Цезарь

Во Франции столь долго смешивали понятия монархии и королевской власти, что, говоря о Цезаре, следует провести различие между этими двумя понятиями, тем более что именно ненависть к царской власти в свое время выковала политическое кредо римлян. Обратимся к этимологии: монархом называется тот, кто правит единолично, в то время как республиканская традиция опирается на коллегиальное правление, например на власть двух консулов. Должны были возникнуть драматические и исключительные обстоятельства, для того чтобы один человек был облечен единоличной консульской властью, как, например, Помпей в 52 году.[446] Однако помимо правового положения Цезаря в государстве, которое само по себе было революционным явлением, следует иметь в виду ту фактическую власть, которой он был обязан своим победам, а значит, и своей доблести (virtus). Таким образом, для того чтобы дать наиболее точную характеристику его абсолютной монархической власти, нам предстоит рассмотреть его положение в государстве и его решимость по своему собственному усмотрению переделывать существующие установления.

Цезарь управляет государством…

Начиная с 49 года Цезарь постоянно занимал регулярные магистратуры и стал сосредоточивать в своих руках по нескольку должностей, что давало ему неограниченную власть. Он даже получил полномочия диктатора, сначала сроком на десять лет, а затем — пожизненно. Он отказался от ежегодного обновления мандатов и продлил навечно свое положение на вершине государственной власти.

В 45 году Цезарь был удостоен сенатом исключительных почестей: он получил право постоянно носить пурпур и лавровый венок триумфатора. Так, будучи в 49 году провозглашен императором во второй раз (imperator iterum), на монетах 44 года он становится императором навеки: Caesar imperator либо imperator Caesar, эту формулировку примет Август, а затем и все последующие императоры-правители. А получив в 45 году диктатуру на десять лет, он вполне естественным образом стал пожизненным диктатором, что и было утверждено постановлением сената, которое было ему вручено 14 февраля 44 года. Подобный титул упрочивал правовую основу его монархии: отныне должностные лица (магистраты) стали просто его уполномоченными, он отдавал распоряжения плебейским трибунам и даже предусмотрел, что, если в предстоящей парфянской кампании с ним случится несчастье, пост пожизненного диктатора унаследует его племянник Октавий, усыновленный им 13 сентября 45 года. Тем самым Цезарь закладывал основы наследственной монархии, которую можно было сравнить разве что с восточными монархиями — от республиканских установлений отходили всё дальше и дальше.

Император весь в золоте. Еще до того, как Цезарь получил пожизненный титул императора, он командовал тысячами легионеров, преданных ему до последнего вздоха, и они своими победами дали ему возможность накопить колоссальные суммы, которые при необходимости позволяли ему покупать все умы.

Весной 49 года он завладел казной (aerarium), что было разрешено ему постановлением трибунов. Таким образом он получил[454] 15 тысяч слитков золота, 30 тысяч слитков серебра и 30 миллионов сестерциев. В декабре этого же года он изъял из храмов города Рима, и в частности из храма Юпитера Капитолийского[455], хранившиеся там приношения, которые можно было обратить в деньги, — что и позволило ему отчеканить золотые денарии и квинарии типа Pietas с легендой Caesar imp. it.

Подобным же образом и в провинциях Цезарь обирал города и святилища, царей и частных лиц. Он «советовал» приносить дары и во множестве занимал деньги, которые отнюдь не намеревался возвращать. Он накладывал на них контрибуции, реквизиции и штрафы[456], что и вызвало восстание в Александрии. В Азии, Африке, Сардинии и Испании он не раз прибегал к конфискациям имущества отдельных лиц и сообществ. В Италии он пустил с молотка имущество Помпея и его сторонников. В Нумидии он ликвидировал царское имущество Юбы. И все эти богатства[457] давали ему средства для того, чтобы править, и в особенности для того, чтобы ослеплять блеском современников. Прежде всего это означало поразить умы великолепием своих триумфов.

Цезарь Великолепный. Первые четыре триумфа[458], ознаменовавшие победы над Галлией, Египтом, Понтом и Африкой, следовали один за другим в период с конца августа (конец июня) по конец сентября (конец июля) 46 года. Пятым триумфом в начале октября 45 года была отмечена победа над Испанией. Цезарь предпочитал менять материал, из которого изготовлялись аксессуары для его кортежа: в галльском триумфе это была туя, в египетском — акация, в понтийском — вставки из панцирей черепахи, в африканском — слоновая кость, в испанском — отполированное серебро. Для той эпохи это было неслыханное расточительство в оформлении носилок, на которых несли несметную добычу. Он вывел напоказ знаменитых пленников, таких, как Верцингеториг, малолетний Юба (будущий Юба II),[459] царица Арсиноя, а во время египетского триумфа в сгущавшихся сумерках наступающей ночи он проехал от Капитолия до Domus regia в сопровождении сорока слонов, на спинах которых были укреплены огромные зажженные факелы.

Помимо триумфов, Цезарь устраивал множество пиров и зрелищ. Достаточно вспомнить хотя бы пиршество (epulum) 46 года, когда в двадцати двух тысячах триклиниев было предложено угощение шестидесяти шести тысячам приглашенных. Оно продолжалось много дней. За это время было съедено шесть тысяч миног общим весом более двух тысяч килограммов и каждая группа из девяти сотрапезников (триклиний) получила амфору (20,26 л) фалернского и cadus (38,38 л) хиосского вина. В 45 году Цезарь устроил два пира[460] для народа с промежутком между ними в четыре дня: на столах красовались одновременно четыре лучших сорта вин: фалернское, хиосское, лесбосское и мамертинское.

Одновременно с этим Цезарь организовывал дорогостоящие зрелища. В 45 году он взял на себя издержки по проведению театральных представлений во всех кварталах города и на всех языках. В 46 году он устроил в два раза больше сенсационных увеселений: хоры и балеты, военный танец (пирриха) в исполнении сыновей вельмож из Малой Азии, троянская конная игра с участием мальчиков из знатных римских семейств, состязания атлетов на Марсовом поле, ристания колесниц и коней в Большом цирке[461]. При праздновании освящения храма Венеры-Прародительницы (Venus Genitrix) 26 сентября (25 июля) 46 года он превзошел самого себя, организовав навмахию[462]. На пруду, выкопанном неподалеку от правого берега Тибра, он заставил сразиться четыре тысячи гребцов, разделенных на две флотилии. В Большом цирке он устроил инсценировку сражения, в котором сошлись два войска, причем каждое состояло из пятисот пехотинцев, тридцати всадников и двадцати слонов. В деревянном амфитеатре, построенном по его приказу, состязались гладиаторы. На девять дней Форум стал ареной травли зверей (venationes) в память о покойной Юлии[463]. Звериные травли, устраивавшиеся в свое время Суллой и Помпеем, затмило умерщвление четырехсот львов.[464] Впервые римляне увидели и тавромахию, известную в Фессалии[465]: фессалийцы изобрели искусство убивать быков, подскакивая к ним на пущенном в галоп коне и сворачивая бычью шею, ухватившись руками за рога. Зрителям также был впервые показан жираф[466]. И верх изящества: для защиты зрителей от летнего солнца от Domus regia до Капитолийского холма был натянут полог (velum) из шелка. Такая восточная роскошь не могла не производить впечатление на народ, так же как его не могли не пьянить триумфальные шествия, во время которых вставали картины ключевых моментов Цезаревых побед.

Солдаты тем более охотно участвовали в этом упоении победой, что они получили в свое распоряжение значительную часть захваченной Цезарем добычи, которую он щедро раздавал. Выплатив солдатам и командирам традиционно причитающуюся им часть награбленного, он в 45 году внес в казну 600 миллионов сестерциев.[467] В 46 году он даже расставил в ряд на столах[468] 2822 диадемы, весившие в общей сложности 2414 фунтов золота, и разложил 60 тысяч талантов в звонкой монете. Затем он перешел к раздаче: каждый гражданин получил 10 тысяч модиев (87,50 л) зерна, 10 фунтов (3270 кг) масла и 400 сестерциев[469]. 20 тысяч сестерциев были выданы каждому ветерану, 40 тысяч — каждому центуриону и 80 тысяч — каждому легионному трибуну[470].

И чтобы такая щедрость не покорила армию и плебс?! Теперь можно было рассчитывать на их вечную благодарность и можно было позволить себе все, что угодно. Подобный раздел добычи мог быть только принят без обсуждения. Не желая терпеть ропот некоторых солдат, которые, помимо денежного подарка (donativum), требовали раздач, причитавшихся гражданам, Цезарь отдал одного из недовольных в руки палача. Затем он велел умертвить еще двоих на Марсовом поле в присутствии фламина бога войны и коллегии понтификов. Он велел пригвоздить их головы к стене Regia, где обычно вывешивали только череп Октябрьского коня:[471] монарх не мог терпеть ни малейшей попытки оспорить свои решения. «Credere, obeddire» («Верить и повиноваться») — так Цезарь предвосхитил будущее credo Муссолини.

Цезарь берет под свою опеку государственные институты. Цезарь взял под свое покровительство трибутные комиции, чем сохранил видимость демократии, ибо именно в них испокон веков заседали городские плебеи, состав которых расширился за счет цизальпинцев, ставших римскими гражданами по закону Росция (lex Roscia) 49 года. Цезарь изменил даже место собрания комиций: вместо рощи, в которой они обычно сходились, он в 54 году заложил первый камень роскошного мраморного ограждения, постройка которого закончилась лишь спустя 18 лет после его смерти. Древний овилий (ovile)[472] превратился в Saepta Iulia, Юлиеву Ограду.[473] Это собрание дало ему разрешение сидеть на скамье трибунов и участвовать в их действиях — так уже замаячили на горизонте (трибунские полномочия) (tribunicia potestas) времен Августа.

В то же время Цезарь прибирал к рукам магистратуры, которые постепенно все более попадали под его опеку. Будучи в 49 году диктатором, он председательствовал при выборах магистратов на следующий год, однако при этом кандидатами были только те, чье выдвижение он одобрил. В этом же году отсутствие консула не позволило центуриатным комициям нормально функционировать. Однако уже в следующем году, когда он вторично стал диктатором, обычных магистратов — консулов, преторов, квесторов — уже просто не было. В Риме единолично правил Цезарев начальник конницы, которому помогали плебейские трибуны и эдилы, ибо плебс постановил, что все магистратуры, кроме плебейских, могут быть заняты только в присутствии Цезаря. Вернувшись в Рим, Цезарь сразу же, в октябре (середине августа) 47 года, созвал центурии, чтобы избрать магистратов (консулов, преторов и квесторов) на последние месяцы этого и следующего годов. Таким образом, выборы в центуриатных комициях зависели от его соизволения.

В 46 году, находясь в Риме во второй половине года, он откладывал созыв комиций вплоть до самого своего отъезда в Испанию. Тогда он назначил восемь префектов, которые управляли Городом от его имени. С этих пор магистраты превратились в его марионеток, в людей его партии. После Мунды плебисцит предоставил ему право предлагать людей на все магистратуры, включая те, которые предусматривали выборы в трибутных комициях. Цезарь отказался от этой чрезмерной почести и удовольствовался тем, что назвал имена обоих консулов. Однако накануне своего отъезда на Восток, в начале 44 года, он позволил провести плебисцит, предложенный по постановлению сената (ex senatus consulto) братом Марка Антония плебейским трибуном Л. Антонием, и этот плебисцит поручал Цезарю назначение консулов и передал в его руки половину остальных магистратур[474]. Так были заранее назначены консулы и трибуны 43 и 42 годов, преторы, эдилы и квесторы 43 года. Остальные кандидаты были, несомненно, из числа угодных людей[475]. Таким образом, Цезарь подчинил себе все римские магистратуры.

