Целый год. Мой календарь

1

А я точно помню, что впервые увидел и попробовал его зимой 1962 года. Отец откуда-то притащил это наимоднейшее чудо. Он вообще имел склонность к разнообразным новинкам. Растворимый кофе. Местного производства.

Когда родителей не было дома, я насыпáл в чашку пару ложек этого волшебного порошка, заливал его кипятком, клал сверху дольку лимона и пил его, сидя в кресле и изображая иностранную жизнь. В одной руке – дымящийся напиток. В другой – воображаемая сигара. Между двумя глотками я подносил два растопыренных пальца к губам, вдумчиво затягивался и долго, рассеянно глядя в потолок, выпускал «кольца».

Это было прекрасно!

2

На уроке в восьмом классе учительница Ирина Петровна вызвала меня к доске и попросила ответить на вопрос, какие главные герои «Онегина». Я почему-то, видимо из желания сказать что-нибудь оригинальное, сказал, что главный герой, точнее героиня, там всего одна. «Кто же это?» – с дидактическим прищуром спросила учительница. «Онегинская строфа», – ответил я. И тут же был отправлен на место с убедительной двойкой.

Но дело-то в том, что я и теперь в этом уверен.

3

Когда зимой 1961 года отец вернулся из Болгарии, где он проработал примерно полгода, он навез множество различных подарков. В том числе несколько флакончиков розового масла. Один из флакончиков разбился в чемодане. После чего наша квартира несколько месяцев яростно благоухала розовым ароматом.

Первое время это казалось приятным. Потом постепенно стало отвратительным. Мне нравится, что нынешние розы, которые продаются в цветочных киосках, совсем не пахнут.

4

Весной 1947 года, то есть года моего рождения, в Москве состоялся грандиозный праздник – 800-летие Москвы.

Это был ужасно пышный и многолюдный праздник. Моим родителям ужасно хотелось пойти на эти «народные гуляния». И они рискнули пойти туда вместе со мной, с грудным младенцем. В страшной толкучке меня чуть не раздавили. Но не раздавили все же. А старший брат потерял там кепку. Ерунда, конечно. Но все же кепка! Жалко.

5

В детстве я любил смотреть по телевизору различные праздничные концерты. Особенно я ждал, когда ближе к концу там появлялись какие-нибудь куплетисты и прочие юмористы. Оперных певцов и солистов балета я любил меньше. Но как-то терпел.

А вот когда конферансье объявлял, что сейчас будет «сцена и дуэт из оперетты такой-то», я просто выбегал из комнаты, не вынося этих ужасных противоестественных голосов и интонаций. В этом отношении с тех пор мало что изменилось.

6

А у меня когда-то была почтовая марка с его изображением. Большая такая марка – яркая и красивая. Он там был молодой, кудрявый, в белом военном мундире, в погонах.

7

В нашем дворе жил один мальчик. Он был одноногий и ходил на костылях. Когда ему было года четыре, он выбежал за ворота и попал под трамвай. И потерял ногу.

Его родители зачем-то внушили ему, что нога со временем вырастет. И он в это свято верил. Долго верил. И время от времени говорил: «Когда у меня вырастет нога, я тоже буду играть в футбол». Зачем эти дураки-родители так сделали, я не понимал тогда, не понимаю и теперь.

8

Когда Коля Лепин повис на пожарной лестнице, хулиган Витька Леонов подкрался к нему сзади и стащил с него сатиновые шаровары вместе с трусами.

А Коля так и висел, потому что руки у него были заняты.

А рядом были девочки.

И все очень смеялись. Девочки тоже смеялись, но отвернувшись.

9

Между сараем и ржавым гаражом всегда было свеженасрано. Там же можно было наступить на дохлую крысу. Там же показывали «глупости». Дворник Фарид никогда там не появлялся. Хорошее было место, спокойное.

10

Мы со Смирновым постоянно спорили, иногда до драки, о том, кто первый сказал ту или иную шутку. Шутки в основном были такие, что сейчас бы ему уступил все.

А тогда – нет, спорили.

11

Был такой период (недолгий, впрочем), когда я мечтал о брате-близнеце. Когда же я узнал от когото из взрослых, что бывают кроме всего прочего и сиамские близнецы, я стал мечтать о сиамском. Мне казалось, что очень здорово иметь две головы, которые могут между собой болтать целыми часами.

12

В Мытищинской районной больнице, где мне вырезали гланды, был такой хирург, Тигран Арамович Мхитарьян. Он был крупный, полный, усатый. Когда он оперировал, он пел. А сквозь марлевую повязку пробивались его жесткие усы.

Кроме того, среди пациентов ходили легенды о его невероятной физической силе. Какие-то дядьки из моей палаты с восхищением рассказывали, как он однажды вошел в палату, увидел, что больные, которым велено было лежать и не шевелиться, сидят на своих кроватях и играют в карты, взял в руки всю колоду и одним движением порвал ее пополам. «Во мужик!» – восхищались пациенты.

13

Когда-то по центру ходили шестой автобус и шестой троллейбус. Оба они ходили мимо старого здания МГУ. Но остановки их были в разных местах, на расстоянии примерно трехсот метров друг от друга.

Однажды, когда я шел мимо университета, ко мне подошел сильно пьяный мужчина и с преувеличенной, свойственной некоторым пьяным людям вежливостью спросил: «Скжите, пжалст, где здесь останавливается шестой?» – «Автобус или троллейбус?» – спросил я. «Большое спсибо!» – душевно сказал он и пошел дальше.

14

Была такая соседка, ее звали Елена Илларионовна. Как выяснилось позже, она была «из бывших» и в девичестве носила какую-то немецкую фамилию. Кажется, Франк.

Но, видимо, тщательно скрывая и свое дворянское, и свое немецкое происхождение, она умело изображала (и на кухне, и особенно в очередях) человека «из народа». Она говорила громко и с нарочитыми неправильностями. Меня, например, смешило слово «простина» вместо «простыни», а также «тубаретка».

После смерти Сталина, когда все немножко подтаяло, она начала очень медленно «раскрываться». Оказалось, что она училась в гимназии, в девичьи годы бегала на поэтические диспуты и вообще знала наизусть множество различных стихов. Именно от нее я впервые услышал о существовании поэта Саши Черного и о «жутко смешном» журнале «Сатирикон».