Черный театр лилипутов

— Да-да, — замерла Елена Дмитриевна. Она задрожала, когда дети внезапно остановились перед зрительным залом и посмотрели неживыми глазами на нее и на груду железных и бумажных рублей. Мальчик лет десяти подошел к столу и что-то гортанно прокричал, трясущейся рукой протянувшись к деньгам.

— Уберите его! — не выдержала Елена Дмитриевна, судорожно сгребая деньги со стола. — Пшел прочь! — завизжала она.

Мальчик плюнул ей в лицо и, заплакав, побежал к своим.

— Володя! — забилась в истерике Елена Дмитриевна.

— Володя!

— Они у нас тихие, — шептала Аннушка Потаповна, — кто ж виноват…

Дети с одинаковыми лицами, не обращая ни на кого внимания, сами прошли в зал и затихли.

— Володя! — очнулась Елена Дмитриевна, трагичным голосом обращаясь к сыну. — Он плюнул мне в лицо, а вдруг этот урод заразный?!

— Васенька не заразный, — показались слезы на розовых глазах у молодой женщины.

— Володя! — кричала Елена Дмитриевна. — Выведи психов из зала! Ну что ты стоишь, как болван!

— Не надо, прошу вас! — простонала Аннушка Потаповна, цепляясь за Закулисного, который с желтой яростью в глазах, мстя за свой недавний испуг, рванулся в зал, грубо отпихивая женщину.

Горе встал в дверях. Закулисный пытался оттолкнуть его.

— Ты-ы… — прошипел Горе, склоняясь к его искаженному лицу. — Пусть дети посмотрят спектакль!

Закулисный в бессилии заскрежетал зубами, затопал и ударил Петю ногой в колено. Но только кулак Горе показался над его головой, он мгновенно затих и, отбежав, пронзительно взвизгнул:

— Ах, так! Так! Ладно, вечером поговорим!

Горе презрительно усмехнулся и провел плачущую молодую женщину в зрительный зал.

— Не надо… — успокаивал он ее. — Посмотрят ребятишки спектакль.

Когда он вышел в фойе, Елена Дмитриевна с сыном о чем-то взволнованно перешептывались.

— Петя! — воскликнула Елена Дмитриевна, поправляя прическу, придавая своему голосу печальный оттенок. — В какое ты нас поставил положение? Ты унизил нас в глазах какого-то интерната! Кто тебе помог, когда ты вышел из тюрьмы, когда тебя никто не хотел брать на работу? Ты чуть не ударил Владимира Федоровича! Как ты посмел даже подумать об этом?!

Она сделала паузу, успокаивая свое дыхание, и вдруг ласковым голосом, словно за что-то извиняясь, сказала:

— Петя, мы же один дружный коллектив, мы должны заботиться об авторитете нашего удивительного «Мойдодыра», ну, иди, иди на сцену… сейчас начинаем, и подумай над тем, что я тебе сказала, тебе есть над чем подумать, не только над этим… ты сам знаешь…

Раздался хруст Петиных зубов, желваки, как два огромных флюса, катались под серой кожей; он, как слепой, молча повернулся и со страшно вздутыми мышцами всего тела, медленно согнув голову, побрел на сцену.

Он непослушными руками вынул из пачки сигарету и прошел в гримерную комнату, где курил Видов.

Горе нервно сломал сигарету, потом долго смотрел перед собой и с ужасной силой ударил в стену.

— Мразь! — сквозь зубы с ненавистью выкрикнул он. — Мразь, — ударил он еще и еще раз.

Кости не выдерживали, мялись в кровь, железо-бетонная стена гудела и прогибалась.

— Они хуже последних гнид на зоне… — наконец беспомощно свесил огромные руки Петя, — а им никто и ничего не может сделать…

— Петь… ну что ты… — испуганно прошептал Видов, пробираясь незаметно к двери.

— Они нас за людей не считают. Гады, узнали про меня… и так вся жизнь переломана, — разговаривал Горе уже сам с собой, — а я ведь ни разу копейку ни у кого не. украл… пусть я дурак, пусть дефективный, но я — человек! Я этого урода могу одним пальцем, а Елена…

— Я боюсь ее, — вдруг вырвалось у Видова.

— И я… — очень-очень тихо произнес Горе.

— Возьмите, — протянула контролер дрожащими руками Елене Дмитриевне непорванные билеты.

Та за одну секунду, лишь отковырнув уголок, пересчитала билеты, и строгая морщинка между губ сменилась на ласковую и добрую улыбку.

— Вы уж нас поймите, — начала она объяснять испуганной женщине, — администратор потерял билеты… целую тысячу, вот и приходится помогать ему, а он ведь совсем молодой парень. Елена Дмитриевна отсчитала тридцать рублей. — Вот вам за триста билетов, — протянула она пожилой женщине деньги.

— Нет, нет! — ужаснулась контролер, глядя прямо в глаза Елене Дмитриевне. — Я больше не могу стоять у вас на контроле… Это же дети! — неловко повернулась она на своих больных раздутых ногах, схватившись руками за голову, и медленно засеменила прочь.

— Володя! — резко выкрикнула Елена Дмитриевна. — Это истеричка, от нее всего можно ожидать… беги, порви перед ней билеты… да беги же!

Закулисный схватил билеты и догнал женщину.

— Что вам? — вздрогнула она.

— Вы нам отдали триста непорванных билетов, — с затаенной яростью произнес Закулисный. — Я сейчас перед вами их пересчитаю.

Он пересчитал перед ничего не понимающей женщиной билеты.

— А теперь я их за вас порву, — проговорил он, еле сдерживая бешенство, отрывая корешки. — Мы хотели проверить вас, сами знаете… разные люди бывают.

Женщина вскрикнула — и вдруг бросилась бежать по коридору, то и дело оглядываясь назад.

— Неужели ты сразу не понял, что это истеричка! — с гневным лицом воскликнула Елена Дмитриевна. — С кем ты договорился? Не хватало еще, чтобы об этом кто-нибудь узнал в филармонии. Триста рублей разорвал из-за этой психопатки! Володя, ты уже не мальчик!

— Мама! Что вы меня все время учите! — не выдержал Закулисный.

— Володенька, — умоляющим голосом произнесла Елена Дмитриевна. — Ты знаешь, я тебе плохого не желаю. Послушай меня. Если мы не заменим Женечку, у нас могут быть очень крупные неприятности… и еще, — посмотрела она ему пристально в глаза, — Володя! Ты знаешь свою болезнь и знаешь, что тебе сказали врачи. Почему ты так много пьешь минеральной воды? Ты думаешь, «она» быстрее рассосется? Если ты опять заболеешь — больше не выберешься! А кому достанется наш удивительный «Мойдодыр?» Кому? Я уже старая женщина, мне не под силу ездить с вами на гастроли. Что будет с «Мойдодыром», я тебя спрашиваю?

— Мама! — вскричал он. — Я же сказал, что больше никогда в жизни не притронусь!

— Я видела, как ты выпил шампанское, когда мы были в гостях, — сказала резко Елена Дмитриевна. — Не смей даже прикасаться, даже думать не смей об этой гадости! Ну, все, все, Володенька, — добавила она поспешно, увидев изменившееся лицо сына.

Елена Дмитриевна принялась подсчитывать доходы и расходы, а в это время в зале два интерната рассматривали друг друга. Со сцены их напряженно разглядывали «мойдодыровцы».

Какая— то старушка, не выдержав напряжения, тоненько заголосила:

— Да вам-то за что такое, бедненькие мои, в чем же вы-то виноватые?!

Маркел Купидонович подошел к ней и сказал:

— Брежнева, без паники.

Но было уже поздно. Старое поколение, словно оно было в чем-то виновато, со слезами кинулось к лишенному разума молодому.

Дети с одинаковыми лицами, с одинаковыми инстинктами…

Чем могли помочь эти старые, брошенные, никому не нужные люди, которые стали их угощать сухариками, замусоленными конфетками и гнилыми яблоками? Кто мог помочь этим двум поколениям? Одни прожили жизнь, другие лучше б не начинали. У одних в душе отчаянье и стыд за тех, кто их бросил, у других на лицах отражение этого стыда. А Женек? Забытые жалеют безумных. А Женек!

Эти два поколения не стоят его одного. Им уже никто не поможет, а ему? Где этот добрый и хороший дядя, который вернет Женьку его детство, вернет дружбу, любовь? Все это у одного поколения было, а другое об этом просто не знает. А Женек знает, но все прошло мимо.

Пухарчук плакал, когда Закулисный приказал начинать спектакль.

— Здравствуйте, ребята! — выбежал он с развеселым сморщенным личиком. Зал заревел, и тогда Женек воскликнул: — Друзья, сегодня перед вами будет выступать не лилипут, а Человек!

Кому нужны зрелища, когда у детей нет хлеба?…

Этот спектакль в Иркутске я заделал случайно, не ведая что творю, и хотя вечером в гостинице я, как всегда, получил локтем в ноздри и кровь капала из носа даже с запрокинутой головы, Пухарчук мне признался:

— Евгеша, ты хоть и болван, но как мне тогда аплодировали! Так меня еще никто и нигде не принимал.

Сегодня должен был приехать Витюшка. Я так соскучился по этому жизнерадостному придурку, что у меня с утра начались галлюцинации в виде огромной куриной ножки, жареных котлет и холодного пива.

Обед я встретил в гостинице напряженнейшим ожиданием. Посидел в кресле, потом прошелся, разминая ноги, и вдруг почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я резко обернулся. Передо мной стоял Писатель.

— Привет, — кивнул я ему.

— Привет.

— Писатель, — сказал я насмешливо, глядя ему пристально в глаза. — Черт тебя сюда занес! Что с тобой?

Он так же насмешливо усмехнулся и промолчал.

— Ты закончил свой новый роман?

Я не стал его спрашивать о первом, потому что знал: пристроить его никуда не удалось. Когда мы виделись в последний раз, он искал благодетелей.

— Не стыдно? — спросил я его тогда. — Ты же считал себя честным парнем, а сейчас ищешь лазейки, так не поступают порядочные люди.

— А если порядочность никому не нужна? Все жируют на теплых местах, хотят жрать кашу с маслом и получают ровно столько, чтобы пойти в сортир и заорать в нужник: «А на черта мне все это нужно?!»

— Как же тогда большие писатели? Им же тоже было трудно?

— Талантливым и честным писателям всегда было и будет трудно, а «большие» только в своих выступлениях вспоминают о трудностях.

— Злобствуешь?

— Нет, страшно мне, хотя ты знаешь — я не трус. Говорильня о литературе людей, делающих все для того, чтобы о литературе забыли вскоре совсем.

— Все равно сквозь грязь пробивается зеленая трава.

— На этой траве могли бы расти прекрасные цветы, но где взять столько силы воли? Если вовремя не поливать траву, то и она засохнет. Лицемеры об этом все время жалеют и пишут свои воспоминания.

— Я верю, твои цветы должны взойти, хоть их никто не поливает.

— Мой цветок хоть и обвешан колючками, но он слишком ранимый, чтобы распуститься.

— Как твой новый роман? Ты снова летаешь или уже спустился на Землю?

— Если я спущусь на Землю — разобьюсь.

— Ты думаешь, никто не подставит ладоней?

— Подставят… с доброжелательностью и готовностью. Только между ладоней будет нож.