Чтобы расширить свою власть, он унижал те должности, которые не занимал сам. В то время как сам он в 47 году согласился на свое избрание в центуриатных комициях консулом на пять лет подряд,[476] а в 45 году — на десять лет[477], он сокращал срок полномочий для прочих, кто был облечен этой магистратурой. Так в 47 году Кв. Фуфий Кален и П. Ватиний были избраны только на три последних месяца года[478]. В октябре 45 года, будучи единоличным консулом, подобно тому, как в 52 году им был Помпей, Цезарь после своего пятого триумфа передал полномочия своим бывшим легатам Кв. Фабию Максиму и Г. Требонию.[479] В 44 году он объявил, что в четвертом квартале откажется от должности консула в пользу П. Корнелия Долабеллы.[480] Таким образом, Цезарь заложил основу системы консулов-суффектов[481] еще до того, как ее официально создал Август. Срок консульства сокращается до трех месяцев, а то и до одного дня: однажды по причине того, что утром скончался один из консулов-суффектов 45 года Кв. Фабий Максим, Цезарь до полудня назначил на его место Г. Каниния Ребила[482], который наутро сложил полномочия. Как можно принимать всерьез такую магистратуру, которая была теперь достойна лишь тяжеловесных шуток Цицерона? Во всяком случае, это означало лишить какой бы то ни было значимости высокие амбиции сенаторского сословия.

Еще в большей мере Цезарь понизил престиж младших магистратур, дробя их и увеличивая количество их членов. В 49 году он удвоил[483] число тех, кто должен был занимать должности преторов, эдилов и квесторов в следующем году. В 47 году он учредил на 46 год десять преторов вместо восьми. В отношении жреческих коллегий он проводил такую же «инфляционистскую» политику, увеличив число их членов с 15 до 16, причем это коснулось даже XV viri sacris faciundis![484] В 45 году он велел избрать на 44 год 16 преторов, шесть эдилов вместо четырех (то есть двух курульных, двух плебейских и еще двух хлебных эдилов — ceriales), число квесторов увеличилось с 20 до 40. Его замысел ясен: речь шла о награждении сторонников, которые таким образом могли войти в высшую категорию лиц, занимающих «почетные должности», — ведь эдилы из простых граждан-«квесториев» становились «преториями», а также о том, чтобы обычных преторов сделать «консулярами»[485]. Этим дроблением магистратур Цезарь старался прежде всего изменить состав сената и порядок старшинства внутри него: в результате сенат было проще приручить.

Цезарю сенат представлялся цитаделью помпеянцев, несокрушимым оплотом его врагов. И он воспользовался способом, который в свое время помог Сулле: он ввел в сенат своих людей и нейтрализовал его, превратив в собрание придворных. Уже в 49 году он провел плебисцит о возвращении курульных кресел[486] тем сенаторам, которые, будучи заподозрены в сочувствии к нему, лишились их и были изгнаны Помпеем[487]. В 46 году благодаря своему положению префекта нравов, предоставленному ему после Тапса сроком на три года,[488] он получил возможность изменять состав сената по своему усмотрению. У него был богатый выбор: число магистратов увеличилось, почетные должности замещались в обход обязательного порядка прохождения этапов карьеры. С 45 года Кассиев закон (lex Cassia) позволил ему также по своему усмотрению создавать новых патрициев. Он призвал в сенат сыновей тех, кто подвергся проскрипциям Суллы, представителей всаднического сословия, зажиточных италиков и даже провинциалов, в числе которых были испанцы, как, например, Тиций[489], бывший центурион Л. Децидий Сакса[490] и Л. Корнелий Бальб Младший;[491] галлы, отобранные из элиты Нарбонской провинции, как, например, гельвий Г. Валерий Процилл[492] и воконтий Помпей Трог, а также другие, лишь недавно получившие гражданство[493] и в малознакомой им столице не всегда сразу находившие дорогу в курию.[494] Выбор Цезаря останавливался также на центурионах и младших офицерах и даже на рядовых воинах, отличившихся своей храбростью (например, Фуфиций Фангон)[495], на сыновьях вольноотпущенников и даже самих вольноотпущенниках, таких, как П. Вентидий Басс, бывший погонщик мулов и будущий консул-суффект 43 года.[496]

Ощутимые изменения коснулись не только качественного состава нового пополнения сената, но и количества его членов. От сулланского сената, уже разросшегося с 300 до 600 членов, мы переходим к Цезареву сенату, который в начале 44 года насчитывал 900 членов.[497] Этот раздутый орган власти стал поистине «бесподобной палатой», в которую, как острил Цицерон,[498] попасть было проще, чем в сенат небольшого города Помпеи.[499] Специальный декрет дал Цезарю право восседать в сенате между двумя консулами на курульном кресле, стоявшем выше их кресел, и первому высказывать свое мнение. Для того чтобы фактически председательствовать в этом великом совете (consilium), титул принцепса сената ему был ни к чему. В результате Цезарь сумел без особых сложностей прибрать к рукам две основные сенатские функции: распоряжение финансами и управление провинциями.

Мы уже видели, как он завладел государственной кассой. В 46 году он доверил казну двум своим префектам[500], затем, после восстановления квестуры, он поставил на эти должности бывших преторов, которые на деле стали действовать в качестве префектов принцепса, явившись прообразами будущей имперской администрации. В следующем году Цезарь оставил за собой право назначать триумвиров, отвечающих за чеканку монет (III viri monetales): их число было увеличено до четырех,[501] и за эмиссией денег стали надзирать его собственные рабы[502]. С монет исчезла формула EX S С (ex senatus consulto — по постановлению сената); тем самым сенат лишился последнего свидетельства своих прерогатив[503].

Цезарь от своего лица направлял в провинции военачальников, и жителям провинций оставалось лишь подчиняться их империю[504]. По возвращении Цезаря с Востока собрание плебса предложило ему распределять преторские провинции не по жребию, а по своему усмотрению. Разумеется, это не касалось консульских провинций, однако если вспомнить, что консулы избирались исключительно по рекомендации Цезаря, то можно полностью представить себе весь объем принадлежавшей ему власти. Игра, состоявшая ранее в том, что магистраты договаривались между собой о своих промагистратурах, с этого момента стала невозможной. Один только Цезарь мог раздавать наместничества консулам и преторам, которые сплошь были его ставленниками, а когда он сохранял провинции за собой, то посылал туда представлявших его легатов. В 45 году сенат и плебс предоставили ему свободу единолично решать вопросы войны и мира[505], постановили, что он один должен командовать войсками и распоряжаться финансами. Так Цезарь установил режим абсолютной монархии, во многом предвосхитивший имперский режим, и не случайно именно это имя — Цезарь — стало впоследствии общим именем (nomen), «общим знаменателем» императоров.

Цезарь как абсолютный монарх

Цезарь правил через своих уполномоченных, с помощью кабинета, который, впрочем, уже раньше защищал его интересы во время проконсульства в Галлии и постоянно был начеку.

Так кто же входил в состав его кабинета? Утонченный книжник Г. Оппий, богатый уроженец Гадеса Л. Корнелий Бальб. Оба они входили в элиту всадников, и Тацит написал, что они решали вопросы войны и мира.[506] Еще был офицер главного штаба А. Гирций. Их мнение имело силу закона. Цезарь посылал им шифрованные инструкции[507]. Стабильный кабинет был совершенно необходим, потому что сам он провел в Городе в общей сложности только год. Можно лишь подивиться преданности этих людей и эффективности их действий. Члены кабинета обеспечивали постоянное выполнение воли Цезаря. Именно от них Цицерон получил разрешение произнести речь «В защиту Лигария» (Pro Ligario), и они же обратились к воевавшему в Испании Цезарю с запросом о разрешении на ее публикацию. Так что они обеспечивали не только «связи с общественностью», но и отчасти государственное управление. Например, именно Бальб, следуя инструкциям Цезаря, принял решение о том, что ушедший со своей должности общественный глашатай должен становиться членом муниципального совета.

Все игры с законодательством были на деле лишь фасадом. Буква «конституции» соблюдалась, и голосование о законах проводилось «по всей форме», однако их редакция получала согласие Цезаря или его кабинета, и никто не мог и подумать изменять в них что бы то ни было. Даже те, кто брал на себя инициативу внесения проекта и затем давал законам свои имена, не ведали об их содержании. Сила этого законотворчества была столь велика, что стоило Марку Антонию после смерти Цезаря опубликовать разрозненные черновые тексты, обнаруженные в его сундуках, как они сразу были выгравированы на бронзе и получили статус закона. Аналогично, Юлиев закон о муниципальном управлении (lex Iulia municipalis)[508] на века закрепил римскую политику и статус Италии. Благодаря Цезарю, он получил немыслимый авторитет, превышавший авторитет установлений любого известного истории монарха. Постройка здания правовой системы завершилась после смерти Цезаря, ибо это здание должно было отвечать требованиям меняющегося мира, разрушенного гражданскими войнами, требующего справедливости и большего братства между людьми, но более всего жаждущего установления мира.

Таким образом, Цезарь еще до императоров стал воплощением живого закона, торжествующего даже над Смертью и обеспечивающего жизнеспособность монархии, целью и результатом которой была перестройка общества.

В Риме в период падения Республики социальная напряженность, несомненно, приняла форму классовой борьбы. Для того чтобы разрешить противоречия этого общества, была необходима революция. Цезарь произвел ее сам и по-своему, чтобы его монархия получила поддержку определенным образом обработанного и стало быть манипулируемого общественного мнения. Именно это общественное мнение в большей степени, нежели политические институты, обеспечивало легитимность его власти.

Общество без политических партий

Единовластие Цезаря не могло сосуществовать с наличием партий или групп давления, которые стесняли бы свободу действий диктатора. Ему было необходимо образумить как популяров, так и оптиматов и заблокировать их действия при помощи пропаганды, которая, угадывая их сокровенные желания, ликвидировала бы всякие политические споры.

В первую очередь Цезарь постарался избавиться от объединений популяров. Так называемые «коллегии бедняков» (collegia tenuiorum) с давнего времени вели энергичную борьбу против оптиматов, которые их запретили в 64 году; в 58 году они были восстановлены Клодием[509] с согласия Цезаря, а в 55 году их деятельность была регламентирована Крассом. Однако Цезарь, далекий от того, чтобы признать роль, которую они сыграли в его приходе к власти, и от того, чтобы продемонстрировать им свою признательность за это, разрешил существование лишь освященных древностью традиций профессиональных коллегий[510], а также религиозных объединений, посвятивших себя исключительно культу своих божеств, таких, как синагоги[511] или дионисийские братства, которые появились в Риме впервые после дела о Вакханалиях[512] и распространяли вакхическую мистику[513].

