Черный театр лилипутов

Жить хотелось — до безумия… Бросить все, снова уехать, насмотреться на чужое незнакомое, вспомнить забытое, старое, сравнить. Так вот она, возможность, хватайся за нее, как за канат, раскачивайся по жизни, бейся снова об ее углы, устанешь — сорвешься, жить захочешь — выползешь!

И я схватился опять, не смог усидеть дома, и вновь потащила меня, непутевого, такая же непутевая, сладкая в своей неизвестности, горькая в своей откровенности, страшная в своей непоследовательности. За волосы меня потащила, знала, что не воспротивлюсь, головой о камни, сквозь леса и поля, через города и села — волоком.

— Сидишь? — спрашивает Писатель.

— Сижу.

— Наездился? — ухмыляется.

— До рвоты.

— Еще поедешь? — издевается.

— Обязательно.

— Думаешь, найдешь?

— Найду.

— Тогда — вперед! Иди, ищи свою мечту! Пшел прочь! И я пшел прочь, послушный, как всегда, ведь от судьбы, как от себя:…как от долгов…как от рогов.,… как от соседей-дураков с домашним телевизионным хобби…уйти, как видимо, нельзя… тогда за мной, мои друзья, улыбку выньте из кармана и надевайте иногда.

Природа, разумная мать, нежная и любящая, задумалась о чем-то на секунду, подбросила на ладони гипофиз и наотмашь влепила по нему левой ногой. Она делала это очень редко, так, от скуки, а может быть, забавы ради — кто знает? Если бы удар пришелся по гипофизу правой ногой — это еще куда ни шло, черт с ним, с акселератом; еще лучше, если б он остался лежать на ладони, но если уж левой ногой, то лучше вообще не рождаться…

Случилось так, что в городе Находка появился на свет Евгений Иванович Пухарчук, такой же, как и мы, частица космоса, — но лилипут по рождению. Кое-как закончив восемь классов, Женек, несмотря на все усилия местных врачей, так и не переплюнул отметку один метр двадцать сантиметров. Матушка, в отчаянии схватив треснувший от слез и купюр кошелек, а также пару десятков океанских крабов (в надежде на экзотику и понимание), каждый из которых был выше ее сына, устремилась в Москву.

Так мой будущий коллега по искусству оказался в одной из ведущих клиник мира вместе с такими же бедовыми, как и он сам. Их пичкали таблетками, кололи шприцами, растягивали, сжимали, лишь немногие через некоторое время смотрели на своих друзей сверху вниз и исчезали навсегда как для них, так и для себя.

Но у всех лилипутов оставался шанс — операция на гипофизе. Ни один врач мира не мог предугадать исход. Это был выстрел в висок — или осечка. Третьего — не дано.

В двадцать три года для них был последний звонок на чудо… Некоторые «маленькие» и их родители решались на операцию, некоторым везло: гипофиз начинал усиленно вырабатывать гормоны роста, и природе-мачехе оставалось лишь всплеснуть от умиления руками и стыдливо отвернуться, глядя не на свое счастье.

Женек полежал годика три, проглотил тонны две таблеток, принял пару тысяч уколов — и… подтянулся на полтора сантиметра. Врачи, покачав скорбно белыми колпаками, развели в стороны руки и подписали приговор: «Закрытая зона роста». Но есть шанс — выстрел в висок. Так ему и сказали: «Хочешь жить — стреляйся!» Сказали это, когда Женьку было семнадцать лет. Мать наотрез отказалась от операции.

— Может, еще вырастет? — валялась она в ногах у врачей. — Ведь были же случаи?

— Были, — отвечали те, а сами смотрели на нее и думали: «Ну что мы можем сделать? Сами под Богом ходим…»

Мать надеялась на чудо, мать верила в Бога, оставаясь неверующей. Женек ни во что не верил: он был ребенком, а дети верят — в сказки. Пухарчук очень любил сказки, но знал, что до выстрела оставалось шесть лет.

А еще он любил врачей, но только не тех, которые кололи и заставляли глотать таблетки, а добрых дядей и теть, которые всегда подходили к нему с радостными улыбками, осматривали и долго, важно о чем-то беседовали, поблескивая очками. Тогда он был в центре внимания, и ему это нравилось.

А еще Женек был очень шустрый и бестолковый лилипут. Он любил бегать с друзьями по клинике и наводить бардак в палатах. Но самым излюбленным объектом внимания у лилипутов была повариха баба Паша, строгая, баскетбольного роста пожилая женщина.

Лилипуты, как легенду, передавали из уст в уста, что два года назад Эдик из Красноярска под самым носом бабы Паши стащил три пачки вишневого киселя. Когда кто-то с сомнением качал головой, звали очевидцев — Колюшка из шестой и Серегу из восьмой палаты, и те после страшной клятвы: «Чтоб я не вырос!» — рассказывали невероятную историю.

Даже подойти к кухне у лилипутов считалось уже чуть ли не подвигом. Огромные размеры бабы Паши поражали воображение. Для них она была тем, чем Циклоп для Одиссея. Что касается самой бабы Паши, то она очень любила, своих «малышей», но держалась с ними строго. Иногда, поймав озорника, поднимала его на руки и громко — для остальных лилипутов, которые успели разбежаться, но все хорошо видели и слышали, — говорила:

— Так, этот котел занят, этот тоже. Ага! Вот свободный, ну сейчас мы тебя сварим! Или нет… какой ты толстый… лучше мы тебя поджарим.

Лилипут верещал от страха и удовольствия. О бабе Паше ходили фантастические истории, а врачи, подслушав очередную жуткую небылицу, сами угорали со смеху и сплетничали о любимой поварихе.

Эдик из Красноярска уехал домой два года назад. Пухарчук дружил с ним, но до сих пор не мог простить ему, что тот не взял его с собой — на дело. Сердце героя всегда готово к подвигу. У Женька был дерзкий план. Он решил переплюнуть Эдика и еще сто пятьдесят будущих Эдиков вместе взятых. Пухарчук задумал стащить у бабы Паши — нож. Огромный кухонный нож, блестящий и страшный. Правда, что он будет с ним делать, Женек еще не знал, но в этом ли дело? На гоп-стоп Пухарчук отобрал самых отчаянных, которые не сдрейфят, — мужиков что надо. План был до невозможности прост. Баба Паша выманивается из кухни под любым предлогом, а он в это время вбегает, хватает нож — и исчезает. Концовка была всем понятна, а вот начальная фаза оставалась какой-то расплывчатой и туманной. На Женька лилипуты смотрели, как на камикадзе. Он, еще не стащив нож, уже парил на небывалой высоте.

Положа руку на сердце, Пухарчук сам не верил в удачу этой затеи, но отступать было некуда, помочь мог только экспромт. Все ждали от него подвига.

О часе операции было сообщено всем палатам за завтраком. Женек не проглотил манную кашу и не выпил компот — волновался. Всю ночь он просидел во сне на горячей сковородке, а раскаленное масло шипело и брызгалось, обдавая его с ног до головы. Потом его порубили на мелкие кусочки вместе с петрушкой и репкой, и баба Паша громким ворчливым голосом, опуская кусочки в дымящийся бульон, говорила: «Будет знать, как нож красть».

Сон был ужасным, но еще ужаснее было то, что ему предстояло сделать. Женек мучительно искал выход, что лучше: сказаться больным, отказаться от бредовой затеи или… Ничего толкового в голову не приходило, и тогда Женек сделал то, до чего не додумался бы ни один мудрец. Важен не столько поступок, сколько память о нем, а воспоминания обрастут такими подробностями, что никто и не вспомнит, было ли это на самом деле.

…Ведь Эдик из Красноярска стащил не три пачки киселя, а одну! Об этом Пухарчуку совсем недавно рассказал Серега из восьмой — за то, чтобы Женек взял его в дело. Единственное, чего не знал Серега, так это то, что пачку киселя Эдику принесла бабушка, которая по просьбе внука «тиснула» ее с кухни, заговорив бабу Пашу, а в остальном все было чистой правдой. И Женек, совсем не ведая того, пошел проторенной дорогой.

Пробегая мимо кухни, он бросил свернутую записку, которая угодила прямо на плиту перед бабой Пашей. Записка уведомляла, что Пухарчук, из третьей, хочет украсть кухонный нож и что он это сделает перед обедом.

— Я вот сейчас этого Пухарчука! Да прямо в котел! — задрожала клиника. Женек еще не успел добежать до палаты, как к нему со всех ног мчались Серега из восьмой и Жоржик из пятой со страшным известием о раскрытии заговора. Теперь уже лавры героя никто не мог отнять у Женька. Не он виноват, что их предали, а вот предателя надо немедленно найти и строго покарать. Пухарчук начал выступать в роли неумолимого судьи, проводя со своей свитой допрос с пристрастием. Распутать такое сложное дело было нелегко. После очередной клятвы: «Чтоб я не вырос!» — Женек скептически покачивал головой, чесал за ухом и как-то нехотя говорил:

— Хоть ты мне и друг, Василек, но правда дороже…

— Да чтоб я не вырос!

— Странно…

Допрос святой инквизиции был детской забавой по сравнению с тем, что устраивал Пухарчук на судилище. Лишь известие о том, что Женька через два дня выписывают из клиники, не заставило лилипутов признаться в предательстве.

Женек лежал с закрытыми глазами и представлял, как он вдруг приедет сюда снова через несколько лет -на операцию. А после операции он вырастет сразу… На сколько метров — Пухарчук решить не успел, потому, что к дверь постучали и в палату вошли мужчина и женщина.

Женщина была около метра пятидесяти росту, с наивными голубыми глазами трехлетней девочки, толстенькая, с кривыми короткими ножками, с пухлыми ручками, пепельно-седые волосы были уложены в высокую прическу. Говорила женщина мягко, с выражением, но иногда где-то там, на задворках, проскальзывала наигранность. Ей исполнилось шестьдесят лет, хотя выглядела она моложе; всегда куда-то спешила, чуть вперевалочку перебирая короткими ножками, чем-то напоминая маленького черепашонка, устремившегося к морю за убегающим отливом.

Елена Дмитриевна Закулисная стояла напротив кровати Пухарчука и внимательно его рассматривала. Чуть сзади стоял ее сын — Владимир Федорович Закулисный. Он был на несколько сантиметров выше своей маман, толстенький, кругленький, с такими же кривыми ножками и огромным животом, на котором еле сходилась рубашка. Это была точная копия своей матушки и покойного папочки — Федора Ивановича Закулисного, создателя «черного театра». Владимиру Федоровичу было тридцать пять лет, он недавно развелся с третьей женой и собирался жениться на четвертой.

— Женечка! — после внимательного осмотра ахнула Елена Дмитриевна, всплеснув руками.

Потом, как бы не веря своим глазам, покачала головой и мелкими шажками засеменила к Пухарчуку.

— Евгений Иванович Пухарчук? — участливо спросила она у него. — Я не ошиблась, Женечка?

— Правильно, — пискнул Женек. — Это я… Пухарчук.

— Здравствуй, — ласково сказала она. — Меня зовут Елена Дмитриевна Закулисная, а это мой сын — Владимир Федорович, — показала она рукой на сына.

Владимир Федорович изобразил на своем пропитом, трясущемся от напряжения и желания похмелиться лице что-то очень похожее на улыбку африканского льва. Сказать он ничего не мог, а только старался унять двухдневную дрожь. Мать поставила условие: выпьет до «того» — продаст представление.

— Женечка, — спросила Елена Дмитриевна. — Тебе когда-нибудь приходилось встречаться с артистами?

— Нет, — недоуменно пропищал Женек.

— А хотел бы им стать?

— Кем? — обалдел Пухарчук.

— Артистом! — с выражением воскликнула Елена Дмитриевна, высоко подняв над головой указательный палец. — Артистом!

Пухарчук знал, что иногда отсюда попадают или в цирк, или в филармонию, хотя при нем набора еще не было. А вот теперь ему предлагают стать артистом!

— Ты будешь играть на сцене, ездить по разным городам, — увлеченно рассказывала Елена Дмитриевна. — Тебе будут дарить цветы… Женечка, ты представляешь, что такое для артиста аплодисменты? Известность? И у тебя есть шанс стать артистом! Мы разговаривали с врачами, они нам сказали, что ты самый веселый и подвижный мальчик. Женечка, ну как ты, согласен?

— Не знаю, — пролепетал Пухарчук. — Надо спросить маму.

Женька выбрали не сразу. Пересмотрели все фотографии, порасспросили врачей, медсестер, и не последнюю роль сыграл фактор «закрытая зона роста». Ко всему прочему у него имелся недурной музыкальный слух. Мать вызвали в Москву, поговорили с ней, и после долгих колебаний она дала согласие. Так в 17 лет Женек стал артистом Куралесинской филармонии.

Ресторан жил своей обычной, насквозь прокуренной и пьяной жизнью. Мальчики и девочки с нелепо распухшими личиками приценивались друг к другу… Они вызывающе громко смеялись, заглушая проскальзывающее иногда чувство неловкости, до умопомрачения много курили и швыряли окурки на пол.

Посетители посолидней держались особняком. Не в силах быть с ритмом на «ты», они, словно загнанная семья слонов, неумело топтались на месте и не бродили по залу в поисках знакомых.

Через час ресторан опустеет, агония бутафорского веселья затихнет, чьи-то родители будут напрасно караулить входную дверь, звонить в милицию, в «скорую помощь», знакомым и незнакомым в поисках своего желторотого, который, не успев чирикнуть, уже сорвал голос. У солидных посетителей есть железное алиби… они или разведены, или собираются это сделать.

Я весь вечер танцую с Гузель. Ей лет восемнадцать, худенькая, с красивыми ногами, распущенные волосы пшеничным облаком плывут над плечами.

— Как… неужели… — недоуменно шепчет она ярко раскрашенными губами, — неужели вашему лилипутику девяносто лет? И ты вместе с ним играешь на сцене?

— Я же сказал, что работаю администратором, но когда кто-нибудь из артистов болеет, то приходится.

— Вот это жизнь… — мечтательно протягивает девчонка, прислонившись ко мне. — Никогда не думала, что познакомлюсь с артистом.

Танец закончился, мы сели за мой столик. Ее знакомые мальчики с огромными розовыми ушами и квадратными плечами предупреждающе пускали дым в мою сторону.

— Твои знакомые? — спросил я Гузель. — Вместе учитесь или друзья?

— Так, — нехотя ответила она. — Тот длинный сегодня угощает.

Я внимательно смотрю на нее. Она — на меня.

— Уйдем отсюда, — прерываю я молчание.

— Хорошо, — соглашается она.

Ресторан корчится в объятиях сумасшедшего рока, а вместе с ним и его угоревшие завсегдатаи. Кое-как пробираемся между танцующими. Выходим… Большие глаза девчонки в темноте кажутся страшными и недоступными.