Тогда Писатель не ответил на мой вопрос.

— Как твой новый роман? — снова спросил я, видя, что он смотрит на меня, чуть улыбаясь, с грустными и старенькими чертиками в глазах.

… Я вдруг понял, что спросил, сколько ему осталось жить, но не спросил, есть ли шанс выжить.

— Скоро все кончится, — ответил Писатель. — Теперь уже скоро.

— Удачи тебе, — кивнул я ему.

— Тебе удачи.

Мы никогда не были друзьями, но сейчас между нами появилась пропасть, которую уже никогда не преодолеть.

Приезд Витюшки в Мухоморовку на этот раз сопровождался праздничным звоном бубенцов и разухабистым криком извозчика:

— Сто-о-ой, милая!

К гостинице «Медовый месяц» подъехала разукрашенная сказочными персонажами коляска, в которой катают детей на праздничных гуляньях, запряженная маленьким черным пони, на шее которого разливались на все лады колокольчики. Огромный старый кучер с рыжими грязными сосульками на бороде с любовью и нежностью повернулся к коляске и прохрипел:

— Витюшка, приехали!

Командировочные застыли с резиновыми лицами, и администратор со швейцаром выскочили узнать в чем дело.

— Фокусник и маг! Он может всю вашу гостиницу заставить летать, без всяких там ниточек и веревочек! — важно выдал информацию кучер. — Единственный в мире администратор черных летающих лилипутов! Он даже моего пони обещал заставить летать!

— Без лесочек? — удивленно спросила хозяйка «Медового месяца».

— А вы думали! И без лесочек! — обиделся кучер.

— И даже без проволочек? — все еще не верила администратор, косо поглядывая на меня.

— И проволочек! — заволновался огромный старый кучер. — У него все лилипутики летают!

— Прыг — и полетел?! — злорадствовала она.

— Точно так!

Великий маг и волшебник, уютно свернувшись в повозке, подложив свой концертный чемодан под голову, сладко посапывал.

Я подошел к сказочной повозке.

— Это еще один единственный в мире приехал? — ехидно спросил швейцар.

— Да, — кивнул я. — Мы два единственных в мире администратора, а он еще маг и волшебник. Скоро сами увидите.

— Что с ним? — тихо толкнул я кучера, подозревая самое худшее.

— Напряженные гастроли в Арабских Эмиратах. Три Дня не спал! — важно ответил кучер. — Там такая лажа!

— В Эмиратах, говорить? — переспросил я. — Лажа? Про Бомбей ничего не говорил?

— Не-е, про Бомбей ничего…

Я растолкал Левшина. Он сладко потянулся, долго не мог открыть глаза, напряженно потряхивал головой и что-то шептал; видимо, после напряженных гастролей в Эмиратах не хватало сил сказать погромче.

С помощью кучера я выгрузил его из повозки, и лишь после этого Левшин туманным взором посмотрел на меня.

— Тебе плохо?! — закричал я, видя краем глаза ухмылку администратора «Медового месяца». — Может, врача?

А Витюшка вдруг улыбнулся, подкинул чемодан в воздух и заорал:

— Мухоморовка, смотри на меня! Витюшка приехал! Евгеша, свершилось!

Кучер бросился обнимать своего друга.

— Радуйся! — подскочил ко мне Левшин. — Закулисный сорвался! Что делается в Куралесинске — подумать страшно!

Левшин забросил свой чемодан под кровать, пробежался по гостинице и с недовольным видом вернулся.

— И крошек что-то не видно, — поморщился он. — У тебя что? На довольствии нигде не стоишь?

— Как тебе сказать… — неопределенно ответил я. — Кушать хочется. Деньги есть?

— Парень, у тебя что-то с крышей! Или не понял, что я тебе сказал? Закулисный запил!

— Что же теперь будет?

— Сам увидишь, я теперь хоть душу отведу, пошлю его куда следует.

— Левшин, у тебя деньги есть? Я уже пять дней клянчу на переменах пирожки…

Витюшка вынул из кармана пятнадцать копеек.

— Откуда деньги? — весело закричал он, подбрасывая монетку. — Мы в Куралесинске три дня весла не сушили, спасибо Женек занял на дорогу.

— А остальные когда приедут? — мрачно поинтересовался я, чувствуя, как от меня, прихрамывая, убегает огромная куриная ножка.

— Дня через два. Как заделка?

— Осталось две школы, я и без тебя мог бы сделать. Что ты без денег приехал?

— Чего ты ноешь?! — подскочили у него усы. — Еще не вечер!

— К дежурным не ходи, — сказал я. — Они нас за солидных людей принимают, у меня даже друг есть — министр наводнений и землятресений.

— Подумаешь, — с пренебрежением хмыкнул Витюшка. — Что ж он тебе рубль не занял?

Я рассказал, как было дело.

— Это наш родной министр, — глубокомысленно произнес Левшин, — среди них тоже неплохие ребята бывают; что он, не мужик, что ли?! Я вот с американским послом сидел как-то в Семилуках, так едва международный скандал не учинил. Из-за меня чуть третья мировая война не разразилась.

— Придурок! — пришел я в хорошее настроение от его болтавни. — Ты бы лучше пожрать чего-нибудь придумал! Трепло!

— Я? Трепло? — вскочил Витюшка. — Да за кого ты меня принимаешь?

Мне стало совсем весело.

— Это было еще до тебя! — распушил усы Витюшка

— Гастроли были в Одессе под Новый год. Наши болваны собрались отмечать праздник у Закулисного, а я пошел в самую шикарную ресторацию. Прихожу, а там все места заняты, одни иностранцы откатываются. Хорошо, что я там уже был, метродотель знакомый.

— Витюшка! — закричал он, когда я зашел. — Ты где ж пропадаешь? Нам как раз нужен хоть один русский для отчетности!

Левшин зажмурил глаза от волнующих воспоминаний, покрутил усы и брыкнулся на кровать, закинув ногу на ногу.

— Ну? — рассмеялся я. — А дальше?

— Так вот. В кабаке одни иностранцы, на всех столиках флажки стоят… Подводит меня метродотель к одному столику. Сидит здоровенная ряха, напротив флажок Штатов, а рядом женщина с дочерью из Франции. Посадил метродотель меня между ними и шепчет:

— Ты, Витюшка, смотри мне. Сегодня один здесь будешь представлять державу, — и ставит передо мной флажок с гербом.

Отвечаю ему:

— Я, мол, и так единственный в Советском Союзе, мне не впервой, полмира объездил.

— Смотри, Витюшка, не подкачай, — умоляет меня.

— Сижу, — закурил Витюшка сигарету и весело посмотрел на меня. — Познакомился со своими соседями, веду с американским послом светскую беседу о богатстве родного края, о железобетонном хребте нашей экономики. Они заказывают себе шампанское, коньяк, официанты за спиной стоят, как часовые, моим соседям приносят какие-то сложнейшие блюда, чертовы щипчики, палочки, крючочки… и ты представляешь, весь кабак смотрит на меня, что же я себе закажу.

Я живо представил себе графин и шницель, который поставили перед ним.

— У всех столы ломятся, один я сижу и выбираю себе блюдо в меню. А там цены в честь праздника — больше моего роста, и, главное, ни одной русской рожи нет, чтоб перехватить, если не хватит. Официант за моей спиной копытом пол пробил, тоже страдает за Россию, ждет, чего я сейчас выкину. Он-то знает меня, я несколько раз здесь был. Вот офитура не выдерживает и начинает мне предлагать то одно, то другое… а ему и говорю:

— А ну-ка, человек, принеси мне мороженое, что я сюда — водку жрать пришел?! В праздник надо отдыхать!

Официанта унесли без сознания. Загнивающий Запад забился в истерике, а демократы били себя в грудь кулаками, когда важный метрдотель нес мне в высокой хрустальной вазочке пломбир.

— Витюшка! — ущипнул меня метродотель в спину. — Если взялся, гад, держи марку до конца. Ты теперь стал государственным человеком, даже не представляешь всех последствий!

— Я беру ложечку! — подкрутил усы Витюшка. — А у меня рука онемела от всех этих пертрубаций, не могу даже поднести ко рту. В зале стоит жуткая тишина… И вдруг ко мне подходит официант с бутылкой шампанского.

— Вам просили передать с болгарского столика, — говорит он. — Желают вам хорошо встретить Новый год.

Он наговорил мне кучу комплиментов, поставил бутылку на стол и отошел. Через несколько секунд прибежал другой официант.

Он не успел сказать, что мне желают финны, как прилетел еще один официант. Через пять минут коньяк и шампанское некуда было ставить! А я сижу с мороженым — и держу марку. Тут подбегает метрдотель и начинает зловеще мне шептать в спину:

— Витюшка, смотри! В государственное дело ввязался! Теперь ты должен их всех отблагодарить. Некоторые державы посылали тебе шампанское с провокационной целью. Заказывай всем самое дорогое шампанское, а канадцам, японцам, малайцам и новогвинейцам пошли коньяк, они тебе коньяк присылали. Давай, давай! — ширяет он меня в спину. — Заказывай, болван, на тебя весь мир смотрит!

— Ты представляешь, Евгешка! — размахивал руками Левшин. — Он мне с каждого столика по бутылке, а я теперь должен поставить каждому по бутылке самого дорогого коньяка с шампанским. Я пришел выпить двести грамм водки и съесть шницель, а тут такое дело закрутилось.

— Ну и что, поставил?

— А что ты думаешь? Что я, мало получаю? — рассмеялся он. — Когда я послал метрдотеля очень тихо и очень далеко, он мне также очень тихо сказал, что от Куралесинска до Одессы расстояние слишком мизерное по сравнению с тем, какое я могу проделать в случае подрыва престижа державы. Я ему еле слышно ору: «А как же трезвость? Я за всю свою жизнь не заработал столько денег, чтобы угощать иностранцев!»

— Давай, скотина! — шипит метрдотель. — Ты стал государственным человеком, все оплачено!

— Ну и как пошел я шиковать! — закричал восторженно Витюшка. — Одного официанта к чехам, другого к арабам, третьего к африканцам, а где симпатичные крошки — туда по ящику шампанского! Шикую вовсю, престиж державы поднимаю на небывалую высоту. Метр орет мне: «Витюшка, хватит, хватит, престижа уже выше крыши!» А тут мне американский посол и говорит:

— Витюшка, сколько у вас в банке миллионов?

— Я смотрю на метрдотеля, а тот на меня. Потом схватился за голову и делает знаки: «Тяни время! Я сейчас, мигом, только на кухню к повару за инструктажем сбегаю и вернусь». Я тяну время, пытаюсь выяснить, зачем ему знать, сколько у меня на текущем счету в банке. Оказывается, посол потрясен, у них ни один миллионер себе такого бы не позволил.

— Это у вас бы не позволил, — сочувствую я ему, — а у нас для этого вообще банки не нужны! Все кругом колхозное — все кругом мое!

К послу приставили врача, а я начал угощать всех подаренным коньяком и шампанским, после Нового года перезнакомился со всем кабаком, плюнул на марку и послал метрдотеля ко всем чертям. Какие я водил хороводы! — смачно протянул Витюшка. — Я всех иностранцев научил играм, которым учат детей в детских садиках. Если б ты видел, как они влюбились в ручеек, а танец жабу-гоголь все державы мира танцевали без передышки часа три!