Цезарь — и это еще раз говорит о его гениальности — понял, что для того чтобы низы общества пребывали в спокойствии и держались подальше от любых мятежей, следовало придать направление их мыслям и привлечь к своим замыслам. Он понимал силу пропаганды. Его сообщения о военных действиях во время завоевания Галлии были образцом этого жанра: «искажение исторических фактов» значения не имело, важнее было донести идею. Он сумел набрать хороших редакторов, а при случае и сам приходил им на помощь. Конечно, можно задаваться вопросом о подлинности писем[514], которые Саллюстий будто бы писал Цезарю-старцу,[515] но, даже если они принадлежат «перу» какого-то школьного ритора, писавшего при Августе, они вполне соответствуют настроению умов эпохи Цезаря и тем пунктам Цезаревой программы, о которых информировалось общественное мнение. Известие о самоубийстве Катона в Утике в 46 году потрясло общественное мнение, и Цицерон, воспользовавшись этим, опубликовал надгробную хвалебную речь в духе дифирамба, с которой перекликался панегирик, сочиненный Брутом. На это ответил Гирций, и сам Цезарь написал сочинение «Против Катона», в котором подверг «героя» резким нападкам, оспаривая даже честность, проявленную тем на Кипре. Возражения на этот памфлет никогда не увидели света, ибо после Мунды Цезарь осуществлял настоящую цензуру. Так, Цецина был изгнан за то, что опубликовал «Жалобы» (Querelae)[516]. Даже сам Цицерон, желая опубликовать свои труды, должен был получить согласие Цезаря или его кабинета. Более того, Цезарь придумал создать Acta populi,[517] нечто вроде официального органа его режима, наряду с Acta Senatus,[518] которые он также держал под контролем. В определенном смысле он создал прессу, но монополизировал ее и умел незаметно потакать мнению простого народа, чтобы обеспечить внутренний мир, тем более что находящиеся на другом конце общественной лестницы аристократы-оптиматы тоже согласились подчиниться давлению Цезаря.

Великие противники погибли в гражданской войне, а люди второго плана перешли на сторону Цезаря, как, например, М. Юний Брут — в день битвы при Фарсале, а Г. Кассий — чуть позже. Цицерон отошел от проигравшей стороны, то есть от сторонников Помпея, но на самом деле не примкнул и к лагерю Цезаря. Наконец некоторые другие отправились в добровольное изгнание. Цезарь противопоставил жестокости запомнившегося проскрипциями Суллы свое великодушие: римлянин не мог вести себя, как варвар, и отвечать на убийство убийством, на кровопролитие — кровопролитием[519]. После Мунды он назначил преторами на 44 год[520] тех, кто по выражению Ж. Каркопино, «явились к шапочному разбору», — Брута и Кассия, — при этом давние сторонники Цезаря оказались готовы перечеркнуть бывшие разногласия и желали примирения обоих враждующих лагерей. Цезарь стал искать пути к примирению после Тапса. Первым, уже 26 сентября 47 года, к нему присоединился Цицерон и, перейдя на сторону Цезаря, сразу стал действовать как его посредник, хотя и не всегда успешно. Например, он сумел привлечь бывшего легата Африки Кв. Лигария. Тот был осужден на изгнание; его родственники и друзья по наущению Цицерона бросились к ногам Цезаря. Однако личные враги Лигария, отец и сын Тубероны, начали против него судебный процесс, и в конце сентября 46 года ему пришлось защищаться в суде. Цицерон взял на себя его защиту, произнеся речь «В защиту Лигария» (Pro Ligario), где воззвал к великодушию Цезаря, который наверняка заранее одобрил весь этот спектакль. Кв. Лигарий был оправдан и получил прощение. Речь «В защиту Лигария» вошла в арсенал процезарианской пропаганды, поскольку в ней Цицерон признает, что Цезарь более всех приблизился к богам, ибо он спас наибольшее число себе подобных[521].

По предложению Цезарева кабинета Цицерон донимал своими уговорами в письмах М. Клавдия Марцелла, бывшего консула 51 года[522], остававшегося яростным противником Цезаря. Живя изгнанником в Митиленах, он отказывался просить Цезаря о помиловании. В начале июля 46 года десяток консуляров окружили Цезаря в сенате и просили его за Марцелла. Среди них был тесть Цезаря Л. Кальпурний Пизон. Поначалу Цезарь не сдавался на эти просьбы, но затем простил по причине «желания сената, этого великого оплота государства».[523] Тогда в курии началось всеобщее ликование, в котором принял участие и Цицерон, произнесший речь «В защиту Марцелла» (Pro Marcello), в которой прославлял божественное великодушие Цезаря[524].

Однако Марцелл не пожелал сразу же воспользоваться этим прощением. Он отложил приготовления к отъезду до весны 45 года. И 25 мая, когда он уже находился в пути, возвращаясь на родину, во время остановки в Пирее его заколол один из его ближайших людей П. Магий Килон, который, судя по всему, сразу же покончил с собой. Эта трагическая развязка уже не имела значения. Цезарь достиг своей цели: сенат единодушно восхвалял и его самого, и то, что он делал. Он добивался единства вокруг себя, необходимого при построении тоталитарного государства, руководимого единственной партией — партией сторонников Цезаря. Это коренным образом отличалось от традиционного дуализма сената и римского народа. Это была революция, которую до него никому не удавалось совершить: обществу, избавившемуся от традиционных партий, должно было соответствовать и бесклассовое общество.

Бесклассовое общество

Силой своей монархической власти Цезарь мог попытаться разрешить противоречия, в которых в прошлом увязла демократическая партия. В самом деле, в свое время Гай Гракх, с одной стороны, стремился посредством раздела общественных земель вернуть городскому плебсу стремление к труду и к вложению усилий в свое дело; с другой же стороны, он хотел расширить права гражданства, что уменьшало долю городского плебса. Уже 11 марта (11 февраля) 49 года Цезарь законом Росция (Lex Roscia) завершил распространение прав римского гражданства на всю Италию, включая Цизальпинскую область. Раздачами пропитания и денег черни он заткнул рот протестовавшим жителям Города. Затем, щадя самолюбие народа, он провел закон Рубрия (lex Rubria), который оставлял до 42 года за Цизальпинской областью статус особой провинции, ограничивая судебные полномочия местной власти и перенося в Рим разбирательства по искам, грозившим проигравшей стороне бесчестием, и по гражданским делам, превышавшим определенную сумму: 10 или 15 тысяч сестерциев. Так что он одновременно вел дерзкую политику обновления, но вводил изменения постепенно, что свидетельствует в пользу его радения о выгоде государства.

Нужно было решительно браться за важнейшую проблему нищеты плебса. Дело в том, что условия жизни пролетариев в Риме в эти годы значительно ухудшились. Росло число рабочих рук, но следом увеличивалось и число безработных. Ремесленники были раздавлены тяжестью долгов. Цезарь решил вмешаться в вековой конфликт, однако не поддаваясь демагогии. Уже в 49 году он выступил посредником между кредиторами и должниками, что вообще-то входило в исключительную сферу ведения городского претора, обеспечивавшего решения третейских судей. В 48 году городской претор Г. Требоний[525] исполнял свои обязанности с человеколюбием и боролся против ростовщических процентов, добиваясь выплаты законных долгов по частям. Тем не менее число должников было столь велико, что они попытались насильственным путем добиться отмены долгов. Претор по делам перегринов-иноземцев М. Целий Руф[526], завидовавший Требонию, возглавил это движение. После первых безуспешных выступлений он выдвинул законопроект об аннулировании половины долгов и выплате второй половины без процентов и в рассрочку. Натолкнувшись на враждебность консула Сервилия Исаврика[527], он отозвал свой законопроект и заменил его двумя еще более радикальными предложениями: о годичном моратории для квартиросъемщиков и о полной отмене долгов. Тогда Город разделился на две партии. В результате бунта Требония прогнали с его трибунала. Сенат проголосовал за senatus consultum ultimum. Целий бежал, присоединившись к приехавшему из Марселя Милону и войску помпеянцев, стоявшему на юге подле Компсы на территории гирпинов, тому самому войску, которое впоследствии было разбито в пух и прах претором Кв. Педием[528]. Целия убили всадники, стоявшие гарнизоном в городе Турии.

Итак, это первое возмущение было подавлено за несколько месяцев. Затем возникло другое движение, во главе которого встал молодой патриций П. Корнелий Долабелла[529], перешедший в плебейское сословие и ставший трибуном 47 года. Он попытался создать затруднения для начальника конницы Марка Антония. Он выдвинул те же предложения, что и Целий, и призвал к оружию в поддержку этих проектов. Форум вновь оказался покрыт баррикадами, а сенат снова провозгласил senatus consultum ultimum. Собравшиеся у Капитолия войска Марка Антония бросились на мятежников и перебили 800 человек. Долабелла остался жив, осталась нерешенной и проблема. По возвращении с Востока Цезарь своим молчанием показал, что одобряет резню, устроенную Марком Антонием. Вместе с тем он не стал порывать и с Долабеллой. Ему надо было проанализировать ситуацию. Существовали неплатежеспособные должники, погрязшие в нищете и достойные сострадания, однако не пытавшиеся найти выход из своего положения, сделать хоть малейшее личное усилие, что, по мнению Цезаря, свидетельствовало о посредственности этих людей.[530] В отличие от них, не платившие долги богачи позволяли себе непростительное бесстыдство[531]. На основе этого анализа Цезарь выработал четкую линию действий для поддержания социальной справедливости.

Один Юлиев закон установил мораторий для квартиросъемщиков, которые платили не более двух тысяч сестерциев в год. Второй закон предусматривал cessio bonorum — уступку несостоятельными должниками своих имущественных прав другим лицам в объеме суммы, которую они задолжали. Тогда возмущение богачей, не желавших выполнять взятые обязательства, прекратилось. Очевидно, для честных должников уже уплаченные проценты, как в ценностях, так и в деньгах, списывались с общей суммы долга, а предварительные расчеты должны были учитывать стоимость, которую имущество имело до гражданской войны. По-настоящему бедные люди передаче имущественных прав и аресту за долги не подвергались. В целом, если верить Светонию[532], долги сократились только на одну четверть; не было и речи о полной отмене долгов, которая вызвала бы потрясения с непредвиденными последствиями. Для Цезаря речь в первую очередь шла о том, чтобы возродить плебс за счет своих богатств и завоеваний.

В программе популяров всегда был пункт о необходимости помогать нуждающимся. Из-за демагогии нобилей решение этой задачи быстро превратилось из предоставления зерна по низким ценам в бесплатную его раздачу, которая началась еще в эпоху Гая Гракха. Цезарь сохранил верность этой программе, однако не хотел излишней щедростью подрывать государственные финансы и отказался поощрять бездельников. В 46 году он определил условия, необходимые для получения бесплатного пропитания, и вычеркнул из списков тех, кто эти условия не выполнял. В результате число получающих помощь уменьшилось с 320 тысяч до 150 тысяч[533], и эту цифру не предполагалось превышать в будущем. Вносить в эти списки новые имена можно было только при наличии вакансий, и при нарушении этого правила хлебные эдилы (ceriales) наказывались штрафом в 50 тысяч сестерциев.

Цезарь убедился, что наделение землей, предусмотренное принятыми в его консульство социальными законами, в первую очередь пошло на пользу ветеранам восточной армии Помпея. Он решил изменить порядок предоставления наделов и стал раздавать участки из Кампанского земельного фонда (ager Campanus) гражданам, являвшимся отцами не менее троих детей, и таким образом 20 тысяч получили эти наделы. Приобретению земель (occupatio) в Кампании аристократами был положен конец. Чтобы удовлетворить все претензии граждан и ветеранов, нужны были новые земли в новых областях: ими стали Вейи, Вольтерра,[534] Казилин[535] (Casilinum) и Калатия (Calatia)[536].[537] Цезарь поселил в Коринфе римских вольноотпущенников, наделив их собственностью[538], а 80 тысяч городских пролетариев были размещены в заморских колониях[539].

