пепе напоминала бронзовое изваяние.

С палубы корабля Мюллер на прощанье махнул ему рукой. Это расставание было для него очень тяжелым. Он даже втайне желал, чтобы „Урсула“ скорее скрылась за стеной мола и вышла в океан. На сердце у него была тяжесть, которая его душила, к горлу подступал комок. Когда, наконец, корабль отчалил от берега и ветер надул его паруса, Мюллер дал волю своим чувствам, и обильные слезы потекли по его щекам.

Расстояние между ним и Пепе быстро увеличивалось, и он уже не мог видеть, как по неподвижному и суровому лицу индейца скатились две большие чистые слезы, которые Пепе и не пытался скрыть.

В открытом море, милях в тридцати от берега, на горизонте показался военный фрегат, который взял курс прямо на „Урсулу“.

Когда корабли сблизились, капитан „Урсулы“ увидел, что это голландский военный корабль „Принц Фридрих Нидерландский“. Капитан „Урсулы“ был крайне озадачен необычайным курсом фрегата.

Он удивился еще больше, когда „Принц Фридрих Нидерландский“ подал сигнал „немедленно остановиться“.

— Сигнал непонятен! — ответили с „Урсулы“.

— Остановитесь немедленно! — повторили с фрегата.

— По какой причине? — запросили снова с „Урсулы“.

— У вас на борту нежелательный пассажир! — ответили с фрегата.

Оба носовых орудия фрегата были угрожающе направлены на „Урсулу“.

Капитан „Урсулы“ окончательно растерялся. За всю его долгую морскую службу с ним ничего подобного не случалось. Чтобы иностранный военный корабль в мирное время осмелился остановить английский корабль самого могущественного флота в мире! Это было неслыханно! Он просто не верил своим глазам. И все же это было так. Орудия „Принца Фридриха Нидерландского“ были наведены на „Урсулу“. Их красноречивый вид не вызывал никаких сомнений. Пока капитан „Урсулы“, подчиняясь силе, отдавал приказание остановить корабль, к нему подошел немецкий путешественник, который вместе со своими странными гробами сел на корабль в Ислае.

— Я желаю сойти с вашего корабля, сэр! Прошу дать распоряжение, чтобы для меня и моего багажа немедленно спустили шлюпку.

— Это безобразие! Это насилие! — закричал капитан. — Я никому не позволю давать мне указания в открытом море!

— Мне кажется, сэр, что вы скорее предпочтете выполнить мою скромную просьбу, чем увидеть красавицу „Урсулу“ на дне океана. К тому же с моим уходом вы ничего не потеряете.

— Но объясните мне, ради бога, что эта за шутки? В Кальяо я немедленно пожалуюсь перуанским властям на произвольные действия „Принца Фридриха Нидерландского“, — продолжал кричать капитан.

— Прежде чем сообщать кому-либо о сегодняшнем происшествии, посоветуйтесь лучше с вашим консулом в Кальяо. Он, быть может, объяснит вам, что по его настоянию вы приняли на борт контрабандиста из Перу, за что перуанское правительство потребует ответа как от него, так и от вас.

— Ей богу, не понимаю! Ничего не понимаю! — прошипел капитан.

— Я и есть этот контрабандист, сэр! И в ваших интересах поскорее от меня отделаться. Поняли вы, наконец? Пусть остальные вопросы решают между собой английское и голландское правительства.

— И что же, я должен вас перевезти на „Принца Фридриха Нидерландского“? — снова спросил капитан.

— Да, сэр!

— Хорошо, подчиняюсь насилию, но за все это вы будете отвечать перед английскими властями!

— Ничего не имею против, сэр! Передайте мой сердечный привет его превосходительству господину английскому консулу в Кальяо.

Мюллер усмехнулся и, вежливо поклонившись капитану, направился к шлюпке, которую уже спускали на воду.

Он остался доволен собой: игра с Джоном Морриссоном была выиграна. Мюллер знал, что английский консул не позволит разглашать это происшествие, так как он первый будет поставлен в неудобное положение перед перуанскими властями. Вместе с ним будет скомпрометировано и английское правительство. Что сказало бы перуанское правительство, если бы узнало, что английский консул в Кальяо помогал Карлу Хасскарлу вывезти из Перу семена и деревца? Вместо того, чтобы передать его полиции, консул выхлопотал Хасскарлу визу и предоставил ему возможность выехать на английском корабле из Перу, связав себя таким образом по рукам и по ногам. Он никогда не решится поднять вопрос о незаконной остановке „Урсулы“ голландским военным кораблем в открытом море, так как сам действовал незаконно. Узнав, что добыча выскользнула у него из рук, он немного покричит, покусает себе локти, но этим все дело и кончится. И поделом ему за его подлость.