— А ядерный конфликт когда назрел? — прервал я его.

— Когда все сдвинулись к нашему столику, — поморщился он, — один американец сел в отдалении и не принимал никакого участия в международной пирушке. А потом встал и говорит:

— Я много раз слышал, что русские могут выпить целый стакан водки сразу, но я этому никогда не поверю.

— Сам уселся, зараза! — возбужденно воскликнул Витюшка. — А все смотрят на меня, что ж я предприниму. Я-то думал, что он славный малый, такой представительный, а он вроде мне вызов бросил, что, мол, кишка тонка?! И так мне почему-то обидно стало за державу…

— Выпил? — посочувствовал я.

— Все это время я пил одно шампанское, а тут он, ухмыляясь, налил мне целый стакан водки и поставил передо мной. Вот ухмылка-то меня больше всего и заела. Ну, думаю, черт с тобой, где наша не пропадала! Выпил. И ты представляешь, Евгешка?! — вскричал гневно Левшин. — Он проводит рукавом по губам и спрашивает, почему я так не делаю? Представляешь?! Он из меня дурака решил сделать! Вот, мол, жлоб русский, водку стаканами жрет и рукавом вытирает, занюхивает!

Мне тоже стало обидно за Левшина.

— У меня в голове все помутилось, пытаюсь ему в ухо заехать, а меня метр держит, орет: «Ты что, дурак! Он же у нас в гостях!» Я ему тоже ору: «У этого козла нет Родины, он везде в гостях и так не научился себя вести! Дай налажу ему в ухо!»

— А дальше?

— Когда американцу кто-то заехал в глаз, меня тут же посадили в такси и отвезли в гостиницу, — развел руками Витюшка. — Не знаю, что было дальше… но третья мировая чуть из-за Витюшки не началась, — закрыл он глаза и, довольный до невозможности, улегся, не раздеваясь, на кровать. — Что-то есть захотелось, — буркнул вскоре Левшин. — Я, наверно, уже дня два не ел, и что-то колет, колет в животе, а вчера опять — как скрутило.

— К врачу ходил?

— Что мне там делать в двадцать восемь лет?

— Каждый день пьешь, поэтому и колет.

— Это я пью?! — вскочил он с кровати. — Да ты посмотри, как вокруг пьют! Я ведь только для веселья. На себя посмотри!

После небольшой перебранки мы лежали и мучительно соображали, где же раздобыть пожрать. Это было Для нас привычным занятием, вариантов было много, особенно у Левшина, но что-то ни одна супермысль в голову не приходила.

— Это же надо вставать, — лениво ворочался на кровати Витюшка. — Нет чтобы кто-нибудь догадался сам принести в номер. Как же ты здесь пять дней прожил! — накинулся он вдруг на меня. — Даже на довольствие не встал, вроде не первый год в филармонии работаешь, ну совсем не шаришь. Ладно, пошли жрать. Одевайся.

Я с радостным криком вскочил, поняв, что у Левшина имеется заначка. Мы вышли из гостиницы, и Витюшка подошел к телефону-автомату.

— Ты куда звонить собрался? — спросил я.

— Надо позвонить в столовую, чтоб придержали пару порций пельменей до нашего прихода, — ответил Левшин и вдруг бросился к проходящей мимо женщине: — Будьте так добры! — закричал он, размахивая над головой пятнадцатью копейками. — Разменяйте позвонить!

— Вы знаете… — озабоченно посмотрела женщина на содержимое кошелька, — вряд ли сумею вам помочь, вот возьмите две копейки.

— Ой, ну что вы… — смутился Витюшка, — так неудобно.

— Берите, берите, самой же приходится звонить, я вас понимаю…

Не успела она сделать и пару шагов, как Левшин уже летел навстречу проходящему мужчине.

— Товарищ! — орал он. — Друг! Брат! Помогите! Разменяйте! Любовница рожает!

— Нечем, — пробормотал пожилой мужчина, выгребая из кармана горсть мелочи.

— Да ладно! — махнул в отчаянии рукой Левшин, забирая с ладони десять копеек. — Сами понимаете, выбирать не приходится! не каждый день любовницы рожают!

— Конечно, — вздохнул мужчина, — не каждый… вот возьмите еще десять копеек… на всякий случай.

— Девушка-а-а! — уже бежал от него Витюшка в противоположную сторону. — Стойте! У вас тоже есть бабушка!

Он обирал прохожих как липку, с веселым криком и неподражаемым жизнелюбием, но когда ему вдруг разменяли пятнадцать копеек, он долго стоял молча и не мог придти в себя от такого конфуза.

— Нет… нет, ты видел! — очнулся он наконец. — Я-то думал, что у нас жлобы перевелись! За две копейки для рабочего человека зажался! Да что б сдох! — завопил Витюшка вдогонку испуганному мужичку. — Да чтоб у тебя на лбу х… вырос! Иди, меняй, — отдал он мне мелочь, — и приступай к работе, на той стороне улицы тоже телефонный автомат есть.

— Ты что? Я не могу…

— Как хочешь, — с сожалением вздохнул Левшин. — У меня на две порции пельменей есть, почему я за тебя должен вкалывать?

Левшин носился возле автомата, останавливая всех подряд. Он уже устал кричать и теперь молча подбегал к прохожему, показывая два пальца, показывая жестом, что надо позвонить. Деньги сыпались веселым ручейком, люди долго оглядывались на него, а Витюшка лишь молча улыбался и махал им рукой.

— Парень, — вдруг дошло до меня. — Зачем глухому две копейки, чтобы позвонить? Тебя же за дурака принимают.

— Я плевать хотел, за кого меня принимают! — закричал Витюшка. — Ты мне лучше ответь, почему я должен тебя все время кормить? С крошками тебя познакомь, уговори их остаться в гостинице тоже я, от Закулисного по голове больше всех получаю, а что ты? Вот тебе пятнадцать копеек, если на порцию пельменей не наскребешь, будешь спать голодным! Давай, нечего дурачком прикидываться, иди работай!

Делать было нечего, жрать хотелось. Я зажал денежку в кулак и со стыдом ждал подходящую жертву. Мимо проходила симпатичная пухленькая молодая женщина. Она смотрела на нас и как-то странно улыбалась.

— Девушка, — подошел я к ней, опустив глаза. — Вы не могли бы…

— Для вас, мальчики, я все могу! — весело расхохоталась она. — Я за вами уже полчаса наблюдаю, думаю, что же это за морские старатели здесь объявились? Витюшка! — запрыгали ямочки на ее румяных щечках.

— И ты меня не узнаешь? — Мы хлопали глазами и напрягали память. — Бедненькие мои, — ласково сказала она. — Как же мне вас жалко, опять без денег и кушать хочется?

— Еще как, — признались мы. — Откуда вы нас знаете?

— Еще бы мне не знать единственных в мире администраторов черного театра. А Люси из ресторана «У озера» вы не помните?

— Люси… — всматривались мы.

— Такая страшная толстая официантка! — весело расхохоталась она.

— Не может быть! — вскричали мы, вспоминая далекое прошлое.

— Ах, артисты вы, мои артисты… — засветились ее глаза счастьем. — Я уже несколько лет замужем, — с гордостью произнесла Люси. — Муж технологом на заводе работает, и еще… — с нежностью и любовью добавила она, — дочке скоро годик будет… Вот так!

Мы с Витюшкой, как два болвана, разглядывали хорошенькую Люси.

— Евгеша, — вдруг обратилась она ко мне. — Извини, но я часто вспоминала тебя… Как ты живешь? Ты женился на своей женщине?

— Не надо об этом, — заглянул я ей в глаза.

Она все поняла, вернее все, что было нужно. Она была матерью, а это такое счастье.

— Витюшка? — обратилась к нему Люси. — А как ты?

В первый раз в жизни Левшин не нашелся, что ответить. Он молчал, опустив глаза.

— Мальчики, — вдруг серьезным голосом тихо сказала Люси. — В жизни есть только одна вещь, ради которой стоит жить, — это любовь. Поверьте мне, уж я-то знаю, что говорю. Ах, если б вы видели мою дочурку…

Люси вынула из сумочки четвертной билет и протянула его нам.

— Мальчики, как я хочу, чтобы вы тоже были счастливы, всей душой вам этого желаю, — нежно взглянула она.

Люси поцеловала нас обоих троекратно в губы и пошла легко и гордо, независимая и счастливая, не оглядываясь больше» на свое прошлое, которое недоуменно и ошарашено таращилось ей вслед.

Рано утром к гостинице «Медовый месяц» подъехал автобус, из окон которого высовывались возбужденные «мойдодыровцы».

— Ура! — завопили мы. — Даешь суточные!

Из автобуса выскочил трясущийся Закулисный с бешеными глазами.

— Так! — гневно подпрыгнул он. — Сделали концерты?

— Обижаете! — тут же завопил Витюшка.

— А-а, пареньки! — выскочил Женек. — Приветик, банкетик, откатик! Даешь Мухоморовку!

Вслед за ним показались остальные «мойдодыровцы», и последней вышла с постаревшим лицом Елена Дмитриевна.

В нашей комнате собрался весь рядовой состав. Не успели обменяться впечатлениями, как вбежал Закулисный.

— Так! — заорал он с порога высокомерным презрительным голосом. — Сидите? Левшин, ну-ка, выйди со мной!

Витюшка вышел.

— Все, — буркнул Видов. — Началось.

Не прошло и минуты, показались Елена Дмитриевна с Иркой, у которой под глазами виднелись замазанные синяки.

— Где он? — трагично всплеснула руками Елена

Дмитриевна. — Где?

— С Витюшкой, только что вышли, — ответил за всех Женек.

— Ира! — вскричала Закулисная. — Догони его! Ирка рванулась было к двери, но тут же остановилась.

Она скривила тонкие губы и холодно сквозь зубы произнесла:

— Почему это… я!… — сделала она с вызовом ударение на «я», — буду его догонять? И не подумаю!

Елена Дмитриевна удивленно подняла не нее глаза, хотела что-то сказать, но под Иркиным зеленым взглядом ее вдруг ставшее злым лицо разгладилось, и она тихо прошептала:

— Да-да… какое горе… Женечка, сбегай, посмотри, где Владимир Федорович…

Пухарчук побежал к двери. В номере повисла скорбная тишина. Ирка презрительно улыбнулась, резко повернулась и вышла, высокой ногой чеканя шаг.

— Как Ира изменилась, — покачала головой Елена Дмитриевна. — Мальчики, — умоляющим голосом обратилась она к нам, — ну хоть вы бы сказали Володе, чтоб он бросил пить! Ведь ему же никак нельзя!

Мы сидели и молча кивали головами. Вскоре Елена Дмитриевна ушла.

— Сейчас Закулисный нажрется и начнет хамить, — мрачно прервал тишину Горе.

— Пьяные все хамы, — баском произнес Видов, — наш не исключение. В прошлый раз, когда сорвался, я чуть со стыда не сгорел перед учителями. Стоит, корчится перед ними, генерального директора всех лилипутов из себя изображает, а потом Пухарчука заставил про себя рассказывать.

— У него запой надолго? — спросил я.

— Черт его знает… — пожал плечами Видов. — В прошлый раз полгода пил, другой бы в ящик давно сыграл, а этому только на пользу идет… шлаки из организма выгоняет.