Наконец, Цезарь хотел, чтобы неимущие, не получившие наделов или не желавшие уезжать со своей родины, могли зарабатывать себе на хлеб, и Цезарева программа предусматривала улучшение их положения за счет обеспечения работой. Он увеличил число строительных площадок в самом Риме, открыл прямой водный путь между Тибром и Адриатическим морем. Он заложил порт в Остии, там, где позднее был построен порт Клавдия. Он планировал осушить Фуцинское озеро[540] и Помптинские болота[541]. Он заставил землевладельцев нанимать пастухами по меньшей мере треть свободных вольнонаемных рабочих.[542]

Итак, железной рукой Цезарь утверждал свое намерение заставить всех работать и демонстрировал вполне явное желание добиться торжества уравнительной модели общества.

Нивелирование высших сословий

Именно это выравнивание делало более приемлемым подчинение плебса. Своей реформой 46 года Цезарь сблизил положение сенаторов и всадников. Он исключил из судебных комиссий (quaestiones) эрарных трибунов (tribuni aerarii), введенных туда претором Аврелием Коттой в 70 году[543]. С этого времени судебные комиссии состояли из отцов-сенаторов и всадников. Однако важнее всего то, что он приравнял сословие всадников к первому цензовому классу, принадлежность к которому определялась имуществом в размере 400 тысяч сестерциев, то есть миллиона ассов[544], и таким образом перемешал в этом первом классе сенаторов и всадников, не делая различия между всадниками с «государственным конем» и эрарными трибунами. Итак, к большому удовлетворению плебса, он вел политику нивелирования классов. Он повел также мощную атаку против денег[545]. Завоевания и добытые им богатства позволили ему избавиться от давления плутократов. Он нанес удар крупным земельным собственникам, изгнав сенаторов из Кампании и распылив государственный земельный фонд в виде наделов. Он был не менее бдителен в отношении владельцев недвижимости: в Сицилии и в Азии он заменил десятину, допускавшую множество злоупотреблений со стороны товариществ откупщиков налогов, денежным взносом. Что касается накоплений, то он запретил хранить дома более 15 тысяч денариев в звонкой монете. Он преследовал любой вид показной роскоши. Он обложил налогом тех, кто строил перистили[546] с большим числом колонн. Он запретил незамужним и замужним, но бездетным женщинам пользоваться носилками. Только матроны в возрасте свыше 41 года имели право носить жемчуга. Он велел изымать на рынках диковинные продукты и запрещенные блюда[547].

Политическое и социальное нивелирование сопровождалось насаждением гражданской добродетели как обязательного требования для всех. Все лица, все социальные категории должны были изо всех сил стараться обеспечить процветание государства, чтобы еще ярче явить миру величие Рима, неотделимое отныне от власти Цезаря.

Цезарь не мог удовлетвориться нивелированием традиционного римского общества. Он мечтал объединить под властью Рима всю ойкумену, где исчезли бы этнические и правовые различия. Он хотел построить империю и, восхищаясь македонским героем, вернулся к идее Александра о всеобщем равенстве: он желал осуществить слияние греко-римской и варварской цивилизаций. В этом он опять же был революционером, и до него в Риме по этому пути не шел никто.

Объединение Италии

Распространение прав римского гражданства на Цизальпинскую Галлию позволило Цезарю прежде всего объединить Италию. Внутри своих естественных границ она получила теперь единообразное политическое устройство, и Цезарь смог романизировать политические объединения, а также перестроить их внутренний дух на римский манер. Из Юлиева закона о муниципальном управлении (lex Iulia municipalis), обнародованного после его смерти, мы знаем, какой порядок предусматривался для выборов муниципальных магистратов и для вынесения решений декурионами — членами городских советов. Во многих пунктах этот порядок повторял правила, предусмотренные для римских магистратов. Делая это, Цезарь возрождал республиканский дух: он знал, что децентрализация власти на муниципальном уровне вполне совместима с деспотизмом и при этом может подхлестнуть патриотизм, который скрепит единство Италии.

Политика различия в обхождении

Этот вид патриотизма ковался во время гражданской войны, поскольку и среди помпеянцев, и среди цезарианцев находились чужеземцы, принадлежащие к какому-то одному народу, но разделенные своей принадлежностью к антагонистическим партиям. Теперь победителей и побежденных можно было сблизить. Конечно, по отношению к чужеземным царям-вассалам Цезарь был малоуступчив. Например, он не стал восстанавливать Иудейское царство ради великого жреца Гиркана, и тому пришлось довольствоваться титулом первосвященника. Царь Западной Мавритании Богуд не приобрел никаких новых территорий[548]. Царь же Мавритании Бокх II включил в свои владения царство Масиниссы и расширил свои границы вплоть до окрестностей Кирты. В процессе по делу галатского царя Дейотара[549], проходившем перед Цезарем в его доме, он отложил вынесение приговора, так как полагал, что этот восточный царь пригодится ему для парфянской экспедиции. Таким образом, Цезарь обращался с царями по-разному; трон он им гарантировал, но ото всех требовал безоговорочного повиновения. Что касается провинций, то он довел их число до восемнадцати и столь же избирательно относился к различным городам, которые успели проявить по отношению к нему большую или меньшую лояльность.

Неодинаковое обращение с ними было основой его власти, и он умел наряду с суровыми штрафами — например, Лептис (Лемту) он наказал ежегодной поставкой 68 тысяч килограммов масла[550] — также и раздавать привилегии, как, например, свободный статус Книду и Илиону в 48 году, Амису, Митиленам, Кизику, Милету, Афинам, Мегарам, Теспиям в следующем году, податной иммунитет Пергаму. В ответ это принесло ему принимавшиеся городами почетные декреты и акты благодарности. А самое главное, он избавил провинциальное управление от произвола проконсулов: отныне стало нельзя продлевать срок полномочий наместников-пропреторов, а проконсулам предоставлялось право только на одно продление; в любом случае все промагистраты должны были отчитываться перед Цезарем, который старался явить общественному мнению в провинциях свою беспристрастность.

Ферменты объединения

Первым ферментом стали вооруженные силы, которые никогда еще не были столь велики. В конце своей жизни, в преддверии войны с парфянами, Цезарь набрал дополнительно 16 легионов и разместил 23 легиона в гарнизонах провинций, что в сумме дало 39 легионов — внушительная цифра, если учесть, что Август решил обходиться всего 25 легионами. Эта армия как воплощение дисциплины и напоминание о прошлых победах поддерживала в людях патриотические настроения. Благодаря своему составу она явно способствовала процессу уравнения в правах: перегрины скоро переставали отличаться от римских граждан, и эта единая армия была не сравнимым ни с чем двигателем романизации, а следовательно, объединения империи.

Другим — и в определенной степени сопутствующим — средством такой романизации была колонизация, которая позволила, согласно данным Светония[551], поселить за пределами Италии 80 тысяч римских граждан; при этом созданные Цезарем колонии получали имя «Юлиевых». Однако с точки зрения хронологии такое наименование не может считаться однозначным[552], поскольку оно может относиться также к колониям, основанным в период второго триумвирата, — ведь Октавиан, будучи усыновлен Цезарем, тоже стал Юлием. Исследования последних лет привели к изменению представлений о численности Цезаревых колоний в сторону уменьшения их числа во многих провинциях. К другой группе колоний следует отнести города, которые открывали ворота перед Цезарем и его войском, — им он даровал права римского гражданства для всех граждан городской общины или какой-то их части и возводил в ранг почетных колоний или муниципиев. Таким образом, действия Цезаря, как всегда, были направлены на уравнение в правах свободных людей империи, но при соблюдении иерархии, основанной на заслугах: нивелирование проводилось умеренно и осторожно, и вся эта сеть новых поселений позволяла обеспечить освоение замиренных земель[553] и пересадить модель римского государственного устройства на почву провинций. В уставе колонии Юлии Генетивы (lex coloniae luliae Genetivae), который разрабатывался Цезарем для его колонии в Урсоне (Осуна) и был обнародован после его смерти, были заложены основные черты типовой схемы муниципального устройства: капитолийская триада,[554] магистраты, декурионы[555]. Отныне каждая колония, каждый муниципий стали зеркальными отражениями величия Рима[556].

Главным образом Цезарь основывал римские колонии полного права.

В Нарбонскую Галлию он направил ветеранов X легиона, которые стали второй волной поселенцев в Нарбоне[557], где в конце 45 года была основана колония. В Арле обосновались ветераны VI легиона, которых, как и тех, что поселились в Нарбоне, вывел туда Ти. Клавдий Нерон, отец Тиберия[558]. Напротив, образование колоний в Безье,[559] Оранже,[560] Фрежюсе[561] и Валансе[562] скорее всего относится ко времени Октавиана.

На Сицилии Цезарем была основана колония в Палермо,[563] в то время как колонии в Сиракузах[564] и Катании[565] относятся к более позднему времени.

На Сардинии поселением, основанным Цезарем, считается Turns Libisonis.[566]

В Дальней Испании — Гиспалис,[567] Урсон,[568] Кордуба,[569] а в Ближней Испании — Эмпории.[570]

В Вифинии-Понте не следует считать колонией Цезаря Апамею, которую нужно отнести ко времени II триумвирата, поскольку она носила второе название Конкордия (Concordia, Согласие).[571] В список же Цезаревых колоний входят Синопа,[572] Гераклея Понтийская,[573] так же как в Македонии Бутрот[574] и Коркира, а в Греции — Коринф.[575]

Что касается Африки, то тщательно пересмотреть утверждения предшественников о колонизации и подвергнуть свидетельства древних источников критической проверке с помощью эпиграфики выпало на долю Ж.-М. Лaccepy[576]. В числе колоний он оставляет только Карфаген, Клупею, Курубис и, возможно, Гиппон Диаррит, но отказывает в этом статусе Карпису, Неаполису и Тиздру.

Категория почетных колоний менее многочисленна: в Нарбонской Галлии отметим Вьен[577], в то время как Кабеллион (Cabellio, Кавайон) является уже колонией Августа.

В Дальней Испании мы находим Улию (Монтемайор)[578], а в Ближней Испании — Тарракон[579]; наконец, в Африке — города Киртской конфедерации[580].

Наконец, муниципии более многочисленны, нежели почетные колонии. В Нарбонской Галлии это Толоза[581], Русцинон,[582] Антиполис[583] и Авеннион[584], в Дальней Испании — Гадес[585], Олисипон[586] и Эбора[587], в Ближней Испании — Кастулон[588] и наконец в Африке — Утика[589] и Мустис[590].

Единая монетная система была третьим краеугольным камнем объединения империи. Взяв управление финансами в свои руки, как мы уже видели, Цезарь решил чеканить золотые монеты весом 8,21 грамма, что равнялось одной сороковой римского фунта и по стоимости соответствовало 25 денариям или 100 сестерциям. Благодаря соблюдению точного соотношения золота к серебру как 12/1, римские монеты завоевали все рынки. Чеканка серебряных монет сохранилась только в Эфесе, Антиохии и Александрии, и римская монетная система, основанная на биметаллизме, распространяла по всей империи все ту же цезарианскую идеологию.

