Бог, которого не было. Черная книга

Рано или поздно каждому придется пройти свою зеленую милю

Вот такое письмо. Моему первому. Последнее письмо. Последнее письмо моему первому и последнее письмо Бога. Я, слава богу, не Бог, и у меня есть что-то святое. Немного – но есть. И я поклялся всем, что есть у меня святого, – гроб, молоток, гвозди, черви, лопаты, яма, табличка с именем мама; папа, бабушка; King Crimson; Даша, виски, джаз, односолодовый виски, – в общем, святого набралось немало. И я поклялся всем святым больше никогда не отвечать на письма Бога. А потом опять потерял сознание.

А когда очнулся – выдернул иголку с Богом из своей вены и пошел домой. Хотелось кофе и сдохнуть. Но кофе больше. Кофе – это как Джон Коффи, только пишется по-другому. Пол больничного коридора посредине был застелен линолеумом мерзко-зеленого цвета, и я старался идти по краю, не наступая на него. Тогда – получилось. Но рано или поздно каждому придется пройти свою зеленую милю.

Ну вот доисповедуюсь на айфон и пойду.

Когда я пришел домой, Илья и Майя через алеф светились. В такт их свечению на кухне открывалась и закрывалась форточка и звенели пластмассовые ложечки. Свечение их было еще и громким, поэтому кактус сидел в моих наушниках, слушая Леонарда Коэна. Это прям по лицу кактуса было видно, что слушал он именно Коэна, ну или что там у кактусов вместо лица.

У всего есть свой срок годности

– Где тебя носило? – спросил кактус. И это вместо поздравления с днем рождения – и с первым, и со вторым. Ну про второе он, допустим, не знал, но про первое – должен был помнить.

Илья и Майя тоже не поздравили – они пытались одеться; джинсы Ильи нашлись в холодильнике, и они ржали. Не джинсы ржали, естественно, а Илья с Майей. Через алеф. Хотя джинсы тоже ржали. Естественно. Я не стал никому напоминать про свой день рождения – ни кактусу, ни Илье, ни Майе. Я тоже ржал. Странно, что я мог ржать после всего этого, но я ржал. Это помогало забыть про Алекса. Хотя, конечно, не помогало. Должно было помогать. Но не помогало.

Потом Майя кормила меня наверняка вкусным обедом, а я запивал водку водкой. Выяснилось, что я пробыл в больнице три дня, и нам уже пора собираться на фестиваль. Майки с буквами Майя не сделала, потому что они волновались, куда пропал я, и поэтому нам надо придумать другое название группе.

– Теперь это так называется: волновались, – проворчал кактус, снимая наушники.

Илья ничего не сказал – он пытался натянуть на себя заиндевевшие джинсы из холодильника. Майя тоже ничего не стала отвечать кактусу – она с любопытством смотрела, как Илья пытается натянуть на себя замороженные Levis. Это было и вправду забавно.

– А еще, – продолжал кактус ябедничать, – она выкинула из холодильника все твои продукты.

– И положила туда мои джинсы. – Бедный Илья стоя запихивал себя в стоящие «левайсы».

– У всего этого, – Майя показала на полное мусорное ведро, – закончился срок годности.

– И у Канта тоже? – спросил я, увидев два килограмма доказательств твоего существования в мусорке.

– Ага, – совершенно серьезно ответила Майя через алеф. – У Канта – давно уже.

– Но вот эту страницу я спас. – Илюха гордо показал на холодильник, не прекращая битву с начинающими уже таять джинсами.

Магнитик «Эйлат», прихераченный на холодильник, прихерачивал туда же вырванную страничку из Канта. Поперек многобукв красным фломастером было написано: утконос – единственное доказательство существования Бога. Кактус, который знал и помнил все, разъяснил нам: в 1799 году английский натуралист Джордж Шоу открыл утконоса. До встречи с этой тварью Шоу был атеистом, как и положено английскому натуралисту. Но потом уверовал в Господа, потому что решил: эволюция не может сотворить такую нелепую зверушку, тут нужен Бог.

Человек – тоже зверушка. Нелепая зверушка. Странная.

Я смотрел на Илью, который смотрел на Майю, которая смотрела на Илью. Они светились. Не так, как моллюски в Эйлате, – а изнутри. Я смотрел на Илью и Майю и думал, что придет момент, когда кто-то из них откусит яблоко, и все полетит к чертям. Это понимание накапливалось во мне, как радиация, рентген за рентгеном, разрушая меня. Когда доза превысила допустимую, я бросился в туалет и выблевал все: это понимание; непонимание понимания; наверняка вкусный обед, водку, которую я пил; водку, которой я запивал водку; тебя, которого мне вкололи прямо в вену, – всё.

У всего есть срок годности. У йогурта и у Канта. У любви и у утконоса. Ты так придумал этот мир и решил, что это хорошо. Ты – это Бог. Ну если английский натуралист Джордж Шоу прав, и ты все-таки есть.

Скоро закончится и мой срок годности. Через два часа и сорок восемь минут. А утконос и правда нелепая зверушка. Ну и человек тоже.