В дверь ударили ногой — и показался самодовольный сияющий Закулисный, пьянее водки. За ним появился смеющийся Левшин.

— Так! — прорычал Закулисный. — Все отсюда, сейчас к нам тетки придут… Что уставился! — упал он под ноги Пете. — Не понял?…

Горе с перекошенным лицом перешагнул через него.

— Ну чего? — кое-как поднялся Закулисный. — Все отсюда! — врезался он головой в стену.

— Володька! — ухмыляясь воскликнул Левшин. — Хорош бухтеть! Давай лучше червонец, а то не хватит!

Закулисный выпучил на него бестолковые глаза, потом медленно поднялся с пола, принял грозный вид, погрозил в стену кулаком и вынул из кармана горсть смятых бумажек.

— Левшин… — прохрипел Закулисный, рассыпав деньги. — Где тетки?

— Вовец, ща наладим! — Витюшка с криком бросился поднимать деньги и рассовывать по карманам. — Нет проблем!

— Где тетки… — громко икнул и подавился Закулисный. — Левшин… — завалился он на кровать и тут же захрапел. Горе, сжимая кулачищи, с ненавистью смотрел то на Закулисного, то на Левшина.

— При чем здесь я! — вскричал Витюшка, чувствуя, что ему сейчас может обломиться.

— Я тебя когда-нибудь вместе с ним урою! — прошипел Горе, грохнув дверью.

— Ну что, крошки будут? — улыбнулся Видов.

— Еще никого не снимал, — усмехнулся Левшин. — Так, Закулисного на коньячок немного опустил. Этот пупок сейчас как на директора гостиницы набросился: люкс ему не тот дали! Мы целый день для него выбивали, он всего один в гостинице. Теперь из-за Владимира Федоровича, — в гневе плюнул на Закулисного Витюшка, — будем спать на улице!

— Что ж делать? — спросил я.

— Умолять директора, — хмыкнул он. — Лобызать и кланяться! Первый раз, что ли?

Мы пошли с Левшиным на поклон. Видов остался в номере.

Он выглянул в коридор. Никого. Закрыл дверь и подошел к Закулисному, который, раскинув свои кривые ножки по чистой простыне, храпел, пуская слюни на мою подушку.

Коля толкнул его. Потом еще. Владимир Федорович промычал и захрапел еще сильнее. Видов стал шарить по брюкам, запустил руку в боковой карман пиджака и вынул оттуда пачку купюр по двадцать пять рублей. Отсчитал себе половину, остальные положил на место. Открыл Дверь. Сел напротив, закурил и пристально стал всматриваться в Закулисного.

— Все-таки ты сдохнешь, — громко, как бы размышляя вслух, спокойным голосом произнес он. — На этот Раз тебе не выкарабкаться.

Видов прошелся по комнате и снова сел. Внезапно он подбежал к двери и выглянул в коридор. Никого. Опять закрыл дверь на ключ и вынул оставшиеся деньги из бокового кармана Закулисного. Оставил несколько бумажек, засунул их назад в пиджак, остальные деньги спрятал в носок.

— Больше ты не увидишь свой «Мойдодыр», — склонился над Закулисным Видов и чуть сдавил двумя пальцами кадык.

Потом, усмехаясь сам над собой, звонко щелкнул Закулисного по лбу, кинулся к двери и открыл замок.

— Достал он меня, — зевнул Коля, когда мы пришли. — Несколько раз просыпался, все про какие-то деньги бурчал. Замучался вас ждать…

— Пропьет, — заваливаясь на свою кровать, ответил весело Левшин, — а потом ищет, в первый раз, что ли? Сегодня надо его на кабак опустить.

— Позовете тогда, — лениво поднялся Видов, направляясь к двери.

— Подожди, — бросил я Коле. — К Женьку заскочу. Мы вышли. Левшин скинул туфли и равнодушно взглянул на пьяного Закулисного.

— Вовка! — заорал он. — Вставай, крошки пришли! Он усмехнулся, весело распушил усы, улегся на спину, закрыл глаза и добавил:

— Крошек ему подавай. Да кто с тобой ляжет… с образиной? Вовка! — вновь завопил он. — На рожу свою посмотри! Ладно… — пролепетал он, поворачиваясь на бок, — Витюшка что-нибудь придумает. Как же вы мне все надоели. Шесть миллиардов на Витюшкиной шее… все Витюшка, Витюшка, Витюш…

Левшина разбудили пинком в область позвоночника.

— Где деньги?! — с пеной во рту прыгал по номеру Закулисный. — Где деньги?!

— Ты чего, рехнулся! — схватился за спину Левшин, убегая от него. Закулисный крушил все, что попадалось на его пути.

— Где деньги?! — понесся он за Витюшкой по коридору.

Когда он выдохся между четвертым и пятым этажом, Левшин закричал:

— Ты вспомни, может, ты их пропил? Ты еще Видову говорил про какие-то деньги! Может, потерял?

— Что я, пятьсот рублей пропил? — хрипел Закулисный. — Ах, подлюка! — вдруг перекосилось лицо Закулисного. — Вытащила! Ну, я ей устрою!

Но Закулисный не рванулся на бойню, как бывало прежде.

— На-ка, принеси чего-нибудь, — бросил он Левшину двадцать пять рублей.

Витюшка сбегал в ресторан — и Закулисный залпом выпил бутылку дорогого вина. Тяжело задышал.

— Кто же вынул?! — взревел он. — Всех разгоню! — как подкошенный, рухнул он на кровать.

— Всех разгоню! — передразнил его Витюшка, потом немного подумал и пошел к Ирке.

— Закулисный твой пятьсот рублей потерял или пропил, — сказал он. — Иди забирай его.

— Ты как разговариваешь?! — взорвалась Ирка.

— Ты чего на меня орешь! — завопил с изумленным лицом Левшин. — Иди на Закулисного отвязывайся! Ты что, мой руководитель?

— Ну-ка, закрой дверь, — высокомерно бросила она Витюшке, поворачиваясь к нему спиной.

Ирка была в тонком, пурпурном вечернем платье, с огромным вырезом на спине, позвонки вызывающе выпирали, и длиннющие ноги порочно мелькали из сумасшедшего разреза платья перед глазами Левшина. Она прошлась по спальне, села в кресло и мягко сказала Витюшке, показывая взглядом на соседнее кресло:

— Садись. Давай поговорим начистоту.

— Давай, — небрежно уселся он и вдруг невольно заволновался, глядя на ее открытые бедра, о которых, как бы случайно, забыла Ирка.

— Витюшка, — томно посмотрела она на него зелеными малахитовыми глазами. — А ведь ты мне когда-то нравился… и даже сейчас…

— Ну? — оживился Левшин. — А чего же ты?

— А я… я тебе нравлюсь? — еле слышно произнесла она.

— Ир! — вдруг рассмеялся Витюшка. — Лучше честно скажи, чего ты из-под меня хочешь? Я ведь тебя знаю, как самого себя. И ты меня знаешь: если очень хочется, я, как пионер, всегда готов.

— В общем, так! — сощурила Ирка глаза, закусив тонкие губы. — Запомни, что скажу. Будешь на меня бочку катить — расстанешься с «Мойдодыром».

— Да кто ты…

— Заткнись! — оборвала его Ирка. — У Елены давление, она уже не может по гастролям мотаться, а моему любезному на этот раз не выкрутиться, это я тебе говорю… и врачи говорили, — быстро добавила она, — так что соображай, что к чему. Вот тебе червонец, — пристально взглянула на него, — сходи полечи Владимира Федоровича, когда проснется.

— Ты думаешь, никто об этом не догадывается? — облизнулся Левшин, забирая червонец.

— Ты знаешь, почему я с тобой так честно разговариваю? — вплотную приблизилась Ирка к Левшину с капелькой крови на губах. — Я тебе скажу даже больше…

— Ну? — со страхом отстранился от нее Витюшка.

— Мне одной будет трудно руководить «Мойдодыром»… Я плевать хотела, что об этом все догадываются, я куплю у Елены представление — и тогда я Закулисную в гробу видела вместе с ее ублюдком. Или тебе Владимир Федорович более симпатичен, чем я? — улыбнулась она кокетливо краешком окровавленного рта.

«Что он, что ты!» — чуть не вырвалось у Левшина.

— Витюшка! — нежным голосом пропела Ирка, поворачиваясь к нему спиной и подходя к окну. Витюшка… помоги молнию расстегнуть… что-то душно здесь…

Левшин хищно улыбнулся, быстро подкрутил усы, подошел сзади, обнял за талию и начал целовать ее в шею.

— Без глупостей! — простонала Ирка, вся задрожав, и выскользнула из его рук. — Иди, Владимир Федорович уже проснулся, — хрипло проговорила она, — долечи его, а то ему плохо…

Глубокой ночью Горе в сопровождении Елены Дмитриевны занес Закулисного в люкс.

— Ира, — тяжело дыша, проговорила Елена Дмитриевна, — помоги уложить Володю.

Закулисный еще переплевывал через губу, ругался и пытался вырваться из Петиных рук. Ирка брезгливо стащила с него пиджак.

— Я сама его раздену, — сказала она. — Идите.

— Ира, — вздохнула Елена Дмитриевна, пристально глядя на нее. — Ты представляешь: деньги так и не нашлись…

— Я их, что ли, взяла? — огрызнулась Ирка.

— Нет, нет, что ты! — закрыла поспешно за собой дверь Елена Дмитриевна.

— Ира-а… — захрипел Закулисный, замахиваясь на нее кулаком.

Ирка стояла, глядя на него сверху вниз с обезображенным от ненависти лицом. Потом сняла туфельку и наотмашь ударила его в переносицу. Закулисный медленно, с окровавленной физиономией, свалился на пол. Ирка прошлась по комнате и с яростью ударила его ногой в печень… потом еще… еще… Она немного отдохнула, затем вынула из-под матраца бутылку водки и влила половину в Закулисного. Ирка поставила рядом с ним кресло, задумчиво закурила, стряхивая пепел на кровавую маску возлюбленного, и, не спеша, разделась.

Заснуть она не могла. Закулисный храпел, как дьявол. Ирка, прогнув изящно спину, спрыгнула с кровати, надела на голое сильное тело халатик. Потом полностью раздела Закулисного и потащила любимого в ванную. Он был тяжелый, но она все-таки сумела перебросить его через край ванны. Ирка долго вглядывалась в его закрытые глаза. Затем, словно очнувшись, быстро подошла к холодильнику, открыла баночку с селедкой, приблизилась к Закулисному и выплеснула рассол с кусочками ему в лицо.

Левшин ушел работать на сцену. Ирка с Еленой Дмитриевной теперь сидели на кассе. Закулисный приезжал в ДК с опухшим лицом, трясясь всем телом, и пытался восстановить утраченный «авторитет». Все знали, что через час он уже будет пьян и до следующего утра его никто не увидит.

— Ира! — размахивал он кулаками. — Ты почему здесь, а не на сцене?!

Он боялся Ирку и близко не подходил, кричал только издали.

— Марш переодеваться в «черное»! — бегал он по фойе.

— Ты у меня сейчас сам в «черное» оденешься! — шипела Ирка. — Иди отсюда, не позорь филармонию!