Упорядочение календаря заставило и Город, и весь римский мир начиная с 46 года жить по римскому времени. Это была последняя опора объединения. Действительно, до этого года в календарь забывали вставлять добавочные дни или месяцы (интеркаляция), что привело к беспорядку, причинявшему всем ущерб. Первым шагом Цезаря стало введение между ноябрем и декабрем сразу трех вставных месяцев, длившихся 67 дней. Во-вторых, он принял выводы египетских ученых о том, что длительность одного оборота Земли вокруг Солнца составляет 365 с четвертью дней. Отныне нужно было только добавлять каждые четыре года один день: такой год получил впоследствии название високосного (bisextilis), поскольку в первый раз при использовании нового календаря в високосный год был удвоен шестой (sextus) день до мартовских календ, то есть 24 февраля, и этот шестой день, дважды шестой (bis sextus), надолго оставил след в нашем языке и календаре, который наследует юлианскому календарю через григорианский. С этих пор общение между представителями разных народов, населявших римские земли, стало происходить в рамках времени, измерявшегося одинаковым образом, и это не могло не усиливать солидарность этих народов и не способствовать созданию общества, которому было суждено жить в мире.

Завершение завоевания

По образу циклического времени, вовлеченного в вечное движение, Цезарь представлял себе и кругообразный космос: чтобы придать равновесие этой совершенной фигуре, следовало совершить три завоевания на Востоке, так как на Западе Цезарь считал решение своей военной задачи законченным — как в Британии, завоевание которой казалось ему легким делом, так и на Рейне, где он весьма плохо знал реальную этническую ситуацию.

На Востоке же он наметил себе три задачи: изъять из чужих рук египетские сокровища, избавить Понт Эвксинский[591] от набегов царя даков Буребисты, который в 48 году направил своих эмиссаров к Помпею, отступавшему в Фессалию (но оказалось слишком поздно), а затем снова стал разорять и грабить побережье Черного моря и Фракию. Победив Буребисту, можно было захватить дакские горы, недра которых таили в себе немало золота. И наконец, речь шла о том, чтобы отомстить парфянам за Красса и за катастрофу 53 года.

Первой цели достичь было легче всего. В Александрии Цезарь располагал тремя легионами. Он послал туда еще четвертый, чтобы еще более усилить оккупационные войска. Он пригласил в Рим Клеопатру и ее юного брата и мужа — египетского царя. В течение двух лет он управлял страной через посредника — всадника Руфия, которого он поставил во главе тех самых четырех легионов. Действительно ли, как утверждали ходившие по Риму слухи, он собирался просить разрешения на многоженство для того, чтобы иметь возможность жениться на своей любовнице — египетской царице, не разводясь при этом с римской супругой Кальпурнией? В принципе, это возможно, однако едва ли стоит доверять клевете, распространявшейся его врагами: в любом случае Египет и так был в его руках.

Что касается двух других задач, то их можно было выполнить только военными средствами. Цезарь мобилизовал 16 легионов, десять тысяч всадников[592] и создал оперативную базу в Аполлонии в Эпире[593]. Он предполагал, что потребуется трехлетняя война, и Светоний[594] сообщает о его оперативных планах: во-первых, покончить с даками, затем двинуться в Малую Армению с тем, чтобы после этого разбить парфян.

Однако прежде, чем уехать на Восток, он, видимо, собирался окончательно укрепить свою власть и заручиться всеми человеческими и божественными козырями, чтобы выиграть наверняка. Правда, небо могло оказаться для него более надежной вотчиной, чем земля.

Какое еще завоевание мог планировать Цезарь, завоевав почести и женщин, чужие страны и Италию? Перед ним открывалось огромное поле душ, подчиненных разнообразным религиозным верованиям в рамках широчайшего многобожия. Эту систему диктатор собирался свести к своей персоне и сделать единой. Он не просто получил наследство, будучи членом рода Юлиев и римлянином, он собирался произвести религиозный переворот с тем, чтобы занять исключительное положение в государстве: ему нужно было еще при жизни завоевать небо.

Исключительное положение Цезаря укреплялось и в плане религии, хотя в его поведении, в атрибутах его власти ничто не могло поразить общественное мнение, издавна привычное к тому, что наиболее выдающиеся граждане занимали религиозные должности, превращавшие этих людей в необходимых посредников между гражданской общиной и богами: эти должности были составной частью их престижа и служили продолжением их политической власти. Однако Цезарь не мог довольствоваться жреческими должностями, которые, кстати, давали ему власть в области римской религии. Его военные победы обеспечили ему совершенно иное религиозное оправдание его положения, и он мог создавать новые культы ради укрепления своего божественного образа.

Напомним этапы его религиозной карьеры[595]. После долгого пребывания рода Юлиев в тени римской политики в III и II веках под их контролем находились семейные культы в Бовиллах и, возможно, в Альбе. Эти культы были связаны с потомками Энея (Энеадами) Вейовисом и Венерой, и подобный культ родоначальников не имел в себе ничего исключительного. В 87 году или в январе следующего года Цезарь был назначен жрецом Юпитера (flamen dialis) в возрасте тринадцати лет, поскольку был племянником Мария и патрицием. Однако Сулла не дал ему вступить в эту должность, если только не сам Цезарь из хитрого расчета сделал все для того, чтобы уклониться от нее. В 73 году он стал понтификом в результате кооптации, заняв в этой коллегии место двоюродного брата своей матери Г. Аврелия Котты. В 63 году он был избран великим понтификом голосами 17 триб из 35. Это избрание дало ему значительную религиозную власть. Он стал жить в domus publica, а исполнять жреческие обязанности в Regia. После скандала на празднике Доброй богини (Bona Dea) он развелся с супругой, ибо жена великого понтифика должна быть выше любых подозрений. После Фарсала в 47 году он получил сан авгура и тем самым положил начало политике совмещения жреческих должностей, которую впоследствии продолжали Август и его преемники. Он провел кооптацию своего племянника Гая Октавия в число понтификов и предусмотрел в своем завещании, что тот должен был наследовать ему в должности великого понтифика. Сразу же после Мартовских ид Антоний добился избрания великим понтификом Лепида, и Август смог получить свое наследство только в 12 году.

Итак, на каждом этапе своей карьеры Цезарь по кусочкам завоевывал также и небо, а почести, которые ему оказывались, все более превращали его в земного бога.

Завоеватель и мистика победы

При известии о победе при Тапсе в честь Цезаря на Капитолии были установлены изваяние и колесница, что являлось исключительной почестью.

В 48 году после Фарсала Цезарь уже удостоился ряда изваяний, но то, что было сооружено на Капитолии, отличалось от предыдущих. Статуя Цезаря была помещена над сферой, и в надписи на ней, если верить Диону Кассию[596], его величали полубогом (ημιθεος). Сфера утверждала его владычество над обитаемым миром. Цезарь принял эту символику по возвращении в Рим в 49 году. Его сторонники, например Г. Вибий Панса[597], приняли ее, помещая на чеканившихся ими монетах соответствующие изображения. Можно также упомянуть барельеф с Кассиевой дороги (via Cassia)[598], где изображено, как Ойкумена склоняется перед Цезарем в знак своего подчинения ему. Сам он при этом назван dominus terrarum — владыка обитаемых земель. Трудно поверить, чтобы на упомянутой статуе Цезарь был обозначен словом ημιθεος, то есть в греческой надписи, каковую невозможно представить себе на Капитолии. В любом случае Цезарь будто бы велел убрать ее, и точно не известно, какой латинской формулой ее заменили.

Дион[599] сообщает о том, что другим подношением была колесница: вот еще одно исключительное отличие, ибо использование колесниц было прерогативой богов, царей, воинов и атлетов. Посвященная Цезарю колесница была помещена напротив статуи Юпитера, несомненно, изображавшей сидящего Юпитера, у ног которого лежал земной шар. Эта единственная в своем роде композиция представляла Цезаря в момент завершения триумфа: он сходит с колесницы на площадь Капитолия (area Capitolina) как новый Юпитер, владыка мира, и его принимает Юпитер, владыка богов, людей и вселенной.

Триумфатор, новый Юпитер

Дорогу на Капитолий открывал именно триумф. Полководец, провозглашенный императором на поле битвы, требовал триумфа у сената. Если ему его предоставляли, он въезжал в Рим на колеснице в триумфальном облачении Юпитера — пурпурной расшитой тоге (toga picta) поверх тоги, украшенной пальмовидными узорами (toga palmata), с венком на голове, с лицом, окрашенным красной краской, и со скипетром в руке — все в соответствии с образом царя Олимпа. Он направлялся на Капитолий совершать жертвоприношение Юпитеру, становясь на несколько мгновений ему ровней и отождествляя себя с ним.

До 46 года Цезарь не справлял триумфа, а теперь он был удостоен исключительных молебствий, в которых участвовало все общество. Тому были прецеденты: в 63 году Помпей был удостоен 10 дней молебствий после победы над Митридатом. В 57 году Цезарь получил за Галлию 15 дней, в 55 году — 20, а в 52 году — еще 20 дней. В 46 году последовали четыре дня после Тапса, в 45 году — 50 дней после победы при Мунде. Подобное обесценение молебствий весьма примечательно и показывает, что Цезарь установил своеобразный рекорд.

Цезарево нововведение: в день, когда стало известно о победе при Тапсе, он получил привилегию[600] воспользоваться для своего триумфа колесницей, запряженной белыми конями, а не гнедыми, как обычно. Благодаря этой привилегии он еще более приблизился к Юпитеру: дело в том, что колесницей, как в Греции, так и в Персии, преимущественно пользовались боги и цари. В Риме на белых конях ехал в триумфе Ромул, этот образ мы находим и в сне Октавия, отца Августа[601].[602] Все это могло быть придумано Цезарем в ходе подготовки к парфянской кампании, ибо подобные колесницы были атрибутом парфянских царей.

Четверной триумф 46 года, которого долго ждали и к которому долго готовились — triumphus Gallicus, Alexandrinus, Ponticus, Africanus — длился четыре дня, но не подряд. Судя по некоторым деталям, это было исключительное событие[603], ибо Цезарю было дано разрешение вступить в Рим до триумфа. По длительности, пышности и разнообразию триумфальная процессия превзошла последний триумф Помпея. Доехав до Капитолия, Цезарь на коленях поднялся по ступеням, которые вели в храм.

На следующий день после этого удивительного триумфа он освятил храм Венеры-Прародительницы (Venus Genitrix). Он основал культы Победы Цезаря (Victoria Caesaris), Фортуны Цезаря (Fortuna Caesaris) и Марса-Мстителя (Mars Ultor). Великий понтифик возрождал традиционную религию, чтобы еще более возвысить свое уникальное положение в государстве.

Создатель новых культов

Создавая новые культы, Цезарь, несомненно, вписывался в римские традиции: должностное лицо по разным случаям могло дать обет построить храм, активно заняться этим строительством и завещать своим потомкам заботы по его поддержанию. Поначалу именно так и произошло с храмом Венеры-Прародительницы.

Храм Венеры-Прародительницы органически вписывается в план форума Юлия (forum Iulium), и Цезарь, используя слово «форум», вовсе не имел в виду, что он собирается обзавестись новой рыночной площадью, которая стала бы носить его имя: в этом и было первое и решающее нововведение. Еще воюя в Галлии в 54 году, он предполагал расширение традиционного римского форума (forum Romanum) для того, чтобы разместить на нем трибунал[604]. Впоследствии у Августа при создании forum Augustum была та же задача[605]. Цезарь хотел создать площадь, отделенную от forum Romanum колоннадами Юлиевой базилики (basilica Iulia). Впервые подобное место в Риме стало носить имя того, кто его построил, чтобы увековечить его память. В этом вторая — революционная — особенность подобного названия. Более того, там находилось две статуи диктатора — одна конная и одна пешая.