Представляя себе эту картину, Мюллер весело улыбался.

Командир фрегата „Принц Фридрих Нидерландский“, Браам Хукгист, был человеком своеобразным. Среднего роста, с пышной русой бородой, которую он стриг только два раза в году, он принадлежал к тому типу морских офицеров, которые считают себя обделенными судьбой. Воображая, что он большой знаток морского дела, он в особенности презирал всех штатских.

Хукгист не понял ни смысла, ни цели специального задания, которое получил от голландского адмиралтейства. Он считал унижением как для себя, так и для вверенного ему корабля заниматься перевозкой какого-то немца с его деревцами из Перу на Яву. Но как человек военный, Хукгист не мог не выполнить распоряжения своего начальства. Приказ есть приказ! Он должен быть выполнен!

Не успел Хасскарл перейти на фрегат, как между ним и Хукгистом произошло острое столкновение.

— Прошу вас понять, что я еду не для своего удовольствия, а ради своего груза, капитан Хукгист! Лично мне ничего не надо! — заявил Хасскарл.

— А что вам, вообще, нужно? — процедил сквозь зубы Хукгист.

— Хочу, чтобы вы отвели моим деревцам самое прохладное место на корабле! Больше ничего!

— Такого приказа я не получал! Мне приказано доставить вас невредимым на Яву, и это я исполню. И ничего больше, герр Хасскарл!

— Но поймите, что не я, а деревца должны быть доставлены невредимыми! — настойчиво убеждал его Хасскарл. — Эти деревца важнее всего вашего „Принца Фридриха Нидерландского“. Неужели вы не можете этого понять? Там, куда вы их поставили, так душно и жарко, что они погибнут через несколько дней.

— Смешно вас слушать, герр Хасскарл! — кольнул его капитан. — Где же вы хотите, чтобы я поместил ваши бесценные деревца?

— На палубе, где они будут постоянно на свежем воздухе. Мы сделаем для них специальный навес, чтобы предохранить от палящих лучей солнца и будем поддерживать постоянную влажность, чтобы они не высохли. Больше ничего мне от вас не надо!

— Только и всего! Вы воображаете, что я соглашусь превратить мой фрегат в товарный баркас? Обезобразить его внешний вид? Никогда, герр Хасскарл! Понимаете ли? Никогда!

— „Принц Фридрих Нидерландский“ военный корабль и должен сохранять свой военный облик, а что касается приказания адмиралтейства, то будьте спокойны, я его выполню! — Хукгист ходил взад и вперед по надраенной как зеркало палубной пастилке и ожесточенно размахивал руками. — Никогда! Никогда! Ваши паршивые гробы останутся там, где они стоят. Вот и все! Поняли! — еще раз повторил он.

Хасскарл не знал, что еще можно сказать этому тупому служаке в белой фуражке, который как угорелый носился по палубе. Он еле поспевал за Хукгистом, чтобы продолжать разговор.

Наконец Хасскарл решил использовать последнее средство:

— Я не могу вам приказать. Кораблем командуете вы. Но я должен вас предупредить: если с деревцами что-нибудь случится или если они погибнут, вся ответственность падет лично на вас. Подумайте об этом. Голландское правительство не стало бы посылать военный корабль для выполнения такой неприятной задачи, если бы этот вопрос не имел такого большого значения. Подумайте об этом хорошенько! — С этими словами Хасскарл отвернулся, сделав вид, что прекращает разговор.

Боязливый по природе, Хукгист задумался. Ему не хотелось создавать себе неприятностей с адмиралтейством. Там и без того его не долюбливали. В противном случае он давно бы уже получил повышение. Если за этим немцем посылают специальный военный корабль, стало быть, он действительно какая-то важная птица. Зачем же тогда с ним ссориться?

Хукгист поднял голову и посмотрел на Хасскарла:

— Вы слишком обидчивы. Немного терпения, и мы договоримся! Оставьте шесть ваших чертовых гробов на палубе, а остальные мы распределим по спасательным шлюпкам. Если с кораблем что-нибудь случится, их будет легче спусти. Согласны?