— Володя, Ира! — вскрикивала Елена Дмитриевна. — Ну я вас прошу, ну я вас умоляю, не надо ссориться… вот уже и классы идут…

Мы отработали в Мухоморовке и принялись кочевать по остальным городам. Закулисный теперь стал неотъемлемым атрибутом реквизита. Вместе с чемоданами, связками его огромный живот помещался на ширму, и на этой же ширме он заносился в гостиницу. Когда Закулисный, внезапно отрезвев, появлялся на сцене и начинал наводить «порядок», на него просто никто не обращал внимание. Он продолжал кричать и не обижался. С утра Закулисный получал от Ирки деньги, нес их к Витюшке, а вскоре ему и к Левшину не надо было ходить. Ирка помогала и облегчала его утреннюю задачу.

Лишь одна Елена Дмитриевна верила, что сын все-таки вынырнет из омута. Она очень сдала за последнее время, и ей был нужен отдых. Теперь Ирка частенько оставалась одна за кассой, и вечерами я давал ей данные. Закулисный валялся возле холодильника, где для него была всегда приготовлена водка.

Ирка шиковала, На ее длинные пальцы были нанизаны сумасшедшие бриллианты, раз в неделю она приглашала всех в ресторан за свой счет, но по-прежнему любая мелочь записывалась в долговую яму и подлежала отдаче.

Утром, увидев цветы и не найдя водки в холодильнике, Закулисный понесся в ДК, где мы работали. Узнав от Женька, откуда цветы, Закулисный рванулся на сцену. Ирка в это время была в парикмахерской, на кассе сидела постаревшая Елена Дмитриевна. Дети шумели в зале и ждали начала представления. Перед Еленой Дмитриевной на столе возвышалась горка мелочи, она отсчитывала по рублю и складывала деньги в кожаный мешочек. Она слышала крики на сцене и спешила пересчитать выручку, чтобы узнать, в чем дело.

— Ты! Ты! — ворвался Закулисный на сцену, с неузнаваемым, распухшим лицом, замахиваясь кулаком на Видова. — Ты кому цветы дарил?

— Кому надо, тому и дарил, — спокойно отвернулся от него Коля. — Не твое дело…

— Да я тебя уволю! — затрясся Закулисный. — Я тебя… Я убью тебя! — вопил он с пеной у рта.

Коля не обращал на него никакого внимания. Горе презрительно смотрел то на Видова, то на Закулисного. Пухарчук испуганно спрятался за ширму, выглядывая оттуда, и ждал, когда Закулисный накричится и уйдет.

— Ты кто такой, чтобы ей цветы дарить! — захрипел Владимир Федорович. — Да я тебя-я… А-а! — закричал он вдруг пронзительно.

Все быстро обернулись на его крик и увидели, как Закулисный подскочил вверх и рухнул плашмя, упал на спину. Изо рта полезла розовая пена, и он начал биться головой о пол. Ноги судорожно тряслись, лицо вздулось и стало пунцовым.

— Женек! — крикнул Горе, бросаясь к Закулисному. — Беги к Елене, пусть вызовет «скорую».

Петя уселся Закулисному на ноги и пытался удержать руки, но даже ему с трудом удалось его скрутить.

— Держи ему голову! — заорал он на Колю. — Где Левшин?!

Видов с затаенной радостью в глазах бросился на «помощь». Закулисный продолжал биться головой.

— Ты что, удержать не можешь? — прошипел сквозь зубы, с яростью глядя на него, Горе.

— Могу! — зло бросил Коля, сжав голову Закулисного изо всей силы.

— Левшин! — взревел Горе.

Но Витюшка развлекал девчонок в гримерной, он не мог знать, что творилось на сцене.

— Убился! — с пронзительным криком бежал в это время Женек по коридору. — Елена Дмитриевна, Владимир Федорович умирает!

Он подбежал, еле дыша, к Закулисной.

— Там, там! — кричал он, показывая в сторону сцены. — Владимир Федорович умирает!

— Как же это?! — выскочила из-за стола побледневшая Закулисная.

— Быстрее, быстрее! — визжал Женек, увлекая ее за собой.

Елена Дмитриевна, переваливаясь, пробежала за Пухарчуком несколько метров и бросилась назад к столу с мелочью.

— Женечка, сейчас! Сейчас! — начала она сгребать мелочь в кожаный мешочек. — Я быстро…

— Бежим! Там Владимир Федорович разбился! Прямо головой!

— Ах! — бросила она мешочек, вцепившись руками в стол, и не в силах от него оторваться. — Головой! Женечка… я сейчас, — сгребла она судорожными движениями мелочь в мешочек. — Ну вот и все…

Елена Дмитриевна дрожащими руками положила деньги в портфель, с которым обычно ходил Закулисный, а теперь Ирка, и засеменила за Женьком на сцену.

Закулисный неделю лежал в номере, врачи делали уколы, приезжали, уезжали, но когда он еле-еле доползал до холодильника что-нибудь перекусить, там по-прежнему стояла бутылка водки.

— Тварь! — выругался он, наливая себе в стакан. — Смерти моей захотела… не дождешься…

Закулисный смотрел на водку и знал, что сейчас решается его судьба. Он ужасно хотел жить… и не мог понять, как помимо своей воли — выпил.

Все возвращается на круги своя.

Наш удивительный дружный коллектив «Мойдодыр» теперь из осиного превратился в гнездо змеиное.

— Такого никогда не было! — возмущался Горе, обращаясь ко мне. — Ну пил Закулисный, но не так же! Угощал всех, деньги давал и даже в долг иногда забывал записывать. Ирка совсем другая была, а сейчас Коля с Левшиным от нее не отходят. Закулисный вообще не просыхает.

— Левшин даже в кабак без нее перестал ходить, — сказал я.

— А Видов ей цветы перед каждым спектаклем дарит, — прошипел Горе, — со своими театральными ужимками артиста великого из себя корчит, у самого, козла, двое детей, а все туда же, в женихи, набивается.

— Ты думаешь, Закулисный уже не выкрутится?

— Вряд ли, — немного подумав, ответил Петя. — Я давно знал, что этим все кончится… все знали… Видов наконец-то дождался. Он и раньше Ирке стихи сочинял. Тихий-тихий, про искусство любит поговорить, а сам плевать хотел на это искусство, как и все в этом «Мойдодыре». Вот скажи мне: предположим, ты закончил институт искусств, перед этим раз пять туда поступал, ну поступил, закончил. И после этого изо дня в день выходить на сцену и махать щеткой! Это искусство?

— А помнишь, — улыбнулся я. — Как я вам заделал десять спектаклей в один день?

— Как же! — горько рассмеялся Горе. — Первый начинался в восемь утра, а последний заканчивался в девять вечера. Искусство, черт подери!

— Петь, Ирка будет командовать парадом?

— Гнида она. Поздороваться уже брезгует со мной, когда на сцене встречаемся, а я, между прочим, двоюродным братом ей прихожусь. Скоро Елена продаст ей спектакль, и тогда все, наш пупок приплыл.

— Неужели продаст?

— У Елены еще дочь есть, да ей все равно кому продавать, кто больше заплатит. Закулисного теперь не закодируешь и не подошьешь. Он уже не может остановиться.

— Устал быть на побегушках, — признался я Горе. — Уйду, наверно, из филармонии.

— И я… — помолчал немного Петя и потом добавил: — Знаешь, поеду в деревню, где родился… устал от людей… Мне Отрадное по ночам снится; как мать похоронил, так ни разу там не был. Утром иногда проснусь — запах сена чудится… народ добрей… Женька б с собой забрать, а то пропадет здесь… Ирка уже замену ему ищет и, по-моему, нашла девочку.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, удивленный такой осведомленностью.

Горе промолчал.

А Женек замкнулся в себе, и лишь изредка мне удавалось его растормошить. Ирка не нуждалась в его деньгах, которые охотно брали Владимир Федорович и Елена Дмитриевна, и в срочном порядке искала ему замену. Теперь это был только вопрос времени. Для Пухарчука это означало, что он останется без работы и без друзей… плохих или хороших — выбирать ему не приходилось.

— Женек! А помнишь город Счастье? — спрашивал я Пухарчука, пытаясь хоть как-нибудь встряхнуть его.

— А-а! — тут же вскакивал он. — Стелла! — и грустнел.

Бегемотиха Стелла была нашей с ним любимицей. Мы работали в Счастье весь май, и под нашей гостиницей, в центре города, был расположен зоопарк. Только я приходил с заделки, прибегал Женек с двумя буханками хлеба и орал:

— Давай быстрее! Она уже заждалась!

Пухарчук всегда брал взрослый билет и громко возмущался, когда ему давали детский. Но потом нас начали пропускать бесплатно, признав за своих.

Стелла, едва завидев нас, открывала пасть и приветствовала громким зеваньем. Кормить ее было просто наслаждением.

— Почему так плохо кормят бегемота? — взволнованно кричал Пухарчук, когда огромная Стелла выбиралась из ванны и на коротких ножках шустро ковыляла к нам с открытой пастью.

— Ага! — верещал Женек, бросая туда полбуханки.

— Ага! — орал я, кидая в пасть свою буханку. — Ого!

Кроме своей любимицы, мы в зоопарке никого не признавали. Грязь, вонь, сумасшедшие животные с остановившимися глазами.

Нам оставалось несколько дней до отъезда. В тот вечер на город Счастье обрушился роскошный солнечный закат. Огромное кровавое зарево разлилось по нежно-синей дали горизонта. Женек с буханками хлеба»под мышками с нетерпением ждал меня возле гостиницы. Мы пронеслись мимо контролеров, которые что-то пытались нам крикнуть вдогонку, подбежали к клетке — а привычного оглушительного зеванья не последовало. Женек первым врезался в перегородку. Я за ним.

Ванна была пуста. Если бы Стелла погрузилась, мы бы знали: по каким-то пузырькам и еще по какой-нибудь чертовщине, а сейчас ее не было… не было!

— Где же она? — недоуменно прошептал Женек.

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Вы здесь не видели бегемота? — подбегал Женек к прохожим.

Те смотрели на него с любопытством, уходили и оглядывались.

— Вы не видели здесь бегемота?! — носился возле клетки Женек, морща носик.

К нам подошла контролер, которая всегда весело улыбалась, когда мы проносились мимо нее. Она посмотрела колючими глазами на наши буханки, взяла одну и разломила ее пополам.

— После вашего ухода, — показались на ее глазах слезы, — кто-то напихал в хлеб иголок и бросил Стелле.

Пухарчук страшно завизжал, словно его полоснули ножом по шее.

— Да, — заплакала женщина. — Стеллу так и не спасли. Она легла на дно ванны и больше не показалась.

Я еле отодрал Женька от клетки. До гостиницы нести его пришлось на руках.

Ах, Счастье, Счастье… Стелле я был обязан знакомством с Валенькой. Каждый раз, когда бываю в церкви, я смотрю на нее. Она кротко улыбается мне.

Когда мы познакомились, Валенька посмотрела на мою изрезанную ладонь и прошептала:

— Евгеша, я знала, что это случится… от судьбы не убежишь. У нее был муж, который ходил на корабле в загранку, дочка, работа в школе, ее любили ученики… и еще, кроме мужа, у нее никого не было.

— Я стану шлюхой, если ты меня бросишь, — спокойно сказала она в тот вечер. — Выбирай, милый.