Конная статуя[606] изображала его сидящим на своем горячем коне, который во время первого консулата 59 года стал залогом получения власти над миром, подобно Буцефалу Александра. Статуя была поставлена перед фасадом храма Венеры-Прародительницы и знаменовала собой на священной оси форума ту роль, которую Венера сыграла в победе при Фарсале.

Что до пешей статуи, известно только, что она изображала Цезаря в доспехах и вполне вписывалась в традиции изображения героических предков римлян.

Представление о действительных масштабах религиозной революции дает именно присутствие храма Венеры-Прародительницы, который не упоминался в планах 54 года. Согласно Аппиану[607], Цезарь дал обет богине построить его на поле боя при Фарсале. Кажется более правдоподобным, что эта идея восходит к 55 году, когда Цезарь купил эту землю после смерти своей дочери Юлии, ставшей женой Помпея; к тому же времени следует отнести и архитектурный замысел площади, обрамленной двойной колоннадой и увенчанной храмом Венеры-Прародительницы.

Храм этот был освящен 26 сентября 46 года, но форум был еще не достроен, и выполнение этой задачи выпало на долю Августа. Для своего форума Цезарь предложил архитектурную модель, которой в будущем следовали императорские форумы. Цезарю уже ранее воздавали религиозные почести[608]: в 48 году в Александрии возник культ Цезаря Мореходного (Caesar Epibaterios) и был построен первый Цезареум (Caesareum) — так стали называть базилики того типа, который впоследствии использовался для его культа. В 47 году в Антиохии-на-Оронте он сам заложил фундамент другого Цезареума, где отправлялся культ богини Ромы (Dea Roma) и его собственный. Вполне возможно, что и многие будущие Августеумы также были основаны Цезарем.

Не стоит удивляться приверженности Цезаря к Венере, которая была, можно сказать, родовым божеством Юлиев. Но во время гражданской войны Венера стала Венерой-Победительницей для Помпея (Venus Victrix). Цезарь конфисковал ее и сделал своим девизом во время битвы при Фарсале, тогда как девизом Помпея был «Непобедимый Геркулес» (Hercules Invictus). После Фарсала Цезарь отказался от Венеры-Победительницы и начал выдвигать на первый план Венеру-Прародительницу. Во время своего путешествия в Азию он посетил Илион. Города Азии воздавали ему почести, а в Эфесе его провозгласили сыном Ареса и Афродиты. Храм в Риме стал храмом Венеры-Прародительницы. Нововведение состояло в том, что государственный культ был посвящен Венере, понимаемой как праматерь рода Юлиев. Храм, кроме того, носил имя своего основателя, причем в соответствующей надписи перечислялись все его титулы, а также, возможно, и повод для постройки — de manubiis (из военной добычи). Статую Венеры для храма изваял скульптор Аркесилай[609]. Интересно, не была ли она изображена в сопровождении Эрота-Купидона? В любом случае культ Цезаря оказался прочно связан с этим храмом и при жизни, и после смерти: после появления кометы во время игр 44 года рядом со статуей Венеры поставили его собственную статую.

Цезарю нужна была личная богиня, но он не мог претендовать на создание культа Венеры Цезаря (Venus Caesaris). Культом Венеры-Прародительницы он пополнил арсенал своей пропаганды, соблюдая при этом по отношению к этому культу некоторую дистанцию. Весьма характерно, что в 45 году игры в честь Венеры-Прародительницы (ludi Veneris Genitricis) были перенесены с 26 сентября, традиционной даты освящения храма, на 20/30 июля и с этих пор стали называться играми в честь Победы Цезаря (ludi Victoriae Caesaris). Victoria Caesaris была создана как личная богиня Цезаря, сравнимая с Фортуной Цезаря (Fortuna Caesaris), Счастьем Цезаря (Felicitas Caesaris) и Милосердием Цезаря (Clementia Caesaris). Помпей уже создал ранее культы Фортуны (Fortuna) и Счастья (Felicitas) в своем театре, а вслед за ним это сделали Цезарь и Август. На монетах 49 года[610] Рим венчает Победа. Моделью для монет явно послужила скульптурная группа, и Венера изображена с Победой в правой руке. Таким образом, обе эти богини сохраняют самостоятельность и индивидуальность, однако между ними существует тесная связь. Своим вмешательством Цезарь превратил Победу в атрибут своей прародительницы Венеры, и очень скоро, несомненно, уже он держал ее в своих руках. Хотя и нет прямых доказательств этого революционного шага, и мы можем опираться только на свидетельства эпохи Августа, наверняка существовали статуя Цезаря с Победой в руке и другая скульптура, где Венера вручала ему Победу. Таким образом, Victoria Caesaris была Цезаревым нововведением. После Мунды сенат разрешил ему использовать титул imperator в качестве личного имени[611], постоянно носить лавровый венок, а во время официальных церемоний — облачение триумфатора, а также позволил, чтобы во время торжественной процессии в цирке его статуя из слоновой кости сопровождала статую Победы: все эти почести прославляли его статус пожизненного императора, властвовавшего надо всей империей римского народа, что признает Цицерон в своей речи «В защиту Лигария» (Pro Ligario)[612].

Цезарь был многим обязан этой старинной римской и италийской богине, которую столь часто призывали люди. На пользу ей пошла и мода на греческую богиню Тюхе (Τυχη).[613] Например, в 102 году Кв. Лутаций Катул, чтобы увековечить память о своей победе при Верцеллах (ныне Верчелли), дал обет построить круглый храм Фортуны нынешнего дня (Fortuna huiusce diei), а благосклонность собственной Фортуны вела к Счастью (Felicitas). По древнему поверью, удачливый полководец должен был обладать Счастьем. Сулла Счастливый (Felix) приписывал свои победы над противниками скорее Счастью (Felicitas), нежели своим доблестям. Это же самое представление разделяет и Цицерон в речи «Об империи Гнея Помпея»[614], утверждая, что именно Фортуна римского народа (Fortuna populi Romani) избрала Помпея для победы над врагами. В 55 году Помпей в своем мраморном театре создал культ Счастья, одновременно с культами Венеры-Победительницы (Venus Victrix), Победы (Victoria), Славы (Honos) и Добродетели (Virtus)[615]. Однако Фортуна может и отобрать то, чем однажды наделила, и на примере Цезаря мы видим, что за пируэты она совершает. В своих «Записках»[616] Цезарь неоднократно отдает должное могуществу Фортуны, которая дарует военные победы и политических союзников, а 16 апреля 49 года[617], отправляясь в Испанию, Цезарь настаивал на том, что благословение Фортуны с ним, в то время как оно оставило Помпея. Прежде чем уехать из Рима в декабре этого же года, он совершает жертвоприношение Фортуне. В январе следующего года ему удается пересечь Адриатическое море подле Брундизия только благодаря тому, что Фортуна усмирила зимние бури. Вновь прибыв в Брундизий, чтобы проследить за отправкой второго эшелона войск, Цезарь обращается с речью к солдатам[618] и напоминает им: «Вы везете с собой Цезаря и Фортуну Цезаря» (την Καισαρς Τΰχην). Таким образом, он присвоил себе Фортуну римского народа: она стала его личным божеством, которое не могло его покинуть. В качестве пароля в битве при Тапсе он выбрал «Счастье» (Felicitas)[619]. В 44 году он построил и освятил храм Felicitas. Вокруг Фортуны Цезаря создалась целая мифология, в которой зачастую трудно отделить вымысел от правды. Обычно перед тем как выступить в военный поход, полководцы совершали жертвоприношение Юпитеру, а не Фортуне. Непривычно также принесение в жертву женскому божеству быка — жертвы мужского рода. Как бы то ни было, на штандартах легионов появилось изображение быка, сулившего победу и обеспечивавшего связь с Бовиллами.[620] В легендах о Фортуне Цезаря сплетаются основные темы будущей пропаганды Августа. Во всяком случае, подобно тому, как Тюхе эллинистического царя почиталась в рамках государственного культа, и Цезарь выдвигает это свое личное божество для общественного поклонения, убивая таким образом двух зайцев: он конфисковал в свою пользу древнюю италийскую и римскую богиню и не оставил и следа от всех Фортун императоров-военачальников, бывших до него. Он стал провозвестником Фортуны Августа (Fortuna Augusti), покровительницы будущих римских императоров-правителей.

После триумфа 46 года Цезарь объявил[621], что построит храм Марса на Марсовом поле и этот храм будет величайшим в мире. Храмом Марса Мстителя нарек его Август, дав в 42 году накануне битвы при Филиппах обет возвести его ради того, чтобы отомстить за смерть своего приемного отца,[622] однако на деле Август всего лишь привел в исполнение план Цезаря.

Марс как бог войны занимал в Риме особое место, наряду с Юпитером и Квирином. Но более того: Марс, как мы знаем, был богом-прародителем. Греческая по происхождению пара Марс и Венера была известна в Риме со времени лектистерний[623] 217 года. Ее популярности во многом способствовала троянская легенда, отразившаяся во множестве посвящений и надписей, так что обет Цезаря казался вполне обычным. Не будем забывать и о том, что предстояла парфянская кампания и пора было взять реванш за катастрофу 53 года при Каррах. Так что храм был призван отметить собой будущую победу над парфянами и отмщение за гибель Красса и его людей.

Итак, храм Венеры был воздвигнут во славу завоевания Галлии, а храм Марса в честь победы над парфянами. Так что Цезарь и здесь показал себя не пассивным орудием в божественных руках: нет, он связал этих богов-прародителей с главным — со своей личной доблестью, с virtus пожизненного императора.

Цезарь-Освободитель

Известие о победе при Мунде 17 апреля 45 года достигло Рима 20 апреля. Было решено назначить 50-дневные молебствия, объявить Цезаря Освободителем (Liberator), построить храм Свободы (Libertas) и установить на Рострах две статуи — одну в гражданском венке,[624] другую в венке, даваемом за освобождение от осады (corona obsidionalis). Третью статую должны были установить на Капитолии среди статуй римских царей, четвертую — в храме Квирина, снабдив надписью «Deo invicto» («Непобедимому богу»), и, наконец, статую из слоновой кости, изображающую Цезаря, должны были нести во время торжественной процессии в цирке (pompa circensis)[625] вместе со статуями богов.

