Цена любви

Глава 4

Ближе к полудню участники турнира собрались на ристалище в полном боевом облачении. Лошади пока стояли привязанными в тени деревьев, ожидая своего часа. В групповом сражении готовилось принять участие около пятидесяти рыцарей. Их шлемы оруженосцы выставили на всеобщее обозрение перед ложей судей. Герольд созвал всех участников в центр ристалища, чтобы вытянуть жребий, но сначала судьи и дамы должны были обойти все шлемы, принимая решение по допуску того или иного участника. Дамы стайкой спустились на песок и прогуливались вдоль шлемов, отпуская шутки и обсуждая их владельцев. Если одна из них коснется шлема, и рекомендует рыцаря, то судьи выслушают ее аргументы. Оскорбивший даму рыцарь не достоин участия в турнире чести, и, если аргументы дамы будут приняты, шлем его будет сбит с постамента, а сам рыцарь избит другими участниками, пока не запросит пощады у рекомендовавшей его дамы, встав на колени и выкрикивая слова покаяния. Судьи, пожилые уважаемые рыцари, совещались, изучая длинные списки заслуг собравшихся рыцарей, боясь допустить к сражениям тех, кто не благороден по рождению или женат на недостойной женщине. Эдуар же ждал, когда все формальности закончатся, оруженосцам позволят ввести лошадей, а сам он возьмется наконец за копье.

Когда почти все дамы удалились на трибуны, а судьи заняли свои места, вдруг в ложе графа де Патье возникло движение. Графиня де Шательро встала со своего кресла, и Эдуар залюбовался грацией ее движений. Никакой спешки. Она медленно подошла к лестнице, спустилась, и неспеша пошла вдоль вереницы шлемов. Голубое платье ее сияло на солнце, а алая вышивка вдруг показалась Эдуару каплями крови. Он залбовался ее походкой, плавными движениями бедер, сиянием черных волос. Вдруг она остановилась около одного из шлемов, немного постояла, будто размышляя, протянула руку, и коснулась его пальцами. Тут же подскочил герольд, столкнул шлем с постамента, а судьи подались вперед, слушая то, что графиня говорила тихим голосом. Потом они закивали, признавая ее причину достойной. Эдуар все силился разглядеть, чей же шлем рекомендовала госпожа де Шательро. А потом шлем надели на копье, поднимая на всеобщее обозрение. Кровь отлила от его лица, а на лбу выступил холодный пот. Эдуар смотрел и не верил своим глазам. Это был его шлем.

Вокруг начался невообразимый хаос. Рыцари заговорили все разом, дамы повскакивали с мест, что-то крича и размахивая руками, а потом Эдуар вдруг оказался один в центре ристалища, и в него полетели камни и палки, потом кто-то из рыцарей подошел первым, и Эдуар растерявшись, пропустил удар. Тут подскочили второй, третий, и он, хоть и пытался защищаться, получил несколько ударов в лицо, в грудь, и задохнулся, согнувшись пополам. Теперь он был легкой добычей, удары следовали один за другим пока он не упал. Тогда два судьи направились к нему, подняли, подтащили к тому месту, где стояла гордо вскинув голову графиня де Шательро, и заставили его встать на колени. Эдуар, получивший несколько тяжелых ударов в голову, соображал с трудом, не понимая, что от него требуется. Мир шатался и качался, к горлу подступила дурнота, и он думал только о том, как бы не опозориться еще больше, при всех опорожнив желудок.

— Давай же, проси прощения! — крикнул кто-то, и он узнал голос Антуана де Ла Сав.

Усилием воли Эдуар заставил мир остановиться, поднял глаза на женщину, стоявшую перед ним. Она молчала, но между красивых бровей ее залегла глубокая складка. Последнее, что видел Эдуар, это ее светлые глаза, смотревшие прямо на него. Мир снова закачался, а потом и померк, низвергнув его в спасительную пустоту.