Я не верил ей, а она продолжала ездить ко мне на свиданья в те города, где мы гастролировали. Я гнал ее, устал от ее рабской, безответной любви, я ни разу не видел на ее кротком лице улыбки. Я не верил ей, и она стала шлюхой.

Я это точно знаю, потому что память о том, что ты когда-то был любим, заставляет вспомнить об этом в час душевной пустоты. И я поехал в город Счастье.

— А Валеньки… давно уже нет, — глядя мне прямо в глаза, ответил печально-высокий загорелый мужчина. — А вы?…

Я повернулся к нему спиной и пошел прочь. Он не стал меня догонять.

Со святыми женщинами грешно шутить.

Женек знал и про Валеньку, она иногда ходила с нами в зоопарк, но, конечно, Стелла была для него всем. Как он мечтал завести у себя в Находке бегемотика.

— Мне тогда даже водяной пистолет не нужен! — кричал он. — А сколько стоит бегемотик?

— Бегемоты в Детском мире не продаются, — отвечал я.

— А может быть… — неопределенно тянул Пухарчук, — ну… какой-нибудь без хвостика… мне любой подойдет, а ванну я ему найду и кормить буду. А ты будешь ко мне в гости ездить.

— Буду, Женек, буду.

О Стелле мы часто говорили, и всякий раз я вспоминал Валеньку.

— Левшин! Ты собираешься стать руководителем? — поинтересовался я у Витюшки. — Сам же говорил, что презираешь Ирку.

— Говорил… — недоуменно уставился на меня Лев-шин, — и сейчас говорю.

— А что ж ты тогда?

— Не прикидывайся дураком! Почему я должен от денег отказываться? Опущу Иришечку тысяч на… — заулыбался Витюшка, прикидывая в уме на сколько тысяч он раскрутит Ирку. — Да пошлю, родную, куда-нибудь подальше! — махнул беззаботно рукой, так и не назвав суммы.

— Парень, она же хочет купить себе мужа, как когда-то купили ее, и будет об него ноги вытирать!

— Ты просто завидуешь мне! — высокомерно воскликнул Витюшка. — Был бы на моем месте, вел себя точно так же!

Закулисный теперь жил с матерью, но это не помогало. Она не давала денег, и он бежал с раздутым синим лицом к Ирке. Закулисный тихо стучал в дверь и, когда она с презрительным видом ему открывала, стоял, сдерживая дрожь, и, заикаясь, говорил:

— Ир-pa… там-м… ничего не… о-осталось?…

— Для тебя ничего, — издевалась она над ним.

— Ир-pa… я… п-прошу… ну-у…

Один раз он упал в обморок перед дверью, когда она чересчур переусердствовала. Елена Дмитриевна пыталась совестить Ирку за то, что она дает ему деньги и поит водкой.

— Я не хочу, чтобы ваш сын зарезал меня, — зло бросила Ирка, — из-за каких-то двух паршивых червонцев или бутылки водки!

Похмелившись, Закулисный бросался на Ирку с кулаками, но она отработанным ударом наотмашь била ему туфелькой по голове, после чего он валился на пол. Ирка уходила на спектакль и оставляла рядом с ним бутылку водки. Приходила… Закулисный по-прежнему лежал без движений. Потом его уносили к матери.

Елена Дмитриевна все реже и реже стала бывать на спектаклях. Она уже подумывала уехать с Володей в Куралесинск, но как объяснить в филармонии, почему руководителя нет на гастролях; да от ежедневной выручки Закулисная не в силах была отказаться. Она ждала окончания гастролей, чтобы взяться за Володю и спасти семейное дело.

Ни на сцене, ни в гостинице, никто ни с кем старался не разговаривать. Рядовой состав «мойдодыровцев» полностью замкнулся в себе. Коля продолжал петь дифирамбы, покупать цветы и… подарил Ирке дорогие золотые сережки.

— Это мой подарок! — влюбленным голосом воскликнул он. — Отец прислал перевод… Ира! Я люблю тебя!

Ирка, принимая в номере цветы и сережки, вонзила в него насмешливый холодный взгляд.

— Я люблю тебя! — взмахнул Видов руками и упал перед ней на колени, прижимаясь лицом к ее ногам. — Ты сама знаешь, что я всегда мечтал о тебе!

Ирка смотрела на лежащего в двух метрах Закулисного и молчала.

— Коля, — сказала она наконец, отталкивая его коленкой. — Встань, ты не в театре, к тому же ты плохой актер, единственный зритель в этом зале тебе не верит. Давай лучше поговорим о деле. Ты прекрасно знаешь, что я замужем. Когда я стану свободной женщиной, тогда и только тогда мы решим этот вопрос.

— Но когда же? — вставая, попытался поцеловать ее Видов.

Ирка презрительно скривила губы, холодно отстраняясь от него.

— Это… — прошлась она по комнате, выгибая спину, медленно выговаривая слова. — Все…

Ирка вдруг томно упала на широкую кровать, черные длинные волосы рассыпались по небесному атласному покрывалу, и, потянувшись, она подняла с пола сигареты, закурила и с вызовом посмотрела на Видова. На ней были восточные, из тончайшей красной ткани шаровары и немыслимая распашонка с драконами на спине. Коля с волнением смотрел на ее голое гибкое тело. Ирка чуть выгибалась, усмехаясь, поглядывая на Видова, и лениво то сворачивалась в клубочек, то медленно, пуская тоненькую синюю струйку дыма в его сторону, распрямляла длиннющие ноги.

— — Это… — тихо, как бы играя каждым словом, повторила она, — все… зависит… от тебя… Когда?

Видов обернулся и посмотрел на Закулисного, потом с волнением взглянул на Ирку. Она с вызовом смотрела на него горящими зелеными глазами. Коля вздрогнул и вновь со страхом покосился на Закулисного.

— Иди, Коленька, подумай, — мягко сказала Ирка. — Подумай и скажи мне, когда я стану свободной женщиной! Когда?

— Витюшка! — простонала Ирка, когда они остались одни на сцене. — Что же ты мне ничего не подаришь?

— Иришка! — тут же завопил Левшин, целуя ее в жаркие тонкие губы и небрежно прижимая к себе. Мой подарок весь уместится в твоей долговой яме. Давай я подарю тебе чистую тетрадь!

— Все равно отдашь долг, когда приедем, — дрожала она от страсти, впиваясь губами в его губы. Ты все-таки не умеешь вести себя с порядочными женщинами… подари мне хотя бы цветы. Сегодня дам тебе денег… — задыхалась Ирка.

— Я тебе сейчас подарю гораздо больше, — шептал Витюшка, раздевая ее. — Гораздо больше, чем цветы.

— Витюшка… — стонала Ирка. — Ну, не надо… за кого ты меня принимаешь? Сейчас могут зайти… привык со своими шлюхами… Ты меня любишь? — извивалась она под ним.

— Иришка, о чем ты говоришь! — зажимал он ее губы поцелуем.

— Ты мне еще ни разу не сказал, что ты меня любишь!

Она не могла расстаться с Левшиным ни днем ни ночью. Когда Видов за какой-то пустяк замахнулся на Левшина рукой, Ирка, как фурия, вцепилась ногтями в его лицо. У Коли шансов не было почти никаких.

Гoре ни на что не обращал внимания. Он выкуривал пачку за пачкой и неизвестно где бродил ночами. Один раз он пришел с разбитым лицом и распухшими кулаками. Разбудил глубокой ночью швейцара, ввалился к Ирке, и она, глядя на его страшный вид, не пискнув, заняла восемьсот рублей. Утром Горе вернул ей деньги.

Пухарчук боялся показываться Ирке на глаза, а когда волей-неволей натыкался на нее, весь дрожал от страха и начинал морщить носик.

— Чудовище! — со злостью бросала ему Ирка, возненавидя его раз и навсегда. — Иди сюда, — подводила она Женька к зеркалу, — и посмотри на себя! Какой же ты лилипут? Сколько мне еще придется выслушивать из-за тебя от учителей? Ты понимаешь, что позоришь мой удивительный «Мойдодыр»?

Я продолжал бегать на заделку, но уже ни огонька, ни хорошего настроения не было. Ирка кричала на меня, когда я вечером давал данные, грозила разогнать, если в зале будет мало зрителей, хотя сейчас я набивал уже далеко за пятьсот, — и вскоре отвесила мне первую пощечину. Даже Закулисный не позволял себе такого.

— Заступиться? — снисходительно спросил вечером Левшин. — Все равно никуда не уйдешь из филармонии. Кому мы нужны? Могу поговорить с Иркой.

Я вернул пощечину. На этот раз Витюшка меня не простил. Он просто с сожалением посмотрел мне в глаза и даже не закричал. Может, Витюшка хотел что-то сказать, но предпочел расстаться.

— Володя! — рыдала каждое утро Елена Дмитриевна.

— Сынок, ну давай поговорим.

Закулисный зарос, перестал умываться, волосы спутались, изо рта бил фонтан перегара. Он гнойными глазами таращился на мать и не мог выдавить из себя слово.

— Володя! — кричала ему Елена Дмитриевна. — Опомнись! Что ты с собой делаешь? Что ты делаешь со мной? Давай съездим к врачу, вот закончатся гастроли

— и ты снова станешь нормальным. Отвечай, Володя! Ты хочешь, чтобы все было хорошо?

Закулисный начинал трястись еще сильнее, он не понимал, о чем говорила мать, только одно желание мучило его…

— Володя! — ударила она его по щеке. — Ты меня слышишь? Ты умрешь, если не бросишь пить! Что будет с нашим «Мойдодыром»? Что будет с нашим удивительным «Мойдодыром»? Эта гадина… она хочет прибрать его себе! Ты меня слышишь, Володя? Вспомни о своем отце! Эта сволочь хочет забрать наш «Мойдодыр»!

— Дай… — выдавил, стуча зубами, Закулисный, и по его телу пробежала судорога. — Дай…

Елена Дмитриевна бросилась к двери и заперла ее на ключ.

— Ты больше не выйдешь отсюда! — закричала она. — Не пущу!

Маленькая фигурка с короткими кривыми ножками, со сбившейся копной пепельных волос прижалась к двери, и на лице появилась решимость бороться до конца.

— Во имя отца! Во имя своей матери! — восклицала она со слезами на глазах. — Подумай о «Мойдодыре», неужели ты хочешь, чтобы эта дрянь украла наш театр?! Володя, опомнись, что ты делаешь?!

— Дай… — прохрипел Закулисный, дрожащими руками рванув холодильник. — Дай! — затрясся он всем телом, словно слепой, вытянув руки вперед, шатаясь и мелкими шажками приближаясь к матери. — Дай!

— Не пущу! Не ходи к ней! — завизжала Елена Дмитриевна. — Ты умрешь, болван! Что будет с нашим «Мойдодыром»?

— Дай! — отталкивая мать, схватился за дверь.

— Не пущу! — застонала она. — Не пущу-у! Закулисный судорожно схватился за ключ и выпал в

коридор.

— Мой «Мойдодыр»… — закричала ему вдогонку Елена Дмитриевна, — отдать этой… — задыхалась она, — мой театр…

— Ир-pa! Ир-ра! — трясся Закулисный у двери, пиная ее ногой. Но Ирка уже уехала на спектакль, так и не дождавшись супруга. Закулисный, как лунатик, спустился с лестницы, поймал такси и вывалился из него возле Дворца культуры.