Современных ученых может удивить то, что Цезаря назвали Освободителем. Свобода ассоциировалась с образом Республики в отличие от Империи. Всякое покушение на республиканские идеалы, любое стремление к тирании карались смертью. Постепенно, а особенно в I веке до н. э., свобода в Риме стала ставкой в борьбе между политическими партиями: любой лидер группировки представлял себя ее поборником и утверждал, что отстоял ее в борьбе против тирании его противников. Единственным ее гарантом был Юпитер Капитолийский. Ее символом был пилей[626]: его надевали рабы и пленные, когда обретали свободу. Согласно второму письму к Цезарю,[627] приписываемому Саллюстию, Цезарь восстановил свободу, уничтоженную Помпеем, намек на которого содержится в «Гражданской войне».[628]

Таким образом, Цезарь изображал из себя человека, принесшего свободу греческому миру на манер Тита Фламинина, который в 196 году в Коринфе торжественно провозгласил свободу Греции.[629] Благодарность, которую выражали сенату города, вновь получившие свободу, то есть автономию, никогда не выливалась в форму ее обожествления. После Фарсала, напротив, впервые в Афродисиаде был основан культ Элевтерии (ελευθερία — греч., свобода)[630], а жрецом этого культа, так же как и жрецом Афродиты, был один из вольноотпущенников Цезаря, Г. Юлий Зоил.[631] Считалось, что еще один город получил свободу из рук Цезаря. Это был Никополь в Эпире.[632] После Тапса и самоубийства Катона в Утике в 46 году споры вокруг свободы (libertas) резко обострились, и Цезарь даже сумел в период боев при Мунде найти время, чтобы написать «Против Катона».[633]

Итак, Цезарь-Освободитель воплощал собой Свободу, храм которой, впрочем, так никогда и не был построен, потому что Свобода перешла на сторону заговорщиков. Позднее Август заявлял, что он восстановил свободу — тема этого восстановления стала уделом императоров.

Термин «Освободитель» необычен; до Цезаря так не называли ни одного бога и ни одного человека. Известен бог Zeus Liber, а также обозначение человека как защитника свободы (vindex Libertatis). В Греции царя или государственного деятеля называли Спасителем (Σωτήρ), но не Освободителем (Ελευθερωτής). После 44 года это слово перешло к Бруту и Кассию и красной нитью проходит через «Филиппики» Цицерона.[634] В свою очередь Август приписывал себе возвращение свободы после убийц Цезаря и даже после Антония[635]. Однако после битвы при Акции[636] он стал именоваться защитником свободы римского народа (libertatis populi Romani vindex), а не Освободителем (Liberator): отзвук этого слова постепенно становился все слабее и слабее. На Капитолии статуя Цезаря стояла по соседству со статуей Брута, который некогда освободил Рим от тирании Тарквиния Гордого.[637] В этих условиях Цезарь казался новым освободителем от тирании. Разве не был он в глазах Цицерона самым великодушным вождем своих свободных сограждан[638]? Возможно, в оказываемых Цезарю почестях важную роль играл и пилей, красовавшийся на голове статуи Цезаря, хотя и нельзя утверждать, что во время триумфальной процессии в октябре 45 года его надевали римские граждане. Во всяком случае этот «колпак свободы» был политическим символом: один из заговорщиков прицепил его к острию своего меча, и заговорщики стали призывать к восстановлению республиканского правления. На одной из монет 42 года Брут поместил изображение пилея между двух кинжалов[639]; на другой была изображена Победа с разбитыми скипетром и диадемой[640].

Цезарь получил еще одну награду, как Освободитель: на Рострах были установлены две его статуи. На одной из них был венок из дубовых листьев (corona civica), так как он спас жизнь граждан, на другой — венок из травы (corona obsidionalis), так как он избавил Рим от осады. Этот венок представлял собой наивысшую почесть, потому что обычно его вручали солдаты тому, кто спас целую армию или ее часть. Траву для венка брали на поле битвы, и он символизировал капитуляцию противника. Конечно, Цезарь действительно не раз спасал свою армию, например во время войны в Египте, однако этим венком его наградили не солдаты, а сенат — причем за то, что он освободил Рим от Помпея. Так Цезарь повернул себе на пользу традиционную награду и превратил ее в исключительное отличие, которое впоследствии сенат также присудил Октавиану после получения известия о смерти Антония.

Еще одна почесть: в 44 году было принято постановление, что месяц квинтилий будет отныне именоваться июлем, потому что в этом месяце родился Цезарь, и что одна из триб, избранная по жребию, получит название Юлиевой. В действительности, как доказал английский ученый Уэйнсток[641], обе эти почести были задуманы в 45 году в честь Цезаря-Освободителя. Римские месяцы, названия которых изначально происходили от их порядковых номеров, впоследствии были поставлены под покровительство отдельных богов, что подчеркивало их связь с определенными знатными римскими фамилиями. Юнона, давшая свое имя июню, была также богиней рода Юниев. Месяц же июль стал носить имя бога Юлия, а также рода Юлиев. Июнь получил свое название будто бы после того, как первый консул Республики Брут изгнал Тарквиниев. А может быть, это было придумано в эпоху Цезаря, чтобы узаконить его собственные действия? Возможно и иное объяснение, скорее религиозное: инициатива исходила от Юноны, а Цезарь лишь последовал этому примеру. Однако не является ли все это иллюстрацией известной греческой практики? Со времен Деметрия Полиоркета, освободившего Афины от тирании Деметрия Фалерского в 307 году, месяцы стали называть в честь государственных мужей. Месяц мунихион стал деметрионом, потом был создан месяц селевк-антиохон. Римские военачальники также вдохновляли греков на подобные почести, как, например, Помпей в Митиленах. Подобные свидетельства стали множиться со времен Августа, когда в 27 году в август переименовали месяц секстилий, а не сентябрь, хотя это и был месяц его рождения, и эта традиция утвердилась при Юлиях-Клавдиях. Таким образом, это была почесть исключительного характера, происхождение которой было уже забыто. Именно идея освобождения обосновывала такое право личности на присвоение месяца: ведь и в Афинах статуя Деметрия была поставлена рядом со статуями тираноубийц.

Месяц Юлия (mensis Iulius) был отмечен в 45 году играми в честь Победы Цезаря (ludi Victoriae Caesaris), учрежденными в сентябре 46 года с тем, чтобы еще более возвеличить славу Цезаря. Перенос на июль был вызван желанием Цезаря располагать длительным и пышным праздником, приходящимся на месяц, носящий его имя. Этот праздник (игры) длился 11 дней, в то время как на игры в честь Аполлона (ludi Apollinares) в том же месяце приходилось всего восемь дней. Решение о новом названии месяца, должно быть, восходит к 45-му, а то и к 46 году, когда был создан юлианский календарь. Несмотря на сопротивление некоторых, месяц Юлия утвердился окончательно, что обрело законную силу после появления в июле 44 года кометы. Это повлияло и на решение Августа.

Похоже, что настоящим прецедентом, особенно в связи с созданием Юлиевой трибы, была история Деметрия. О новой трибе сообщает Дион Кассий, он пишет при этом и о месяце Юлия, отмечая лишь, что такая же честь была оказана Октавиану в 29 году. От трех изначальных триб — рамнов, тициев и луцеров — римляне дошли до 35, и это число сохранялось в течение всего периода Империи. Эти трибы были когда-то названы либо по территориям, либо по родовым именам. Похоже, Цезарь и здесь вдохновлялся греческим образцом, восходящим ко времени Деметрия. В 307 году были созданы две филы (трибы): Деметриева (Demetras) и Антигонова (Antigonis). И еще: нося имя освободителя, эти филы имели привилегии, например, право голосовать первыми, первыми выдвигать должностных лиц, сменяющих друг друга в течение года. Греки создавали подобные филы также и в честь римских военачальников и продолжали это делать и в честь императоров. Подражая греческому прецеденту, Цезарь приспосабливал его к своим планам, ибо ему предстояло создать новых граждан. Он основал новые колонии, где были организованы новые трибы, получившие имена членов его семьи. Так, в колонии Laus Iulia (Коринф) мы встречаем Аврелиеву и Кальпурниеву трибы. В Риме Юлиева триба, которая наложилась на древнюю Фабиеву трибу, получает преимущественные права при голосовании на манер новых греческих фил, что привело к определенному влиянию на результаты голосования в трибутных комициях и в центуриатных комициях при выборах консулов и преторов. Закон Валерия-Корнелия (lex Valeria-Cornelia), принятый в 5 году н. э. и известный под названием Tabula Hebana,[642] основывался на преимуществах центурий Цезарей (centuriae Caesarum) при голосовании. Это позволяет предположить, что существовал некий закон Юлия (lex Iulia), содержание которого было намного шире простого упоминания о Юлиевой трибе у Диона Кассия. Во всяком случае, как эта триба, так и месяц июль были призваны возвеличить славу Освободителя.

Цезарь-Спаситель

Вернемся к статуе, увенчанной гражданским венком, возложенным на Цезаря как спасителя сограждан. Вслед за Свободой (Libertas) подчеркивалось Благополучие, или Спасение (Salus).

Венком из дубовых листьев награждали римского гражданина, спасшего другого гражданина на поле битвы. Спаситель имел право носить свой венок во время состязаний в цирке, и все вставали, когда он подходил, чтобы сесть подле сенаторов. Цезарь уже получил такой венок из рук пропретора М. Минуция Терма в 80 году при осаде Митилен, когда ему было двадцать лет. В 45 году он получил этот венок вторично за спасение множества граждан на поле битвы. Образцы богов-спасителей (θεοι σωτηρες) следует искать в греческом мире: так величали царей и римских военачальников. Изображения гражданского венка на монетах впервые появляются в 110 году[643]. Этот венок уже получали не на поле битвы, а на политической арене, поскольку известно, что Л. Геллий Публикола хотел, чтобы сенат вручил его Цицерону[644]. Цезарь спас своим великодушием Галлию, а вслед за тем он пощадил и своих сограждан. Цицерон называет его «спасителем»[645]: он намекает на статуи, установленные на Рострах; впрочем, немало статуй, увенчанных гражданским венком, было и в других городах, например Фасосе[646].[647] Можно подумать, что именно Цицерон вдохновил на присуждение гражданского венка и положил таким образом начало длительной традиции.

Римские боги часто почитались как спасители, а одна из богинь — Salus — даже не имела никакой другой функции, кроме спасения и дарования благополучия, превосходя в этом Valetudo (Здравие). Salus почиталась в Риме с IV века как Salus Publica (Общественное Благоденствие), но когда с самого начала гражданской войны так называли Цезаря его сторонники, то имелось в виду как общественное, так и частное благополучие и спасение. Как бы то ни было, Цицерон очень рано называет Цезаря Спасителем (Salus), как мы видели в его речи «В защиту Марцелла». Он взывает к богине Salus, поскольку был обнаружен заговор. Кроме того, планировалось также поместить статую Цезаря в древнем храме Спасения-Благоденствия (Salus), а формула присяги начиналась со слов «per salutem Caesaris» («Клянусь благоденствием Цезаря»), в ожидании того, что будет построен новый храм в честь Благоденствия Цезаря (Salus Caesaris). Там тоже поставили бы статую с гражданским венком. Август впоследствии также назывался Спасителем и получил в награду гражданский венок с надписью «Ob cives servatos» («За спасение граждан») и золотой щит[648].

Цезарь — Основатель и Отец

Многие решения о почестях 45 года были приняты 20 апреля, когда известие о Мунде достигло Рима. А на следующий день, 21 апреля, справлялись Палилии (Palilia, или Parilia) в честь основания Рима Ромулом. Игры 21 апреля были даны во славу Цезаря[649], и его статуя из слоновой кости заняла место в процессии богов, предшествовавшей играм, попав в компанию Ромула-Квирина, Основателя. Еще одна статуя с надписью «Deo invicto» («Непобедимому богу»)[650] должна была быть установлена в храме Ромула-Квирина. Все эти отличия вращаются вокруг одной центральной темы: связи Цезаря с Ромулом, основанием Рима и его праздниками.