Хасскарл понял, что от этого тупицы больше ничего не добьешься, и согласился, хотя и считал, что в лодках деревцам будет слишком жарко.

На следующий день он заметил, что. „Принц Фридрих Нидерландский“ взял курс прямо на запад. Это означало, что капитан решил идти на Яву и пройти около 3300 миль по Тихому океану. Он снова обратился к нему:

— Господин капитан, каким курсом мы идем на Яву?

— Нормальным курсом, через Тихий океан. Почему вас это интересует? — Хукгист был все еще не в духе после вчерашнего разговора с Хасскарлом, которому против своей воли вынужден был уступить.

— Я прошу вас изменить курс! Давайте обогнем мыс Горн, а потом пойдем на восток по Индийскому океану! — попросил его Хасскарл.

— Еще чего! С каких это пор штатские стали давать советы военным? Вы начинаете забываться, герр Хасскарл!

— Через Тихий океан нам придется все время идти по экватору в зоне самой страшной жары. Зной погубит деревца. Если мы возьмем направление на мыс Горн, мы будем идти в более умеренной полосе.

— Опять вы с вашими деревцами! Мы и без того их устроили на палубе как балованных детей. Чего вам еще надо? Чтобы из-за них я изменил курс корабля? Этого не будет никогда!

— Но если это необходимо для сохранности деревцов?

— Да ну их к черту, ваши деревца! — бешено взревел Хукгист. — Мы идем курсом на запад и баста! А я бы вам посоветовал не забывать, что вы находитесь на военном корабле, где действуют военные законы.

Дежурный офицер, оказавшись случайным свидетелем бурной вспышки своего начальника, чтобы не навлечь на себя какую-нибудь неприятность, счел уместным убраться из каюты Хукгиста.

На этот раз Хасскарл понял, что большего не добьется, и тоже вышел из капитанской каюты, примирившись с курсом „Принца Фридриха Нидерландского“ через Тихий океан.

Почти целых четыре месяца в страшную жару пересекал „Принц Фридрих Нидерландский“ океан. Около Филиппинских островов фрегат чуть было не стал жертвой тайфуна. Вместо того, чтобы вовремя вывести корабль туда, где буря была слабее, Хукгист ввел его в самый центр тайфуна.

Со значительно поврежденными трубами и разбитой палубой фрегат отнесло от прямого курса к острову Целебес, где он и бросил якорь в порту Макассар.

Хасскарл немедленно перегрузил гробы с деревцами и весь остальной свой багаж на корабль „Суматра“ и 12 декабря 1855 года прибыл на нем в Батавию.

Хасскарлом снова овладела тревога. Из пятисот деревцов, вывезенных из Перу, может быть, только восемьдесят примутся. Если бы капитан Браам Хукгист его послушался и обогнул мыс Горн, они могли бы прибыть в Батавию месяцем раньше. Перевозка деревцов безусловно протекала бы в более благоприятных условиях, и они избежали бы экваториальной жары, а теперь…

Как и несколько месяцев назад в Перу, только быстрота могла решить исход борьбы за жизнь деревцов. Как можно скорее в спасительную прохладу яванских гор!

Уже три дня корабль „Суматра“ стоял на рейде Батавии. Резидент де Кок все еще не высылал лодку для выгрузки и перевозки гробов с корабля на берег. Хасскарл до глубины души был возмущен бюрократизмом де Кока.

— Передайте его превосходительству, что его поведение не только странно и необъяснимо, но оно попросту граничит с преступлением! — заявил Хасскарл начальнику порта тоном, ясно выражавшим накипевшее в его сердце возмущение.

Этот тон и эти слова оказали, по-видимому, должное действие. На третий день к вечеру к кораблю подошла лодка, и деревца были выгружены на берег.

Сохранившиеся семьдесят восемь деревцов Хасскарл посадил в горах Явы, под вулканом Геде. Только некоторые из них принялись и начали развиваться. Там Хасскарл создал что-то вроде питомника, где посеял и привезенные из Перу семена.

Как ни просил, как ни настаивал он перед властями, чтобы ему разрешили устроить рассадник возможно выше в горах, ему в этом, увы, было отказано. Кто отказал и почему, Хасскарл так и не узнал.

Он просил, чтобы его назначили директором питомника, как это было ему обещано еще в Голландии, но губернатор и в этом ему отказал.