— Ты на меня за что-то обиделся? — вдруг доносится звук ее голоса.

— За что? — тихо недоумеваю я и не замечаю, как уже обнял Гузель. — У тебя был кто-нибудь? — с замираньем шепчу я.

— Нет…

Стремительно льнут губы, а моя страсть к этой девчонке превращается во что-то большее.

— Уже поздно, — говорю я, как-то по-отечески гладя ее волосы.

Гузель обвивает меня руками и пристально смотрит в глаза.

— Ты меня уже не приглашаешь… к себе? — спрашивает она выдохом и опускает глаза, замерев в напряжении.

Мне кажется, она сейчас заплачет, я полон благородства, рисуюсь уже больше сам перед собой. У нее на глазах блестят слезы и во взгляде сквозит благодарность… или (мне вдруг показалось) недоумение?… Последний долгий поцелуй, нет ни откровенности, ни страсти, прощаемся навсегда, неизвестно зачем встретившись…

Лоснящаяся от безделья рожа швейцара зырила на меня с нескрываемым злорадством.

«Ну что, мальчишка, пролетел? — таращились на меня его заплывшие глазенки. — Вот и меня „капусты“ лишил».

Не успел я зайти к себе в номер, как телефон забился в продолжительных конвульсиях.

Звонил Виктор Левшин, или попросту — Витюшка, как он сам любил представляться. Витюшка работал в «черном» на сцене и администратором, был выше среднего роста, несколько худоват, его лицо казалось продолговатым и узким, с длинными густыми черными волосами, пушистые усы свисали над суетливым ртом, нос после одного курьезного случая нахально и крупно глядел чуть вправо. На жизнь Витюшка смотрел исключительно из окон ресторана, который был его домом, обслуживающий персонал — родней, а посетители — благосклонными зрителями, сквозь пальцы взирающими на его самые дурацкие выкрутасы. Обидеться на него было невозможно, Левшина тут же прощали, любили и уводили.

Короче, это был мой друг, который в любой момент мог меня предать, за кабацкую шлюху бросить в беде, оклеветать и тут же отречься от своих слов. Он это знал прекрасно, так же, как и я. Что и говорить, дружба — прекрасная штука, особенно когда знаешь, на что способен друг.

Сейчас этот неугомонный орал в трубку, чтобы я был готов к встрече.

— Что надо? — спросил я, открывая дверь. Рядом с Витюшкой, обняв его за талию, стояла накрашенная толстая девица, в которой я без труда узнал Люси из ресторана.

— Один? — удивился Левшин. — Не понял, ты же с крошкой ушел.

— Не твое дело, — оборвал я его.

Люси поставила на стол коньяк и вынула из сумочки бутерброды. Она то и дело над чем-то смеялась, не выпуская сигарету изо рта. Я молча смотрел на приготовления. Потом перевел взгляд на коньяк и подмигнул Левшину. Витюшка довольно рассмеялся. Все ясно — обычный вариант подкрутки: «Не каждый день с артистами встречаешься, давай колись!»

— Не скучно одному? — спросила Люси. — Куда ж ты Гульку дел, не пошла, что ль?

— Тебе какое дело?! — обозлился я. — Рано девчонке по кабакам да по гостиницам шляться!

— По кабакам, по гостиницам! — зашлась она смехом. — Это Гулька-то?!

Люси прямо выворачивало от смеха. Я начал понимать причину ее веселья. Ужасно захотелось врезать ей затрещину.

Витюшка и Люси, не обращая на меня никакого внимания, принялись целоваться взасос. Я налил себе стакан коньяка и залпом выпил. Потом еще, еще…

Кто— то дышал перегаром в самое лицо, и жаркие слезы сначала жгли щеки, а уж потом медленно стекали вдоль моей шеи ручейком несчастья на грудь. Чьи-то пальцы иступленно и жадно метались и запутывались в моих волосах, а в ушах стоял стон, мольба:

— Евгеша, милый, ну скажи… скажи еще…

— Прочь! — взвыл я, вскакивая с кровати и отталкивая от себя призрак.

А это был не призрак и не виденье… просто официантка Люси.

— Ну скажи мне еще раз, ведь я этого больше никогда не услышу! — схватила она меня за ноги и прижалась к ним мокрым лицом.

— Что сказать?! — орал я.

— Скажи мне, что ты меня любишь…

Она сорвала с ушей золотые клипсы, вырвала с мясом бесформенные золотые болванки с пальцев и теперь протягивала мне целую пригоршню золота. — Скажи… что тебе стоит? Я тебе все отдам…

Этот кошмар длился еще несколько минут. Потом она спрятала золото в сумочку и торопливо оделась. Закурила и равнодушно посмотрела на меня.

— Испугался?

— …

— Слушай, — произнесла она дрожащим голосом, выгребла из сумочки украшения и подбросила их на ладонях. — Здесь несколько тысяч. За одно только слово. У вас же рубля за душой никогда не бывает, у артистов, а я тебе сразу несколько тысяч! Соглашайся! Скажи мне, что говорил сегодня ночью, и это золото — твое!

Я измученно молчал.

— Кого же ты так любишь, милый? — прошептала она, внимательно вглядываясь мне в глаза. — Еще ни один кобель не сказал мне за всю жизнь и сотую часть тех слов, которые ты сегодня наговорил. Какая она счастливая… А кто же мне скажет хоть одно ласковое слово! Да что я, не человек?! Неужели я не имею права на счастье! Ты даже за золото испугался сказать всего-то одно слово… люблю! — упала она в истерике. — Всего-то пять букв…

В тот же день я заехал Витюшке в ухо, хотя явно был неправ. Сам его выгнал, хотел открыть незнакомому человеку душу. Открыл…

Я познакомился с Пухарчуком, когда ему было двадцать лет. Он уже выступал на сцене три года и изрядно поднаторел в своей роли. Как ни странно, заключение врачей: «закрытая зона роста» — осталось только на бумаге. Словно в насмешку гипофиз подбрасывал Женьку из года в год подачку, а за несколько последних месяцев он так вырос, что от Закулисного его отделяло сантиметров пятнадцать.

— Это же не лилипут! — грохнул себя по животу от удивления Закулисный. — Это же… черт знает что такое!

Собравшиеся в сентябре после трехмесячного перерыва артисты «Мойдодыра» удивленно разглядывали своего собрата по искусству. Это уже был не тот Женек, которого они знали, а что-то округлившееся, повзрослевшее, да еще и с заметным брюшком.

Закулисный стоял и не находил слов, чтобы выразить свое возмущение. Здесь была ярость и на негодяев-врачей, которые надули его и подсунули дефективного лилипута, и на Женька, который знал, что растет, но никому об этом не говорил, и на самого себя, что не предусмотрел этого: были же раньше случаи.

— Метр тридцать пять! — взвыл после обмера Пухарчука Владимир Федорович. — Ты куда растешь, скотина, я тебя спрашиваю?

— Никуда, — пролепетал Женек. — Никуда…

— Почему раньше молчал?! — затопал ногами Закулисный. — Почему не дал из дома телеграмму? Ты же не подходишь к роли?! По-твоему, грязнуля в «Мойдодыре» — это восьмиклассник, который не умывается по утрам? Посмотри на себя! Ты разве хоть на грамм похож на лилипута? Ты скоро меня перерастешь!

В своем благородном негодовании Закулисный проклял всех медицинских светил, а самого Пухарчука предал анафеме.

— Если еще подрастешь на несколько сантиметров,

— подвел итог, — можешь прощаться со сценой!

Прощаться со сценой Женьку не хотелось, но и перестать расти было не в его силах. Поэтому он, как и раньше, продолжал втихаря глотать какие-то таблетки, прекрасно зная, что в этом сезоне его заменить некем, а что дальше будет — никому не ведомо.

Идти работать в филармонию меня уговорил Левшин.

— Парень! — орал он. — Три месяца отпуска, все лето свободно! У детей каникулы, а у тебя творческий отпуск! Крошки, кабаки, гастроли, ты не знаешь, что такое артист?!

— И так никогда дома не бываешь, — нерешительно возражал я.

— Что ты сравниваешь! — с жаром вопил Витюшка,

— Ты где-то там скитался никому не известный, жизнь постигал, а теперь дверь кабака пинком открывать будешь, заходишь, все крошки — твои, потому что ты — артист!

— Ты и вправду считаешь себя артистом? — усмехнулся я.

— Я в душе всегда был артистом! — подскочил Левшин. — Ты ж ничего не понял! Главное, что у тебя есть удостоверение, где черным по белому написано: «Куралесинская филармония — артист».

— Вспомогательного состава, — дополнил я.

— Пусть вспомогательного, — тут же согласился он, — а кто мне сможет объяснить, что означает «в/с», что это вспомогательный, а не высший? Парень, так ты будешь устраиваться?

— Буду, — согласился я.

— Ну-ка, скажи «лодка», — потребовал от меня Закулисный. Я сказал.

— А слышится «водка»! — радостно вскричал он. — Так говоришь, ты хороший парень? — спросил Владимир Федорович, обращаясь ко мне с таким видом, будто я действительно о себе такое говорил. Значит, сможешь работать администратором?

— Думаю, что смогу.

— Придется играть и на сцене, если кто-нибудь из артистов заболеет, так что тебя нужно вводить в «черное». Сможешь на сцене?

— Попробую… — пожал я плечами, приблизительно зная от Витюшки, в чем заключается игра на сцене в «черном».

— Левшин сказал тебе, сколько будешь получать? — спросил Закулисный.

— В общих чертах.

— Значит, так, — понизил он голос. — Ставка артиста вспомогательного состава — четыре рубля пятьдесят копеек со спектакля. Наш план — сто спектаклей за три месяца. Устраивает?

— Но я же буду работать администратором, а не на сцене?

— Администратор и руководитель — это все я, — высокомерно произнес Владимир Федорович. — Больше нам по штату не полагается. Будешь проведен артистом, а работать — администратором. И еще… с каждого заделанного тобой спектакля я плачу по два рубля пятьдесят копеек тут же наличными. Сделал четыре спектакля в день — получай червонец. Понятно?

Закулисный стоял передо мной чистенький, ухоженный, свежевыбритый, надушенный «Мечтой Франции», в черном кожаном пиджаке и тончайшего хлопка синей рубашке, с золотой толстой цепью на волосатой шее, с перстнем на пухлом пальчике, весь кругленький, кривоногенький и солидненький. От Витюшки я уже знал, что Закулисный два раза в год ездит к наркологу в Киев «кодироваться». И если это не помогает, то «вшивается». Сейчас в нем не было и намека на законченного алкоголика. Мы договорились…

Славный город Куралесинск невозможно представить без старинного здания филармонии с облупленной крышей, со скорбящими сфинксами между колонн и нелепыми щитами рекламы. Филармония — это сердце города, откуда начинается праздное шатание на «брод» — любимое место трепачей и бездельников, влюбленных и просто незнакомых людей.

Если вам вдруг придет в голову дикая фантазия подойти к служебному входу филармонии, где постоянно толпятся артисты, и прислушаться к разговору, не спешите сразу звонить в милицию. Нет, это не сбежавшие урки и не банда рецидивистов — это просто обыкновенные лабухи. Они тем и обыкновенны, что непосвященному кажется, будто все они сумасшедшие.

— Это такая лажа! — взмахивает вдруг руками в отчаянии франт в шикарной бабочке, объясняя что-то своим собратьям по искусству. — Лабаю, лабаю я, вот уже наступает кода, ну, думаю, сейчас, вот сейчас он выдаст!

— Ну? — кричат ему со всех сторон. — Ну?

— И ведь выдает! — хватается франт за голову. — Мой абсолют правого чуть перепонку не выдавил! — И опять на том же месте?! — кричит радостно кто-то из толпы.

— А на каком же?! — подтверждает трагично франт в шикарной бабочке. — Я ему говорю: «Имею вам сказать, что ноты — ваши враги! Имею вам сказать большее — вы мне смычок на три метра в ухо загнали, вы меня абсолюта лишили, кто меня теперь примет без слуха? Меня даже на похороны не возьмут барабан держать, а у меня двое! Они кашу с маслом берлять хотят! Еще одна такая лажа — и я разобью свой Страдивари о ваш лысый череп, хоть вы первая, а я вторая скрипка!

— Ему не на скрипке лабать, а гробы смычком распиливать! — волнуется сосед справа. — А на юбилее? Он же вместо ля бемоля… он же… да за это раньше совковой лопатой по рукам били!

Люди! Когда вам на улице славного города Куралесинска встретится вдруг франт в шикарной бабочке и с футляром в руках, то поклонитесь ему за всех нас до пояса и позавидуйте черной завистью, что вам не дано быть таким.

Это франт из симфонического оркестра. Все, что у него есть, он носит с собой, кроме фрака, который ему выдают на концерт, а потом отбирают.

Его жизнь — два измерения — скрипка и талант. Больше у него ничего нет. Завидуйте ему, он счастливее вас!

ЕМУ НЕЧЕГО ЖРАТЬ! Бабочка сделана не из колбасы! После репетиции он готов вылепить из дирижера скрипичный ключ, воткнуть его в одно пи-пи-кантное место и обломить. Он получает на двадцать рублей больше, чем кладбищенский сторож. Его смысл жизни — Музыка. Его пальцы длиннее и тоньше наших мизинцев в десять раз, а желудок вцепился в позвоночник голодными зубами мертвой хваткой. У него нет жены, а если есть — она тоже сумасшедшая, потому что, как и он, склеена из мажоров и миноров, если есть дети, то они — тоже сумасшедшие, но у них есть ничтожный шанс стать нормальными людьми — родиться без слуха!

Если мне кто-нибудь позвонит по телефону и скажет: «Евгеша, а я вчера ходил слушать Куралесинекий симфонический оркестр под управлением… ну как его… ну…» А если этот придурок еще вспомнит и фамилию дирижера, то можете не сомневаться — копченый лещ, таз пива, и я готов весь день сдувать пену с его кружки.

Мало быть рожденным — важно быть услышанным!

Ему нечего жрать, денег хватает ровно на столько, чтобы 500 раз двинуть смычком туда и обратно, жена сумасшедшая, но скорее всего ее нет, счастливый ребенок, если лишен слуха, и наконец…

ЕГО НИКТО НЕ ХОЧЕТ СЛУШАТЬ! Абсолютно никто! Скажите людям, что после концерта будут раздаваться бесплатные путевки на Гавайи, зайдите в медвытрезвитель и скажите, что пятнадцать суток заменяются часовым прослушиванием симфонического оркестра — после этого посмотрите на себя в зеркало.