Совпадение времени получения известий из Мунды с датой Палилий может показаться подозрительным: в этом случае среди весны потребовалось бы 34 дня для того, чтобы сообщение дошло из Мунды в Рим, в то время как в разгар зимы Цезарь прошел это расстояние со своими войсками за 24 или 27 дней, а известие о смерти Нерона в июне 68 года достигло Испании из Рима всего за семь дней. Так что известие о победе при Мунде было нарочно задержано для того, чтобы помочь установлению фундаментальной связи между Цезарем и Ромулом, между Цезарем и праздником Палилий. Ромул был первым героем Рима. Обладая божественным происхождением, он в конце концов и сам превратился в бога Квирина, который был одним из главных римских богов.

Для греков спаситель — это основатель (κτίστης), и Ромул как основатель приобретает особое значение: Камилла за освобождение Рима от галлов называли вторым Ромулом[651],[652] Мария же за отражение германцев — третьим[653]. Со своей стороны Цезарь спас Рим от разрушения, которым ему грозил Помпей. В декабрьские ноны 63 года, Цицерон, помышляя о своих действиях против Катилины, говорил о новом основании Рима[654]. Однако требовать титул «нового основателя» он не осмелился. Что же до Цезаря, то сам Цицерон, уже много позже — в речах «В защиту Марцелла» и «В защиту Лигария»[655] — заявлял, что после своих побед Цезарь станет новым основателем и новым законодателем Рима. Цезарь вполне подходил для этой новой роли благодаря своей связи с Ромулом через легенду, и род Юлиев был звеном в цепи, которая вела от Троянской легенды до Цезаря: согласно изложению семейного историка Л. Юлия Цезаря, Эней и Юл были предками Ромула и Рема. Он утверждал также, что свидетелем апофеоза Ромула был некий Прокул Юлий[656].[657] На Востоке Цезаря называли (κτίστης); в латинском языке соответствующего термина не существовало: сначала использовали слово creator (создатель), потом conditor (основатель), — этим титулом Цезаря стали величать писатели после его смерти. Август предпочтет термин «Parens patriae» (Отец Отечества). Цезарь остался единственным истинным Основателем (Conditor): применительно к Камиллу и Марию этот титул был анахронизмом.

Празднование Палилий начиналось старинным праздником пастухов, приносивших жертву в честь Ромула-Квирина на Квиринале[658]. Теперь же к ней добавили еще одну жертву в честь Цезаря, а также молебствия в течение пятидесяти дней. Затем начинались игры, которые раньше не были составной частью Палилий: народ надевал венки во славу Цезаря. Как обычно, играм предшествовала процессия, в которой проносили статуи богов. Процессия шла от Капитолия до Цирка. Среди статуй заняла место и статуя Цезаря из слоновой кости, помещенная, как мы уже сказали ранее, рядом с Ромулом-Квирином. Будучи представлена в триумфальном облачении, эта статуя должна была затем храниться во внутреннем святилище (cella) храма Юпитера Капитолийского. То, что у смертного человека была статуя, подобная статуям богов, было невероятной почестью в Риме (но не в Греции). Статую поместили на пульвинар (подушку для изваяний божеств), как и статуи богов; такой же ритуал соблюдался и во время игр в честь Победы Цезаря (ludi Victoriae Caesaris), где его статуя следовала за статуей Победы (Victoria). Учреждать игры в связи с какой-либо победой и связывать их с тем или иным божеством вполне вписывалось в установившуюся традицию. Здесь же, во время Палилий, единственная связь была только с Цезарем, и это было революционно.

После праздника изваяние Цезаря было помещено в храм Квирина, и была сделана надпись «Deo invicto» («Непобедимому богу»), о чем говорит Цицерон в двух своих письмах середины 45 года.[659] У греков был обычай помещать статую полководца или царя в храм, где он становился συνναος θέος («бог, находящий в храме другого бога»), как, например, Тит Фламинин. Вместе с тем ранее в Риме если статуи людей помещались в храм, то это ни в коей мере не означало, что им будут поклоняться. Так что единственный реальный прецедент для случая Цезаря следует искать в Греции, и эта новая привилегия распространилась на все храмы Рима и Италии. Надпись «Deo invicto» делала Цезаря наследником Александра, прототипа всех непобедимых полководцев. Возможно, подобная надпись и не получила одобрения Цезаря, однако сбить ее было невозможно, поскольку ее защищало сакральное пространство. Как бы то ни было, важно было провозгласить во время Палилий, что Рим получил новое рождение, что наступает новый золотой век. Цезарь имел законное право считать, что он заново основал Рим, и можно задать себе вопрос о существовании века Юлия (saeculum Iulium) наподобие века Августа (saeculum Augustum)[660]. Похоже, что появление кометы в июле 44 года возвестило о конце IX века и начале века X.[661] Как бы смог Вергилий провозглашать в Четвертой эклоге наступление нового века[662], если бы до этого не было века Юлия (saeculum Iulium) и если бы Цезарь не включил в свои планы создание новой эры?

Согласно Аппиану, в 45 году (эта дата кажется более правдоподобной, чем 44 год, указанный у Диона Кассия[663]) Цезарь получил прозвище (cognomen) Parens Patriae (Отец Отечества), засвидетельствованное на монетах и в надписях. Смысл этого очевиден. Дион напоминает, что речь идет о титуле, выражавшем любовь отца к своим детям и почтение детей к родителям. Это звание давало Цезарю, а позднее римским императорам, ту же власть над подданными, что и власть отцов над детьми[664].

Плиний Младший напишет позже: «Мы говорим не о господине, а об отце»[665]. Уже Марий заслужил титул Отец Отечества (pater patriae), потому что он породил свободу римлян[666]. После разгрома Катилины сенаторы провозгласили Отцом Отечества Цицерона, и он был первый, кому этот титул был присвоен таким образом. Этому примеру последовали историки, приписавшие этот титул Ромулу и Камиллу. Подобное провозглашение наверняка было связано с вручением венка из дубовых листьев: к своему спасителю следовало относиться как к отцу. Однако в данном случае дубовый венок был впервые присужден гражданскому лицу. Несомненно, Цицерон был одним из тех, кто предложил сенату оказать такую почесть Цезарю, за чем последовало и провозглашение того Отцом Отечества[667]. В 27 году первого императора тоже почтят венком из дубовых листьев, который поместят над входом в его «дворец»[668].[669] Значение титула разъясняется на монетах 23 года — «ob cives servatos» — поскольку он спас своих сограждан. Для Цезаря подобный титул мог иметь особое значение. Его власть определялась не как тирания, а как отеческая власть (patria potestas); подданные были его детьми, связанными с ним узами благочестивого почтения (pietas): они должны были молиться за его благополучие, клясться его именем, почитать его гения. Это положило начало введению в Риме того типа отношений, которые существовали между государем и его подданными в греческом мире.

Гений — сила, генетически присущая человеку, — был его божественным покровителем от рождения до смерти. Его чествовали в каждый день рождения, а гений благодетеля приобретал значение и для других, и они могли, прибегая к преувеличению, называть его своим гением и клясться им вместо того, чтобы призывать Юпитера. Несомненно, именно во время Второй Пунической войны, в 218 году, появился культ Гения государства (Genius publicus), а затем и родственный ему культ Гения римского народа (Genius populi romani). Этот культ появился в конце периода Республики, и обстоятельства его возникновения недостаточно известны. Что до Гения Цезаря (Genius Caesaris), ставшего предметом общественного поклонения, то мы знаем о нем на основании того, что в 45 году[670] было принято решение об общественном праздновании дня рождения Цезаря, и того, что Дион Кассий сообщает о том, что стало принято клясться Тюхе Цезаря[671]. С другой стороны, культ Гения Августа (Genius Augusti) наследовал культу Гения Цезаря, и следует провести параллель между ним и культом Salus Caesaris. В римской истории нет прецедента общественного празднования дня рождения государственного деятеля: должно быть, это была практика восточного или эллинистического происхождения. Клятва Тюхе Цезаря соответствует греческой терминологии: речь идет о божественном покровителе (δαίμων) конкретного человека. Таким образом утвердилась общая клятва Гением Цезаря. Позже, уже после его смерти, клятва приобрела форму per Caesarem («клянусь Цезарем»), ибо гений покровительствует человеку только при жизни. А после обожествления Цезаря стали клясться per divum Iulium («клянусь Божественным Юлием»), При Августе культ Гения Августа, связанный с культом компитальных ларов (Lares Compitales),[672] отправлялся в первую очередь рабами и вольноотпущенниками. Он не был государственным культом, однако эта практика может пролить свет и на поклонение Гению Цезаря, при котором граждане становились клиентами патрона-Цезаря.

Дион упоминает, что в 44 году во время ритуала начала года проводились молебствия за Благополучие Цезаря (Pro Salute Caesaris) по образцу vota pro Salute rei publicae (молебствий о Благополучии Республики). Первого января консулы совершали на Капитолии жертвоприношение Юпитеру за выполнение просьб, высказанных в молебствиях года прошедшего, и возобновление их на текущий год. Подобные обеты существовали в условиях греческих тираний и монархий. Их текст, должно быть, совпадал с тем, который известен нам из Актов арвальских братьев,[673] поскольку он впоследствии воспроизводился в отношении многих императоров. Тогда это уже превратилось в рутину, но во времена Цезаря таковым не было. Разумеется, существовала римская традиция совершать молебствия во здравие известных личностей, таких, например, как М. Ливий Друз или Помпей. Цицерон говорил, что благополучие Государства зависит от благополучия принцепса[674], в особенности если во главе государства стоит один-единственный магистрат, будь то Помпей или Цезарь. Дабы обезопасить Цезаря от возможных заговоров, его провозгласили священным и неприкосновенным (sacrosanctus)[675]: он получил право сидеть в цирке на скамье трибунов и таким образом был им уподоблен.[676] Это было беспрецедентно. Он оставался патрицием и не был трибуном, однако получил эту неприкосновенность (sacrosanctitas) без ограничения срока. Август унаследовал эту исключительную привилегию, он тоже стал неприкосновенным (sacrosanctus)[677].

В другой клятве магистраты клялись не противиться действиям Цезаря. Разумеется, это была неконституционная мера, хотя у нее и были прецеденты. В любом случае эта клятва была включена в традиционные церемонии, проводившиеся 1 января. Подобная клятва обеспечивала конституционную преемственность и гарантировала Цезарю исключительное положение в государстве. Имела ли место и личная присяга наподобие принесенной в 32 году Октавиану?[678] Доказательства этого слишком незначительны, чтобы быть убедительными, однако вполне очевидно, что враги Цезаря становились врагами государства и заслуживали немедленного возмездия.

Итак, Цезарь действительно стал богом или, во всяком случае, божественной личностью, делившей небо с традиционными богами. Единолично управляя государством, он подчинял себе и умы и привлекал сердца своих сограждан. Он предоставил им лишь одну свободу: свободу признавать его своим освободителем, своим спасителем, своим отцом. Будучи жрецом, он уже не просто являлся посредником между согражданами и богами. Он стал своим в кругу богов и не боялся соперничать с самыми великими из них, порой изменяя их природу с тем, чтобы заставить их служить своим собственным монархическим устремлениям. Отныне Цезарь мог считать себя недосягаемым для любого заговора и для любых интриг. Однако он забыл о том, что один человек, вознесшийся высоко над другими, всегда уязвим: Тарпейская скала[679] по-прежнему находилась совсем близко от Капитолия. Ему суждено было в конце концов натолкнуться на кинжалы убийц и оказаться в полном одиночестве перед лицом смерти.