Ирка расплатилась с водителем и, не обращая внимания на развалившегося на асфальте Закулисного, снова села за кассу. Рядом с ней сидел Видов, еще не потерявший надежду на взаимность.

— Ира, ну ты пойми, — проникновенно вдалбливал он ей, когда они бывали одни. — Это же Левшин! Он пропьет весь «Мойдодыр»! Это будет второй Закулисный! Думаешь, он любит тебя? У него только кабаки да шлюхи на уме… Сама знаешь это лучше меня. Я разведусь ради тебя с женой.

— Коля, — с серьезным видом издевалась над ним Ирка. — У тебя же семья, двое детей, как я могу разбить твое счастье, ведь я женщина, я так хорошо понимаю твою жену, ты такой верный муж… о чем ты говоришь? А Витюшка свободный человек, может быть, скоро… я стану свободной женщиной.

— А если все изменится?

— Не изменится! — бросила она злой взгляд на лежащего перед Дворцом культуры Закулисного и перевела его на Видова. — Ты помнишь наш разговор?

— Помню…

— Что-то я не вижу, чтобы ты его помнил, а гастроли заканчиваются.

— Ира, неужели ты вправду думаешь…

— Я ничего не думаю! — отрезала Ирка. — Я хочу, чтобы ты больше не возвращался к разговору о своих чувствах.

Закулисный очнулся, дополз до стола, за которым сидели Ирка и Коля. Вцепившись в стол, кое-как поднялся. Его страшная алкогольная маска разлагалась на спектры и оттенки. Видова чуть не вырвало.

— Что надо? — с усмешкой бросив взгляд на скорчившегося Видова, спросила Ирка мужа.

В осоловелых глазах алкоголика не было ни искры сознания, он не понимал вопроса. Закулисный лишь шевелил разбухшими черными потрескавшимися губами и еще сильнее схватился за стол, чтобы не упасть.

— Дай… — наконец прохрипел он.

— Чего? — скривила Ирка губы.

— Дай…

— Скажи чего, тогда получишь.

Закулисный тряс толовой, сосуды вздувались от напряжения на лбу, висках. Сине-зеленое лицо покрылось крупными капельками пота. Он не понимал.

— Чего тебе дать? Ну!

— Дай… — из последних сил прохрипел Закулисный. Видов с ужасом смотрел на Ирку. Он чувствовал, знал, что и она знает и чувствует, что сейчас должно произойти.

— Ну, так чего тебе дать? — уставила Ирка свои ледяные зеленые с малахитовыми прожилками глаза в его застывшие угасающие зрачки. — Скажи, ответь, ненаглядный! Ну же?!

Закулисный жалко задергал в разные стороны головой.

— Ну-у?! — завизжала Ирка. — Ну-у!

— А-а!!! — вырвался протяжный чудовищный крик из глотки Закулисного и тут же сорвался на хрип.

Он закинул неестественно голову назад, с губ брызнула кровавая пена… Закулисный словно хотел взлететь, приподнялся на цыпочки и дрожал всем телом.

— Ну-у же-е!!! — пронзительно визжала Ирка, с ожесточением дергая себя за волосы.

Она бросила на Видова жуткий взгляд и, вонзившись зеленью глаз в Закулисного, простонала, схватив себя за горло:

— Ну…

Коля быстро оглянулся, вскочил и бросился к Закулисному в тот момент, когда он, подпрыгнув вверх, выгнул невероятно шею в бок, начал стремительно падать на спину.

Видов плечом резко ударил его в грудь, и Закулисный, изменив направление падения, рухнул затылком на чугунную урну, стоявшую у входа. Он забился в агонии, из проломленной головы вытекала черно-бурая кровь. Ирка с Колей, не отрываясь, смотрели, как лужица разрасталась, разрасталась, и еле слышный хрип дергающегося Закулисного наводил на них ужас. Кровь хлынула из горла и к краскам на лице Закулисного добавилась ярко-черная краска смерти. Видов тяжело поднял глаза на Ирку.

— Ты теперь свободная женщина, — еле слышно произнес он.

Ирка вздрогнула и испуганным взглядом окинула пустое фойе Дворца культуры.

— Я люблю тебя, — страшным голосом сказал Видов. Закулисный еще не затих, кровь огромной лужей все растекалась и растекалась, подбираясь к их ногам.

— Что ты сделал… — прошептала Ирка.

— Что мы сделали, — поправил ее глухо Коля. — Ты этого хотела.

Закулисный затих. Кровь в горле остановилась, и безумные глаза алкоголика уставились на них. Неожиданно показался Левшин.

— Чего орете?! — прокричал он, но тут же замолк, увидев труп Закулисного.

— Не видишь, что ли?! — сощурила на него сухие зеленые глаза Ирка.

— Володь! — бросился к нему Левшин. — Ты чего, Володь?

Он схватился за его голову и посмотрел на свои вымазанные в крови руки:

— Как же, — заплакал он. — А может, жив? — бросился Витюшка к телефону.

Ирка с Колей быстро переглянулись. Левшин вызвал «скорую».

Появился Горе. Он подошел к Закулисному и долго смотрел на него. Лишь огромные и сжатые кулаки выдавали в нем волнение. Петя пощупал пульс и долго мутными глазами смотрел перед собой.

— Сволочи, — сквозь зубы процедил он. — Все здесь сволочи.

Прибежал Пухарчук, который закричал и забился в Петиных ручищах в истерике.

— Значит, так, — не разжимая губ, сказала Ирка, глядя на Петю. — Заткнись, если хочешь остаться в «Мойдодыре». Правдолюб нашелся. Хорошо, что этот, — кивнула она на Закулисного, — еще не зарезал кого-нибудь из нас. Теперь уже ничего не поделаешь.

Приехали врачи и милиция. Позвонили Елене Дмитриевне. Спектакли были отменены. Труп Закулисного забрали.

В тот же вечер убитую горем Елену Дмитриевну последней осталась утешать Ирка. Когда все разошлись, они долго сидели молча.

— Я знала, что ты его убьешь, — наконец тихо и печально произнесла Елена Дмитриевна.

— Это вы его убили! — закусила губы, чтобы не закричать, Ирка. — Он до меня еще начал пить.

— Как ты смеешь говорить такое матери! — поправила Елена Дмитриевна маленькими ручками прическу и, не поднимая глаз, прошептала: — Я его предупреждала, я знала, чем все закончится… — и, посмотрев Ирке в глаза, добавила с ненавистью: — Я тебя никогда не любила!

— Вы же знали, что я вас тоже никогда не любила и его… за что такого ублюдка можно любить? — открыто и насмешливо усмехнулась Ирка.

— Не сметь! — вскричала Елена Дмитриевна. — Не сметь в день смерти говорить такое матери!

— А чего мне бояться, — поднялась Ирка, плавно выгибая спину. — Его уже нет, и если б он не упал на урну, то кого-нибудь из нас… — провела она ладонью по горлу, — а скорее всего вас. Так что молите Бога…

— Дрянь! — заголосила Елена Дмитриевна. — Какая же ты дрянь!

— Молчать! — выкрикнула пронзительно Ирка. — Хватит паясничать! Я вам не верю, давайте лучше поговорим о деле. Думаю, вам тоже надо поскорее решить этот вопрос!

Елена Дмитриевна испуганно замолчала, глядя на страшное и решительное лицо Ирки.

— Сколько вы хотите за свой удивительный «Мойдодыр»? — хрипло спросила Ирка.

— Какая ты дрянь… — прошептала трагично Елена Дмитриевна, — прижав ладошки к лицу. — И это в день смерти своего мужа и моего сына. Тебя Володя вытащил из грязи, кем ты была, вспомни?

— Все, мамочка! — игриво улыбнулась Ирка, послав ей воздушный поцелуй. — Все! Завтра вами будут заниматься КРУшники.

Она, медленно переставляя длинные ноги, мурлыкая веселенькую песенку, направилась к двери.

— Ты не посмеешь! — вскочила Елена Дмитриевна кидаясь на нее сзади.

— Прочь! — отшвырнула ее от себя Ирка. — Так будем разговаривать о деле, или вы хотите встретить старость там, где вам и положено?

— Сколько? — пронзительно вскрикнула Елена Дмитриевна, не поднимаясь с пола.

Ирка властвовала беспощадно. Левшин был в недоумении: его не пускали в спальню. Елена Дмитриевна уехала, ни с кем не попрощавшись. Витюшка со мной не разговаривал, он не простил пощечину. В перерывах между гастролями Ирка съездила в Москву и в клинике подобрала девочку. Вскоре девочка должна была приехать и Женьку предстояло ввести ее в роль. Коля продолжал дарить Ирке цветы, но та оставалась равнодушной к его ухаживаниям. Она делала выбор и не спешила.

Мы уже полмесяца отработали в Курске. Я по-прежнему пахал администратором — и с каждым днем выдыхался все больше и больше. Одному Витюшке было все до фени.

Пухарчука Ирка угнетала по любому поводу. Горе заступался, но это мало помогало. Тогда он поднял Ирку над головой и молча бросил на реквизит, который разлетелся под ней в разные стороны.

— Можешь считать себя уволенным! — задрав голову, прошипела она. — Мне психи не нужны!

— Ир, ты же сама не права! — закричал Витюшка. — Чего ты к Женьку прицепилась?

— Еще слово — уволю! — прорычала Ирка, с трудом поднимаясь с пола. — Поедешь вслед за ним!

Видов с горящими глазами выглядывал из-за ширмы. Женек дрожал от страха.

Вечером Горе собрал чемодан. Витюшка был в ресторане, когда он зашел попрощаться.

— Уезжаешь? — спросил я.

— Поеду в Отрадное, — мрачно сказал Петя, который после смерти Закулисного долго собирался с мыслями и почти ни с кем не разговаривал.

Мы закурили, каждый думая о своем и об одном и том же.

— Беги отсюда, — сказал Горе, вставая. — Иначе пропадешь. Витюшке привет передавай, хоть я его и презираю… — и, чуть помолчав, добавил: — К Женьку хотел зайти попрощаться, но… — дверь внезапно распахнулась, и с криком, визгом, весь в слезах, со сморщенным, старческим личиком влетел Пухарчук.

— Петякантроп! — закричал он, бросаясь ему на грудь. — А я?! Кто теперь за меня заступится?!

Он вцепился в него и бился своей непропорционально большой головой в грудь.

— А я?! — верещал Женек. — Петякантроп, а я?! Горе еле оторвал его от груди и бросился бежать по коридору, не оглядываясь, прижимая огромные ручищи к глазам.

— А я?! — верещал Пухарчук пронзительным голоском, бросаясь за ним. — А как же я?!

Всю ночь маленькое толстенькое тельце Женька содрогалось от рыданий.

— Женек, ну не надо… — умолял я его.

Как глупо. Чего не надо?… когда петлю затягивают на шее.

Теперь Ирке приходилось и сидеть на кассе, и играть в «черном». Видов был вынужден носить Женька на руках. Ему это было невероятно трудно, не под силу. После каждого представления он выдыхался и обзывал Пухарчука последними словами.

Женек совсем завял. Петякантроп, его любимый Петякантроп, который все годы обещал его расплющить, ныл и жаловался… его не было рядом. Заступиться было некому.