Чтобы спасти хинные деревца и всходы семян, Хасскарл работал в рассаднике как обыкновенный рабочий, жил в соломенной хижине вместе с яванскими рабочими и питался вместе с ними.

Прошло три года, как он жил в разлуке со своей семьей. Выполнив задачу, Хасскарл мог бы вернуться обратно в Германию. Ведь хинные деревца и семена были уже доставлены на Яву, а об уходе за ними могли позаботиться другие.

Но Хасскарл так поступить не мог. Он не мог бросить свое дело на полпути. Он должен был собственными глазами увидеть результаты своих трудов. Только тогда он будет спокоен. А для этого нужно было еще несколько лет прожить на Яве.

Он написал жене, чтобы она с дочерьми немедленно выезжала на Яву. Он не знал, где их поселить, когда они приедут. У него ничего не было, не было даже своего дома. И все же мысль, что они будут вместе, наполняла его сердце радостью… Но, увы! Им не суждено было встретиться: корабль, на котором находились жена и дочери Хасскарла, утонул в сильную бурю у мыса Доброй Надежды.

Хасскарл потерял все, что ему было дорого в жизни. Все за один миг поглотила пучина океана. У него осталась только его несокрушимая воля и его столь необходимое человечеству дело.

Молодые цинхоны пошли в рост. Через несколько лет они дадут людям драгоценную светло-серую кору, из которой будет добываться хинин. Хинин из хинных деревьев, которые выросли не в Андах! На которые уже не распространяется монополия перуанского правительства!

Сердце его изныло. Глубокая скорбь угнетала Хасскарла. Чтобы забыться, он с головой ушел в работу.

Глава XVII

Встреча со старым матросом.

Встреча со старым матросом.

Портовая набережная Роттердама как всегда была полна народа. Слышались привычные выкрики, споры и грубая брань. Медленно тянулись тяжело нагруженные подводы. Возчики с трудом прокладывали себе дорогу. Кнуты щелкали по потным крупам лошадей.

На углу, около каменной стены фирмы „Хенрих ван Снуттен и К°“ сидел старый нищий. Его лицо заросло седой щетиной, ветерок с Мааса временами шевелил пустой правый рукав рваной куртки.

В здоровой руке он держал жестяное блюдце, в котором позвякивало несколько мелких монеток. Время от времени он робко просил осипшим голосом:

— Подайте… подайте, сударь… старому Иоганну.

И смотря вслед проходящим, как бы желая им напомнить о себе, повторял:

— Подайте старому моряку!.. Подайте, господа… старому Иоганну.

Люди торопливо проходили мимо нищего, не обращая на него внимания. Мало кто из них останавливался, чтобы бросить в его тарелочку какую-нибудь мелкую монету и поспешно отходил, не слушая благодарности нищего.

К молу только что пришвартовался большой корабль. Пассажиры один за другим сходили по трапу на берег. У всех в руках были чемоданы, сумки, пакеты. С радостными возгласами их встречали родные и знакомые.

С корабля сошел и пожилой господин с сильно загоревшим испитым лицом и поседевшей головой. В руках он держал небольшой потертый чемоданчик.

Сойдя на берег, он остановился, рассеянно посмотрел на людскую толчею и неторопливой походкой направился в город. Он шел немного сгорбившись, опираясь на легкую бамбуковую трость.

Дойдя до каменного здания с надписью „Хенрих ван Снуттен и К° — Торговля и транспорт“, он остановился, поставил чемоданчик на землю, поднял голову и посмотрел на вывеску.

Он почувствовал слабость и должен был опереться на палку обеими руками. На него нахлынули воспоминания далекого прошлого. Как будто всего этого никогда и не было. Или, быть может, это был действительно только сон.

Он тряхнул головой и взялся за свой чемоданчик.

— Подайте, сударь… подайте, старому матросу… — донеслось до его ушей.

Незнакомец прислушался и снова поставил чемоданчик на тротуар.

— Подайте что-нибудь старому матросу… Подайте старому Иоганну.

„Старый матрос?.. Старый Иоганн?.. Да уж не он ли? Тот самый. С корабля?.. Иоганн?..“

Он обернулся и увидел сидящего у стены нищего.

— Подайте… старому матросу… Иоганну… — с надеждой повторил оборванец.

Приезжий пристально посмотрел на него. Его сердце учащенно забилось.

„Что это за человек?..“

Опершись на палку, он еще раз взглянул на нищего.

— Иоганн! — вдруг воскликнул путник. — Иоганн! Да ты ли это?..

Бросившись к нищему, он схватил его за руку, в которой тот держал свою тарелочку.

— Иоганн, — ты меня узнаешь?

Он отбросил трость и хотел схватить его за другую руку. Но… рукав оказался пустым.

Нищий вздрогнул:

— Что вы, сударь, хотите от бедного матроса? Я вас не знаю.

— Но ведь ты — Иоганн!

— Да, мое имя Иоганн… но что вам от меня нужно?

— Иоганн, ты не узнаешь меня?

— Нет, сударь… я знал многих людей, но теперь не знаю никого.

Старый нищий покачал седой головой.

— Но я Хасскарл! Карл Хасскарл! Ты меня не помнишь?

— Хасскарл… Хасскарл… — повторил надтреснутым голосом нищий. — Какой Хасскарл?…

— Хасскарл! С клипера „Голландия“!

— С клипера „Голландия“… Хасскарл?.. Хасскарл! Ах да, припоминаю, припоминаю, господин Хасскарл!..

Тарелочка выпала из рук бедняка, и монеты покатились по мостовой.

— Так это вы, Хасскарл?.. Наш натуралист?.. Боже мой… Как давно это было… — голос его задрожал. Он протянул руку и дотронулся до одежды путника.

Хасскарл… Хасскарл… Сколько воды утекло… Сколько времени прошло…

Хасскарл внимательно разглядывал своего старого друга. Они не виделись со времени его первого плавания по океану на клипере „Голландия“.

Как изменился Иоганн… От здорового и крепкого матроса осталась только тень. Только одна тень…

— Встань, Иоганн!.. — обратился к нему Хасскарл Пойдем куда-нибудь, где мы сможем поговорить.

Старый матрос отрицательно покачал головой.

— Нет, господин Хасскарл.

— Ты что же, отказываешься?!

— Как вы покажетесь со мной… Я нищий… Над вами будут смеяться.

— Кто будет смеяться? Люди? Брось, Иоганн! Очень мы им нужны, людям!.. Идем, веди меня туда, где ты бываешь!

— Но…

— Прошу тебя, не отказывайся. Вставай, идем!

Нищий с трудом поднялся.

— Ну, если вы настаиваете… Я буду рад… очень рад, господин Хасскарл…

Он поднял с земли тарелочку, подобрал рассыпавшуюся по земле мелочь и бережно сунул ее в карман своего потрепанного пальто, потом нагнулся, взял палку, на которой до этого сидел, и сказал:

— Идемте, господин Хасскарл… Я так рад, что вас вижу… — И, тяжело волоча ноги, повел старого друга к одному из самых невзрачных портовых кабачков. Они заняли столик в сторонке.

— Иоганн, сегодня ты мой гость, — начал Хасскарл. — Время позднее, а я еще не обедал. Ты что будешь есть?

— Что вам будет угодно, господин Хасскарл… хотя это и неудобно, чтобы я был вашим гостем… Если можно… бифштекс и побольше жареного лука. Давно я не ел бифштекса, господин Хасскарл… Очень давно… Прежде… в харчевне… и без моего заказа знали мой вкус. Прямо несли мне бифштекс. Очень я его люблю. Сегодня для меня большой праздник… Если можно… и стаканчик виски… — робко попросил Иоганн.

Хасскарл заказал бифштекс и обратился к Иоганну:

— Ну. Иоганн, теперь рассказывай. Что с тобой было, где ты скитался по свету? И как очутился в таком положении?

Глубокий вздох вырвался из груди старого моряка.

— Что же вам рассказывать, господин Хасскарл… Всюду побывал… Такая уж наша судьба. Скитаться и остаться навсегда скитальцем… Последний раз был в Китае, около Сандвичевых островов пришлось искупаться в море, довелось попить чайку в Японии, побывал и в Америке… Давно это было… Теперь трудно припомнить… Ну, а теперь… — И как бы отгоняя нахлынувшие воспоминания, он махнул здоровой рукой.

— А теперь?.. — тихо спросил Хасскарл.

— А теперь?.. Конец! У нас матрос всегда кончает одним и тем же… Или погибает в море, или… становится попрошайкой! На что другое может он рассчитывать, в особенности, если… — И Иоганн взялся здоровой рукой за пустой рукав.

— Ты где ее потерял?