Давайте быстрее вспомним себя! Не мы ли первые летим к розетке, когда диктор с милой улыбкой приглашает послушать симфонический оркестр под управлением, ну скажем, Васькина. Одна только мысль мелькает у нас в голове: «Быстрее, быстрее, как бы не опоздать, не дай бог еще услышать, под чьим управлением».

А эти ребята напрасно тянут сложнейшую увертюру, которую репетировали годами, дирижер в экстазе и от чувства гордости за свой слаженный коллектив беснуется за пультом… Но для кого?

Для Полета нужна чистая Душа, которая не измеряется рублями. В этой душе чувства — лавина, их чуть тронуть — и соль на глазах, и ужас в душе… Черная дыра — лажа по сравнению с этим сгустком энергий. Кто может показать мне человека с такой огромной и чистой душой? Где ты, ископаемый?… который, как на праздник, приходит в пустой нестоличный зал поклониться искусству и его нищим, но верным служителям. Где ты, рептилий? Где? Отзовись!

А кто же ты, периферийный лабух в шикарной бабочке? Кто тебя знает, кроме нескольких сумасшедших?

Ты боишься Земли — твоя родина Космос, ты боишься приземлиться, боишься оказаться лицом к лицу с реальностью, и поэтому твоя жизнь — вечный Полет, который никому не нужен, о котором никто не хочет знать, который не приносит план филармонии и который никогда не сделает твою жизнь такой же красивой, как твоя бабочка.

И сколько же суждено тебе еще летать с поднятой головой, с окладом кладбищенского сторожа и двадцатирублевой подачкой за вредность, чтобы пробить путь к осоловевшим сердцам людей…

Лабух симфонического оркестра! Борись за наши души, тебе ничего больше не остается, этим ты спасаешь и свою!

Каждый эстрадный коллектив в Куралесинской филармонии — это государство в государстве. Здесь можно понять все или ничего.

— Я восемь раз видел северное сияние из-за двух непорванных билетов, которые нашли КРУшники у меня в кармане! — так говорит Яков Давыдович Школьник. — Имею вам сказать больше! Я понял размеры этого зрелища и как оно делается! Я сорок лет организовываю концерты. Желаю сказать еще. Я видел, как валят лес, и даже несколько лет помогал этому негативному явлению. Я — защитник природы! Но и это тоже было шикарное зрелище, и я понял его до конца. Но кто мне может объяснить, как делаются зрелища в Куралесинской филармонии, если я, проработав сорок лет администратором, до сих пор этого не знаю!

Так говорит Яков Давыдович Школьник — милейший человек, пятидесяти восьми лет от роду, невысокий, с белым пушком на висках и мраморным черепом, — администратор рок-группы «Чертог дьявола», непостижимый балагур и любимец Куралесинской филармонии, с которым напрасно соперничают его друзья — Веня, Гудок и неизбежное зло, которое имеется в любой артистической богадельне, — Горох.

Веня и Гудок — пожилые администраторы, но любящие искусство до известных пределов.

— Хочу вам сказать, что за искусство надо страдать! — так начинает Яков Давыдович свою речь, когда они собираются вместе.

— Веня, у тебя еще есть шанс, я соберу тебе передачку, но только сделай за меня левый концерт по своим билетам, не уноси их в могилу!

Веня, щупленький администратор сборного коллектива (солянки), пугливо осматривается по сторонам, но видя, что незнакомых лиц нет, делает страшное лицо и, обращаясь к Гудку, важному, шикарно и безвкусно одетому администратору танцевального коллектива «Этот мотылек», пищит, хватаясь за голову:

— Гудок! Что говорит этот человек! Что он кочумает? Он построил Вене при жизни памятник и хочет его посадить при жизни в тюрьму! Он собирается кормить мою семью в столовой из консервной банки, а мне десять лет носить передачку из вареных картофельных глазков!

Гудок взмахивает огромным кулаком, на котором нанизан рубин в золотой оправе, и рычит:

— Мы его убьем, Веня! Ему не придется выковыривать картофельные глазки для передачки, но неужели ты действительно хочешь унести концертные билеты с собой в могилу? Твоя семья не будет черпать гороховый суп из консервной банки и закусывать его килькой, если ты поделишься половиной со мной! Веня, зачем страдать от искусства — пусть оно страдает от нас!

Концертные билеты — это излюбленная тема администраторов. Двадцать лет назад кто-то прогнал лажу, что Веня тиснул у государства на сто тысяч концертных билетов. КРУшники пять лет крутили Веню, но ничего от него не добились. Толком же никто и ничего не знал, даже друзья. По правде сказать, их дружба постороннему человеку покажется несколько странной. Втирали друг другу импортные тряпки, портили «кусты» (село или город, где предстояло работать коллективу) и гнали за глаза друг про друга, что только в голову взбредет. Вне конкуренции, конечно, был Яков Давыдович.

Осмыслить содеянное Школьником до конца было невозможно. Наверно, и он сам не оставался исключением. Яков Давыдович завозил неоднократно артистов не в те города, приезжал не с теми договорами, путал часы и дни, но как-то получалось, что в самый последний момент, когда разъяренные артисты заносили над ним инструменты, все кончалось благополучно, коллектив выполнял норму — и жизнь продолжалась, на удивление самого Якова Давыдовича.

Бенечка — сын Школьника. Это рыжее убожество было совсем лишено слуха, в очках и… непонятно в кого?… длинное!… лабало у Вени в «солянке».

— Бенечке это подойдет, — умиленным голосом протягивает Яков Давыдович, когда покупает у филармонических модников очередную «вещь».

Как правило, это такая лажа, что Бенечка испускает длинный вопль и убегает от папы в завтрашний день, вцепившись в кларнет зубами.

Школьник, как ни в чем не бывало, тут же удваивает цену «вещи», и начинается коммерция (про эту хохму вся филармония знала прекрасно). Он полдня ходит с загадочным видом и, отозвав кого-нибудь в сторонку, говорит:

— Только для вас, Сережа, имею вещь… вещь! — прибавляет он со значением.

Сережа или Коля критически осматривают вещь, не понимают, почему так «дешево», — отвечают:

— Яков Давыдович, вы знаете, я не могу смотреть, как дурачат людей. Если бы мне эта вещь подошла, я бы вырвал ее у вас с руками. Не грабьте себя. Веня хотел купить точно такую же вещь… вещь!… — добавляет он таинственно, — на двадцать рублей дороже. Думайте и не говорите, что не слышали.

— Сережа, вы меня знаете, такое не забывается! — убегает взволнованный Школьник.

Через полчаса он взволнован еще больше, и, пробегав остальные полдня с «вещью», Яков Давыдович начинает понимать, что в филармонии такими башлями, чтобы сделать себе шикарную покупку, никто не располагает.

Горох Анатолий Юрьевич. Вечный «хвост», тридцати трех лет, основная специальность — грузчик-философ из разочаровавшихся физиков-ядерщиков. Среднего роста, с величественной, вечно потной залысиной и окладистой бородой, Горох переработал почти во всех коллективах филармонии, временно с ними расставался за неумеренное питие, снова возвращался и снова увольнялся. Никто не мог точно сказать, работает Горох в данный момент или нет.

Последней пристанью для сбыта вещи был Горох.

— Толя, вы знаете, как я вас люблю, — морщится Яков Давидович, — но надо меньше пить.

— Яша, — задумчиво произносит Горох. — За все время нашей дружбы вы мне ни разу не налили. Почему вы не мой папа, а я не ваш Бенечка? Почему, когда вы меня учите жить, я вас не бью линейкой по ушам, а слушаю, открыв рот? Все потому, что вы знаете, как я вас уважаю… займи треху!

— Треху?! — дурным голосом кричит Школьник. — Еще вчера я мог занять вам все пять рублей, сейчас мне хочется берлять, но рыбья котлета для меня непростительная роскошь! Толя, посмотрите на мое лицо… я восемь раз видел северное сиянье, но никогда не был так голоден, как сейчас. Откуда в вас такой цинизм?

— Яша, — чешет лоб Анатолий Юрьевич. — Что вам из-под меня нужно? Ваша вещь стоит ровно в пять раз дешевле, чем вы хотите за нее получить. Минусуйте из этой суммы моих десять процентов чаевых и не говорите после этого, что вы стали меня меньше любить.

— У меня был друг! — хватается за сердце Школьник. — Я защитник природы!

— Яша, фильтруйте текст, вы меня продолжаете любить или нет?

В конце концов Горох умудрялся продать эту вещь за непонятную им обоим цену.

В этом кругу руководителей, лабухов и администраторов всегда пахнет деньгами, вином и весельем. Кто-то уезжает, кто-то приезжает, кто-то не выполнил норму, кому-то недоплатили за концерт.

Эти лабухи не носят шикарных бабочек, но их руководители носят огромные животы и кожаные лапсердаки, поигрывая каратами на пальцах-сардельках. Они знают, как делать деньги, знают, что такое бессонница с молочным поросенком в животе.

Три кита, на которых держится искусство, — Голод, Талант, Случай.

В этой филармонии талантам не место. Случая не будет. А умереть с голода не дадут.

— Брось ты этот «Мойдодыр», — буркнул Горох, которого я знал еще с незапамятных времен. — Иди к нам в «Чертог дьявола» грузчиком, а хочешь, будешь Яше помогать. Яша, — повернулся он к Школьнику, — возьмем к себе моего друга?

Так я познакомился с Яковом Давыдовичем, который гут же чуть не втер мне какой-то допотопный метроном.

— Толя! — воскликнул Школьник. — Вы знаете, как я отношусь к вашим друзьям, но у меня нет с собой трех рублей, вот если б вчера, вчера для вас был открыт счет в моем сердце.

Узнав, что я не претендую на его место и не собираюсь у них работать, он одолжил Гороху двадцать шесть копеек.

— Имею вас спросить, — слегка дернул Яков Давидович меня за ухо, когда мы познакомились с ним поближе. — Зачем вам это нужно? Разве вам хочется вздрагивать по ночам и просить стакан воды у прокурора? Сходите посмотрите на городскую тюрьму, посидите на кладбищенской скамейке и подумайте над этим вопросом. Ответ для вас давно готов, готов ли ваш вопрос? Но хочу заметить, что даже я не могу сформулировать правильно вопрос на готовый ответ. Администратор — это что-то жалкое и величественное, божественное убожество для получения оплеух от зрителей, а иногда… — добавил он после паузы, — и от артистов…

Горох, который незаметно подошел к нам, весело рассмеялся.

— Толя, — отчаянно воскликнул Школьник, хватая его за руку. — Сколько меня били… Толя… вы меня знаете, кроме приглашения к прокурору на кофе, я ничего не боюсь, но и мне становится страшно, когда на одно место бывает продано восемьдесят билетов. Где мне найти такого человека, — скатилась слеза по розовой щеке Школьника, — который сумеет объяснить зрителям, что вы с этого ничего не имеете и что они не должны верить своим глазам! А после оплеух пожелать им приятного вечера. Не лезьте в эти дела, Евгеша, — грустно проговорил Яков Давыдович, — а впрочем, — тут же улыбнулся он своей озорной улыбкой, — вы же у Закулисного, тогда вам бояться нечего, он и администратор, и руководитель, он билеты сам получит, вам остается их только разбросать — и все. Но на этом бутерброде не будет масла, башли не разорвут в клочья ваши карманы, они прошелестят мимо.

— Как мимо? — поинтересовался я.

— Мимо — это когда отрезаешь кусок хлеба, открываешь холодильник, а он пуст, и масла не на что купить. Это простые вещи, их надо знать. Голодный желудок и здоровые нервы, хуже, когда наоборот. Толя, вы не знаете, но это между нами… Веня спит ночью только по два часа.

— Воровать надо меньше, — хмыкнул Горох. — Нашли чем удивить.

— Толя, — поморщился Яков Давыдович. — Вы интеллигентный грузчик, мне с вами приятно иметь дело, но зачем так про Веню? Он святой человек, он ни разу не ездил на гастроли в Сибирь! Все, что он сделал, — это похоронил концертные билеты в своем семейном склепе.

Когда Школьник начинал рассказывать об оплеухах, полученных от зрителей, его глаза сияли от восторга, но когда ему напоминали, что приходилось получать и от артистов, он делал скорбное лицо и восклицал:

— Мой Бенечка никогда бы не посмел поднять руку на старших.

О последней затрещине, которую он схлопотал от артистов «Чертога дьявола», мне поведал Горох. Им предстояло отлабать пять концертов в Россошанском районе. Школьник организовал зрелище и повез артистов на концерт.

— Что такое Куралесинская область? — простирает руки к небу Яков Давидович. — Это пять Швейцарии, а между ними можно рассовать все острова Океании. Это край, где жители ориентируются на местности, словно дикие утки, по инстинкту! Они не знают своих дорог, но вопреки всякой логике попадают туда, куда им нужно. Легче разобраться в извилинах мозга, чем в непроходимых дорогах Куралесинской области.

От райцентра Россошь до колхоза «Нива», где готовилось последнее выступление, было тридцать километров. Школьник с видом заботливого хозяина поглядывал на колхозные поля, которые бросались в окна автобуса спелой рожью, и радовался жизни.

— Куда? — спросил Иван, водила филармонии. — Прямо! — важно отозвался Школьник.

Дороги пересекались, расходились в стороны, но штурман держал нос по ветру. Прошел час. Колхоза нет…

— Куда? — спросил равнодушно Иван.

— Прямо!

Водила знал Школьника лет двадцать пять. Замкнутый, крепкий мужик, он прекрасно знал, что от судьбы все равно никуда не уйдешь, и поэтому на его лице не дрогнул ни один мускул, когда и еще через час колхоза «Нива» не оказалось на месте.

— Яков Давыдович, вы знаете, как мы вас уважаем,

— нервно зачесался ударник Вася. — Так постройте нам колхоз за тем бугром. Горох, — обратился он к Анатолию Юрьевичу, — это твой друг, мы ехали по прямой два часа, мы уже в другой области, почему ты не посоветовал ему свернуть вправо?

— Или влево? — отозвался басист Лева.

— До конца моей дружбы у Яши остался еще целый час, ровно столько, чтобы доехать до колхоза, — вздохнул Горох. — Где колхоз, Яша? Выньте его из-за пазухи! Куда вы его дели?

— Не мешайте мне думать! — схватился за голову Школьник, разбираясь в записях. — Ну, конечно! -^ подпрыгнул он с загоревшимися глазами. — Я же сказал, чтобы вы свернули у той березы! — крикнул он Ивану.

— Ничего ты мне не говорил, — безразличным голосом буркнул Иван.

— Полный назад! — замахал руками Яков Давыдович.

— Вася, Толя! Вы слышали, что говорит этот человек? У меня память лучше фотоаппарата!