Очнулся Эдуар у себя в шатре. С трудом разлепив глаза, он долгое время просто рассматривал складки ткани. Попытавшись сесть, он быстро понял свою ошибку, но было поздно. Дурнота была настолько сильна, что его начало рвать прямо на одеяло. Он позвал Андрэ, потом Жана, но ответа не было. Где-то далеко снова играла музыка, наверняка были танцы, и Андрэ вместе с оруженосцем покинули его ради праздника. Или бросили совсем, ведь никому не нужен господин-неудачник, подумал Эдуар.

Он свернул грязное одеяло и отбросил его подальше. Это движение заставило его сжаться от боли и резко выдыхнуть. Каждое движение причиняло острую боль. Дышать и то было невыносимо больно. Он поискал глазами флягу, и нашел ее на низком столике в другом конце шатра. Боль и слабость не позволяли ему двигаться быстро. Несколько долгих минут он пытался добраться до стола, во рту пересохло и стоял привкус горечи. Голова гудела так, будто ею играли в мяч. Эдуар не мог думать ни о чем, кроме воды, но усилия его прошли напрасно. На лбу выступила испарина, он уже не сдерживал стонов, но столик оставался недостижим.

Совсем отчаявшись, он попытался найти положение, в котором тело болело бы меньше. Дыхание его срывалось, а из глаз текли слезы. И в этот момент ковер, закрывавший вход, вдруг шевельнулся, и Эдуар решил, что у него начался бред. В проеме стояла графиня де Шательро собственной персоной. Ее светлые глаза сияли, как две звезды. Платье теперь на ней было зеленое, бархатное, расшитое блестками, которые от каждого ее движения вспыхивали холодным светом. Она сделала шаг к замершему на ковре Эдуару, вся засияв, и за ней вошли несколько слуг.

— Осмотрите его, — сказала она, и Эдуар снова вздрогнул от звука ее голоса. Толи думал, что снова его будут бить, то ли еще почему.

Один из слуг, оказавшийся доктором, склонился над ним, расстегнул его одежду, изучил раны и кровопотеки.

— Дайте воды, — приказал он.

Доктор достал инструменты, какие-то бинты, и стал промывать раны, накладывая повязки. Сначала он перебинтовал голову, потом — сломанную руку. Изучил его торс, отыскав два треснувших ребра.

— Пить! — взмолился Эдуар, страдая не столько от жажды, а от того, что надменная графиня видит его в таком состоянии.

Она сама поднесла флягу к его губам, легко коснувшись пальцами волос. Эдуар инстинктивно прижался к ее руке, ища спасения у той, что была причиной его кошмаров.

— Ему нужен покой и хороший уход, — сказал доктор, закончив с перевязками. Нельзя бросать его одного. Если жар поднимется выше, то, возможно, его жизнь окажется в опасности.

Графиня поднялась на ноги, и перевела глаза на доктора, и Эдуар почувствовал глубокое разочарование от того, что ее рука больше не касалась его волос.

— Если его можно перевозить, то я прикажу доставить его в свой замок.

— Можно, госпожа. Только постарайтесь сделать так, чтобы ваши слуги несли его очень аккуратно. Каждое движение причинят ему боль.

Эдуара ждали два дня ада, когда его везли на повозке, нещадно тряся. Измотанный бесконечной болью, он окончательно перестал понимать, что происходит, к тому же поднялся жар и началась лихорадка. Эдуар понимал только одно. Графиня приказала отвезти его в замок, но сама осталась на турнире. В редкие моменты просветления, когда слуги останавливались на обед или на ночь, Эдуар размышлял о том, что графиня будет вручать награду победителю, и сама станет наградой графу де Патье, чьи планы не были тайной. Мечась в жару, он страдал физически, когда же жар спадал, сердце его разрывали на части обида и ревность. Он не знал, что хуже. Иногда ему казалось, что лучшим выходом для него была бы смерть.