— На корабле. В Атлантическом океане… Во время шторма… В моей жизни это был последний шторм на море. Мачта сломалась, упала… и придавила мне руку, а потом ее отрезали. И почему эта мачта не свалилась мне на голову!.. А теперь кому я такой нужен, старый, больной… На свете было бы одним нищим меньше…

В грязной бороде Иоганна блеснули крупные слезы. Наступило тягостное молчание.

Он вынул из кармана какую-то тряпку и украдкой вытер слезы.

— Ну, а вы?.. Где пропадали?.. Что делали?..

Хасскарл задумался. Что он мог ответить. С чего начать и чем кончить?.. И он стал скитальцем, как Иоганн, хотя… еще и не дошел до того, чтобы просить милостыню у стен фирмы „Генрих ван Снуттен и К°“.

— И я побродил по свету, многое повидал, многое узнал… Совсем, как ты, Иоганн…

— А теперь куда собираетесь?

— В Бонн. Возвращаюсь домой. Хочу остаток своих дней прожить на родине…

— По крайней мере довольны ли вы самим собой, господин Хасскарл? Человек должен иногда об этом себя спрашивать…

Хасскарл смутился… Был ли он доволен собой?..

Он помедлил и тихо, но твердо ответил:

— Да! Я доволен собою, Иоганн… На свете стало меньше больных…

— Меньше больных?! — удивился Иоганн. — Почему же, господин Хасскарл?.. Не могу понять!

— Так мне кажется, Иоганн…

Служанка принесла им бифштексы и стаканы с виски. Старые друзья чокнулись.

— За нашу встречу, Иоганн! За твое здоровье!

— За нашу встречу, господин Хасскарл… И за то, чего мы нигде не встретили… хотя и обошли весь свет… за счастье!

Хасскарл грустно улыбнулся:

— Ты прав, Иоганн… у счастья есть свои баловни… К нам оно не заглянуло… На здоровье!

Они осушили стаканы.

Хасскарл отрезал кусок сочного мяса. Иоганн подбирал с тарелки жареный лук.

— Позволь, — сказал Хасскарл и, взяв его тарелку, нарезал бифштекс мелкими кусочками.

— Иоганн, — немного погодя сказал Хасскарл. — Поедем со мной в Бонн!

Нищий выронил вилку.

— С вами в Бонн?!

— Да, в Бонн.

— А зачем я вам нужен, господин Хасскарл.

— Будем вместе жить…

Иоганн раскрыл глаза:

— Разве вы так богаты, господин Хасскарл?.. Чтобы кормить никчемного старика!

— О нет, Иоганн! Но все, что у меня есть, будем делить поровну.

— Так я и знал! — мрачно ответил Иоганн. — Богачи не приглашают гостей, от которых им нет пользы, господин Хасскарл…

— Ну, что же, ты согласен?

— Нет!

Теперь удивился Хасскарл.

— Почему?!

— Я буду вам обузой, господин Хасскарл… Зачем это вам? Моя свеча догорает… никому я не нужен… Вам, может быть, странно, что я предпочитаю просить милостыню? Я вам объясню: у меня было многое на этом свете… У меня было и сердце, и здоровье, и силы! Все это я отдал людям! Отдал все, что имел! Ну, а теперь они должны хоть чем-нибудь мне отплатить, так пусть меня кормят, хотя бы как нищего!..

Хасскарл второй раз получил отказ: много лет тому назад, в Перу, простой индеец предпочел переносить невзгоды у себя на родине, вместо того, чтобы воспользоваться спокойной и культурной жизнью; теперь старый калека предпочитает спокойной старости свою нищенскую долю.

Иоганн начал собираться и взял палку.

— Вы, наверное, спешите? — спросил он Хасскарла.

— Нет.

— Ну, а я спешу!

— Да! Сейчас на улицах большое оживление. Нельзя этого упустить. Каждый должен заботиться о своем куске хлеба…

Он пожал руку Хасскарлу и еле слышно сказал:

— Простите меня, господин Хасскарл… Спасибо! Вот и довелось нам увидеться, спасибо и на этом… Будьте здоровы!.. А старый Иоганн?.. О нем не беспокойтесь. Хотя его и забыли, он будет о себе напоминать своей тарелочкой… там… у каменной стены… у конторы „Хенриха ван Снуттена“, а на худой конец есть и другой выход. — И через маленькое оконце он показал на мутные воды Мааса.

Затем он встал и, постукивая палкой по деревянному полу, вышел из кабачка.