Но его никто не слушал. Все боялись за свое будущее и угрюмо погрузились в молчание. Школьник уткнулся головой в лобовое стекло и пожирал глазами дорогу. Ни одной встречной машины, ни одного человека или повозки. Район вымер. Солистка «Чертога дьявола» всхлипнула…

— Я так и знала! — простонала Майка. — В этой проклятой филармонии по-другому просто быть не может! Вы плохой человек, Яков Давыдович! Я только второй месяц замужем, а вы… Почему вы не на пенсии?

— Майя, солнце мое! — воскликнул трагично Школьник, протягивая к ней руки. — Я старый больной человек, не надо слез!

— Куда? — оборвал его Иван. — Еще один час прошел.

— Стой! — закричал Яков Давидович. Он выбежал из автобуса, обежал его несколько раз, поставил портфель на перекресток двух дорог и устремил горящий взгляд за горизонт. — Сворачивай налево! — после недолгих раздумий махнул он рукой Ивану.

Автобус доехал до Школьника, свернул налево, несколько раз сморкнулся, дернулся и затих.

— Приехали, — зевнул Иван. — Бензин кончился.

— Что вы такое говорите! — схватился за баранку Яков Давидович, отчаянно дергая ее в разные стороны.

— У нас концерт!

— Меня муж будет ждать! — закричала Майка.

— Вы что, не понимаете? — толкал Школьник Ивана.

— У нас концерт, а ее муж будет ждать! Майя может потерять голос!

— Я могу потерять мужа! — заплакала Майка. — Плевать я хотела на голос! Я мужа люблю…

— Яков Давидович, — пропищал соло на гитаре Качалов. — За что вы нас мучаете? В прошлый раз вы нас привезли в клуб, где никогда не слышали про электричество. Яков Давыдович, электрогитары питаются от тока! Посмотрите на меня, разве я похож на оперного певца? Почему я должен петь без микрофона? В клубе не было даже крыши, слова песни улетали в бездонное небо, не долетев до первого ряда!

— За какие грехи вы заставили нас разучивать с колхозниками народные песни и водить хоровод? — мрачно прогудел ударник Вася. — Мы рок-группа, а не русский хор. Горох, ты его друг, и ты с нами не водил хоровод, спроси Яшу: мы здесь погибнем?

— Вы не знаете, что такое зритель! — ужаснулся Школьник.

— Яша, — поднялся Горох, — народ хочет отлабать последний концерт, поберлять на шару в колхозе и подрушлять на кроватях у себя дома. Скажите, профессор, они могут надеяться?

Иван вдруг скорбно произнес:

— Машина. Может, бензином поможет.

— Что говорит этот человек? — пожал плечами Школьник. — Иван, вы бредите? Мы в России, а не в пустыне, у меня есть отличные таблетки от миражей.

Иван печально вздохнул… а в клубах пыли приближалось что-то железное, громыхающее и уж наверняка заправленное бензином.

— Стой! — заорал Школьник, кидаясь под колеса. — Стой!

Пыль осела, и все увидели ассенизаторскую машину. Могучий шланг, словно хвост дворняжки, был небрежно, эдак форсисто, зачесан за ухо кабины.

— Уйди с дороги! — показался перепуганный вихрастый мужичок с ожесточенным лицом. Христом Богом прошу! — давил он на газ.

— Стой! — повиснув на рогах машины, кричал Яков Давыдович. — Сегодня я башляю!

Словно два самца в брачный период, начисто забыв о времени, они ревели, оглушая друг друга, но как и ожидалось, трепетная, с неискусанными розовыми коленками Виктория досталась Школьнику.

В кабине что-то булькнуло, дверь открылась, и вихрастый мужичок чуть слышно прохрипел сорванным горлом:

— Уйди… Христом богом прошу… — Это был писк суслика во время бури. Это была окончательная победа, о которой Школьник еще не знал.

— Стой! — повиснув на самой высокой ноте, бил Яков Давыдович портфелем и головой по капоту машины.

Вихрастый водитель вылез из кабины, подошел к нему и прохрипел в самое ухо:

— Ну что тебе от меня надо?

— Отвезите, у нас концерт! — ударил Школьник головой в грудь водителя. — Вы не знаете зрителя!

— Да ты посмотри, что я везу, — в ответ ударил его головой в грудь мужичок, показывая рукой в сторону шланга и цистерны.

— А я что везу? Я что, по-твоему, везу! — отчаянно махнул рукой Яков Давидович в сторону «Чертога дьявола».

Мужичок был сражен наповал. Он с мольбой посмотрел на Школьника и жалобно прошептал:

— Слышь-ка… ну отпусти ты меня… у сына свадьба скоро…

— Вы должны любить искусство!

Шофер чувствовал, что сходит с ума, и если бы не Иван, трудно сказать, чем бы закончился для него этот разговор.

— Земляк, — сказал Иван. — Выручи бензином.

— Бензином? — радостно прохрипел водитель. — А у меня всего два литра осталось, только до гаража добраться… ну, я поехал.

— Держи жлоба! — схватился Яков Давыдович одной рукой за ускользающую добычу, другой — за сердце.

— Яша, — сказал подошедший Горох. — Я знаю, что до революции вы занимались французской борьбой, что вы хотите сделать с этим несчастным? Отпустите его, он не тренировочная кукла… Вам повезло, что я подоспел вовремя, — повернулся Горох к шоферу. — Скажите, в какой части географии мы находимся? И далеко ли отсюда колхоз «Нива»?

— Если напрямки, то километров десять, а потом вправо за леском и будет, — махнул мужичок рукой в ту сторону, откуда они недавно приехали.

— Добросьте нас до колхоза, — попросил Горох, — я же вам жизнь спас. Мы вас там заправим бензином.

Шофера заломали, но ни у него, ни у Ивана не оказалось троса, а веревки, которые имелись у Гороха в инструменте, буксировки не выдерживали. Школьник подошел к машине и начал ее внимательно осматривать.

— Яша, — приблизился к нему Горох. — Вы это серьезно? Уж не хотите ли вы нас… прокатить в цистерне, а сами прокочумать в кабине?

— В кабину никого не пущу! — прохрипел мужичок, пятясь к двери машины. — Там негде!

И действительно, место рядом с водителем доверху было чем-то заставлено и покрыто грязной рогожей.

— Милейший! — принюхался Горох. — У вас что здесь, спиртзавод на колесах? Сейчас за самогон сажают!

— У сына свадьба через три дня, — обмяк водитель, — а на водку где же денег наберешься?

— Значит, довезете до «Нивы»? — закричал всполошившийся Школьник. — Ваш самогон — наш зритель! Вы должны любить искусство!

Появление бродячих музыкантов средневековья с мартышками и шарманками, наверно, меньше удивило бы колхозников, чем появление рок-группы «Чертог дьявола». Триумф был полнейший…

На подножке, возле водителя, стоял насквозь пропыленный Школьник, с другой стороны прицепился чумазый Горох, на кабине громоздились барабаны с ударником Васей, стереоколонки с гитарами свисали по обе стороны цистерны вместе с Качаловым и Левой, которые каким-то чудом удерживались за веревки, паря в воздухе, как воздушные акробаты… Майка, закрыв лицо платком и руками, усевшись сзади цистерны на шланг, завершала шикарное зрелище.

— Это сейчас так модно, — вот и все, что сказал какой-то современный дед, сняв с головы картуз.

Сельская молодежь даже не пыталась дать объяснение этому зрелищу. Она молча и безропотно принимала веянье моды.

— Ретро, — добавил еще дед, видимо, вспомнив полюбившееся словечко.

Какая— то женщина в белом платочке, не выдержав напряжения, заголосила:

— Родненькие, да что же это такое!

К ней вдогонку сразу же присоединилось еще несколько женских голосов, в одном из которых без труда узнавалось сопрано Майки. Мужики стояли, сняв картузы, бабы жалостливо голосили, парни и девки, одетые по случаю во все модное, испуганно переваривали увиденное. Майка, сорвав платок с лица, подбежала к Школьнику и закатила ему пощечину. Артисты солидарно промолчали.

— Яша, — почесал залысину Горох. — Вы знаете, как я вас уважаю, но вы это заслужили.

— За что?! — ужасным голосом вскричал Школьник. — Я сорок лет в искусстве! Майя, сердце мое, я подам на вас в суд!

— Подавайте! — удовлетворенная местью, прошипела Майка. — Я беременная, меня любой суд оправдает. Меня муж бросит, если узнает, что я на говночистках езжу на концерты!

— Концерт прошел на ура! — любил вспоминать Горох. — Отлабали так, что не хотели отпускать. Майка пожаловалась со сцены на Яшу и его зверства — и колхозники лишили его фуршета. Я никогда не слышал, чтобы так пела Майка. Я не помню, чтобы нас так где-нибудь угощали. Колхозники устроили на берегу реки пир, и мы до утра пели песни, читали стихи и квасили. Яша сидел в кустах и клянчил у меня куриную ножку, чтобы не умереть с голоду. Председатель признался Майке в любви и поклялся вызвать Яшу на дуэль. «Вы не знаете зрителя!» — жаловался мне из кустов Школьник… Как нас провожали! — продолжал Горох. — И никто не хочет понять, что, если бы не Яша, ничего бы и не было… Бедный Яша, он и сам этого не понимает.

Артисты «Мойдодыра» после летнего перерыва готовились к очередным гастролям.

Я видел, как Закулисный обмеривал Пухарчука и как остальные с удивлением его рассматривали.

Маленький носик на широком бледном лице Женька был чуть вздернут, волосы, словно пучок соломы, всегда растрепаны, и, как ни старался Пухарчук их зачесывать, на его большой, непропорциональной туловищу голове все равно пялился плешивый пятачок. У него появилось заметное брюшко, которое он напрасно пытался скрыть.

Закулисный Владимир Федорович — руководитель и администратор. Его маман — Елена Дмитриевна. Ирка — бывшая продавщица овощного магазина, в данный момент прима в «черном», будущая жена Закулисного. Она была выше Владимира Федоровича на две головы, худая, гибкая, с длиннющими ногами, черные густые волосы доходили ей до пояса. Глаза на узком лице (в которых никогда не поймешь, что творилось) были большие, зеленые, с малахитовыми прожилками. Это, так сказать, семейное трио — костяк.

Единственным артистом с высшим театральным был Коля Видов. Он раза три или четыре поступал в институт искусств, пока приемная комиссия не сдалась на милость победителя.

— Может быть, мы ничего не понимаем? — покачали они головами. — Черт с ним, пусть учится.

Видову было двадцать семь лет, высокий, с квадратным широким лицом, на котором временами появлялась русая борода. Он был женат на женщине много старше его, имевшей двух взрослых детей, которых Коля усыновил.

— Была нужна прописка, — как мне потом объяснил Левшин.

Видов считал себя великим, пока еще не признанным артистом, впрочем, как и все, кто работает на этой ниве. После окончания института его пригласили в ТЮЗ, где он получал оклад лабухов симфонического оркестра, но, не выдержав упреков жены и замечаний режиссера, переметнулся к Закулисному. Здесь было тепло и сытно, хотя и однообразно. Он играл на сцене под фонограмму Мойдодыра и крокодила Гену. Говорил всегда баском, с апломбом, при этом жестикулируя, словно на выпускном экзамене в институте.

Видов с Пухарчуком получали по девять пятьдесят с концерта как артисты разговорного жанра. Остальные артисты вспомогательного состава, игравшие в «черном», получали по четыре пятьдесят, зверски им завидовали и ни в чем себе не отказывали.

Больше всего на этот счет волновался Петякантроп, так называл Женек Петю Горе, за что тот собирался когда-нибудь его расплющить.

С фигурой кулачного бойца, под два метра росту, Горе на грудные мышцы ставил стакан с водой и мог пройтись с ним, не расплескав. Натруженные могучие руки доходили до колен, и, глядя на его страшные кулачищи, хотелось тут же подойти и за что-нибудь извиниться.

Но что касается рожи… Под узким лбом с выпирающими надбровными дугами были посажены маленькие черные глазки, кожа на лице — серого цвета, губы чуть вывернуты, и из-за редких зубов у него получалась накладочка в тексте. Горе любил решать кроссворды, считал себя любимцем женщин, презирал Витюшку, ибо завидовал ему, и всем доказывал, что он работает больше других и должен получать за это компенсацию. Ставка Видова — бездельника сводила его с ума. С Колей они могли спорить до бесконечности, доказывая друг другу, кто из них больше вкалывает.

Пока я своих обязанностей толком не знал, но как говорил Витюшка:

— Парень, больше пыли! Главное, что ты теперь артист!

— Артист… — ухмылялся я.

Но когда до отъезда оставалось несколько дней… Нам нужно было уложить реквизит в автобус, затем отвезти его на вокзал и отправить в Чертоозерск, где намечались гастроли. Мы почти загрузились, как вдруг меня кто-то окликнул. В это время я тащил ширму, на которой краской было написано: «Черный театр лилипутов». Ко мне подошел мой бывший одноклассник Слава Пивоваров, которого я уже не видел тыщу лет.

— Привет, Евгеша! — заорал он, тиская за плечи. — Куда пропал? Хоть бы зашел как-нибудь!

Рядом с ним стояло надменное шикарное создание с загогуленкой в ногах и надутыми презрительными губками.

— Как жизнь? — кричал он мне в ухо. — Я машину взял! Не женился? У меня сыну скоро пять будет! Где живешь? Мне квартиру дали! Диссертацию защитил, повысить скоро должны…

Он выложил мне в течение пяти минут все свои радости и печали тоном преуспевающего человека, наверняка знающего, что у меня все как раз наоборот.

Я уже хотел треснуть его по голове ширмой, как он неожиданно хлопнул меня по плечу и эдак по-отечески, по-школьному, проникновенно спросил:

— Ну… а ты как?

«Ну, держись», — подумал я и повернул ширму с надписью в его сторону.

— Да вот, — сказал я как можно небрежней, показывая рукой на надпись. — На гастроли через два дня уезжаю. В Чертоозерске отлабаем норму, — тиснул я филармоническое словечко для солидности, — а потом в Москве пройдем тарификацию и — за кордон. Сначала гастроли в Европе, а потом уже как себя покажем… Конечно, устал от гастролей, по восемь месяцев в разных городах, сам понимаешь, жизнь артиста — это не только вечный праздник, не только цветы и шампанское, это, брат, еще и каторжный труд. Внешне только кажется, что это легко, а на репетициях так выложишься, что со сцены выносят…

Пивоваров готов был поверить во что угодно, но чтобы Евгеша, при виде которого у учителя пения начинало дергаться веко и пропадала речь, у которого никогда не было слуха, не говоря уже о каком-то голосе… стал артистом? которого от непосильного служения искусству уносят со сцены…

Как после пятого инфаркта, он медленно, но уверенно приходил в себя. Пивоваров смотрел то на меня, то на ширму и вдруг, треснув меня по спине, от души расхохотался:

— Ха-ха-ха! Ну ты отмочил! Ха-ха! Артист! — угорал он теперь уже на пару со своей достойной половиной. — Ой, не могу! Держите меня… Евгеша… кордон… тарификация, цветы…

«Вот сука, — думал я, — не верит».