Пухарчук выплакал все слезы, забывал текст во время представления и срывал спектакль за спектаклем. Ирка отвешивала ему затрещины и не могла дождаться приезда девочки. Она уже получила две телеграммы и теперь махала ими перед Женьком и торжествующе кричала:

— Женечек, скоро девочка приедет, маленькая такая лилипуточка, и ты увидишь, каким должен быть настоящий лилипут, — и тут же срывалась на пронзительный крик: — И уж не таким плешивым чудовищем, как ты!

Прошло две недели после отъезда Горе. Видов зверствовал на сцене и лупил Женька за все на свете. Левшин, по настроению, заступался за Пухарчука, но получал от Ирки по голове и надолго замолкал.

Женек продолжал срывать спектакли. Он уже не слышал, когда к нему кто-нибудь обращался, а все плакал и плакал, вспоминая Петю.

В тот вечер я зашел к Женьку позже обычного. У него было непривычно прибрано. На столе — ни пирожков, ни бутербродов, пачка чая стояла не распакованная, постель заправлена, чего в жизни никогда не бывало. Еще на столе лежала подзорная труба и миниатюрный ножичек-брелок, который у него все время выпрашивал Петя. Женек сидел на кровати, его маленькое личико было сморщено от набежавших морщинок, маленький носик был красный от слез. Чемодан, набитый всякими безделушками, стоял рядом с ним.

— Ты куда собрался? — спросил я как можно веселее,

— А-а, — слабо улыбнулся Пухарчук, — это ты, паренек… Евгеша, — тоненько заплакал он, — передай этот брелок Пете, он ему очень нравился… а это, — поднял Женек подзорную трубу, — я дарю тебе… а водяной пистолет мы так и не купили. Я так мечтал о нем, мы с тобой и в войну не поиграли…

— Ты чего, парень? — обнял я его. — Тоже уезжать собрался?

— Ага, — кивнул как-то неопределенно Женек, еще больше морщась, и по этим морщинкам, как по желобкам, одна за другой катились маленькие сверкающие слезинки.

— Куда ты? — еле выговорил я. — Женек, а я? Куда же ты…

— Тебе, Евгеша, туда не надо, — ответил он так тихо, что я ничего не услышал.

— Я тоже уйду, — прошептал я. — Больше не могу здесь.

— Какие все злые, — затрясся Женек, закрывая маленькими ладошками личико. — Почему меня так все ненавидят? За что? В чем я виноват?

Мне нечего было ответить Женьку. Таких друзей, как я, надо живьем сдавать в анатомический музей.

— Евгеша, — попросил меня Женек. — Ты никому не говори, что я собрался уезжать.

— Да куда же ты на ночь?

— А я рано утром, — внезапно засияли глазки Женька. — Еще не решил, правда, но уеду обязательно… туда, где меня уже никто и никогда не обзовет, где нет злых людей. И еще я тебя попрошу, передай от меня Витюшке бабочку… она ему понравится…

Он протянул мне свою любимую огромную бабочку в горошек.

Какой же я был дурак, унося под мышкой подзорную трубу, бабочку и в кармане подарок для Пети. Мне еще хотелось спросить у него об операции, но, как всегда, не повернулся язык.

Женек закрыл за мной дверь, не раздумывая насыпал горсть таблеток в стакан, выпил и со счастливым личиком лег на неразобранную кровать.

— Да разве это бегемот?! — кричал Закулисный, бегая вокруг клетки. — А ну-ка, дай сюда буханку!

Он вонзил в хлеб иголки, одну за другой, и с размаху бросил буханку в раскрытую пасть Стелле.

— Ха-ха-ха! — засмеялись люди.

— Сожрал и не подавился! — веселились дети.

— Смотрите! — закричал Видов. — Как вон та обезьяна на нашего лилипута похожа.

— Она симпатичнее его в сто раз, — презрительно возразила Ирка.

— За что?! — закричал Пухарчук, бросаясь к бегемоту. — Что вы сделали?! Стелла же больше не вынырнет!

— А почему в зоопарке нет клетки с лилипутом? — ужаснулась Елена Дмитриевна.

— Да, да! — заволновались кругом. — Почему?

— Вот свободная клетка, — показала Ирка рукой. — Сажайте его туда!

Женька бросили в клетку.

— Теперь все — как и должно быть! — радостно потирали руки учителя и воспитатели. — Дети, быстрее, быстрее, бегите сюда! Это вам не какой-нибудь там бегемот или слон!

— Витюшка! — закричал Женек, хватаясь за прутья.

— Витюшка, выпусти меня отсюда!

Но Витюшке махали руками крошки, ему, как всегда, было некогда. Левшину надо было объять необъятное…

— Евгеша! — пытался разогнуть огромные прутья тоненькими ручками Пухарчук. — Ты ведь говорил, что ты мне друг, выпусти меня отсюда!

Но Евгеша стоял, смотрел и думал… Дешевый наблюдатель, и он не бросился на помощь.

Толпа ревела от восторга. В зоопарке появилось новое зрелище.

— Не надо… — стонал Женек. — Я ведь тоже человек!

Толпа бросала камни, Женек метался по клетке, его ширяли палками и кричали:

— Да разве это лилипут? Нас опять надули! Ах ты, чудовище, ты нам ответишь за все! Его надо отдать в цирк — отдрессировать.

— Дети! — захлебывались от восторга администраторы этого зрелища. — Хотите, он у нас сейчас полетит? Без всяких там веревочек, ниточек…

— Хотим! — раздался звериный рев.

— Петя! — из последних сил прохрипел Женек, про-тЯгивая окровавленные ручки к обезумевшей от жажды зрелища толпе. — Где ты? Петякантроп, спаси меня!

Горе прорывался сквозь толпу, но его подмяли и забили ногами.

— Спасите-е! — затрепыхалось маленькое тельце на лрутьях — и затихла жизнь в Человеке.

Мать увезла хоронить Женька в Находку. Ирка после всех разбирательств была в ярости. Витюшка погрузился в страшное оцепенение, лишь изредка вставая с постели, охая от боли в желудке.

Я до конца не мог поверить в случившееся. Все происходило как в страшном сне. Ирка пыталась напоить Левшина и затащить его в постель, но Витюшка, который плевать хотел на все на свете, плюнул ей в лицо.

— Кто следующий? — заплакал он.

Всю дорогу до Куралесинска Левшин думал о Женьке. Его смерть сломала начисто весь бесконечный Витюшкин оптимизм.

В Куралесинск я приехал только через год. Когда позвонил Левшину, родители, которые никогда не церемонились с теми, кто ему частенько звонил, вдруг спросили: — Простите, а кто это?!

Я представился. Мать зарыдала… Следующим за Женьком был Левшин. Я отказался в это поверить.

— Десятая палата, — сказала мне его мать.

На следующий день я пошел проведать Витюшку, наивно предполагая, что все окажется не так, что все это неправда. Я зашел в больницу и поднялся на второй этаж.

— Простите, — обратился я к дежурной сестре. — Где десятая палата? Виктор Левшин, может быть, знаете такого?

— А-а, Витюшка, — улыбнулась грустно женщина. — По коридору третья дверь.

— Извините, — еще раз обратился я к ней. — А это правда?

— Не знаю! — тут же оборвала она меня. — Проходите, не задерживайтесь!

Я подошел к палате. Сердце на мгновенье остановилось и, проклятое, чуть не разорвало грудь.

«Господи! Этого просто не может быть. Витюшке нет еще и тридцати…»

Я открыл дверь. В палате стояла всего одна кровать, на которой лежал незнакомый мне парень. Рядом с ним в белом халате сидел мужчина. Я растерянно поздоровался и вышел. Потом снова посмотрел на номер палаты.

— Простите, — вновь открыл я дверь, обращаясь к больному. — Вы не подскажете… мне сказали, что в десятой палате находится Виктор Левшин.

У парня, лежащего на кровати, страшно менялось лицо, он что-то пытался мне крикнуть, но до меня только долетал непонятный шепот.

Мужчина сделал мне знак рукой, чтобы я приблизился.

— Садитесь, — сказал он, уступая мне стул. — Я Витин отец.

Я еле устоял на ногах, отказываясь верить услышанному.

Передо мной лежал Витюшка. Ему сбрили усы, остригли длинные густые волосы, а его красивое продолговатое лицо, как и весь обезвоженный организм после перенесенных операций, стало неестественно маленьким, не его лицом, одни только глаза очень отдаленно напоминали, что это Витюшка, но в этих глазах даже угольки от некогда бушевавшего степного костра — и те погасли.

— Прободная язва, — тихо сказал отец и заплакал. — Три операции за последние полгода… весь желудок вырезали, — закрыл он лицо руками. — Я предупреждал его, а он гуляка был… все нипочем… связался с этой филармонией, чего ему дома не хватало! — бросил он на меня измученный взгляд. — Он вас все время вспоминал, вы же были его другом?

— Да, — прошептал я, и вдруг до меня дошло, что он сказал «был».

«Витюшка! — захотелось мне заорать. — Как же так?» А он лишь смотрел на меня своими большими тоскливыми глазами, и слезы катились по его прозрачной коже, Витюшка хотел мне улыбнуться, но не мог.

«Больно, — скорее догадался я, чем услышал его голос. — И никто не пришел меня навестить… и ты не пришел…»

«И ты не пришел… — вздрогнул я от его слов. — Никто не пришел».

Мое злое, недоуменное, забытое поколение.

«Витюшка! — вдруг захотелось мне хлопнуть его по плечу. — Еще не вечер!»

— Он все ждал, что кто-нибудь придет, — донесся до меня тихий голос отца, — а как попал сюда, все его забыли… он вас часто вспоминал, Женька… если б так не расстраивался, может, все и прошло, а то ведь нервы… Что ж ему дома не хватало? — уронил он голову в ладони. — Ничего для него не жалели…

«Витюшка, — смотрел я в его глаза. — Чем же я могу тебе помочь? Чем могу утешить тебя?»

— За что? — шевелил он губами. — Кому я сделал что плохого в этой жизни? Это несправедливо…

«Да, Витюшка… это несправедливо, как и все, что творится вокруг нас. Мне сейчас едва ли лучше, чем тебе…»

— Евгеша! Я хочу жить! — с трудом разбирал я Витюшкины слова. — Я не хочу умирать! Почему я должен умирать?

Я положил руку ему на плечо. Нет, передо мной был чужой человек, я разговаривал с ним и не видел Витюшку. Что я мог сказать чужому человеку такое, отчего ему было бы легче? И тогда мне стало по-настоящему страшно. Этот страх передался и ему, он закрыл глаза, чтобы больше меня никогда не увидеть.

— Я приду завтра, — сказал я этим людям, но они все поняли. Они поняли, что я не приду сюда больше ни завтра, ни через неделю… Меня никто не держал. Они привыкли к предательству.

— Прощайте, — поднялся я и закрыл за собой дверь.

Писатель стоял за дверью и ждал меня. Я подошел к нему, заглянул в глаза и спросил:

— Ну что, Писатель, как, по-твоему, страшно умирать?

— Мы с радостью засыпаем после хорошо прожитого дня, — ответил он дерзко и обреченно. — Наверно, так же и умираем.

Мне вдруг захотелось посмотреть, как будет умирать он, он, который мечтал о доброте и порядочности, не сумевший постоять даже за свое "я".