— Ты что, здесь грузчиком пристроился? — наконец выдавил он, немного успокоившись. — Давно так не смеялся… ширмы, что ли, таскаешь? Лучше б к нам в институт шел, могу помочь, — высокомерно посмотрел на меня Пивоваров.

Общение с гастрольными лабухами не прошло для меня бесследно. Откуда вдруг взялась артистичность в движениях, когда я доставал удостоверение из кармана? Но мне стало искренне жаль своего бывшего одноклассника, отличника и любимца родителей, радость которого, испытанная при встрече со мной, сменялась дикой тоской, когда он читал по слогам вслух, отказываясь верить своим глазам и ушам:

— Ку-ра-ле-синс-кая фи-лар-мо-ния… артист… — и после небольшой паузы добавил, не поднимая глаз: — В… с…

— Высшей стажировки, — снисходительно бросил я. Это мы недавно проходили в Ленинграде стажировку на конкурсе детских коллективов. Кстати, Слава? — участливо спросил я его и хлопнул по плечу по-отечески, по-школьному, я бы даже сказал, по-товарищески. — Я что-то не понял, у вас в институте всем зарплату повысили?

Я убил своего бывшего одноклассника наповал, расстрелял его картечью в упор, из груди дымился свинец, а в глазах застыл навечно безмолвный вопрос: «Да что же это делается на белом свете? Если уж этот кенарь подъездный стал артистом высшей стажировки, то почему я до сих пор не Эйнштейн? Где мои симпозиумы, где мои открытия? Где цветы и шампанское? Почему меня не выносят от истощения нервной системы на руках мои ученики из лаборатории, когда я отдаю последние силы на благо науки?»

Они со мной даже не попрощались. Слава уходил, втянув голову в плечи, шаркая ногами по асфальту, жена — растерянно оглядываясь, а я смотрел вслед и думал: «Может, догнать, может, сказать, что я по-прежнему такой, каким он меня знал и не знал, может быть, ему станет от этого легче? За что же я его так стеклом в печень? Пусть продолжает радоваться достигнутому, пусть он останется отличником и дальше, мне-то не впервой стоять навытяжку и выслушивать нравоучения… и учиться жить у тех, кто не знает жизни, кто никогда ни в чем не нуждался и не рвал сочное мясо жизни прозрачными от голода зубами». — Слава! — закричал я ему вдогонку. — Постой!

Но он ухолил из моей жизни навсегда, молча, не оглядываясь, любимец учителей, своих и чужих родителей… жалкий завистник.

С ним уходила моя юность, мое небезгрешное прошлое. Юность, постой, не уходи!

Как ни странно, (с получением корочки) жизнь действительно изменилась. Теперь я стоял, как равный, на служебном крыльце филармонии и гундосил со всеми подряд про заезжих лабухов и их любовниц, про бемоли и мажоры, про третьи патетические и четвертные и еще черт знает про что, о чем не имел ни малейшего понятия. Теперь я снисходительно кивал с крыльца знакомым и на их вопрос, что я здесь делаю, небрежно отвечал: «Да так, лабаю на сцене в „черном“.

— Куда? — перед самым нашим отъездом в неописуемом изумлении взмахнул руками Яков Давыдович. — В Чертоозерск? Евгеша! — сделал он страшное лицо, обращаясь ко мне. — Почему же вы раньше не сказали?

— Думал, вы знаете, — пожал я плечами, залезая в автобус под возбужденные писки Елены Дмитриевны: «Какой ужас! Мы опоздаем на самолет! Быстрее, ну я вас умоляю, быстрее!»

— Володя! — заволновался Школьник, кидаясь к Закулисному. — Нам же там лабать пять палок! Передайте привет Сусику.

— Какому Сусику? — уже отъезжая, закричал Закулисный.

— Как! Что? — ужаснулся Школьник, чуть не падая в обморок. — Вы не знаете Сусика из Чертоозерска? Веня, Гудок… вы слышали? — закатил глаза Яков Давыдович. — У меня там норма, Сусик сидит на «кустах», если Закулисный завалится, к нам не придет зритель! Горох, догоните его, скажите ему…

— Яков Давыдович, — поморщился Горох, провожая нас долгим мудрым взглядом. — Уже за то, что я узнал от вас про какого-то там Сусика, который пасется на «кустах», берет в лапу и без него не делается ни один спектакль, уже только за эту информацию я должен отсидеть не меньше года, а вы мне, по дружбе, хотите накинуть еще лет девять… Вы уж, Яша, что-нибудь одно…

— Веня, Гудок! — воскликнул ужасным голосом Школьник. — Толя, за что вы меня так не любите? Вы же не знаете Сусика! Это такой души человек, все, что ему нужно, — это обвешаться блестящей мишурой и немножко внимания!

— Сусик — шикарный администратор! — любуясь своим перстнем, важно произнес Гудок. — В Питере, восемь лет назад, на смотре, стол комиссии в «Европе» на девять «кать» накрыл! Такую лажу даже вы, мой друг, не сумели бы протащить. Правда, Веня?

— Ну… — неопределенно протянул Веня, боясь обидеть своего друга.

— Не протащил бы! — уверенно пробасил Гудок. А Сусик протащил.

— Я бы не протащил? — заволновался Школьник. — Имею всем вам сказать, что Сусик еще из-под стола ябедничал, когда у меня комиссия в «Астории» на столах танго два дня танцевала при свечах.

— Яша, Сусик — шикарный администратор, повторил торжественно Гудок. — Он старше вас на год.

— Веня! Клянусь твоими билетами! — не выдерживает Яков Давыдович. — Я сейчас не знаю, что сделаю с нашим другом, я не спорю, Сусик — хороший администратор, но то, что он выглядит старше меня лет на пять, — это знают все!

Школьник внезапно успокоился и, глядя на Гороха, печально вздохнул:

— Какого Сусика? Ужас… И это говорит руководитель филармонического коллектива, который имеет свое дело и не первый год ездит на гастроли! Скоро и про меня скажут: «Какого Школьника?…» Раньше все киты были наперечет, как гремели, а? Неужели вымираем? Неужели всех повыбивают, кто же останется?

Друзья как-то притихли, сели на единственную скамеечку у входа в филармонию, вспомнили былое хрустальное, севрюжное, пенящееся… и задумались.

— Толя, — прервал молчание Школьник. — Вы знаете, как я вас люблю, но вы много пьете. Когда мы раньше снимали втроем «Метрополь» на санитарный день, мы выпивали меньше, чем вы один пьете сразу.

— Яша! Что вы такое говорите? Кочумайте! — вдруг испугался Веня. — Вам, наверное, это приснилось?

— Яша! Мы всех переживем! — взревел Гудок. — Но какой «Метрополь»? Какая «Европа»? Откуда вы это взяли? Толя, вот вам рубль и не делайте вид, что вам совсем не хочется пива.

— Толя, — полез в карман Веня. — Если вам так хочется немножко пива, я всегда рад занять.

— Яша, — ехидно протянул Горох, проводя рукой по могучей бороде. — Я бывший физик-ядерщик, откуда мне знать, на какие башли вы откатывались в недалеком прошлом, сколько вы даете мне на лапу, чтобы я отказывался верить своим ушам?

— Толя? И вы мне такое говорите? Вы предлагаете сделку с моей совестью? — трагично воскликнул Яков Давыдович. — Если б вы только могли меня видеть…

Школьник вдруг при воспоминании о молодости ожил, замахал руками, заблестел мраморным черепом и, потрясывая белым пушком на висках, закричал, обращаясь к своим друзьям:

— Нет! Рано нас еще списывать! Рано!

— Яша! Мы еще послужим искусству! — сверкнул перстнем Гудок. — Нас черта с два выбьешь! Горох, — обратился он к Анатолию Юрьевичу, показывая рукой на ресторан «Славянский», черный вход которого прилегал почти вплотную к служебному входу филармонии, — вот тебе «катя», прямым путем к директору: скажешь, от нас. Шампанского, он знает какого, икорки, балычка, впрочем, пусть сам думает, на «чай» получишь от него, он не обидит.

— Толя, — тихо проговорил Яков Давыдович, — только икорки, икорки черненькой, скажите ему.

— Толя, — умоляюще сложил ручки Веня, — и, если сможет, пусть лично для меня…

Названия такого блюда Горох не смог бы выговорить даже под пулеметом. Он стоял с купюрой под мышкой и не мог понять: не разыгрывают ли его эти слуги искусства, от которых всего можно ожидать. Не дадут ли ему вместо «чая» в кабаке по голове за то, что он вперся к директору, да еще в десять часов утра, и принялся указывать: шампанского, которое он сам знает, икорка только черная, балык, чтобы сам пошел выбрал, и еще это чертово блюдо… может, он и его знает? Какая икра, какие балыки в городе Куралесинске, где на ливерную колбасу собираются вводить подоходный налог?

Горох ущипнул сам себя.

— Яша, — смахнул он капельки пота с величественной залысины. — Если мне все это не снится, я вам отдам те тринадцать копеек, которые занял два дня назад.

Стол стоял в центре зала, пыхтел и прогибался от вкуснятины; метрдотель подобострастно жрал глазами вошедших, официанты (когда успели?), наутюженные, стояли под ружье, не моргая, директор…

— Какие люди, бог мой, пожаловали, — только и смог сказать от распиравшего счастья. — Как быстро время летит.

— Сидор, — покачивали головами вошедшие. — А какими мы были совсем недавно…

Юность — когда краснели. Молодость — когда еще не надоедали поцелуи. Ах, жизнь, жизнь — когда же все это пронеслось.

В бокалах пенилось шампанское, но пили минеральную, соленое черное и вкусное жирное — печень тоже не фильтровала.

Старость, грустно, неизбежно… Какого Сусика? Какого Школьника? Веня, Гудок? Кто это?…

— Сидор, — очень тихо спросил Яков Давыдович. — Ведь синие киты еще не все перебиты?

— Яша, они давно в Красной книге и охраняются законом, — вздохнул Сидор. — Все проходит… все… Время из всех нас лепит стариков и уродов, что в сущности одно и то же, и не умнеем мы к старости, как бы себя ни убеждали в этом. Яша, посмотрите на меня и вспомните, каким я был десять лет назад. Горох выглядывал из-за буфетной стойки с высоко поднятой складкой лба и открытым ртом. Он безмолвно созерцал, пока его не заметил Школьник.

— Сидор! — замахал руками внезапно оживший Яков Давыдович. — Вы видите того человека, жертву термоядерной реакции? Все это, — показал он рукой на нетронутый стол, — должно уместиться в его чреве. После этого спросите его, не снится ли ему? Если нет и если он не хочет до конца меня разорить, то пусть вернет сумму, которую занимал два дня назад!

Ровно через час завернутое в скатерть тело грузчика-философа Гороха Анатолия Юрьевича было вынесено из черного входа ресторана «Славянский» и через потайную дверь Куралесинской филармонии конспиративно передано на временное хранение его друзьям-гардеробщикам. В руке мертвой хваткой были зажаты тринадцать копеек, а за пазухой беспризорно похрустывала гудковская «катя», полученная им на «чай» от Сидора.

— Яша, — басил на следующее утро Горох. — Вы представляете… я просыпаюсь, а у меня на животе приклеены сто рублей!

— Толя! — вскрикивает Школьник. — Я вас знаю много лет, я знаю, вы честный человек, но я отказываюсь вам верить! Такого просто не может быть! Откуда у вас такие деньги?

— Вчера… — мнется Горох. — ну короче… Яша, — вскрикивает он вдруг. — Не могло же мне все это присниться? Я уже ходил в кабак, и мне сказали, что я вчера там не был! Тогда откуда у меня деньги?

— Толя, — покачал головой Яков Давыдович, — вы хнаете, как я вас люблю, но вы много пьете. Гоните должок!

Чертоозерск… Гостиница «У озера». Центр города. Напротив — одни кабаки, сзади — все достопримечательности. Общее собрание у Закулисного. Выступает Елена Дмитриевна.

Она в глухом черном бархатном платье, седые пышные волосы сбиты в высокую прическу, чуть привстает на своих коротких ножках, умоляющим, но в то же время строгим взглядом обводит собравшихся и после некоторой паузы торжественно произносит:

— Дорогие мои! Прежде всего я хочу поздравить весь коллектив «Мойдодыра» с началом гастролей!

Елена Дмитриевна, чуть покраснев от бурных оваций, продолжает:

— В нашу дружную филармоническую семью пришел Евгеша. Что мне хотелось бы ему пожелать?… — умиленно складывает она ручки в ладошки и подносит к лицу. — Чтобы он любил наш «Мойдодыр» так же, как любим его мы, чтобы он понял свое высокое предназначение! Администратор не только распространяет билеты, но и доносит наше искусство до детей. Скоро будет двадцать лет, как Федор Иванович создал удивительный… замечательный спектакль, и он не только не устарел, но по-прежнему продолжает оставаться единственным «черным театром» в Союзе и еще больше любим ребятишками! И последнее. Мне хочется напомнить, чтобы вы не забывали, что мы представляем в чужих городах Куралесинскую филармонию, по тому, как вы себя ведете, судят обо всех наших артистах. Это в первую очередь относится к Лев-шину. На прошлых гастролях в Курске его три месяца никто не видел в гостинице. Где он был? А если бы с ним что-нибудь случилось?

— Я же на спектакли вовремя приходил, — ухмыльнулся Левшин.

— Ты что лыбишься! — вскочил Закулисный. — Больше этого не будет! Еще раз увижу девок в номере, можешь писать заявление!

— Володь, чего ты орешь? — удивился Левшин. — Ну не увидишь больше.

— Это что за Володя! — замахал кулаками Закулисный. — Ты думаешь, если несколько раз со мной выпил, то теперь себе друга нашел?

При слове «несколько» Петя с Колей быстро отвернулись, а Пухарчук задрожал от смеха, тут же закрыв лицо руками. Даже сам Закулисный остановился.

— Больше этого не будет! — заорал он, кидаясь то к одному, то к другому. — Веселиться, пить будете в Куралесинске, а сюда мы приехали работать! Если еще раз увижу…

Елена Дмитриевна млела от удовольствия, глядя на своего самостоятельного сыночка. Ирка держалась поближе к ней и сверху вниз понимающе щурила глаза.

«Со мной не пропадет, я его отучу навсегда пить, — кивала она Елене Дмитриевне. — Видите, какой он стал? Хозяин! А этих хлюпиков, если что, в бараний рог скрутим, чтоб не дразнили Володю».

Закулисный еще немного побуянил и перешел к деловой части вечера. Он достал концертные билеты, чистые бланки, договоры, на которых уже стояла печать чертоозерской филармонии, и сложил все это на столе.

— Ты у нас человек новый, — обратился ко мне Владимир Федорович. — Левшин тебе пока будет помогать, временно поработает администратором, поэтому и ему еще раз объясню, как заполнять документы.

— Володь! Ты же говорил, что я теперь только на сцене! — вскочил Левшин.

— Ты будешь работать там, где я скажу! — закричал Закулисный. — Ты что сказал?

— Что? — не понял Левшин.

— Ты что сказал перед этим? — надвигался на него Закулисный. — Какой Володя?

Елена Дмитриевна быстро просеменила и встала у пего на пути.

— Он больше не будет, Владимир Федорович, — умоляющим голосом сказала она.

— В последний раз… прощаю, — тяжело вздохнул Закулисный.

Он прошелся по комнате, собираясь с мыслями, и, глядя на Витюшку, прошипел:

— Левшин… будет работать с Евгешей администратором…

Тишина пробежалась по люксу, постучав наманикюренным мизинчиком по безобразной гостиничной вазе, стоявшей на столе, и по запуганным лбам «мойдодыровцев».

— Еще раз объясняю для Левшина и Евгеши, как заполнять бланки договоров, — угрожающе взглянул Закулисный на Витюшку. — Здесь вписываете фамилию директора Дворца культуры, здесь мою, здесь впишете, что мы обязуемся платить за аренду помещения пять процентов от валового сбора. Второй экземпляр оставляете ему, первый мне. Но! — поднял палец Закулисный. — Желательно договор самим не заполнять, так и скажите директору, что наш руководитель театра желал бы лично встретиться. Еще что… — задумался он на секунду. -По поводу билетов. Вы получаете их от меня на руки и полностью отвечаете за них. Все ясно?

Мы с Витюшкой согласно кивнули.

— А с погрузочными как? — заволновался Горе. — Опять за просто так реквизит таскать? Когда оплачивать будут?

— А что я могу сделать? — развел руками Закулисный. — Директор филармонии запретил, что мне, свои деньги платить?

— Ну… — пробасил Видов. — Платить-то как-то надо, восемнадцать чемоданов, ширмы, связки, мы же на сцене должны играть, а это работа грузчиков — таскать.

— Будем думать, — пообещал Закулисный.

— На прошлых гастролях тоже думали, думали, — недовольно протянул Горе, — так все гастроли и протаскали бесплатно, а я получаю всего четыре пятьдесят.

— Будем думать! — вскочил Закулисный. — И последнее. Завтра администраторы — на заделку, остальным — разбирать реквизит. Ты себе шорты купил? — обратился он к Пухарчуку.

— А почему я? — прозвенел Женек. — Они же к реквизиту относятся!

— Что? — опешил Закулисный.

— Купил, купил! — тут же спохватился Пухарчук.

— Я вот тебе сейчас, лилипут! — позволил себе улыбнуться Владимир Федорович, грозя ему кулаком. — Так, Елена Дмитриевна, выдайте суточные, и на сегодня все свободны.

Мы расписались с Левшиным за полученные концертные билеты, за суточные, которые нам выдали на пять дней, и вышли. — Ну вот ты теперь и администратор, — усмехнулся Левшин. — Завтра начнешь бухтеть про единственный и неповторимый в мире театр, а чтобы лучше бухтелось, давай червонец.

— Зачем? — не понял я.

— Парень, ты чего? — удивился Витюшка. — У тебя еще целых два пятьдесят остается, да на такие башли можно жить дней пять как король. А спектакли начнутся, за заделку будешь получать, в общем, пошли в кабак.

На следующее утро я закатил Витюшке в ухо, хотя был явно не прав. Сам его выгнал, хотел открыть незнакомому человеку душу. Открыл…

Витюшка обиделся, но ненадолго. Поорал на меня минут пять, потом куда-то исчез и вскоре появился с полстаканом коньяка и надкушенным яблоком. Мы выпили за настоящую мужскую дружбу, сгрызли яблоко, и кто-то истеричным голосом закричал в животе:

— Жрать!!!

— Тебе надо было у Люси взять денежку, — глубокомысленно изрек Левшин. — Дурак, что я тебя оставил, видал, на ней сколько ружья было? Сейчас бы пожрали чего-нибудь, а теперь думай, где на котлету наскрести.

— У меня должно что-то остаться, — полез я в карман. Витюшка с ухмылкой смотрел на поиски.

— А вчера на мотор кого сажал? — спросил он. — Ты шоферу отдал наш завтрак.

— А у тебя ничего не осталось? — поинтересовался я.

— Дурак ты, что ли? — скорчил рожу Левшин. — И рыбку хочешь съесть и по дрова далеко не ходить! Пошли клянчить.

Петя с Колей лениво ссорились, когда мы зашли к ним в номер.

— Вы еще не на заделке? — удивился Горе. — Уже девятый час.

— Петь, — промямлил я. — Займи пятерочку?

— Пятерочку? — выпучил тот глазки. — А я на что буду жрать? Вы с Левшиным в кабаках откатываетесь, а я нам должен занимать! Просите у Коли, он в два раза Польше меня гребет.

— При чем здесь мои деньги?! — подскочил Видов. Заканчивай институт — и ты будешь столько же

получать!

— Я и без института больше тебя работаю! — загундосил Горе, размахивая ручищами.

— Это еще неизвестно, кто больше работает, — пробасил Видов.

Потом они мне долго выговаривали, чтобы я не связывался с Левшиным, который из меня последнюю копейку высосет, и в конце концов Петя занял два рубля. Коля повернулся к нам спиной. Левшину ничего не обломилось.

— Козлы! — крикнул Витюшка, кидаясь к двери.

— Что ты сказал? — завопил Петя, но Витюшка был уже в коридоре.

— Лилипут — наш последний шанс, — изрек Левшин, когда мы стояли у его двери. — Здесь надо что-нибудь придумать такое…

На столе у Женька дымился ароматный чай и рядом дышал разрезанный вдоль батон, намазанный толстым слоем масла. Два бифштекса вызывающе ухмылялись в тарелке с винегретом и, как бы случайно, здесь примостилась баночка вишневого варенья. Пухарчук сидел, еще не начиная завтрак, и читал книгу.

— Женек! — завопил Левшин. — Ты чего делаешь?

— Вы здесь? — перепугался Пухарчук. — Вас Закулисный везде ищет. Ему сказали, что вы еще из гостиницы не выходили.

— Ты в буфете был?! — не слушая его, орал Левшин. — Чего там? Ни-и черта себе набрал! Ты, парень, скоро меня перегонишь, если будешь так жрать.

— Уж конечно! — довольно рассмеялся Женек.

— Кстати, Женек, — заговорщическим голосом проговорил Левшин. — Вчера с одной заведующей аптекой познакомился. Таблетки есть…

— Какие? — напрягся тот.

— Импортные, но стоят дорого.

— Сколько?

— Десять рублей!

— Это дорого, — поморщился Женек. — И деньги откуда? Вчера только суточные получили, еще пять дней жить.

— Ладно, как другу, — вздохнул Левшин. — Свои добавлю, давай восемь рублей.

— Не-ет… — протянул Пухарчук.

— Да ты что?! — обалдел Витюшка. — За восемь рублей вырасти не хочешь?

— Я уж их сколько переглотал, — снова поморщился Женек. — Не дам.

— В общем так, — посуровел Витюшка. — Я тебе друг, и ты это знаешь. Ты мне даешь пятерочку и пять будешь должен.

— Нет, — покачал головой Пухарчук.

— Как?! — страшным голосом выдавил Витюшка. — Ты что, гад, за бесплатно вырасти хочешь, или чтобы я на свои башли тебе покупал? Короче, давай треху — и сегодня таблетки будут у тебя. Долг отдашь, когда деньги будут.

Женек просто очень хорошо знал Витюшку, и поэтому вырасти он хотел никак не больше, чем за рубль.

— Чтоб ты сдох! — заорал от негодования Левшин, подходя к двери. — Как ты был лилипутом…

— Отдай рубль! — завопил со слезами в голосе Пухарчук, но легче догнать журавля в небе, чем Витюшку с рублем в зубах.

Когда я вышел из гостиницы, Левшин отчаянно махал мне рукой из-за угла.

— Быстрее, — зашипел он на меня.

— Чего ты? — удивился я.

— Парень! Времени уже десять часов, а мы с тобой еще даже «точку» не взяли. Сегодня получим от Закулисного такого дупля! Ох, еще и лилипут вложит, — скривился он. — Нас с тобой уже в семь часов в гостинице не должно быть.

— Так из филармонии могут выгнать, — заметил я.

— Куда он выгонит! — снисходительно заулыбался Левшин. — С кем Закулисный работать будет, где он еще таких дураков найдет!

Я с уважением слушал разглагольствования Витюшки. Мы зашли с ним в столовую и долго изучали меню. Наш завтрак состоял из двух капустных салатов, шести кусков хлеба и за отсутствием чая в столовой — водопроводной воды из крана вдоволь.

— Двенадцать копеек за все удовольствие, похлопал себя довольно по животу Левшин. — Это тебе не коньяк на шару глыкать. У нас осталось еще целых два рубля восемьдесят восемь копеек. Парень, да мы миллионеры! — заорал он на всю улицу.

Витюшка потрепал меня покровительственно по плечу.

— Со мной не пропадешь, — подмигнул он мне. Сейчас начну тебя учить жить. Пушистые усы у него внезапно взлетели вверх. — Девушка! — вдруг закричал Витюшка, подбегая к проходившей мимо симпатичной блондинке. — Стойте!

— Что? — часто заморгала та ресницами.

— Откуда мы знаем, где у вас находится ближайший Дворец культуры?! — орал Левшин. — Мы же из Куралесинской филармонии приехали к вам работать!

Блондинка вся сжалась и лишь безропотно кивала головой, полностью и заранее согласная с тем, что скажет этот ненормальный. Она ничего не понимала; и когда Левшин спросил, как ее зовут, она опять согласно кивнула головой и только чаще заморгала ресницами.

— Девушка, — подошел я. — Где у вас ближайший Дворец культуры?

— Да, — еще раз кивнула блондинка и вдруг бросилась бежать.

— Ты куда лезешь? — прошипел Левшин. — Я у тебя учусь или ты у меня?

— Мы так никогда не найдем Дворец… — начал было я, но он тут же меня перебил.

— Что ты понимаешь в экспромтах?! — заорал Левшин. — А еще артист. Ты что, не видишь, что ДК стоит перед тобой!

Мы зашли во Дворец культуры «Граций».

— Главное, сейчас обработать директора, — на ходу учил меня Левшин.

— Одну минуточку, — сказала нам пожилая секретарша, заглядывая в приемную. — Заходите, — вернувшись, улыбнулась она. — Эдуард Иванович Стаканников ждет вас.

— Слушай и запоминай, — толкнул меня локтем в бок Левшин, когда мы зашли в кабинет директора.

Черноволосый, в синем поношенном костюмчике, ничем не примечательный мужчина сидел в кресле за столом и делал вид, что ему совсем неинтересно, что за типы к нему пожаловали.

Левшин быстро осмотрел кабинет и с воплем бросился к директору.

— Дорогой Эдуард Иванович! — захлебнулся он от радости. — Рад с вами познакомиться! Вот и до вас добрались!

Директор немного опешил от такого резкого вступления. Поверх черных очков он испуганно посмотрел на Витюшку и после некоторого сомнения пожал протянутую руку.

— Администратор «черного театра лилипутов», — представился Левшин. — А это, — небрежно кивнул он в мою сторону, — мой кассир.

— Какого театра? — переспросил Стаканников, по-прежнему глядя на Витюшку поверх черных очков запойными бегающими глазами.

— Черного, — таинственно произнес Левшин. — С участием артистов-лилипутов.

— Это интересно, — мрачно отозвался директор, внимательно разглядывая нас. — Ну и что же вы хотите?

— Эдуард Иванович, — развязно, словно они не один десяток лет знакомы, опустился в кресло Витюшка. — Мы работаем сейчас по приглашению вашей филармонии, ну, а чтобы работать, нужна сцена. Вот хотелось бы у вас арендовать помещение на несколько дней. Мы заключим договор, заплатим за аренду, заплатим электрику, осветителю, уборщице…

— Так, так, — оборвал его Стаканников. — Но я в первый раз слышу про вас. У меня есть расписанный план мероприятий, но в нем нет вашего «черного театра».

— Давайте сделаем, чтобы был, к тому же мы не с неба свалились, а работаем в Чертоозерске по приглашению вашей же филармонии. А вот договор, по которому нам нужно отработать сто концертов в городе и по области.

Левшин показал договор. Директор стал еще мрачнее.

— А почему «черный»? — спросил он после паузы, надавливая на слово «черный».

Левшин задергался в ожидании этого вопроса. Это был козырной туз, это была суперреклама.

Витюшка изобразил на лице недоумение, граничащее со святой наивностью, медленно развел руки и выпучил на Стаканникова свои нахальные глаза.

— Эдуард Иванович, — на очень низкой ноте въезжал Витюшка. — Это единственный в Советском Союзе «Черный театр лилипутов»!

— Да почему он «черный», черт вас побери! — не выдержал директор. — Что вы своих лилипутов ваксой мажете перед тем, как выпустить на сцену?

— Дорогой Эдуард Иванович! — ужаснулся Витюшка. — Мы же работаем по принципу «черный кабинет» Станиславского! — надавил он на последнее слово.

— ,А-а! — тут же изменился в лице Стаканников. — Станиславский! Понимаю… понимаю… так бы сразу и сказали…

То, что он ничего не понимал, было совершенно ясно; но при упоминании имени великого реформатора директор подтянулся, поправил очки и со значением добавил: — Все понятно, но помочь ничем не могу! «Да ты что, старый пень! — наверно, хотел заорать Витюшка. — Станиславский же — это тебе не Вася Форточкин, а из „черного кабинета“ не выводят на допрос!»

— Эдуард Иванович, — начал вкрадчиво заезжать Витюшка. — Вы, наверно, меня неправильно поняли…

— Нет, ничем помочь не могу! Никаких «черных кабинетов».

— Ну дайте же минуту, я вам сейчас все расскажу!

— Не могу!

— Ну полминуты?

— Хорошо, — сдался Стаканников. — Полминуты — и вы больше никогда сюда не придете! Договорились?

— О чем речь! — засиял Витюшка. — Я вам сейчас расскажу про наше сказочное представление. Мы привезли для ваших ребятишек детский спектакль «Мойдодыр». Это необычный спектакль. Вся сцена, — взмахнул он руками, — из черного бархата, а бархат, как вы знаете, имеет свойство поглощать ультрафиолетовые лучи… — сделал он паузу.

Директор согласно кивнул, давая понять, что такую ерунду знает каждый дурак.

— И вот на фоне черного бархата у нас происходит иллюзионное представление «Мойдодыр» с участием артистов-лилипутов. Ну, иллюзия, вы знаете, что это такое…

Стаканников опять солидно кивнул.

— Это фокусы, исчезновения, появления, превращения… весь реквизит, который находится на сцене: печки, ложки, вилки, свечки — как в сказке, будет кружиться, исчезать и появляться! Помните, наверно, Корнея Чуковского: «Одеяло убежало, улетела простыня… — замахал Левшин руками, изображая, как это все происходит, — и подушка, как лягушка, — сделал он паузу, играя пальцами в воздухе, — ускакала от меня!»

— Ха-ха! — рассмеялся Стаканников, который уже, видимо, забыл про зловещий «черный кабинет».

— Как в сказке! — орал Левшин, вскакивая и кружась. — Так будет и на сцене! Одеяло будет летать, подушка скакать, печкиложкивилкисвечки, — выстрелил он, — будут кружиться, вертеться, и даже сам маленький лилипутик, — сделал он паузу, показывая рукой, какого он роста (Пухарчук оказался на уровне колена), — и даже сам наш маленький лилипутик (вновь глубокая пауза) будет… (пауза и бесконечно удивленная рожа Левшина)…

— Ну и что же ваш лилипутик будет? — не выдерживает Эдуард Иванович, сняв очки.

— И даже сам маленький… вот такой маленький лилипутик… — вновь показал рукой до колена Левшин, — будет перед вами…

— Плясать, что ли? — нервно надел очки директор. — Что же он, черт вас побери, будет делать?! — топнул Стаканников ногой. — На голове стоять? Йог он, что ли, у вас?

— Наш… маленький лилипутик… (глубокая пауза) будет… на сцене… ЛЕТАТЬ! — наконец, подскакивая, выдал Витюшка, изображая полет воробья.

— Летать! Ха-ха-ха! — грохнул по столу кулаком директор. — Ну это ты врешь! Ха-ха-ха! Летать!!!

— И к тому же, без всяких веревочек, ниточек, лесочек. Это иллюзия, эстрада, цирк! Все представлено у нас по последним законам физики. Использован принцип холодного свечения. В абсолютной темноте все предметы будут светиться на сцене всевозможными красками… — захлебывался от восторга Витюшка.

— И лилипутик будет светиться? — рыдал от смеха Стаканников.

— Он в первую очередь!

— Вы его, наверно, фосфором? — еле выговорил Эдуард Иванович. — Говоришь, без веревочек, ниточек… если честно, я так ничего и не понял, что у вас там за балаган такой, но рассказываешь ты интересно.

— Эдуард Иванович, — сделал обиженное лицо Левшин. — Ну какой же это балаган! Это единственный в Советском Союзе «Черный театр лилипутов», больше такого нет ни в одной филармонии.

— Так уж и нет?

— За кого вы меня принимаете?

— Ладно-ладно, верю, но помочь ничем не могу.

— Вот те раз, — опешил Левшин. — Вы представляете, что будет, если чертоозерские ребятишки не посмотрят такое удивительное представление?

— А что будет?

— Что будет? Мне лично кажется, что Министерство культуры вас может не понять.

— Подумаешь, министерство! — хмыкнул Стаканников. — А что же товарищ Сусиков нас не проинформировал?

— Какой еще Сусиков? — небрежно спросил Левшин.

— Что?! — сжался в кресле Эдуард Иванович. — Вы не были у самого товарища Сусикова?

Директор пулей выскочил из кабинета. Тут же появилась пожилая секретарша и гневным взглядом показала нам на дверь.

— Мы с вами не прощаемся, — сделал приятное лицо Левшин.

— Нахалы! — донеслось вдогонку. Мы вышли из Дворца культуры.

— Урод, — процедил Витюшка.

— Противная личность, — подхватил я.

— Нажрал пупок, а самому товарищу Сусикову в лапу не дал. Вот и работай у такого жлоба!

— Не понял, ты про кого?

— Ты чего прикидываешься? Или тебя в Чертоозерске с распростертыми объятьями ждали с таким расчудесным фантастическим представлением? С такой лажей дальше области ни один дурак не выпустит! А Закулисный хотел мимо самого товарища Сусикова проскочить! — ухмыльнулся Витюшка, многозначительно поднимая палец кверху. — Как же, разлетелся!

— Ты что, его знаешь?

— Так же, как себя. Работает разводящим у корыта и подкармливает своих дружбанов. Без его указания ни один концерт не проходит. Нам-то с тобой чего голову ломать, это теперь Закулисный пусть договаривается, отстежкой занимается, нам же легче.

Было время обеда. На душе скверно. Первый мой рабочий день — и ничего не могу понять. Ни одного билета не распространил, «точку» не снял, зато Витюшка был в отличном настроении.

— Левшин, мы сегодня получим по голове? — поинтересовался я.

— Лучше не думай об этом, думай, как нам с тобой умудриться пообедать копеек за пятнадцать, — весело ответил он.

Мы зашли в столовую. Ни одного человека, лишь огромные, как слоны, мухи ревели и пикировали на пустые, без единой грязной миски, столы. Астрономические цены этой столовой поражали воображение.

— Борщ, — читали мы вслух. — Ни-и черта себе!

— Да вы что, издеваетесь над рабочим человеком! — завопил Витюшка. — Для кого эта столовая? Я хочу знать, для кого эта столовая?! Здесь иностранная делегация разорится! Ты что молчишь? — зашипел он на меня.

— А что говорить? — удивился я, но тут же вздрогнул от оглушительного крика Витюшки.

— Почему в меню нет жареной рыбы! — накинулся он на кассира. — И чая? Почему, я вас спрашиваю, нет чая? — это обстоятельство возмущало его больше всего.

— Рыбу еще не поймали, — невозмутимо ухмыльнулась пышная дама с кисейными глазами. — А кофеин на таможне выпаривают, да к тому же, — зевнула она, почесав лениво за ухом, — Великий Чайный Путь на ремонте.

Упитанная дама в упор смотрела на Витюшку, и было видно, что ей тоже не терпелось повопить.

— Дайте книгу предложений! — подпрыгнули от возмущения Витюшкины усы. — Я хочу от имени рабочего класса внести предложение!

— Одному такому дали, — еле сдерживаясь, ответила кассирша, — до сих пор ждем: ни его, ни книги. Осталась только книга для жлобов. Попросить, чтобы вынесли?

Кухня готовилась к атаке. Послали за мясником, чтобы не забыл вынести книгу. Огромные черпаки возвышались над белыми колпаками.

— Так будете писать или нет? — умиленным голосом пропела пышная дама.

— Нет, не надо, спасибо, — улыбнулся я, одергивая Левшина.

— Ворье! — все же не сдержался Витюшка у выхода. Половники, как дротики, замелькали в воздухе.

Я не знаю, бывает ли что-нибудь вкуснее пирожков с прошлогодней капустой…

— Надо идти в гостиницу, — сказал после обеда Левшин. — А то никакого аппетита нет без Закулисного. Сейчас начнешь постигать жизнь.

Через полчаса Витюшка позвонил Закулисному.

— Здесь такое дело, — начал было он, но в телефонной трубке послышались короткие гудки, и Левшин с выражением посмотрел на меня.

Когда мы вошли к Закулисному, все уже были в сборе. Коля сидел, закинув ногу на ногу. Горе листал какой-то журнал, Ирка с Еленой Дмитриевной хранили печать высокого молчания. Пухарчук не находил себе в кресле места, а Закулисный, в предвкушении крови, метался по номеру.

— Ну как? — участливо спросил он нас. — Поработали, ребята?

— Владимир Федорович! — замегафонил Левшин.

— Ты чего орешь! — тут же завопил Закулисный, кидаясь к нам. — Вы во сколько вышли из гостиницы?

— При чем здесь это? — не понижая голоса, уставился на него Левшин.

— А при том! — подпрыгнул Закулисный, оборачиваясь ко мне. — Евгеша, как нравится работа?

— Да… — неопределенно пожал я плечами.

— Еще бы не нравилась! Вечером — в кабаке, ночью

— бабы, в десять часов на работу выходите! Кто у лилипута бифштекс спер? — завизжал он.

— Я не брал, — отозвался я.

— А я, что ли, его брал?! — сжал кулаки Закулисный.

— Ладно у кого-то, но у лилипута! Короче, можете идти собирать чемоданы, на этом ваша работа закончилась.

Левшин не двигался с места, я, глядя на него, тоже. Первым загундосил Петя Горе.

— Левшин, — прошипел он. — Это же ты у Пухарчука бифштекс тиснул… да за это… — показал он ему свой кулачище. — Мне кажется, Евгешу можно простить, а Левшина…

— Владимир Федорович, — умоляющим голосом перебила его Елена Дмитриевна, обращаясь к сыну. — Ну последний раз, ну я прошу.

— Ну в последний раз! — пробасил Коля, иронически улыбаясь нам.

«За что хоть меня прощают-то?» — подумал я,

— Ладно… — зловеще пропыхтел Закулисный. — Пусть Левшин останется, остальные все свободны.

Сусик такого вывиха Закулисному не простил.

— Как вам не стыдно, нет, как же вам не стыдно! — взмахнул он в отчаянии белоснежными манжетами. — Ай-яй-яй! Приехать и не зайти ко мне в гости… Мы же артисты, мы же братья по искусству! Владимир Федорович, вот вы скажите, неужели вы лучше меня знаете чертоозерского зрителя?

— Товарищ Сусиков! — страшно улыбаясь, жалобно вскричал Закулисный. — Да разве мог я даже подумать такое?

— Нет, право, я даже не знаю, что мне с вами теперь делать, такой конфуз… придется вам, наверно, возвратиться в Куралесинск или самим организовывать концерты.

— Куда же мы без вас? — затряс скорбно животом Закулисный. — Ведь пропадем!

— Что пропадете — это точно, — согласился товарищ Сусиков. — Да… — тяжело вздохнул он. — А как было бы славно… приехали — сразу ко мне в гости, ведь мы же одному делу служим — искусству, а теперь не знаю, не знаю, надо подумать, что с вами делать… ну ладно… приходите завтра и тоже подумайте хорошенько, в какое положение вы меня поставили. Кстати, передайте привет Яше.

— Какому Яше? — машинально спросил Закулисный, еще не придя в себя.

— Что? Что!

О чем думал хорошенько Закулисный — я не знаю, но через два дня мы были вновь у Эдуарда Ивановича Ста-канникова. Теперь в договоре с Чертоозерской филармонией стояла маленькая закорючка товарища Сусикова.

Увидев нас, секретарша всплеснула руками.

— Куда же вы пропали, товарищи артисты? А мы вас ждем, ждем, прошу вас, проходите.

— Это не мы пропали, это вы от нас чуть не пропали, — в тон ей расплылся Витюшка.

Стаканников, узрев нас, взлетел над столом от счастья.

— Товарищ Сусиков, — замотал он черноволосой головой, млея от удовольствия, еще не в силах поверить до конца, что видит нас, — мне… сам, лично, позвонил сейчас. Чем могу быть полезен?

— Э… э… — пошевелил пальцами рук Витюшка, чуть сморщив нос. — Как вас там… запамятовал…

— Эдуард Иванович, — сладко растекся директор. — Слушаю…

— Э… Энди… — еле переплюнул через губу Левшин, разваливаясь в кресле. — Нам нужен художник, он сделает рекламу, нужен электрик, чтобы подсказал, что куда подключается, контролер и уборщица.

— Будет! — отчеканил Стаканников.

Они заключили договор, вписав туда все пункты.

— Чуть не забыл! — вскочил Левшин. — Надеюсь, у вас зал без окон?

— Как без окон?

— Нам нужно, чтобы в помещении была абсолютная темнота, бывают залы, где днем светло, а у нас ведь «черный кабинет», сами понимаете…

— У меня, как в могиле! — погрозил неведомо кому кулаком Эдуард Иванович. — Тьма такая — кричать приходится, чтобы вывели со сцены.

— Кассир, — довольно хмыкнул Левшин, когда мы распрощались с директором. — Ты в свою работу врубаешься или нет? Завтра работать будешь один… Ты учись, парень, учись! Администратор должен быть или клоуном, или иметь такую внешность, чтобы люди, забыв о сберкассах и кубышках, умоляли его взять на хранение той сбережения. Нам с тобой сберкнижку никто не доверит, значит, остается — быть клоуном. Когда ты заставишь человека улыбнуться, будь уверен — он уже от тебя никуда не денется, и ты ему втер билет на свой изумительный спектакль.

— Левшин, неужели то, что ты рассказывал Стаканникову, рассказываешь и в школах? Какие у нас черные лилипуты? У нас всего один Женек…

— Если людям нравится быть дураками — они ими остаются, лишь бы только не признаваться в этом самим себе. Слушай и запоминай, — повернулся резко Витюшка ко мне и серьезно посмотрел в глаза. — То, что мы с тобой взяли «точку», даже началом работы не назовешь… это может сделать каждый дурак, в том числе и ты. Сусик сидит на «кустах», ему дали в лапу, он дал зеленую улицу. А дальше?

— Дальше билеты раскидать…

— Вот, — кивнул он головой, — здесь и начинается настоящая работа, здесь тебе никто не поможет: ни Сусик, ни министерство, ни управление культурой, хотя управление культурой может приказать директорам школ, а те учителям, но из этого, как правило, ни черта не выходит. Учителя откажутся вести школьников по рублю, просто скажут, что те не принесли деньги, — а так и будет! Ты должен не просто уговорить учителей, а убедить, что театр нашего несравненного Закулисного — лучший в Союзе, в мире и во всей Солнечной системе, чтобы они тебе не просто поверили, но бегали за каждым школяром, выколачивая из него рубль, потом принесли и отдали его дорогому Владимиру Федоровичу. Всего тебе не расскажешь. Когда тебя будут бить разъяренные учителя и ты будешь твердить, что Пухарчук не школьник из седьмого класса, а самый настоящий лилипут, что их не надули и что театр Закулисного действительно лучший из лучших, второго такого не найдешь ни на одном земном шаре, — только тогда ты можешь считать себя наполовину созревшим администратором. Ты думаешь, я администратор?

— А кто же ты? — удивился я.

— Я — артист! — воскликнул Левшин. — Я выбью башли из любой школы, а детские садики — это орешки, это арбузные семечки, которые я раскупориваю ногтем. Но для этого нужно единственное — хорошее настроение! Если его нет, тебе никто не поверит и не возьмет билеты. Собственно, ты продаешь не билеты, а свое хорошее настроение! — заорал на всю улицу Левшин. — Кто хочет купить мое хорошее настроение? Люди! Мое отличное настроение стоит всего один рубль! Покупайте Витюшкино отличное настроение, клубничное настроение!

«Черт его знает, — подумал я. — Может быть, он прав».

— Чертоозерск! — орал придурок жизни. — Смотри на меня! У Витюшки сегодня отличное настроение! Девушка, стойте! И вы тоже стойте!

Вот в таком, несколько приподнятом, Витюшкином настроении мы подошли к школе.

— Трепещите, неучи! — поднял Левшин руки к небу. — Я сейчас разорву вашу школу на части! За мной! — бросился он в раскрытую дверь.

Группа захвата рванулась в школу. Левшин бегом понесся в учительскую.

Была перемена. Учителя, в подавляющем большинстве своем женщины, пристроившись на стульях, сплетничали и набирались сил для следующего урока. Сияющий Лев-шин влетел в учительскую.

— Здравствуйте, мои любимые педагоги! — заорал он. — А где я могу увидеть завуча-организатора?

— А зачем? — спросила высокая брюнетка с черными раскосыми глазами.

— Мне бы очень хотелось пригласить ее и вас, уважаемые мои педагоги, на наше представление! — кидал налево и направо неотразимые улыбки Левшин.

Женщины, поправляя платья, обсыпанные мелом, разом заулыбались.

— Так вы из театра? — догадалась высокая брюнетка. — Спасибо за приглашение. И что же вы хотите нам показать?

Я посмотрел на Витюшку — мне стало страшно. Он взвился в воздух, перебирая ногами и делая немыслимые па; на его лице было столько обожания и любви к завучу, к учителям… он не шел, он вальсировал, он подавал себя, он приводил в восторг женщин своей молодостью и нахальством. Витюшка посмотрел завучу прямо в глаза и, чуть склонив голову, представился:

— Администратор Куралесинской филармонии Виктор Владимирович.

— Очень приятно, — охотно улыбнулась ему завуч. — Так что же вы все-таки хотите нам показать? На что хотите пригласить?

— На «Мойдодыра»! — выпалил Витюшка.

— На «Мойдодыра»? — повытягивались у всех носы.

— Да, на «Мойдодыра»! — засиял Левшин, оглядывая недоуменные лица, наивно полагавшие, что приглашают именно их. — А билеты у нас для ребятишек совсем дешевые… всего рупь!

Учителя надрывно молчали.

— Вы, наверно, шутите? — попыталась улыбнуться завуч. — Мы больше чем за тридцать копеек никогда не водили своих учеников. В ТЮЗ полгода собираем, не можем собрать, а здесь…

— Простите, но я вам еще не все сказал! — радовался Витюшка такому эффекту. — А знаете, когда ваша школа пойдет на «Мойдодыра»?

— Когда?! — хором воскликнули учителя.

— Ваша школа пойдет в «Граций» смотреть спектакль через три дня. И я уверен, что ни один ученик не забудет принести рубль, естественно, учителей мы приглашаем бесплатно. Наступила кошмарная пауза. «А не снится ли нам все это? — возможно, так думали преподаватели. — Еще две минуты назад мы ничего не знали о существовании Виктора Владимировича, не слышали никогда о Куралесинской филармонии, а сейчас этот нахал наверняка знает, что через три дня мы соберем с учеников деньги, придем в „Граций“ и будем смотреть черт знает что…»

Но в разных постелях не видят одни и те же сны. Витюшка вполне реально улыбался, сиял, радовался жизни. Он выжидал.

— Ну вы того! — раздался вдруг дребезжащий голос. — Я пятьдесят лет в школе проработала, я заслуженная учительница, и никто со мной так не разговаривал. Я такое видела… и вы меня своим «Мойдодыром» не запугаете! Моя бабушка Корнея Чуковского еще вот таким знала… а вы его за рубль? Как вам не стыдно!

Видно было, что Левшин такого не ожидал. Народ недовольно зашумел.

— Подумать только! — раздавались гневные голоса.

— До чего дожили! Самого Корнея… за рубль…

— Да! Мне не стыдно, товарищи учителя! — вдруг громко и уже без улыбки, словно на митинге, сказал Левшин.

— Я только сейчас подумал, как бы Корней обрадовался, если б увидел своими глазами наше сказочное, иллюзионное… — смягчал он постепенно голос, входя в привычную роль, — фантастическое, цирковое представление «Мойдодыр». Что же необычного в нашем театре? А то, что все представление проходит с участием артистов-лауреатов оригинальных и разговорных жанров «Черного театра лилипутов»!

— Ах! Лилипутики! — заволновались учителя.

— Весь спектакль… — словно удав, который собирается сожрать свою жертву, гипнотизировал Левшин публику, — поставлен по принципу «черного кабинета» Станиславского.

— Станиславский!

— Ну что это такое? — резко перескочил на игривый тон Витюшка. — Не забыли сказку?

— Нет! — послышались уже веселые голоса. — Помните, наверно: «Одеяло убежало, улетела простыня, и подушка, как лягушка…» — Левшин все это время дирижировал руками, и, когда он внезапно остановился на слове «лягушка», учителя хором, по инерции, проскандировали:

— Ускакала от меня! — и дружно рассмеялись.

— Вот, то же самое у нас будет на сцене. На фоне черного бархата, в абсолютной темноте, весь реквизит, который находится на сцене, будет светиться. Ну, вы, конечно, знаете последний закон физики — принцип «холодного свечения»?

— …

— Так вот. На сцене все будет, как в сказке. Если в сказке одеяло летает, значит, на сцене оно тоже будет

летать. Печки-ложки-вилки-свечки! — разгонялся Витюшка, размахивая плавно руками. — Все это летает, кружится, и даже наш маленький… опустил он руку к колену, показывая размеры Пухарчука, — даже наш ма-а-ленький лилипутик будет перед вами… что делать?

Как и ожидалось, воображения хватило сказать: бегать, прыгать, плясать и непонятно кого искать.

— И даже сам ма-а-ленький лилипутик будет перед нами… Летать!

— Летать! — задребезжали стекла в учительской.

— Летать! Летать! — как крыльями, закрутил кистями рук Витюшка. — Прыг — и полетел, без всяких там веревочек, ниточек, лесочек…

— Как же это?! — вскричали учителя. — Без лесочек-то?!

— А вот это и есть наше представление. — Это эстрада, цирк, с участием артистов-лилипутов.

— Ну как, товарищи? — обратилась завуч к преподавателям. — Идем?

— Идем, идем! — зашумела аудитория. — Черт с ним, с рублем, раз в жизни такое бывает, что ж мы, не соберем?

— Сколько вам нужно билетов? — тут же изменился Левшин, переходя к деловой части беседы.

— Ну… я не знаю… — протянула завуч. — Для каких по классов?

— Наш удивительный «Мойдодыр» предназначается для всех пионерских классов! Это же фантастическое представление, к нам приходят на спектакль даже научно-исследовательские институты, так что сами понимаете…

— То, что вы рассказали, это, безусловно, интересно, но цена… нельзя ли как-нибудь подешевле?

— Да вы что? — обиделся Левшин. — Мы же вам не какой-нибудь кукольный балаган! У нас артисты-лилипуты! Это вам не что-нибудь…

— Да, да, — понимающе закивали преподаватели. — Лилипуты, к тому же летающие, это интересно.

— Хорошо, — сказала завуч, — я в среднем возьму па каждый класс по тридцать билетов. Итого, — начала она считать, — девять начальных классов, и с четвертого по шестой — тоже девять… пятьсот сорок билетов, — посмотрела она на Левшина и тут же встрепенулась: — Но мы же занимаемся в две смены!

— Отлично, — успокоил ее Витюшка. — У нас лимит спектакля — триста рублей. Если на каждое представление придет по триста человек, то для вашей школы сделаем два спектакля.

— Это все так говорят, — послышались недовольные голоса преподавателей. — А как придешь, сесть некуда, стоишь весь спектакль. Вы нам укажите на билетах места, чтобы мы пришли и сели, как положено.

— Товарищи! — прервал Левшин волнение. — Я как администратор единственного «черного театра» просто не могу вас обмануть. У нас норма, больше трехсот человек нам не надо. Вы берете билеты и садитесь, где вам удобно, кроме вашей школы больше никого не будет.

Он отсчитал завучу шестьсот билетов.

— А что же на них ни числа… ничего нет? — спросила она. — Они совсем чистые…

— Дело в том, что мы не можем предугадать, какой школе когда удобно прийти на представление. Давайте сейчас согласуем время. У нас сегодня десятое сентября. Значит, первый спектакль мы сделаем на двенадцатое для второй смены… часов в одиннадцать, а для первой смены, мне кажется, час дня будет удобно.

— Согласна, — кивнула завуч.

— Вот мы и договорились! — воскликнул Витюшка. — Что еще хочется сказать. Денежку вы сдадите перед

началом спектакля нашему директору в кассу, он будет сидеть прямо перед зрительным залом, если лишние билеты останутся — тоже сдадите, ну, а если нужно будет докупить, у него все и купите. Оставляю вам афишу… вот, пожалуйста, — отдал он рекламу.

— Ну? — довольный сам собой, спросил меня Лев шин, когда мы вышли из школы. — Понял, что к чему?

— Ты даешь!

— Да, — усмехнулся Левшин. — Ничего ты не понял Учителя — это самые бестолковые ребята на свете. На них никогда ни в чем нельзя положиться. Ты уверен, что все шестьсот билетов будут проданы?

— Конечно!

— И я уверен. Но когда за полчаса до начала спектакля все билеты приносят назад и говорят: «Вы уж извините, но школа сегодня на спектакль, по причине золотушного поноса, прийти не может…» Вот тогда тебе Закулисный такую пилюлю выпишет, что ты навсегда забудешь отдавать билеты завучу, а будешь делать в каждом классе объявления и раздавать билеты учителям в отдельности. Только тогда еще можно быть на пятьдесят процентов уверенным, что какая-то часть билетов будет продана. Понято?

— Принято, — кивнул я.

— Теперь по поводу детских садиков. Узнаешь, где какие находятся, и отдашь билеты заведующей, если ее нет, то методисту, здесь все проще. Текст рекламы запомнил?

— Запомнил.

— Остальное придет с годами. Жалко мне тебя, — поморщился Левшин. — Как представлю твою кислую рожу, когда будешь делать объявления… У тебя же ни одного билета не купят. Больше жизни, парень!

— Мне кажется, что выйдет не хуже, — обиделся я. — Ты прежде чем убегать, деньги давай, мне жрать не на что.

— А вчера на что жрали? — обалдел Левшин. — Осталось семь копеек.

Прошло всего три дня с получения суточных. За это время я узнал, что пирожки с прошлогодней капустой — это восточная роскошь, что лучше взять целую буханку хлеба, чем купить по копейке в столовой, что горячий чай лучше водопроводной воды в туалете, что тиснуть бублик — это не воровство и не карается законом и что в такой стране, как наша, умереть с голоду, при всем желании, тебе просто не дадут, так же, как и пожить по-человечески. Еще я чувствовал, что многое и многое мне предстоит узнать на моем нелегком пути Служения искусству.

Мы по— братски разделили семь копеек, и я поехал на свое первое дело: снимать ближайшую «точку» -Дворец культуры «Тонус». Эта ближайшая «точка», куда меня направил Левшин, оказалась почему-то в противоположном конце города. Огромное здание из стекла и бетона выглядело несколько мрачноватым. Я постоял немного и с самым разнузданным выражением лица рванулся навстречу его обитателям.

— Куда?! — заорали дежурные старушки, увидев меня.

Одна была маленькая, с юркими мышиными глазками и восточной внешностью, другая — черт ее знает.

— К директору, — замялся я.

— А кто таков? — теперь уже не спеша, уселись они в свою будку и чинно начали допрос.

Безделье окончательно вывернуло им мозги наизнанку, и теперь я был для них самый желанный гость, которого можно было порасспросить, подергать и после часовых допросов сказать, что директора уволили лет пятнадцать назад, а вместо Дворца культуры сделали Дворец трезвости. К сожалению, я понял это слишком поздно. Старушки угорали со смеху от моих рассказов, я набивал на них руку, а Время не просто убегало, оно убегало вприпрыжку и без оглядки.

— Директор у вас есть или нет? — раз двадцатый переспросил я.

— Так он же полчаса назад мимо тебя прошел, — как-то вдруг опешили старушки. — Аль не видел?

«Чтоб вам, старые кочерыжки!» — чуть не вырвалось у меня с досады.

— Он теперь на обед пошел, часа через два будет. Да что с тобой?

Я сел на стул и замолчал, не обращая внимания на их вопросы. Старушки обиделись.

— Ишь, какой молодой, а хоть и администратор, так чего же теперь-то?

«Что делать? — мучительно думал я. — Час дня, а даже „точку“ не снял».

Я живо представил Закулисного и свой чемодан под кроватью.

«А Левшин сейчас, наверно, еще одну школу обработал. И чего я сюда поплелся? Это надо сказать спасибо Витюшке. Парень, — вспомнил я слова своего учителя. — Дворцы „Тонус“ — это ягодка в любом городе. Там директора — всегда бывшие рабочие, а мы с тобой кто? Рабы Закулисного! Так неужели два гегемона не протянут друг другу руку. Я бы сам пошел, да здесь, уж видишь, все завязано».

Вдруг кто-то ударил меня ногой в живот! Еще! Еще!

«Не надо! — чуть было не заорал я, сгибаясь в три погибели. — Ну не надо!»

Это старушки синхронно чокнулись двумя вареными яйцами и теперь аппетитно их размундиривали.

А Голод бил меня меж ребер, в пах, проминал желудок до позвоночника.

— Ой-ой! — вскрикнул я. — Не надо! Старушки достали жареную колбасу. В голове все помутилось, и я начал сползать со стула.

«Куриная ножка!» — чуть не потерял я сознание, но тут же вскочил и с криком: «Даешь черный театр лилипутов!» — бросился к истязателям.

— Девчонки! — закричал я с разудалой рожей. — Я же вам еще не рассказал про принцип «холодного свечения»!

Я, как умел, подробно расписал им последний закон физики (возможно, я даже был тогда на грани какого-то открытия), бегло пробежался по родословной наших многочисленных черных лилипутиков, одним махом перескочил от Центральной Африки к Австралии, затем к папуасам Новой Гвинеи, заострил внимание на веревочках, ниточках, лесочках — и лишь после всего этого мозгового штурма я как можно естественнее воскликнул: