Черный театр лилипутов

— Что значит отказались! — побагровел Закулисный. — Это не частная лавочка! Мы детям привезли «Мойдодыр», а не учителям! Бумагу показывал?

Я вспомнил роскошную женщину в пурпурном платье, потом линейку, где только и не доставало потрясти разрешением на проведение концертов — и мне стало тоскливо.

Я рассказал, как было.

— Так, — затрясся Закулисный. — Ты испортил две школы, это как минимум четыре концерта! Ты что себе позволяешь?!

И тут он меня без всякой увертюры обложил сочным матом.

— Володя, — строго проговорила Ирка, — успокойся, ты бы хоть меня постеснялся.

— Заткнись! — завизжал Закулисный, топая на нее ногами. — Ты еще тут…

Ирка вскочила и с оскорбленным видом убежала в спальню.

— Хорошо, — с бешеными глазами уселся Закулисный. — Ну и что мы будем делать дальше? А? — спросил он меня.

«Это он еще не знает про билеты, которые я продал, — мелькнуло в уме. — Тогда он меня точно уроет».

— Ладно… — прорычал Закулисный, прерывая затянувшуюся паузу. — Чтобы на семнадцатое было четыре концерта, я не знаю, где ты их возьмешь, но чтобы концерты были! — грохнул он кулаком по столу и допил минеральную воду… — Свободны! — рявкнул он.

Левшин оглянулся в дверях и жалобно протянул:

— Владимир Федорович, ну а суточные?

— Пшел отсюда, урод! — вскочил Закулисный. — Завтра получишь, как все!

Закулисный достал из холодильника еще одну запотевшую бутылку минералки и выпил ее залпом. Потом почесал пупок, прошелся по комнате, приводя себя в хорошее настроение, и открыл дверь спальни. Ирка лежала, свернувшись клубочком на кровати, и заплаканными глазами сверлила книгу.

— Совсем работать не хотят, — миролюбиво произнес Закулисный, присаживаясь рядом с ней. — А этот негодяй Евгеша никак не тянет, если так и дальше пойдет, надо его гнать. Ты как думаешь?

Ирка со злостью молча переворачивала непрочитанные страницы.

— Мась… ты чего, обиделась? — погладил он ее по ноге.

— Уйди! — отбросила Ирка его руку и поправила халатик.

— Мась… ну ты что? — задышал учащенно Закулисный, силой переворачивая ее на спину. — Ну, что ты? -улегся он удобно своим пупком на ее плоский и сильный живот.

Ирка, как змея, выскользнула из-под Закулисного.

— Не трожь! — не разжимая тонких губ, прошипела она.

Закулисный с оскорбленным видом вскочил с постели. Он заметался по комнате, пинком отбросил стул и подбежал к холодильнику.

— Хорошо! — прорычал он. — Ладно… — достал из холодильника минералку.

Еще он вынул тарелку с жареной курицей, кусочки мяса и открытую баночку с селедкой. Выпил минералки и после некоторого раздумья вцепился зубами в мясо.

— Ты что принесла, сука? — заорал он, пытаясь оторвать и прожевать кусок мяса. — Ты что принесла… я тебя спрашиваю?

Ирка с оскорбленным видом, но уже с испугом в глазах выбежала из спальни.

— Ну… ты же сам просил что-нибудь натурального, — чуть дрожащим голосом ответила она.

— Натурального! — подскочил Закулисный. — А не это дерьмо!

Он схватил с тарелки кусок мяса и швырнул с размаху ей в лицо. Ирка бросилась в спальню.

— Стой! — завопил Закулисный. — Куда?!

Ирка застыла на месте. Закулисный схватил открытую баночку с селедкой и подлетел к ней.

— А это что?! — орал он, размахивая перед ней банкой. — Ты, сука здоровая, покупаешь себе на мои деньги, а я не могу это есть, у меня печень! Хочешь, чтобы я загнулся?!

Закулисный с визгом выплеснул рассол с кусочками селедки ей в лицо. Ирка содрогалась от рыданий.

— Тебя, тварь, одеваешь! Из грязи вытащил, а ты…

Закулисный, не находя слов, в приступе бешенства ударил ее в живот, в грудь… после чего трясущимися руками схватил бутылку и залпом выпил.

— Сгинь! — прохрипел он. — Чтоб мои глаза тебя не видели!

Ирка с опущенной головой побежала в ванную. Закулисный несколько раз прошелся из спальни в гостиную, потом включил телевизор, уселся в кресло. Из ванной раздавался шум воды, рыданья; по телевизору шел мультфильм. Владимир Федорович потихоньку приходил в себя.

Через некоторое время мокрые ноги зашлепали по полу, и Ирка, благоухая французскими дезодорантами, обвила его волосатую шею сзади своими длинными и тонкими руками.

— Володечка, — шептала она, целуя его в шею. — Ну прости, Вова… — капали приятные слезы и скатывались ему на грудь. — Я тебя так люблю… я очень виновата…

Закулисный сидел в кресле, подергивал плечами, пытаясь смахнуть ее руки, и многозначительно молчал.

— Володя, ну прости… любимый мой…

— Ладно, — как-то нерешительно, после глубокого раздумья, произнес он, уже с вожделением поглядывая на ее голое влажное тело. — Иди… сейчас приду…

Ирка попыталась поцеловать его в губы, но он ей не ответил.

— Я сказал… иди… — чуть мягче произнес он.

Ирка прошмыгнула в спальню. Закулисный погладил пупок и сладко улыбнулся.

— Левшин, — поинтересовался я, когда мы зашли в номер. — У тебя так не бывало, чтобы ты сразу билеты в классе продавал?

— Парень! — включил свой мегафон Витюшка. — Ты, я вижу, при башлях! На сколько продал?

Нужно было выкручиваться, поэтому без Левшина здесь не обойтись…

— Тридцать пять рублей! — орал он. — Мы живем! Быстрее в кабак, там сегодня такие крошки!

— Ты что! — возмутился я. — Осталось уже двадцать рублей, к тому же мне эти деньги отдавать надо!

— Да брось ты об этом думать! Когда придет время, тогда и будем соображать! — мазался Витюшка моим одеколоном и чистил свои крупные белые зубы моей же пастой. — Один раз живем! — вопил он из ванной. — Если не сейчас, то когда же?

— Можешь идти куда угодно, а я никуда не пойду, это не мои деньги.

— У тебя их, как и у меня, никогда не будет! — выскочил с зубной щеткой во рту Левшин. — Все, что нужно и можно взять из этой проклятой жизни, надо брать без сожаления и немедленно! Хватит тебе умничать! Может быть, именно сейчас мою крошку снимают, а я тут тебя, дурака, учу. Давай переодевайся быстрее!

— Никуда не пойду, — улегся я на кровать. — Это ты можешь жить без денег, а мне постоянно хочется жрать, да клянчить — стыдно.

У Витюшки от таких слов выпала изо рта зубная щетка.

— Что ты сказал?! — заорал он. — Ну-ка, повтори!

— Могу повторить, — со злостью сказал я, подходя к нему.

— О, господи! — ужаснулся Левшин, скрываясь в ванной. — С кем приходится работать! Лучше б я с Колей жил в номере, чем с тобой! Тот жлоб, но ты… у меня просто слов нет! Можешь не ходить, тебя никто не заставляет, займи до завтра чирик, а с суточных я тебе отдам.

Зашли Коля и Петя, без стука и почему-то без привычной ругани.

— Левшин, ты куда? — заглянул Видов в ванную.

— Мне с тобой в противоположную сторону, послышался ответ. — Старушки, правда, уехали?

— Правда, рано утром.

— Вот и езжай их догоняй.

— Далеко этот придурок собрался? — спросил меня Петя, будто не знал, как и Коля, то единственное место, куда может пойти Витюшка.

— Мне думается… в ресторан, — произнес я глубокомысленно.

— Кухня отвратительная в этом кабаке, — присаживаясь на стул, проговорил Петя скучающим тоном. — Думаю сегодня пойти поужинать в «Чулпан».

Чувствовалось, что Горе попал на «Клондайк»… уселся на довольствие прочно.

— Привет, — кивнул Левшин Пете, выходя из ванной. — Потолок цел? Ногами не повыбивали?

— Ты на что намекаешь? — снисходительно улыбнулся Горе. — Ну как крошка, Евгеша?

— Класс, — ответил я, с большим трудом вспоминая его подружку.

— Такая секс-бомба, — начал гундосить Горе, но скривившийся недоверчиво от его слов Левшин выскочил в коридор, знаком показывая мне, чтобы я тоже вышел.

«Придется занять, — вздохнул я. — Ничего не поделаешь».

Я отсчитал ему в коридоре червонец, и Витюшка галопом понесся в свой единственный и любимый бордель.

Петя все— таки нудно и пошло рассказал и о том, что было ночью, и о том, как девчонка влюбилась в него с первого взгляда, и о том, сколько у нее за душой… и что сейчас он подумывает на ней жениться… Еще Горе долго гундосил о том, что презирает Левшина, у которого нет никакого смысла жизни. Внезапно вбежал возбужденный Витюшка.

— Где твоя повязка? — заорал он с порога.

— Не понял? — удивился я.

— Чего ты не понял, дурак! Там полкабака сейчас в марлевых бинтах сидит, последний скрип! Без марлевки просто делать нечего, никого не снимешь! Что ж ты вчера в кабаке был и не предупредил меня… еще друг называется.

Я понял, что невольно занес моду в богом забытый Чертоозерск.

Левшин вытащил марлю из мусорного ведра, куда я ее забросил утром, и посмотрел на меня.

— Еще друг называется! — процедил он. — Я же мог сегодня пролететь! Ну-ка, завяжи на бантик.

Я завязал ему на затылке бантик, и Витюшка с низкого старта рванулся в свое логово.

— А я сегодня несколько человек в городе видел в бинтах, — протянул недоуменно Видов. — Смотрю, и вроде голова целая, а в бинтах и с бантиком. Один так в красном бинте шел, наверно, покрасил.

Чертоозерск, окончательно завернулся, если даже Горе пошел ужинать со своей баскетболисткой с перевязанной головой. Когда я увидел его, мне стало страшно. Куда там монстрам из фильмов ужасов до него…

Видов предложил мне спуститься в ресторан. После недолгого колебания я согласился. Левшин сидел с перебинтованным черепом в центре зала в окружении трех восхищенных девчушек и что-то возбужденно им рассказывал. В нашу сторону он даже не взглянул.

— Пошли отсюда, — сконфузился Видов. — Над нами уже смеются.

Коля побежал искать бинт, чтобы подсесть к Левшину, я забился в угол ресторана.

Витюшка, как всегда, был в центре внимания. С ним спешили познакомиться соседние столики, он громко смеялся, рассказывал анекдоты, случаи из актерской жизни… Когда зазвучал сверкающий рок-н-ролл, все старались быть поближе к нему и перенимали его движения, которые он тут же придумывал, импровизировал и прекрасно их исполнял. Левшин, как бездомный костер, притягивал к себе порочных мотыльков, заражал их своим неиссякаемым оптимизмом, весельем, и с ним было всем легко и просто.

«Один раз живем! — выкручивал Витюшка немыслимые па. — Я ненавижу завтра! Только сегодня и только сейчас!»

Перед глазами мелькал восторженный Левшин, из глубины танцующих слышался его заразительный, зазывающий смех, и кто-то шептал мне в самое ухо:

— Приятель, ты чего, умнее всех? А ну-ка, беги за бинтом и быстрее возвращайся сюда, пока еще Витюшкиных крошек не разобрали.

И я побежал, полетел, в надежде найти хоть маленький кусочек марли, чтобы прилепить себе на лоб, стать как все и ничем не отличаться от других.

Бригада артистов «Мойдодыра» завтракала в кафе на четвертом этаже гостиницы «У озера». Клан Закулисных сидел за отдельным столиком, остальные пристроились рядом. Закулисный здесь уже навел шорох, и поэтому официантки знали, что он любит только натуральное и минеральную. Его не обсчитывали и не заставляли долго ждать. Пухарчук был здесь лучшим другом, а Коля с Петей каждое утро безуспешно заигрывали с официантками.

— Рассасывает, — кивнул Видов на Закулисного, который допивал вторую бутылку минеральной.

— Скоро сорвется, — поморщился Горе. — Когда ему вшили, не помнишь?

— Черт его знает, — пожал Коля плечами. — Пухарчук все знает. Женек, — обратился к нему Видов. — Когда пупок сорвется?

— А он и не собирается, — буркнул Пухарчук, заглатывая огромную отбивную. — У него как ампула рассосется, он поедет в Киев гипнотизироваться.

— Такого не будет, — покачал недоверчиво головой Коля. — Чтобы он да не попьянствовал перед гипнозом… нет, все равно сорвется. Кстати, Женек, это твоя работа, что Закулисный узнал про старушек?

Пухарчук молчал, сосредоточившись на отбивной.

Ты меня слышишь или нет? — понизил голос Видов, заметив, что Закулисный прислушивается к разговору.

— А чего я сказал… ничего… — вскочил Женек и побежал к официанткам.

— Ты что, не знаешь, что он нас закладывает? — прошипел Петя. — Ирка мне хоть и двоюродная сестра, а тоже начинает: «Петя, как ты себя ведешь… ты же на гастролях!» Выговаривает мне за то, чего даже знать не могла. И кто выговаривает? Я за нее заступаюсь, когда Закулисный срывается, а она денег не занимает!

— Лилипут — ее первый доносчик, он чувствует, куда ветер дует.

— И куда же он дует? — внимательно посмотрел на него Горе.

Прибежал Женек и довольно рассмеялся.

— Я им загадку загадал! — воскликнул он. — Если до завтра не отгадают, они будут должны литр сметаны. Ого! Целый литр!

Петя с Колей одновременно взглянули на Пухарчука и молча закончили завтрак. Через час должен был начаться первый спектакль.

Закулисный поставил стол перед зрительным залом, Елена Дмитриевна поднялась к директору. Подошла пожилая женщина.

— Стаканников сказал, что вам нужен контролер, — обратилась она к Закулисному. — Вы руководитель?

— Директор, — важно поправил ее Закулисный, вцепившись взглядом в ее лицо. — Сколько будем платить, знаете?

— Да, Эдуард Иванович говорил. Два пятьдесят с концерта.

— Правильно, — кивнул Закулисный, — сегодня четыре спектакля, так что получите десять рублей. Не помешает?

— Ну что вы! — воскликнула женщина. — Что вы!

— Мне кажется, что еще лишние десять рублей вам не помешают? — посмотрел на нее пристально Закулисный. — Если все пройдет, как надо, — нажал он на последнее слово.

— Конечно-конечно, — смутилась женщина, зарплата всего ничего…

— Вот и хорошо, — расцвел Закулисный. — Уже и детские садики идут.

Он уселся за стол и достал тетрадь с записями. Подходил первый детский садик к Дворцу культуры «Граций». Возле входа воспитатели остановили детей и показали им на афишу.

— Дети, посмотрите, как красиво, а вот и грязнуля с «Мойдодыром»!

В центре щита были расклеены две наших рекламы с убегающим от крокодила Гены грязнулей и разухабистым умывальником, грозящим обоим огромной зубной щеткой. Над рекламой художник написал гигантскими буквами:

— Мойдодыр, Мойдодыр! — кричали счастливые дети, а сзади них тянулся еще один детский садик.

Заведующие детских садиков расплачивались с Закулисным, и каждая говорила:

— Ну что ж так дорого, никак нельзя подешевле?

На что Закулисный отвечал:

— Не мы расценки устанавливаем, проходим тарификацию, а комиссия устанавливает цену. Мы бы сами рады были б подешевле билеты продавать, нам же легче работать…

— Да, да, — сочувствовали заведующие. — Ох уж эти комиссии, они и нас достали.

Потом воспитатели рассаживали детей и ждали обещанного чуда.

К Закулисному подошла Елена Дмитриевна.

— Володя… ты разговаривал с контролером? — спросила она, понизив голос.

Закулисный молча кивнул. Больше на эту тему не говорили.

Дети уже аплодировали в зале и то и дело выкрикивали:

— Лилипутик, лилипутик!

Когда потух свет, воспитатели бросились наводить порядок с криками:

— Тише, тише, а то лилипутик рассердится!

Занавес открыли, и из-за ширмы вприпрыжку в белых шортиках, в белой футболочке, в белых носочках и сандалиях выбежал веселый Пухарчук. Он добежал до края сцены и закричал пронзительным голосом:

— Здравствуйте, ребята!

Воспитатели, как по команде, вскочили, и каждая, обращаясь к своей группе, проскандировала вместе с малышами:

— Здравствуйте!

Пухарчук расплылся от удовольствия.

— Ребята! — закричал он, показывая свои ручки с непомерно большими ладонями. — Видите, какой я чистый?

— Да-а! — протянул зал.

— А вы сегодня все умывались? — допытывался Пухарчук. — И зубы чистили?

— Да-а!

— А вот я раньше не умывался, — вдруг огорчился Пухарчук. — И за это дедушка Чуковский написал обо мне целую книжку, которая, знаете, как называется?

— Мой-до-дыр! — протянули малыши.

Петя с Колей из-за ширмы вдруг затопали ногами… Пухарчук прислонил палец к губам, показывая залу «тихо», и прошмыгнул между ширмами. В темноте одна за другой под блатную музыку тридцатых годов начали появляться светящиеся буквы.

— Мой-до-дыр! — дружно сложили дети.

Буквы исчезли, и «лягушки» осветили: печку, самовар, кружку, столик…

— Рано утром… — послышался вкрадчивый голос фонограммы. — На рассвете…

И тут на черном бархате стало медленно появляться солнце, которое Ирка, одетая в «черное», поднимала над собой. На раскладушке в это время зашевелился Пухарчук. Он отбросил одеяло и лениво потянулся, протирая глаза. На руках и на лице были наклеены черные липучки, изображавшие грязь, пижама была серого цвета, наверно, ее не стирали с самого создания представления. Женек только хотел надеть сандалии, как они взлетели над его головой, он потянулся к рубашке, но и она оказалась там же, то же самое случилось и с брюками. Он хватался то за одно, то за другое, но Петя с Иркой были начеку. Потом Горе схватил подушку и врезал Пухарчуку по голове. Дети довольно рассмеялись.

— Ну, Петякантроп! — прошипел на него Женек. — Сколько раз говорить, чтобы полегче… ответишь за это… козел…

— За Петякантропа расплющу — прошипел Горе. -А за козла, за козла…

— Что такое, что случилось? — развел Пухарчук руками, обращаясь в зал. — Отчего же все кругом завертелось, закружилось и несется колесом. Я за свечку! — продолжал кричать Женек. — Свечка — в печку! Я за книжку — та бежать…

Женек бегал под музыку «По улице ходила большая крокодила…» залетающими предметами, и, когда погнался за брюками, Горе поднял его над головой — и Пухарчук… ПОЛЕТЕЛ… под торжествующие крики ребятишек, без ниточек, без веревочек, без лесочек…

— Сейчас я тебя расплющу, лилипутище! — зло-радостно сопел Горе. — Сейчас ответишь за свои слова!

— Петя… — пищал Женек. — Я больше не буду!

Видов все это время кемарил возле батареи. У него в балагане было только два выхода — Мойдодыром и крокодилом Геной, остальную черновую работу с предметами выпахивали Ирка с Петей и, конечно, Пухарчук.

— Вдруг из маминой из спальни! — закричал в ужасе Женек. — Кривоногий и хромой, выбегает умывальник и качает головой.

Видов напялил на себя фанерный разукрашенный ящик с умывальником, надел брюки-чехлы, огромные туфли, взял зубную щетку размером с Пухарчука и, хромая, двинулся на Женька. Он дошел до него, вскинул руками, что должно было изображать удивление, и потом, уже размахивая щеткой, продолжал под фонограмму:

— Ты один не умывался…

Вскоре появились щетки, которыми Петя начинал тереть Женька. Коля в это время уходил и переодевался в крокодила Гену. Надевал черные брюки, белую рубашку, бабочку, перчатки, надевал маску из папье-маше и прицеплял хвост. Когда Женек убегал за мочалкой, которую водила Ирка, появлялся Коля с коляской, из которой выглядывали два крокодильчика. Дальше все развивалось по сказке.

Женек благополучно спасался от злого и нахрапистого Видова-крокодила, Петя переодевался в «Мойдодыра», и под фонограмму они втроем заканчивали спектакль.

— Да здравствует мыло душистое! — кричал Женек.

— И полотенце пушистое! — взмахивал полотенцем Петя.

— И зубной порошок! — чесал огромным гребнем Пухарчука Видов. — И густой гребешок.

— Давайте же мыться, купаться! — скандировали они потом вместе.

Женек кричал в конце: «До свидания, ребята!» и падал занавес.

Дети кричали: «До свидания!», недоумевающие заведующие и воспитатели толком не могли понять, что это: хорошо или плохо?

— Главное, что детям нравится, — говорили они друг другу.

— Лилипутики, лилипутики! — толкались возбужденные дети и радостно смеялись. Как-то одна заведующая сказала мне в сердцах:

— Это мы вам скажем: хорош ваш «Мойдодыр» или нет, а детям лишь бы что-то мелькало, гремело и убегало. Палец сгибайте под музыку целый час — целый час они будут смеяться.

На плаху бы этот палец…

Первый день спектаклей был закончен. Закулисные пошли в гостиницу, Женек, заняв денег, побежал в «Детский мир» покупать подзорную трубу, Коля с Петей решили сходить в кино.

— У меня никогда еще не было такой женщины! — размахивал ручищами Горе. — Она нас всех за пояс заткнет! Знаешь, что она мне сегодня сказала?

— Ну? — пробасил Коля. — Что же она тебе такого сказала?

— А ты не фарисействуй! — еле выговорил Горе, почувствовав насмешку.

— Ты хоть знаешь, что это такое? — снисходительно улыбнулся Видов.

— Я институтов не заканчивал, но не дураче ваших артистов!

— Ты на что намекаешь? — повысил голос Коля.

— На то, что там бездельников готовят, а не артистов! Два раза вышел, щеткой махнул, а ты вот попробуй в «черном» — да лилипута потаскать на вытянутых руках! Был бы лилипут, как лилипут, а так, что Закулисного таскать, что его — никакой разницы! Он скоро больше меня будет. Возьми, на спор, подними его?

— Думаешь, не подниму?

— Поднимешь… Да если б не я, его давно уже разогнали. А мне за это никто не платит!

— Вот пусть Пухарчук тебе и доплачивает, он получает столько же, сколько и я.

— Да он работает в два раза больше тебя!

— Зато он институт не заканчивал, может быть, я тебе должен доплачивать?

— А мне все равно, кто будет! — со злостью воскликнул Горе. — С Левшина и Евгеши пусть высчитывают по рублю, и мне будет достаточно! Сегодня Левшин получит за заделку червонец. Ни-и черта себе!

— Да кто с тобой спорит?! — рассмеялся Коля. — Пусть платят не рубль, а два! Так будет честнее! Левшин тоже лилипута не поднимет, и Евгеша не поднимет. Так сегодня и скажи: «Кто не поднимает лилипута, тот платит мне по два рубля с заделки!»

Горе остановился, как бы прицеливаясь, с какой стороны Видову наладить в ухо, но передумал.

— Скажи спасибо, что у меня сегодня хорошее настроение, — сжал он зубы.

Видов, не слушая его, пошел дальше.

— Вот если я заболею, кто меня заменит? — догнал его Горе.

— Петь, — остановился Коля. — Я знаю наизусть, что ты мне сейчас скажешь, и вообще расхотелось в кино… Иди со своим шкафом…

— Что? Ты кого шкафом обозвал?! — злобно выпучил глазки Петя.

— Ну вот, опять, — вздохнул Коля. — Попробуй поговори с тобой.

— Да ты знаешь, какая это женщина?! — быстро зашепелявил Горе. — Она во мне человека увидела!

— Когда не видят мужчину, тогда находят человека,

— буркнул Видов.

— Что ты этим хочешь сказать? — приблизился к нему вплотную Горе.

— А что ты у нее не спишь? — отскочил Коля. -Ночью приходишь к себе досыпать, меня каждый раз будишь.

— Ты хочешь сказать?! — задохнулся от негодования Горе.

— Я хочу сказать, что она тебя не пускает в постель,

— ответил Коля. — Сидите там до утра, друг другу душу изливаете.

Видов пошел дальше, но Петя опять догнал его:

— Ты хочешь сказать… я знаю, кто тебе сказал это,

— Петя помолчал и добавил: — и я просто не хочу об этом говорить, потому что вы все пошляки и мне с тобой больше не о чем разговаривать! Ты думаешь, что все женщины такие, как у Левшина?

Так в дружеском разговоре Петя с Колей, поневоле связанные друг с другом роковыми обстоятельствами, дошли до гостиницы.

— Что же она тебе такого сказала? — спросил Коля, вспомнив, с чего начался разговор.

— Она сказала, — взволнованно ответил Горе, что если б я был ниже ее во много раз, то и тогда б она мечтала со мной подружиться…

Видов посмотрел на разбитые Петины кулачищи, вздохнул и промолчал.

Три вечера подряд Левшин получал от Закулисного затрещины. Мне никогда не приходилось бывать в

Испании, но то, что я увидел — было… О, Боже!!!

Витюшка напоминал привязанного к столбу орущего тореадора, который бессмысленно размахивал перед собой красным плащом, а толстый, упитанный, с огромным пупком бык со всего разбега без промаха наносил удары.

На этой корриде было три зрителя. Двое явно сочувствовали быку, они то успокаивали, то смазывали рога жиром, незаметно его возбуждали и снова обливали холодной минеральной водой.

Но, как ни странно, тореадор после бойни тут же забывал о корриде, получал за избиение червонец и бежал лечить свои раны к веселым знахаркам.

…А бык блаженствовал в стойле…

Единственный сочувствующий тореадору зритель сидел, забившись в угол дивана, и трясся от страха, потому что завтра ему предстояло занять место у столба.

Последний третий день поединка оказался особенно тяжелым для тореадора. Вся арена была забрызгана кровью, столб не выдерживал, стонал от ударов, а тело тореадора представляло сплошную кровавую массу.

— Держите меня! — с пеной у рта рыл под собой землю бык. — Кто тебе сказал, что у нас цирковое представление? — несся он уже во весь опор.

— Но я же ведь для дела рекламирую… — махал плащом из последних сил тореадор.

— Какие у нас летающие лилипуты?! — затрясся столб от страшного удара. — Сколько раз говорить, чтобы ты не смел упоминать о лилипуте во множественном числе! У нас просто лилипутик, который летает без веревочек и ниточек! Меня чуть не разорвали учителя! О каких черных лилипутах ты говорил?

— Я не говорил, что у нас черные лилипуты, — трепыхалось тело.

— Я, что ли, говорил?! Они кричали, что их обманули и что Пухарчук никакой не лилипут! Да и какой он лилипут?! — заорал вне себя бык. — А кто говорил, что у нас единственный в мире черный театр?

— Я этого тоже не говорил! — вопил тореадор.

— Ты… ты не говорил? — остановился от изумления бык, и ему тут же надели в нос кольцо, чтобы он не сошел с ума от такой наглости. — Это… ты… ты не говорил? А-а! Все, теперь все, держите меня! — вырвался и понесся бык к столбу. — Я его сейчас убью! Да у тебя это даже на рекламе написано было!

— Не говорил! — орал тореадор. — Не говорил! А что мне тогда говорить? Если говорить то, что мы показываем, к нам даже дурдомовцы не придут бесплатно смотреть.

— Что? — вскочили тут же двое зрителей. — Что? На наш удивительный, на наш фантастический «Мойдодыр» не придут дурдомовцы? Как ты посмел такое сказать?

— Да, не придут! — орал тореадор. — Что я должен говорить? Что у нас всего один лилипут, который скоро меня перегонит?! Да еще билеты рубль стоят! Кто к нам придет, если я врать не буду?

— За лилипута отвечать буду я! — проревел бык. — Твое дело заинтересовать зрителей и раскидать по классам билеты! На меня собираются писать жалобу в филармонию! Ты знаешь, что я с тобой сделаю?! Да я!… — сорвался бык с места.

Поединок был страшный, потому что для одного закаленного тореадора он заканчивался, а для другого, совсем неопытного, завтра только начинался.

— Урод! — выругался Левшин, когда мы вышли от Закулисного. — Пупок несчастный! Сам бы попробовал билеты по рублю распихать. Подумаешь, поорали на него учителя, тоже мне яйцо! На меня каждый день орет, хоть бы с иглы сорвался, что ли! Я этим только и живу, — вдруг признался Витюшка. — Чтобы можно было его послать куда следует!

Я посмотрел на него, хотел посочувствовать, но Витюшка уже готовился к предстоящему вечеру.

— Левшин, а как же я? Ведь я говорил то же самое.

— Парень, привыкай! — устремился он мимо меня в ванную. — Если б не говорил такое — не сделал бы ни одного концерта. Ты думаешь как? И деньги за заделку получить, и чтобы тебе спасибо сказали? Ты — раб Закулисного, как и все остальные, а не хочешь работать — никто не держит! Только бежать некуда… Вот завтра начнешь бухтеть, что положено, тогда посмотрим, сколько соберешь зрителей. Я-то соберу, мне все равно, просто хотелось как лучше, а вот ты — не знаю…

— Ты что же, гад?! — ворвался я в ванную. Левшин стоял, согнувшись под душем, и мыл голову шампунем.

— Ты ведь знал, что так получится? — закричал я. Теперь Витюшка стоял, не шевелясь, под тугой струей воды и молчал.

— Знал или не знал?

— Знал… — тихо произнес он. — Тебе же легче потом будет работать… сразу за все получишь, а потом привыкнешь, все равно он тебя не прогонит, какой дурак согласится выслушивать каждый вечер такое… только мы с тобой…

— Ты себя за человека считаешь или нет?! — орал я.

— Если ты себя считаешь, то чего так боишься завтрашнего дня? Увольняйся из филармонии…

— Сегодня спать в ванне не буду! — после недолгого раздумья с остатками злости бросил я. — Можешь ночевать со своей крошкой где угодно, но чтобы здесь тебя с ней не было!

— Ну чего ты так? — взмолился он. — Ты же мне друг, она тебя уже и стесняться перестала.

— Мне с тобой больше разговаривать не о чем!

Поздно вечером ко мне пришел Пухарчук. В руках у него была подушка.

— Ты чего это, — удивился я.

— Да… — неопределенно протянул Женек. — Мне, собственно, все равно, где спать…

Чтобы Пухарчук покинул свою комнату, в которой оставались все его безделушки да еще новая подзорная труба? Я долго не мог заснуть, мучаясь над вопросом, как удалось Витюшке уговорить его поменяться на ночь кроватями. Или что-то подарил, или что-то обещал… Но что Витюшка может подарить? Разве только свои долги? Неужели Пухарчук продал свою кровать Левшину на ночь?

— Женек? — спросил я, чувствуя, что он никак не может заснуть на новом месте. — Ты за сколько продал Левшину свою койку?

— Кто тебе сказал? — вскочил тут же Женек.

— Никто! Спи! Я на тебя жаловаться буду в Министерство культуры! Ростовщик проклятый!

Пухарчук тихо улегся и тоскливо заплакал. Я был зол на всех на свете, но мне стало жалко его, а потом себя.

— Женек, — сказал я, — никто мне не говорил, я пошутил. Ну прости…

Пухарчук плакал все сильнее и сильнее.

— А где я денег возьму? — слышалось его неразборчивое плачущее бормотанье. — Елене дай. Закулисный, гад, тоже тянет… всем плати, чтоб не выгнали… все тянут… тянут…

Его маленькое толстенькое тельце дрожало под одеялом, худыми ручками он обхватил свою плешивую, непропорционально большую голову и истерично забил ногами по матрацу.

— Женек! — бросился я к нему. — Ты что там бормочешь? Успокойся!

Слезы катились по его некрасивому, сморщенному от гримасы душевной боли личику.

— Парень, — начал я успокаивать Женька. — Ну, ты чего?

Пухарчук отбрыкивался, я тормошил его все сильнее и сильнее и вскоре почувствовал, что он сопротивляется не в полную силу.

— Могу дать наколочку, — соврал я тогда. — Где приобрести водяной пистолет.

Пухарчук затих, переваривая услышанное; часто захлопал редкими ресницами и вскоре сквозь высыхающие слезы кинул на меня испытывающий лукавый взгляд.

— Врешь ты! — вкрадчиво и недоверчиво прошептал он. — Врешь!

— Вру?! — возмутился я. — Ты за кого меня принимаешь?

— Где?! — вскочил Пухарчук с загоревшимися глазами. — Где?! Давай быстрее говори!

— Сначала отгадай мою загадку, — выигрывал я время. — Потом скажу.

— Ага! — запрыгал на кровати Пухарчук. — Загадка? А ну давай! Щас я тебя, паренек, вздую! На щелчки? Нет, не на щелчки, — тут же сообразил Женек, что не он загадывает мне, а я ему.

Я вспомнил самую простую загадку, которую знают абсолютно все. Мне просто не приходилось видеть болвана, который бы ее не знал.

— А ну давай, давай, паренек! — потирал руки от удовольствия Женек. — Я все загадки за две секунды отгадываю! Только не такую, как про ослика, ее даже мне не удалось… сразу разгадать.

— Мне кажется, твоего ослика, — усмехнулся я, -нужно внести в золотой фонд загадок мира. Ну давай, слушай. Маленький-маленький…

— Серенький-серенький! — залился Пухарчук смехом. — Паренек, я эту загадку еще в больнице знал. Ну-ка давай, давай дальше… — высокомерно усмехнулся Женек, всем своим видом показывая, что не этой просто быть не может.

— Серенький-серенький, — безнадежным голосом повторял я.

Женек упал от смеха на кровать.

— Ой-ой, — простонал он. — Паренек, что ты со мной делаешь… Что ты знаешь… я уже забыл! Ой, не могу больше.

— Ну что дальше? — почему-то обиделся я за свою загадку, которую знали все.

— Ну, ладно… — еле выговорил от смеха Пухарчук. — Говори, ой… не могу…

— Ну слушай! — сердитым голосом выкрикнул я. — Маленький-маленький… серенький…

— Серенький! — взорвался и начал корячиться от смеха на кровати красный, как помидор, Пухарчук.

— Все! Больше ни одного слова не скажу! Если знаешь отгадку — говори!

— Все! Все! — уткнулся Женек головой в подушку.

— Черт с тобой! Последний раз повторяю!

Пухарчук просто в знак согласия махнул рукой, не в силах вымолвить хоть слово.

— Маленький-маленький… — начал я, надеясь, что он меня опять перебьет, и тогда тайна о водяном пистолете…

Но Женек только сопел, вцепившись зубами в подушку.

— Серенький-серенький… — сделал я еще более глубокую паузу.

— Да-а-вай… — пробурчал Пухарчук, не разжимая зубов.

— Се-е-ренький… се-е-е-ренький…

Даже трудно было представить, как вынес такую пытку Женек.

— На слона похожий! — наконец выдал я, и мы с ним дружно заржали.

— Ха-ха-ха! — рыдал Пухарчук от смеха. — На слона похожий!

— На слона! — изнемогал я, заражаясь его весельем.

Женек просмеялся и посмотрел на меня.

— Ну-ка, повтори еще раз, — сказал Пухарчук сурово.

— Да ты что, не знаешь? Ага, тиран! Еще смеялся надо мной!

Пухарчук надолго задумался, после того как я повторил загадку.

— Я думал, ты про мышонка мне загадал, протянул Женек. — А тут на слона похожий. Ведь мышонок не может быть на слона похожий, а? — с надеждой обратился он ко мне.

— Ха-ха-ха! — теперь я упал на кровать. — Это так же, как я похож на чебурек! Чешите грудь, сиятельный! Если за десять минут не отгадаешь, то пистолета тебе не видать!

Я смотрел на него и видел, что Женек даже близко подступиться не может к этой загадке, которую не знал по каким-то невероятным причинам он один.

— Маленький, серенький… и на слона похожий? — бормотал Пухарчук. — Серенький… Да кто же это?

— Время идет!

— Это же не мышонок? — на всякий случай еще раз переспросил Женек. — А?

— Думай, думай!

Мышонок не выходил из головы Женька.

— А сколько букв? — спросил он.

— Может, тебе еще и отгадку сказать? — возмутился я. — Когда мой лоб разбивал, я не спрашивал! В твоей загадке даже отгадки не было, а в моей есть, так что думай!

— Плохая загадка, — поморщился Женек. — Ну скажи хоть последнюю букву?

— «К», — вздохнул я. — Черт с тобой!

— Клопсик, мопсик, клопик! — закричал Пухарчук, но тут же потух, наткнувшись на мой презрительный взгляд. — Мотик, тотик, гадик… — забормотал всякую ерунду. — Ну скажи хоть вторую буковку, опять заныл Женек.

— «О», — хмыкнул я, видя, что отгадать такую загадку ему вряд ли под силу.

Пухарчук тут же, как из пулемета, что-то забуробил и вновь жалобно посмотрел на меня.

— А третья какая?

— «Н», — горько усмехнулся я.

— Кнок, спок, рток… — застрочил пулемет. — Санок, занок, пинок. Нет! — опять взвыл Пухарчук. — Это очень сложная загадка! Ты мне скажи лучше первую букву!

— Ты в контрразведке работаешь или в филармонии? — возмутился я. — Почти все буквы выудил!

— Не все! — запрыгал он. — Вот сколько их всего?

— Ладно, — строгим голосом произнес я. — Первая буква «с», и у тебя осталось еще пять минут.

— Ага! Ну, сейчас! — заволновался Пухарчук, выстреливая такие словечки, что мне показалось, что он был близок к помешательству. — Даю тебе последний шанс. Перед буквой «н» стоит буква «е».

— Се-е-нок, — медленно, как бы прислушиваясь к звучанию этого слова, протянул Пухарчук и с надеждой взглянул на меня. — Твоя загадка даже сложнее, чем моя. Ну, скажи еще хоть одну буковку…

— Ладно! Говорю тебе самую главную букву. После первой буквы стоит буква «л». У тебя на размышление осталась целая минута!

— Сл… — быстро произнес Женек. -… енок! Сленок! Осленок! — вдруг рухнул он на кровать от удивления.

Пухарчук был в таком непостижимом изумлении, что даже потерял дар речи. Я с не меньшим удивлением смотрел на него.

— Откуда ты взял своего дурацкого осла? Ведь первая буква «с»?

Женек неистово замотал головой…

— Так… Осталось…

Я не успел сказать, сколько осталось, как Пухарчук весь подался вперед и, еще не веря самому себе, закричал своим пронзительным голосом, наводя ужас на спящих командировочных.

— А-а! — орал он, прыгая на кровати. — А-а!

Он пробежал по стене, пересек потолок по диагонали туда и обратно и упал, радостный и счастливый, на кровать.

— А-а! — вопил Женек. — Я же сказал, щас я тебя, под орех! Даешь водяной пистолет!

Теперь мне нужно было срочно сообразить, где его можно взять, — вернее, что соврать.

— Это же слоненок! — захлопал от радости Пухарчук в ладоши. — Ерунда, а не загадка! Моя в тыщу раз сложнее!

Мне стало обидно за свою загадку.

— А что же ты ее не отгадал?

— Кто не отгадал? Я? Да я такие загадки в две секунды! Говори, где пистолет?

— Сегодня в школе видел у одного пионера. Он сказал, что ему отец в «Детском мире» через директора достал.

— Через директора? — загорелся Женек. — Ну я завтра устрою директору! Если получится — и тебе достану, будем в войну играть! Знаешь, как здорово?!

— Давай спать, — строго произнес я. — У меня завтра тяжелый день будет… — вспомнил я про корриду.

Мы улеглись. Женек заснуть не мог. Он уже представлял, как завтра выстрелит мне в ухо и как я, раненый, буду целиться в него. Он ворочался и мешал мне заснуть. Пухарчук порывался несколько раз что-то сказать, но не решался.

— Ну, чего ты там пыхтишь? — поинтересовался я.

— Давай спорить, что ты сейчас рассмеешься? — рассыпался бубенцом Пухарчук. — Только нужно смотреть друг другу в глаза.

— Черт с тобой, спорим! — зажег я свет. — Все равно не спится!

— Смотри мне в глаза! — закричал Пухарчук. — Я буду говорить: «Папа умер», а ты меня спросишь: «Какой папа?», тогда я тебе говорю: «Римский папа», а ты должен удивиться: «Римский папа?», я тебе говорю: «Споем?», ты соглашаешься: «Споем». За мной подпеваешь… и чтобы не рассмеяться. Согласен?

— Ерунда, — согласился я, делая строгое лицо. — Поехали!

Мы уселись напротив друг друга и посмотрели в глаза.

— Ты знаешь, Евгешка, — гробовым голосом пропищал Женек, а в глазах его кривлялись бесенята, так что мне уже сейчас захотелось рассмеяться. — Папа умер!

— Какой папа? — все же сдержался я, делая не менее удивленное и скорбное лицо.

— Римский папа, — покачал Пухарчук головой, впиваясь в меня взглядом.

— Римский папа? — обалдел я.

— Споем?

— Давай.

— Луноходик заболел, — медленно запел Женек, растягивая губы в ехидную трубочку.

— Луноходик заболел, — подпевал я ему, вслушиваясь в дурацкие слова песенки.

— За-а-болела наша птичка! — спели мы, и, глядя на довольно хохочущего Женька, уже невозможно было удержаться от смеха.

— А теперь давай еще два раза подряд этот куплет! — визжал Пухарчук. — Я солирую!

— Луноходик заболел… За-а-болела наша птичка! Луноходик заболел…

— За-а-болела наша птичка! — выводил Женек пронзительным голоском между взрывами смеха. — Правда, смешно? — орал он.

— Сил нет, — не понимая, над чем смеюсь, отвечал я ему. — А ну, давай еще раз!

Наши соседи, не выдержав такого натиска веселья, присоединились к нам — и вскоре уже три соседние комнаты распевали в полный голос никому непонятную, но очень развеселую песенку.

— Папа умер! — вопил Пухарчук.

— Какой папа?! — стучали с потолка коромыслами. — Три часа ночи! Мать вашу за ногу!

Закулисный приказал мне явиться на спектакль, чтобы я, наконец, посмотрел удивительный «Мойдодыр», о котором столько сам трещал в школах и детских садиках. Он еще не знал о проданных билетах, деньги от которых благополучно разлетелись, как судорожно я за них ни цеплялся.

Закулисный сидел за столом, когда я пришел во дворец культуры «Тонус». Оставалось полчаса до начала спектакля. Неизвестно откуда вынырнула невысокая пухленькая Мила Африкановна.

— Здравствуйте, — выставила она на меня восхищенные глазки.

— Рад вас видеть, — улыбнулся я. — Еще не смотрели?

— Хотела утром прийти, но только сейчас освободилась. Вы будете играть?

— Нет, я что-то сегодня не в форме.

— Жаль, очень жаль… мне так хотелось бы на вас посмотреть. Ну, всего хорошего, думаю, мы с вами еще увидимся.

— Обязательно, — кивнул я, содрогаясь от мысли, что мне еще раз придется с ней встретиться.

— Так, — прорычал Закулисный. — Пришел?

— Пришел, Владимир Федорович, — бодро ответил я. — Ну как мой первый спектакль прошел?

— Ты что рассказывал в школе? — начинал свирепеть Владимир Федорович. — Это какой у нас театр черных лилипутов?

Я молчал, свесив голову.

— Ты где?… — перешел он на крик, но тут же замолчал и уселся на стул.

Подходили учительницы с начальными классами. Они все радостно улыбались мне и доживали эти минуты до начала представления в сладком предвкушении чуда. Я отвечал им загадочной и не менее радостной улыбкой.

— Иди в зал и смотри представление, — прошипел мне Закулисный. — Потом сам будешь объясняться с учителями.

Я уселся в заднем ряду. Начался спектакль. Откуда-то с галерки выстрелили горохом, который звонко рассыпался по сцене. Учителя тут же бросились ловить приблудного двоечника.

— Здравствуйте, ребята! — закричал радостно Пухарчук, обстрелянный горохом.

Сначала было даже интересно, но когда Петя с Иркой стали носиться по сцене с печками, свечками, одеялами… оставаясь видимыми, несмотря на последний закон физики… Все ждали обещанных черных лилипутов, а Женек продолжал летать в гордом одиночестве.

— Опять надули! — кричали учителя. — Гляньте, карлика понесли! А говорили, сволочи, что летать будет!

…Я досмотрел спектакль до конца и понял, что меня сейчас будут кастрировать, без всяких там лесочек, проволочек…

Почему— то больше всех считали себя обманутыми педагоги, которые, как всегда, пришли бесплатно. Сами же начальные классы приняли представление без робости и страха.

— Сколько можно дурить?! У вас этот балаган идет всего сорок минут! Что это за театр такой?! — возмущались учителя.

— Где Евгеша?! — задрожал Дворец культуры «Тонус» от ужасного рыка.

— Почему всегда надувают детей? Идите на заводы и фабрики!

Где Евгеша?!

Мои ноги прилипли к полу. Крики начинали усиливаться, и с радостным, несколько озабоченным лицом показался — я.

— Ты что наговорил про мое представление?! — подбежал ко мне Закулисный, подпрыгивая на своих кривых ножках и размахивая портфелем.

Учителя взяли меня в железное кольцо. С заплаканным лицом подошла невысокая пухленькая Мила Африкановна.

— Вы убили нашу веру в искусство! — дрожащим от слез голосом воскликнула она. — Мы вам так верили! Мне придется из-за вас переходить в другую школу! — заломила завуч руки.

— А где лилипуты? Где ваши черные лилипуты? — закричали со всех сторон учителя, которых этот вопрос волновал больше всего.

— Где лилипуты? — зловеще прошипел Закулисный. — Про какое шоу черных лилипутов ты рассказывал?

Женщинам не терпелось разорвать меня на куски. Особенно волновались пожилые дамы, у которых за многолетний стаж работы в этом деле появились профессиональные навыки.

— Кто говорил, что у нас шоу? — вдруг нагло спросил я. — У нас всего один лилипутик.

— Как один? Вы же сами говорили, что у вас их до черта!

— И это не лилипут совсем! — закричала в истерике пожилая нарумяненная учительница. — Они нас обманывают! Это обыкновенный мальчик! Я знаю!

Пока все обрушивалось на мою бедную голову, но когда принялись за Пухарчука, я понял, что сейчас достанется и Закулисному. Не прошло и десяти секунд, как обо мне забыли и Закулисный начал доказывать, что Женек — это самый настоящий лилипутик.

— Пухарчук! — не выдержал наконец Закулисный, завопив на весь дворец. — Сюда бегом!

Прибежал Пухарчук, которого тут же обступили учителя.

— И вы еще смеете утверждать, что это лилипут? — с пафосом воскликнула пышная брюнетка.

— Такие лилипуты не бывают! — выкрикнула нарумяненная пожилая женщина. — Это просто… — схватила она Женька за ухо и с силой повернула к себе, — это… какой-то карлик! Да нет, это даже не карлик! Мальчик, — строго склонилась к нему учительница, — сколько тебе лет?

Женек до отказа сморщил носик и дрожал от страха.

— Ты что молчишь?! — накинулась на него Закулисный. — Говори, кто ты?!

— Лилипут… — прошептал Пухарчук и заплакал.

— Артисты! — вскричала горбоносая, затянутая в глухое черное платье учительница. — Вам нельзя ни в чем верить! Я тоже знала когда-то одного артиста… Это, наверно, ваш сын! — накинулась она на Закулисного. — Ему учиться надо, а вы его на сцену!

— Мой сын?! — заорал Закулисный, хватая Женька за плечо, крутя его во все стороны. — Да я его из больницы взял, у него же «закрытая зона роста»! Меня самого надули! Это самый обыкновенный лилипут, уверяю вас!

— Знаем мы ваших черных лилипутов! Преподаватели уходили, обещали разорить осиное гнездо, но, как всегда, забыли это сделать.

— Сейчас иди работай, в гостинице разберемся! — покрылся пятнами Закулисный, наскакивая на меня.

И я послушно поплелся, хотя раньше убивал таких уродов на месте, одним движением головы в переносицу. Я шел и думал, что скоро Женек опять выбежит на сцену и радостно закричит: «Здравствуйте, ребята!» Я шел и думал, что скоро опять пойду по классам с радостной улыбкой: «Здравствуйте, ребята!» И еще я подумал, что на следующем спектакле десятиклассники, которые придут на этот удивительный «Мойдодыр», должны урыть Закулисного, а там было кому это сделать.

«А вы прямой левой давно не пропускали? — вспомнились слова Семенова. — А что, ринг — это тоже искусство!»

Вечером в гостинице «У озера», в номере категории «люкс» запуганного новенького тореадора привязали к позорному столбу корабельными канатами. Новичку дали в руки красный плащ и посыпали голову пеплом. На корриду были приглашены все желающие. Здесь был еще один опытный и закаленный матадор, которому было все до фени, он пришел насладиться зрелищем как тонкий знаток этой красивой и древней игры.

Стойло, в котором ублажали и немного поддразнивали быка, дрожало от рева. Ровно в семь вечера его дверцы открылись… Зрители не были испанцами, но уже привыкли к этому зрелищу, кровь не пугала их, однако и они закрыли лицо руками, когда бык с огромным животом помчался с душераздирающим криком:

— Я тебе сейчас покажу черный театр лилипутов!

Столб под тореадором треснул от этого удара, но не сломался. Новичок даже не успел взмахнуть плащом, как повис на канатах. Двое из зрителей еле оттащили быка. Его успокаивали, стирали кровь с рогов, доставали ведро с минеральной водой и потихоньку пощипывали, чтобы не остыл.

Закаленный в боях тореадор хотел было помочь новичку, но бык тут же вырвался из рук зрителей, и старый воин, с воплем, еще успел перескочить через заграждение. Вся арена была в крови, возле столба песок перестал впитывать влагу — и стояла огромная жуткая лужа. Новичок стонал, но его не спешили отвязывать: он должен побыть наглядным пособием для остальных.

— Где деньги за билеты, которые ты продал этим уркам?! — ревел бык. — Где деньги? Зачем ты приглашал этот класс?

Лучшее, что смог придумать тореадор, — это сказать, что он потерял деньги.

— Держите меня! — затрясся бык от гнева. — Это казенные деньги! Как ты их мог потерять? Кто тебе поверит? Вы их с Левшиным пропили!

Закаленному тореадору тоже досталось рогом в бок. Он привычно завопил, но тут же затих.

— Если это еще раз повторится, — выдохся наконец бык, — оба можете собирать чемоданы! Записывай! -прорычал он новичку. — Твои старшеклассники не расплатились. Не принес деньги 10 «А». Завтра пойдешь в школу за деньгами. Они или у классной руководительницы, или у кого-нибудь из класса, может быть, у старосты!

— А если они не ходили? — поднял окровавленную рожу тореадор.

— Мне все равно! Или деньги, или тридцать пять билетов!

«Слава богу, что 10 „Б“ ничего не задолжал», — вспомнил новичок о спортивном классе.

Зрители покинули зрелище, волоча за собой истерзанное тело тореадора.

— Я видел столько ублюдков! — неожиданно разбушевался в номере Левшин. — Но такого! Боже! — упал он на колени. — Сжалься, сделай так, чтоб наш ненаглядный сорвался… Коля, вам в институте искусств преподавали атеизм, подскажи хоть одну молитву!

— Только от бабки что-то помню, — усмехнулся Коля, — а в институте нам преподавали, как умудриться за пять лет обучения не умереть с голоду.

— Петя! — взмолился Левшин. — Ты мне друг, и ты это знаешь! Ты родился в деревне, там все верующие.

— Вот как другу и отвечаю, — прогудел Петя. — У нас в Отрадном все баптисты, у них таких молитв нет, чтобы Закулисный с иглы сорвался.

— Ну и черт с ним! — вскочил Витюшка. — Все равно сорвется.

Вскоре все разошлись кто куда. Видов с Левшиным пошли на свиданье. Горе — к баскетболистке.

«Сегодня не буду чистить зубы перед свиданьем, — решил я. — Да, не буду! И не надену свою любимую черную рубашку… одеколоном французским тоже не буду мазаться…»

Я лежал на кровати и думал. На свиданье меня просто никто не приглашал.

«Витюшку сегодня в гости позвали на домашнюю кухню. Видов с ним увязался. Я один. К Женьку, что ли, сходить? Он, наверно, опять в свою подзорную трубу смотрит. Что же он там выискивает? Какие миры? Везде одно и то же, куда ни наведи трубу. Неужели мы действительно одни во всей Вселенной разумные существа? Какая же все-таки скукотища!

А может быть, Женек уже нашел свой мир и живет в нем? В таком холодном и одиноком… Мир вечного страха, где тебя могут обидеть и оскорбить. Мир, где обречен быть один, без друзей. Его сегодняшний мир страшнее будущего… к этому миру нельзя привыкнуть.

Витюшкин мир — это бездомный костер в степи. Вокруг него всегда много народу, он ярко светит, тепла от него мало… Но он горит…

В том мире, где Женек, не загоралась даже веточка. Там вечное пепелище. Оно появилось с его рождением и останется с ним до его смерти.

У каждого свой мир, каждый мерзнет в нем на льдинах, трясется от тропической лихорадки, в этом мире раздаются детские голоса, в этом мире тебе может повезти — и ты найдешь себе друга, в этом мире случается любовь, в этом мире даже верят в счастье, в этом мире всегда что-то случается…

А в мире Женька ничего не может случиться, там холод, одиночество и слезы, прилипшие огромными льдинками на скалы… наскальные слезы Человека. Ребенок закричал — он родился, он жив, его услышали. Женек кричит, не переставая, с рожденья, но его никто не слышит. Он нужен людям для развлеченья!

— Ха-ха-ха! Вы только посмотрите, что этот лилипутик вытворяет

Люди своих детей с рожденья готовят к зрелищам!

— Дети, бегите быстрее в зверинец! Посмотрите, какой там большой слон! Ух, как его за ногу здорово заковали, чтобы не убежал в свои джунгли. Вот сюда, быстрее, посмотрите! Видите эту грязную образину? Это лев, дети! Царь зверей!

Детей с рожденья учат быть злыми!

— Дети, а сейчас мы пойдем в цирк. Это гладиаторы, дураки, кошку себе символом Непокорности выбрали, а мы эту кошку в бараний рог скрутили. Сейчас в цирке посмотрим, что она вытворяет.

Злых детей готовят к насилию!

— Дети, есть Красная Книга. А раньше была морская корова, но ее злые люди истребили. А в Красной Книге остались те зверушки, которых надо беречь.

Черта с два они их будут беречь! Они рождены от лицемеров и воспитаны ими! И они еще такое сделают с кошкой, что нам и не снилось!

Нет, в подзорную трубу ты не разглядишь тот мир, в котором бы хотел жить, Женек. Даже телескоп тебе не поможет. Этого мира сейчас просто нет. Но он будет! Он обязан быть! Обыкновенный мир добрых и порядочных людей. Иначе просто незачем жить.

«Главное, на боксеров не нарваться, — думал я, когда пришел за деньгами в школу № 1, пробираясь между этажами, как ночной воришка. — 10 „А“, — достал я свой блокнотик. — Как же его лучше разыскать?»

Уже шел урок. Я принялся подсматривать в замочные скважины. Едва замечал, что на школьниках пионерские галстуки, тут же перебегал к другой двери. Возле одной я долго присматривался и только взялся за ручку, как над моей головой раздался оглушительный звонок. Перемена! Я заметался по школе, еще секунда — и я окажусь лицом к лицу с ребятишками, с учителями, которые же наверняка не будут кричать так радостно: «Здравствуйте, дядя Мойдодыр!»

Из классов, как ласточки из разоренного гнезда, вылетали школяры. Я бросился по ступенькам вниз, закрыв лицо папкой. Мне удалось пробежать только один пролет, как лестница оказалась запруженной, и приходилось коленями, распихивать себе дорогу. Пока меня еще никто не узнавал, но я понял, что к выходу неузнанным пробраться не сумею. Тогда я встал между этажами в угол лицом к стенке и затих.

«Хорошо, если короткая перемена, — думал я в напряжении, что сейчас подойдет кто-нибудь из 10 „Б“ и проведет мне боковой удар в незащищенную печень. — А если это большая перемена? Черт с ней, главное — выстоять, главное — деньги собрать».

— Дядя, вам плохо? — раздался возле меня участливый голос. — Вам помощь нужна?

— Нет, иди отсюда, — глухо сказал я. — Мне хорошо! Кыш!

— Да вам же плохо! — раздалось еще несколько голосов. — Мы же видим! Давайте отведем вас к врачу, мам спешить некуда, все равно контрольная по физике.

— Идите учите уроки, — бормотал я. — Когда надо, вас не дозовешься!

— Нельзя дядю оставлять в беде, это не по-пионерски! — строго произнесла какая-то девчонка. — Если человек попал в беду, ему надо обязательно помочь!

— Мне хорошо, — застонал я. — Чего привязались, что у вас в школе больше дел никаких нет?

Подошли учителя узнать, в чем дело.

— Товарищ, что с вами? — начали толкать они меня за плечо. — Может быть, вызвать «скорую»?

«Лучше звоните сразу в морг!»

— У вас что-нибудь с сердцем? Мы сейчас вам дадим таблетку, — полезли преподаватели в сумочки.

Теперь протолкнуться ко мне стало невозможно. Все пролеты с первого по четвертый этаж были забиты, и я не сомневался, что где-то рядом ко мне присматривается спортивный 10 «Б».

— Пропустите врача! — послышались возбужденные голоса.

— Товарищ, — похлопала по плечу врач. — Что с вами?

Я вздрогнул.

— Помогите провести его в мой кабинет, — распорядилась врач. — Когда же рядом со школами психбольницы начнут строить!

Школяры с радостными криками схватили меня и развернули лицом ко всей школе.

— Да это же!… — пронесся смерч безудержной радости. — Это же… администратор Куралесинской филармонии!

Я рванулся через головы пионеров и учителей к выходу. Трещала любимая рубашка, трещали последние штаны. Каким-то образом я сумел отбрыкаться и понесся к выходу, сбивая на пути заслон за заслоном. Но когда до заветной двери оставалось метров двадцать, какой-то дежурный пионер быстро закрыл ее на ключ и, пригрозив мне кулачком, нырнул в подвал.

Чертоозерская школа № 1 являла собой четырехэтажное дореволюционное здание с непонятными ходами и выходами. В преследовании горячо любимого дяди Мойдодыра приняла участие вся школа без исключения. Даже первоклашки, ничего не соображая, и те тащились в хвосте этой принявшей огромные размеры погони.

— Где феерия? Где черные лилипуты? Где Станиславский?! — раздавались сзади меня вопли.

— Сейчас мы его без веревочек и ниточек!

— Он у нас сам будет летать!

— Отдайте его мне! Я ему налажу прямой левой! Метров тридцать второго этажа я пролетел быстрее

своего дыханья. Школа содрогалась от погони. Во главе бежал самый дисциплинированный и спортивный 10 «Б», размахивая огромными кулаками. Третий и четвертый этаж были пройдены даже стремительнее, чем второй. И вот, наконец, долгожданный… Тупик! А в начале коридора показались дорогие моему сердцу рожи ребятишек.

«Туалет! — мелькнуло в уме. — Дамский!» Я, не раздумывая, рванул дверь. Крика не последовало. Никаких крючков и задвижек на двери.

«Что за доверие такое? Как они тут живут?» Я бросился к окну, но там без парашюта делать было нечего. Торжествующие крики приближались все ближе и ближе…

«Чего они медлят?» — с ужасом думал я.

— Выходи! — вдруг послышались возбужденные запыхавшиеся голоса спортсменов.

— Выходи, администратор! — узнал я голос Семенова. — Будем по-честному, один на один!

«Ага! — дошло до меня. — Боятся зайти!» Подскочили учительницы. Они не верили своим глазам.

— Как вам не стыдно! — с негодованием кричали они. — А еще артист! Сейчас же выходите! Какое кощунство!

Вашему цинизму нет предела!

— Не входить! — орал я. — У меня живот!

— Какой позор школе! — колотили в дверь. — Какой неслыханный инцидент! Мы будем жаловаться в Министерство культуры!

«Инцидент нашли, — мучительно искал я выход. — Лучше пять минут побыть трусом, чем всю жизнь калекой. Попробуй выйди, там одна ряха Семенова чего стоит…»

Я уже не думал, что мне кто-то должен в этой школе, а с ужасом смотрел на водосточную трубу.

Или суд Линча, или свобода! Как я слез по этой древней, как римский водопровод, трубе — не помню. Несколько раз я умирал между этажами и, когда до земли оставалось метра три, вместе с трубой рухнул на асфальт. Лишь на улице, среди людей, которые меня видели в первый и последний раз, я почувствовал себя человеком.

Семьдесят рублей Закулисный с дьявольским визгом занес в долговую яму. Когда я попросил было Левшина сходить в школу забрать деньги, он только посмотрел мне в глаза и презрительно произнес:

— Если ты считаешь, что совершил подвиг, спустившись по водосточной трубе с четвертого этажа, то глубоко ошибаешься. Ты просто не знаешь, что такое администратор… Когда тебя вместо снеговика поставят старшеклассники под елку, облепят снегом и обольют водой в двадцатиградусный мороз, — поежился Витюшка, -когда ты, и спрыгнув с крыши школы, не промахнешься и попадешь точно в контейнер для отходов, когда тебя привяжут за ноги на турнике и заставят крутить «солнышко», когда подвесят за…

— Хватит! — оборвал я разошедшегося Левшина. — Хватит.

— Скучный ты человек! — воскликнул Витюшка. — В работе нужна фантазия, только тогда появится хорошее настроение, а без него и крошки не по кайфу.

— У меня после этой школы хорошее настроение теперь долго не пройдет.

— Запомни, — сказал серьезно Витюшка. — Надо делать заделку так, чтобы больше никогда не встречаться со зрителями! Закулисный так и делает. Только заканчивается спектакль, он хватает своей портфель и убегает на сцену, а к учителям выпускает Петю, обнаженного по пояс. — Эх, — горько вздохнул Витюшка, — даже жабе и той памятник стоит, а администратору — ни в одной стране не додумались поставить! Черт с ним, с памятником, — махнул рукой в отчаянии Левшин, — кружкой пива ни один гад не додумается угостить!

Закулисный на общем собрании известил, что, возможно, мы застанем «Чертог дьявола», который вот-вот должен приехать и отлабать пять концертов в самом Чертоозерске, остальные — по периферии.

Нам же до плана оставалось совсем мало: заделать с Левшиным по пять спектаклей — и назад, в Куралесинск.

Встреча с Яковом Давыдовичем Школьником для каждого артиста всегда праздник, недооценить который просто невозможно.

Была ли это роковая случайность, или… В десять часов вечера в гостинице «У озера» отключили свет. Дежурные орали на этажах, что сейчас… вот сейчас наладят.

Кому приходилось бывать в командировках, тот знает, что в это время только и начинается самая настоящая жизнь всех обитателей гостиницы. До десяти идет раскачка, разминка, завязываются знакомства, тебя только-только успели узнать, если же узнали накануне, то не до конца поняли всю глубину твоей души, все благородство твоих высоких порывов.

Кто?

С кем?

Где?

Когда?

Обитатели ссорятся, мирятся, делятся последним, как бы случайно ошибаются номерами и как бы случайно не гуда попадают по телефону. Жизнь в гостинице — это миг, ярчайший миг в их серой командировочной жизни. Уйти от преследования администратора, прошмыгнуть с незнакомкой мимо дежурной по этажу, выехать из гостиницы, не заплатив за разбитый графин и посуду, за переговоры и за чай, подружиться со швейцаром, расположить к себе горничную, чтоб молчала о том, чего ей знать совсем не нужно, и еще столько всего…

В десять часов вечера гостиница в ужасе вздрагивает и стыдливо закрывает глаза на все, растопыривая карман для чаевых.

И в этот самый момент, когда сотни голосов произнесли разом:

— Простите, но не встречались ли мы с вами в прошлом году в Альпах?

— Девочки, может, уйдем из этого гнусного кабака? У нас в номере такая музыка…

— Простите, я, кажется, не туда попал, но ваш голос так похож на…

— А я раз ее, суку, по бочине, по бочине!

— Мужчины, а что это вы все одни и одни?

— Какие у вас глаза! Когда я был в последний раз на симпозиуме в Швейцарии…

— Ты, Клавка, не путай Тулуз-Лотрека с каким-то там Петрухой Водкиным…

… погас свет. У кого заделка была уже готова, тому, может, и на руку; а у кого нет?

Обитатели гостиницы «У озера» повыскакивали из номеров и требовали дать дежурный свет, о котором здесь никогда не слышали.

— Свет! Свет! — дружно скандировали они. — Дайте свет! Вы лишили нас праздника, нам скоро возвращаться к семьям! Когда же кончится безобразие?!

Но что это? Какой-то волшебник в начале коридора зажег свечу.

— Это стоит всего три рубля, — сказал волшебник, который нес людям свет. — Имею вам сказать, что это совсем дешево!

— А за два рубля не продадите? — послышался нерешительный голос.

— Что вы такое говорите? — отчаянно засуетился огонек. — Толя, что говорят эти люди? Они хотят иметь свет всего за два рубля? У меня нет слов!

Горох, который тащил целый чемодан свечей, вздохнул:

— Яша, если люди привыкли жить без света, то я покупаю вашу рекламную свечку! Заверните ее мне вместе с огнем.

— Нет, извините, — вынырнул бородатый господин из темноты. — Я первый спросил.

Человек отдал три рубля и бережно понес призрачную надежду на счастье к себе в номер.

— А вы точно знаете, что света не будет? — кричали люди.

— Какой свет?! — ужаснулся волшебник, даривший народу надежду на продолжение только что начавшейся жизни.

Обитателям ничего не оставалось, как поверить в искренность его слов, потому что могли потерять гораздо больше, чем три рубля.

— Пожалуйста, — говорил Прометей, зажигая новую свечку. — Вы же видите — она не бракованная, она горит так же ярко, как в первый день своего рождения.

С других этажей уже неслись люди, прослышав о кудеснике, который дарит счастье за мизерную цену.

— Пять рублей! — вскричал Прометей, до которого вдруг дошло, что людям досталось больше, чем ему. — Нет, десять! — ужаснулся он.

— Яша, — сверкнул в полумраке величественной залысиной Горох. — Это последняя свечка. Продайте мне, я поставлю ее вам на могилу.

— Толя! — не мог прийти в себя волшебник. — Я сорок лет возил этот чемодан — и все отдал даром!

— Яша! Верните людям деньги и унесите чемодан со свечами в загробную жизнь, там свет можно продать гораздо дороже.

— Толя, вы меня совсем не хотите понять, вы же ничего не понимаете!

Люди грозили своим высоким положением и требовали, чтобы он продал последнюю свечку.

— Я сам покупаю эту свечку! — дрожащим от волнения голосом прокричал волшебник. — Я сам.

Яков Давыдович Школьник… Тсс-с… ни слова больше.

— Евгеша! — как-то раз в непомерном изумлении дернул он меня за ухо. — Разве я виноват, что я такой? Меня таким сделали! Мне хочется стать лучше, но как? А разве мой Бенечка будет лучше меня? — тут же спросил он сам у себя и ответил, не задумываясь, на свой вопрос: — Бенечка не будет хуже!

— Витюша! Что с вами? — закричал Яков Давидович, когда мы встретились. — Толя, посмотрите на Евгешу. Что с ним?

— Яша, — поморщился грузчик-философ. — Под вашим взглядом камни плачут.

— Вы иногда кочумайте, когда что-то говорите, Толя! — взмахнул руками Яков Давыдович. — Евгеша, как я устал от этого человека! Возьмите его к себе в «Мойдодыр».

— За что вы его так? — улыбнулся я. — Анатолий Юрьевич мне симпатичен, он не заслужил такой участи.

— Яша, не знаю, что творится в «Мойдодыре», но что я вам сделал? Если вы будете умирать на гастролях, кто передаст привет от вас Бенечке?

— Не говорите мне о смерти! — вскричал Школьник. — Вы злой, Толя, и я завтра же попрошу вас вернуть мне долг! Евгеша, скажите этому человеку, что у него нет больше друга. Скажите, вы еще не разлюбили искусство? Вас любят зрители?

— Яков Давыдович, я только начинаю понимать, что такое искусство.

— Как? Вы пытаетесь разобраться в зрелищах? Зачем вам это нужно?

Яков Давыдович возбужденно бегал по номеру. Горох сидел на кровати и ждал Левшина, с которым они собирались идти в ресторан.

— Яша, — начал издалека Горох. — С «Мойдодыром» мы больше в Чертоозерске не увидимся, для встреч у нас не совпадает время. Поэтому… — напряг свою мысль грузчик-философ, — мне нужно из-под вас вытащить червонец, на котором вы лежите спиной. Говорю это честно, как ваш друг, вы меня знаете — завтра отдам… перевернитесь на живот.

— Что? И после этого вы считаете меня своим другом? Если б у меня были десять рублей, я бы встал на них головой!

Прибежал Витюшка.

— Давай быстрее! — закричал он на Гороха. — Все в сборе! Там такая новенькая крошка! Ты идешь, придурок? — покосился в мою сторону.

— Только с Яковом Давыдовичем.

— Пойдете? — спросил Левшин. — Для вас что-нибудь тоже придумаем…

— Я? В кабак? — схватился за голову Школьник. — За кого вы меня принимаете? — и после небольшой паузы добавил: — Ну если только посмотреть…

Левшин прямо засветился изнутри, когда мы зашли в ресторан. Перед тем как сесть за столик, он долго размахивал руками знакомым и лишь после этого заказал другу Карлуше — графин и по второму.

…Яков Давыдович с ужасом созерцал наш ужин. Потом встал и прошелся по залу.

— Здесь что, все сговорились? — дрожащим голосом спросил он нас, возвратясь. — Все пьют и едят одно и то же! Лишь только за одним столиком я увидел вместо шницеля — отбивную. Я понимаю что тот, кто лабает на сцене, не может позволить себе заказать под котлету салат. Но неужели все эти люди артисты? Тогда почему я никого не знаю? А эти бинты на головах? Я случайно попал не в сумасшедший дом? Витюша, что у вас на голове? Вы разве участвовали в турецкой компании? Девушка! — щелкнул он пальцами молоденькой официантке. — Простите, я забыл ваше имя, я пятнадцать лет назад был последний раз в этом ресторане, но мне кажется, что вы любите искусство, скажите Санюле, что Яша хочет его видеть.

Молоденькая официантка в упор смотрела на Школьника и никак не могла профильтровать текст.

— Не смотрите на меня так! — вскричал Яков Давыдович. — Я вам ничего не должен, но у меня аллергия от общей кухни, и я не верю, что Санюля может не работать в ресторане, он моложе меня лет на пять… он еще должен жить.

— Какой Санюля? — робко спросила официантка.

— Вы не Сильфида, — грустно сказал Яков Давыдович. — Вы не любите искусство, почему так грубо… Санюля — это не заказное блюдо. Бегите и скажите, пусть летит и обнимет своего друга.

Официантка была раздавлена и испугана. Она побежала на кухню искать неизвестного ей Санюлю. Школьник вытер платком мраморный череп, уселся на стул и вздохнул.

— Яша, — икнул философ. — За что вы измучили эту девушку? Что она вам сделала плохого? Откуда ей знать какого-то типа Санюлю?

— Толя, откуда такой жаргон? Вы обозвали Санюлю — типом?! Когда я был моложе, у нас не было типов, этого слова никто не знал. Вы посмотрите вокруг, я перестал понимать в жизни. Здесь нужно поставить одну общую тарелку со шницелем, огромный графин — и усадить всех вокруг него. Никто не знает, чем отличается кухня одного ресторана от другого. Зачем ходить сюда каждый день, нужно делать себе, в конце концов, праздник, а не превращать праздники в вечные будни.

— Яша, — задумчиво произнес Горох, погладив бороду. — Философия — удел убогих, двое умных людей на один «Чертог дьявола» — это много… но когда у меня будут такие друзья, как у вас, я буду жить только по праздникам.

Молоденькая официантка вдруг выскочила из кухни и понеслась к скучающим музыкантам. Левшин расстался со своими подружками и присел рядом с Яковом Давыдовичем.

— Давайте накатим! — завопил он на него. — Я с вами еще ни разу в жизни не выпил!

— Витюшка! — ужаснулся Школьник, с омерзением показывая рукой на графин. — Как вы можете такое говорить? Неужели вы хотите моей смерти? Ведь это нельзя пить!

— Почему? — удивился Левшин. — Отличная древесная водка, я вас сегодня с одной старушкой познакомлю.

— Меня? — подскочил Яков Давыдович. — Толя, Евгеша, скажите Витюше, что этим не шутят, разве такое говорят о женщинах?

— Яша, я не знаю, что вы там задумали, — нетерпеливо произнес Горох, — но давайте выпьем, что вы из себя вечно корчите…

— Дорогие друзья! — вдруг ожили музыканты. — Сегодня у нас в гостях друг нашего древнего города Чертоозерска — Яков Давыдович Школьник! Давайте дружно поприветствуем его!

На наш столик направили прожектор, Левшин помахал рукой, и зал разразился аплодисментами.

— Ах, Санюля, Санюля, — прошептал Школьник. — Значит, жив, не может без эффектов.

— Дорогому гостю из Куралесинской филармонии директор нашего ресторана дарит танго их молодости и дружбы! Дамы приглашают кавалеров!

«Когда простым и нежным взором», — разлилась по залу серебряная музыка.

Мы во все глаза смотрели на Якова Давыдовича.

«Ласкаешь ты меня, мой друг», — рассыпалось по залу старинное танго.

Школьник был невозмутим. К нашему столику подошла с бриллиантовым колье на высокой белоснежной шее, в бархатном лиловом платье с глубоким вырезом на спине, удивительно сохранившая остатки былой красоты женщина.

— Яша, — прошептала она ему тихо, стоя за его спиной, — вы разрешите пригласить вас на танец?

Школьник быстро повернулся — и глаза его засветились от счастья.

— Зиночка, — мягко и нежно сказал он, вставая и целуя ей руку. — Вы по-прежнему божественны! Зиночка, как Санюля? Его еще не занесли в Красную Книгу?

— Яша, — искренне улыбнулась она, показывая красивые зубы с перламутровым оттенком. — Вы все тот же.

Он предложил ей руку. Они танцевали старое танго. Серебряная музыка кружилась вместе с ними, обволакивала их и уносила в прошлое.

Свет в зале был потушен. Лишь только они одни в луче прожектора легко и плавно плыли по невозвратимым волнам своей молодости. Последние «синие киты» кружились в старом чарующем танго, которое в этом борделе никто не мог танцевать.

— Зиночка, — прошептал взволнованно Школьник. — Вы знаете, как я вас люблю… с Санюлей, но что творится вокруг? Я ничего не понимаю…

— Яша, — краешком губ улыбнулась женщина. — Вы всегда были большим и веселым ребенком.

— Что вы такое говорите?! Ах, Зиночка, как вы здесь пели… неужели все это когда-то было? Как здесь раньше лабали…

— Яша, давайте помолчим, ведь мы еще живы… вы помните то лето… в Лазурном?

— Зиночка, — еле вымолвил Школьник. — Почему вы хотите меня обидеть?

— Все это пойло, — сказал Яков Давыдович официантке, подходя к нашему столику, — отнесите тем, кто сегодня трудился… Как здесь раньше лабали! — покачал он мраморной головой. — Как давно это было, ах, танго, танго…

— Кому? — моргала официантка, безуспешно пытавшаяся понять Школьника.

— Ниночка, — ласково сказала дорогая женщина. — Вы особенно не напрягайтесь, когда слушаете Яшу. Отдайте все, что стоит на столе, музыкантам.

— Яша, — обернулась она к Школьнику. — Что же вы кочумаете, как не родной, предложите мне руку. Санюля вас уже заждался.

За все это время даже Левшин не проронил ни слова. У нас забрали графин, шницели и отнесли на сцену к музыкантам.

— Яша, — кинулся вдогонку опомнившийся Горох. Дайте червонец, не лишайте меня своего покровительства!

— Толя! — ужаснулся Школьник. — О чем таком вы говорите? Вы что, хотите меня разорить?

Женщина слушала Яшу и весело смеялась.

— Яша, — нежно произнесла она, положа руку ему на плечо. — Вы неисправимы, милый Яша.

Мы сидели за пустым столом, на котором не было даже крошки хлеба. На нас начали показывать пальцем.

— Я уважаю Якова Давыдовича! — вскричал Левшин. — Но я заплатил за водку! Где она? Почему ее пьют другие? Горох, вы что, с ним сговорились?

— Я знаю Яшу с ледникового периода, — хмыкнул Горох. — Но что он может сделать в ближайшие пять минут, я не знаю.

— В общем, я пошел к крошкам! — яростно воскликнул Левшин. — Вы как хотите, Яша думает…

Витюшка не успел договорить. Пожилой метрдотель, которого здесь видели исключительно по праздникам, с самой приятной улыбкой подлетел к нам и красивым баритоном пожелал приятного вечера. Левшину показалось, что над нами смеются.

Горох криво усмехнулся, погладил бороду, провел рукой по залысине и язвительно спросил:

— Это кто попросил вас об этом? Передайте Яше, что наш стол помнит о нем, его танец до сих пор стоит перед глазами, и пусть вернет графин, который он у нас отнял.

Страстную речь грузчика-философа метрдотель просто отказался слушать. Он взмахнул указательным пальцем, и вместо серого рубища на стол легла черная, сверкающая серебром, с какими-то немыслимыми разводами скатерть.

Он пошевелил мизинцем — на столе появились приборы, предназначения которых мы просто не знали. Фокусник пошевелил мизинцем другой руки. Наверно, нам принесли салаты. Потом поставили пикантное голубое ведерочко со льдом, хрустальные фужеры, рюмочки… которыми поллитра можно пить месяц.

— Пожалуйста, — выберите кусочек мяса, — пропел метрдотель, когда подъехал повар с тележкой. — Лично я рекомендую вам вот этот… этот…

Мы машинально кивали, заранее со всем согласные.

— Из коньяков я бы вам предложил «Фидж», «Арктик», «Вишневая леди», «И для него»… Из напитков — вафельный сок, манго, укропный… Из фруктов рекомендую…

Мы нервно кивали головами. Вскоре наш стол стал похож на экзотический куст неслыханного и невиданного.

— На десерт, — почти растаял метрдотель, — рекомендую…

«Кто же все это будет башлять?» — с ужасом думал каждый из нас.

Метрдотель в душе, наверно, угорал, глядя на наши рожи, но у него была твердая установка на сегодняшний вечер. Мы сидели, как на похоронах, чинно и скорбно. Левшин не ходил танцевать, Горох, видя, как морщится метрдотель, когда он слишком быстро опрокидывает рюмку с дорогим коньяком, сидел насупясь и глубокомысленно потел.

Весь ресторан восхищался нашим столом и завидовал. Мы вели светскую беседу, тусклую и никому не понятную. Гудел Витюшкин рок-н-ролл, но он не показывал вида, что ему до смерти хочется потанцевать. Важный и респектабельный метрдотель отбивал охоту у его знакомых подходить к нашему столику, он висел над нашими головами, как грозовая туча в ясный день.

Свет в зале внезапно потух и прозвучало объявление:

— Дорогим артистам Куралесинской филармонии от администрации ресторана «У озера».

Пауза затянулась, и к нашему столику, который стоял в самом центре зала, начала приближаться траурная процессия со свечами. Свет так же внезапно загорелся, мы

увидели перед собой двух официантов, державших над нашими головами огромный торт с горящими свечами.

Я посмотрел на своих друзей. У них в глазах застыла шкал тоска. Они бы отдали все на свете за возможность вернуть назад свои шницели и графин с пойлом, и чтобы строгий, внушительный метрдотель, подливающий нам по своему усмотрению по капле коньяка, навсегда исчез, откуда он появился. Вечер закончился так же торжественно, как и начался. Метрдотель распахнул перед нами двери ресторана, и мы чинно и трезво вышли в фойе гостиницы.

— Всегда вам рады! — осчастливил метрдотель нас своей изумительной улыбкой. — Вы всегда наши желанные гости.

В ресторации только начиналась столь любимая Витюшкой тусовка… Кто с кем? Куда? К кому? А его там не было.

— Этот Яша, — прервал наконец мрачную тишину Горох, — он же нас за людей не считает.

Левшин ничего не отвечал. Он просто не мог понять — как? Как можно вычеркнуть вечер, проведенный в кабаке, из жизни! Метрдотель стоял в дверях и иногда, посмотрев в нашу сторону, ослепительно улыбался.

— Да он просто издевается над нами! — вскричал вдруг Витюшка. — Налил какой-то дряни, а что за блюда нам приносили? Я даже не успевал попробовать — их тут же уносили! А как их надо было жрать? Может, кто-нибудь из вас знает?! — накинулся Левшин на нас. — А я жрать хочу! Я хочу сберлять свой шницель хлебный и выпить стакан древесной водки! По какому праву Яша забрал у нас водку? Я в гробу видел такой отдых, пусть даже и бесплатный!

Через несколько дней Ирка с Закулисным расписались, и по этому важному событию для «мойдодыровцев» намечался банкет, который решили вспрыснуть в ресторане «Чулпан». Для Закулисного — это было привычное дело. Он сидел за свадебным столом в кожаном повседневном пиджаке, смурной и вальяжный.

Для Ирки — это было событие. Она загадочно щурила огромные зеленые глаза, посматривала на сверкающее обручальное колечко и пыталась предугадать любое желание возлюбленного. Елена Дмитриевна сидела в черном глухом бархатном платье, украшенном затейливой золотой цепочкой с каким-то таинственным кулончиком из камня.

Зато Женек — я вам скажу! Элегантный серенький костюмчик, какие-то — черт поймет — с дырочками ботиночки и — бабочка. Такая большая, чуть ли не во всю грудь. Черно-синяя, с искорками, изящная и пикантная.

Когда я его увидел, то спросил в непомерном восхищении:

— Евгений Иванович, как там в Монте-Карло? Черно-синий цвет с искорками по-прежнему в моде?

— Паренек! — зазвенел Пухарчук. — У меня еще и не такая есть! Мне один знакомый дирижер такую… — тут он запнулся, показывая руками, боясь ошибиться размерами, — такую… вот такую бабочку обещал подарить!

Голытьба сидела на свадьбе кто в чем. В честь этого события приподняли крышку, которой была накрыта долговая яма.

— Что это за свадьба такая? — возмущался Горе. — У Закулисного занимаешь деньги и ему же даришь!

— У тебя своих-то нет, — ухмылялся Левшин, который из этой ямы не вылезал.

— Мне денег не жалко, — сопел Горе. — Я из принципа!

— Что ж, Закулисный должен тебе дарить деньги, чтобы ты их ему назад подарил? — подзадоривал Коля, который так же, как и все, был недоволен, но старался не показывать вида.

Каждый занял по двадцать рублей, и теперь гадали, что же купить? Перебрали все: стиральные машины, кастрюли, матрешки, подсвечники…

Оставалось несколько часов до свадьбы, а подарка так и не было.

— Да кто он такой, чтоб я ему на свадьбу что-нибудь дарил, — кричал Левшин. — Он еще за банкет в долг запишет!

— Я тогда не пойду, — буркнул Петя.

— Надо ему так и сказать! — волновался Витюшка. — Если банкет на нас повесит, на свадьбу не пойдем!

Я тоже что-то робко крякнул по этому поводу, потом все еще по разу крякнули и принялись лихорадочно приводить себя в порядок.

Ресторан «Чулпан» состоял из двух залов — розового и зеленого. Мы уселись в зеленом, в самом конце. Женек подарил молодым огромную хрустальную вазу. Он сделал свой дорогой подарок отдельно от нас. Елена Дмитриевна подарила Ирке серебряное колечко и сыну рубашку с галстуком. Голытьба вернула деньги, занятые на подарок, чему Закулисный обрадовался больше всего. Слово взяла Елена Дмитриевна.

— Дорогие мои Володя и Ира! — с интонацией и поигрыванием в голосе сказала она. — Разрешите от имени нашего маленького, но дружного коллектива пожелать вам любви и счастья…

Она еще очень и очень долго говорила, потом всплакнула, вытерла слезы платочком и выкрикнула:

— И пусть вам всегда будет горько!

— Горько!!! — завопили мы.

Молодые с нежностью и любовью непродолжительно поцеловались. Ирка выпила шампанского. Закулисный хлебнул минералочки. Стол ломился от привычных яств. Витюшка был в отличнейшем настроении. Он бегал по «Чулпану», словно по своей квартире. Коля танцевал с какой-то солидной дамой, и было видно, что он рассказывает ей о своей новой роли, о пробах и успехах в кинематографе и театре. Горе сидел со скучающим царственным видом в надежде, что, может быть, мелькнет фигура выше потолка. Елена Дмитриевна после фужера шампанского ударилась в воспоминания, и Ирка с Пухарчуком внимательнейшим образом слушали ее и задавали вопросы, на которые прекрасно знали ответы уже много лет.

Закулисный потел и с неприязнью смотрел на разнузданных посетителей. Ему захотелось в туалет, он поднялся из-за стола, с отвращением взглянул на танцующих и сказал, что сейчас вернется…

Возле умывальника его негромко окликнули, но он не расслышал и прошел мимо.

— Пупок, ты что, оглох? — догнал Закулисного неопределенного возраста подвыпивший завсегдатай этого вертепа.

Невдалеке стояли его друзья с перекошенными одеколонными рожами.

Владимира Федоровича затрясло мелкой дрожью.

— Что, в шар давно не получал? — процедил завсегдатай. — Щас быстро головенку отверну!

Высокий, с пропитой физиономией мужик смотрел на трясущегося Закулисного с презрением и радостью необычайной.

— Ну, иди, пожурчи, — улыбнулся он, показывая ржавый сучок во рту, и похлопал Закулисного корявой рукой по благоухающей щеке, — и возвращайся побыстрее, а то нам без тебя скучно, говорунчик ты наш.

Закулисный, не помня себя, рванулся, получил подножку и вылетел головой вперед. Он беспомощно растянулся на полу, его трясло, и не было сил подняться на ноги.

— Петя! Петя! — вопил он с перекошенным от страха лицом.

Горе долго разбираться не стал. Он молча вышвырнул туалетных мужичков на улицу, закатив напоследок завсегдатаю в почку.

Закулисный сидел за свадебным столом и с ненавистью смотрел перед собой. Ирка даже не пыталась его успокоить. Она прекрасно знала, чем для нее закончится первая брачная ночь.

Елена Дмитриевна, раскрасневшись от шампанского, что-то быстро говорила сыну, но тот не спускал глаз с графина.

— Володя! — воскликнула она с испугом, перехватив его взгляд. — Не смей даже думать об этом! Пошли в гостиницу, тебе надо успокоиться!

Горе проводил Закулисных до гостиницы. Владимир Федорович перед уходом все же незаметно выпил стопку водки. Его температурило и трясло всю ночь, но под утро стало легче.

«Не рассосалась», — подумал Закулисный и закатил Ирке пощечину, чтоб не суетилась, когда ему плохо.

Витюшку скрутило в ресторане так, что он даже не мог разогнуться. Ночевать ему пришлось одному. Наутро боль в животе немного утихла, и Левшин вскочил жизнерадостный и возбужденный, как всегда.

— Давно покалывает, — поморщился он. — Наверно, курить надо бросать.

— И пить, — добавил я.

— Может, мне еще и с крошками перестать встречаться?! — тут же заводил он. — На хрена мне тогда такая жизнь нужна?

Мы разбежались на заделку. Оставалось отлабать несколько концертов. Тянуло в Куралесинск, но не домой. Кроме Закулисных, ни у кого не было своего угла, к которому можно было прибиться, чтобы приехать — вытянуть ноги в кресле — и ни о чем не думать. Горе и Женек жили в переполненной театральной гостинице, они прекрасно знали, что никто не бросится готовить яичницу в честь их приезда. Видов должен будет разыгрывать роль верного супруга и любящего отца уже взрослых ребят, которые каждый раз, во время его очередного приезда, смотрели и не понимали, почему он до сих пор живет с ними. Витюшка… Последние спектакли, последние сборы…

Прошло два года.

Я стал отъявленным администратором и неотъемлемым звеном маленького, но на удивление дружного коллектива. Женьку искали замену, но искали как-то нехотя, Закулисный особенно не старался — и… не находили.

— Володя, — твердила ему Елена Дмитриевна. — Ты чего, ждешь, когда он тебя перерастет?

— А-а, — отмахивался Закулисный. — Еще успеем! — Подходящих кандидатур не было, но Пухарчук помнил, что до выстрела в висок ему осталось чуть больше полугода.

В перерывах между гастролями мы подкрашивали реквизит, со скрипом отдавали долги Закулисному и часами простаивали на крыльце филармонии, сплетничая от безделья.

Как ни пытался Закулисный отвертеться от периферии, но на этот раз крупный «куст» ему не обломился. Это означало переезды из гостиницы в гостиницу, несколько спектаклей в одном городе, потом в другом, и так, пока не натянем план.

Закулисный дал мне денег на жратву, дорогу, гостиницу и отправил на заделку в портовый город Мухоморовку. Левшин обещал приехать дней через пять на помощь.

Появление «мойдодыровца» было как снег на голову. В единственной гостинице «Медовый месяц», все места были заняты.

— Мест нет, — строго сказала мне администратор, пожилая вальяжная дама. — Не было и до конца XX века не будет!

Я улыбнулся ее наивности: что с нее возьмешь… с мухоморовки…

— Может, все-таки найдете? — поинтересовался я робко.

— Как не стыдно?! — опешила администратор. — Я же вам русским языком говорю: мест нет и не будет!

— Жаль, — вздохнул я. — А мне так хотелось пригласить вас на наше представление.

— Какое представление? — живо спросила вальяжная дама.

«Вот и все, — с грустью подумал я. — Как прост этот мир… интересно, где в этой гостинице солнечная сторона?»

После небольшого рассказа о летающих лилипутиках, «черном кабинете» Станиславского, ниточках, веревочках… я получил ключ от номера на самом респектабельном третьем этаже, забронировал номера на остальных и оставил пригласительный администратору.

— Где у вас тут неплохо кормят? — небрежно спросил я после того, как освоился в гостинице.

Хозяйка «Медового месяца» надолго задумалась.

— У нас, конечно, кухня не такая, к какой вы привыкли, — ответила она наконец извиняющимся тоном, — но сходите в наш ресторан, может быть, вам и понравится.

— Ну что ж, — понимающе вздохнул я. — Если ничего другого нет…

— Кто это? — услышал я голоса за своей спиной, направляясь к дверям ресторана,

— Это единственный в мире черный администратор лилипутов! — восхищенным голосом воскликнула вальяжная дама. — Феерия летающих красок!

Времени было около восьми, но народу в ресторане оказалось крайне мало. Я сел за свободный столик, за который официантка посадила еще двоих мужчин.

В годах, добродушный, чуть лысоватый Боря из Москвы и его сосед по номеру Леня из Пицунды, высокий, спортивного сложения парень лет тридцати пяти, с резкими чертами лица, с выпирающим вперед подбородком. Говорил он с небольшим акцентом, свойственным той местности, из которой Леня приехал к своим друзьям спелеологам договариваться о предстоящей экспедиции. Мы без особых церемоний перешли на «ты». Спелеолог рассказывал о пещерах, доисторических черепах медведей, саблезубых тигров, о том, как они лезли туда не зная куда, не ведая, найдут ли дорогу назад,

Боря, который только сегодня с ним познакомился, восхищенно шептал:

— Вот это жизнь, вот это жизнь, а здесь… Эх, свою бы пещеру открыть!

Леня весело расхохотался:

— Старик! — хлопнул он его по плечу. — Это было два года назад в одном альплагере. В группе новичков, которых учили вязать узлы и не падать позвоночником с двухметровой высоты, оказалась молодая женщина, которая, как она считала, была уже большим спелеологом, Ей тоже хотелось открыть свою пещеру. И вот как-то раз находит она трещину, недалеко от альплагеря, по пояс влезает в нее головой — и все, дальше ни с места.

Мы с Борей весело рассмеялись, живо представив горчащую из-под земли бездумную половину женского туловища.

— Она залезла туда утром, — продолжил улыбающийся Леня, — а наткнулись на нее совершенно случайно. Снежный барс дед Рауль, который один ходил на 8 тысяч, увидев это зрелище, упал в обморок. Он два раза приходил в себя и два раза терял сознание. На его крик сбежался весь альплагерь. Женщина требовала, чтобы ее вытащили, но как только начинали тащить, она кричала, чтобы отпустили.

— Зацепилась, что ли? — угорал со смеху Боря.

— Слушай дальше. Перепробовали все. Бесполезно. А она же замерзает, ей холодно. Решили жечь костры. Обложили ее дровами… — здесь Леня улыбнулся, видимо, вспомнив, как весело они провели ту ночь (костры, песни, горы, гитара и в центре этого туристического пикника — экзотическая репа, перебирающая ногами). — Начальник альплагеря вызывает саперов, — продолжил он.

— Саперов-то зачем? — еле выговорил Боря.

— Этого начальник и сам не знал, — ухмыльнулся Леня. — Приехал грузовик с солдатами и динамитом… тоже подергали за ноги…

— Как же ее вытащили? — спросил я.

— Утром приехал альпинист-врач, отдохнуть на несколько дней. Это просто надо было видеть… огромная толпа сбежавшихся из аулов горцев, весь альплагерь сидит возле спелеолога и решает, что делать? А врач подошел и камнем ей так… — тюк по копчику, за ноги дерг — и готово! А через пять дней весь альплагерь гулял на свадьбе!

— Вот это жизнь! — смеялся от души Боря. — А здесь… — начал он вдруг рассказывать, как пробивал сегодня номер в гостинице. — Я и так, и этак! — радовался, как мальчик. — И за цветами сбегал, и коробку шоколадных конфет подарил…

— Ты что, первый раз в командировке? — покровительственно хлопнул я его по плечу.

— Не первый… — замялся Боря.

— А я пошел, отковырнул булыжник на мостовой, — оборвал его Леня, — и администратору гостиницы подарил, сказал, что этот камень из Новоафонской пещеры — святого места, еще кусок смолы со стройки подарил.

— А про смолу что сказал?! — захлопал в ладоши Боря.

— Про смолу сказал, что это на стоянке питекантропов со времен мезозойской эры осталось… на дне высохшего горного озера нашел.

— Неужели и в это поверила? — улыбнулся я.

— Попробуй мне не поверь — зарэжу! — сделал страшное лицо Леня.

— Вот это жизнь! — в который раз за вечер повторил Боря. — А здесь…

В тот вечер мы решили, что ужин непременно нужно продолжить в номере.

— Ну, можно я куплю? — плакал Боря. — Я вас очень прошу!

— Как ты можешь такое говорить! — горячился Леня. — Я плачу!

— Нет, я! — размахивая своим единственным чет-вертным билетом, который мне дали на пять дней, прыгал и возле них.

— Ребята, — ныл Боря, — я ведь уже забыл, когда друзей угощал, все меня и меня, что я не человек, что ли? Друзей-то не осталось…

Швейцар мотал головой, не понимая, у кого вырвать дружно протянутые деньги.

Боря заплакал от обиды, когда заплатил Леня.

— Хотел угостить, — растирал он слезы, — не дали… Через несколько часов до нас дошло, что без швейцара

опять не обойтись, мы с Борей, обнявшись, гордо оставили Леню одного в номере и с песней устремились по коридору, чтоб, наконец расстаться с презренным металлом и показать, что тоже не лыком шиты, тоже можем угостить — не жлобы!

Ночь пролетела, как мгновенье. Леня пообещал Боре, что возьмет его в связку и тот обязательно откроет свою пещеру, еще никому не известную и самую большую в мире. Боря все рассказывал о девушке с золотыми глазами, приговаривая одно и то же: «Ребята, не бросайте меня, первый раз в жизни душу свою друзьям открываю».

Когда я проснулся, Леня спал, не раздеваясь, на своей кровати, а Борины ноги в черных лакированных туфлях лежали у меня на голове. Дежурная громко барабанила в дверь.

— Борис Николаевич! — заискивающим голосом кричала она. — Откройте, вас тут ищут!

Я растормошил Борю и Леню.

— Тебя? — спросил его Леня. — Чего им надо?

— Ребята, ну почему всегда так бывает? Ну что я, не человек?

— Борис Николаевич, вы здесь? — раздались за дверью мужские подхалимские голоса.

— Как вы узнали? — громовым голосом, подходя к двери, но еще не открывая ее, спросил Боря. — Я должен был завтра приехать!

— Нам позвонили…

— Кто?! — закричал Боря. — Кто позвонил? За дверью наступила мертвая тишина.

— Ждите меня внизу! — прервав паузу, бросил Боря.

— Ребята, — сказал он жалобным голосом, подходя к нам.

— Все… теперь замучают, никуда от себя не отпустят.

— Боря, ты здесь нужный человек, — с уважением произнес Леня, — насчет тебя даже из Москвы звонят. Ничего не поделаешь: надо — значит надо!

— Леня! — взволнованно воскликнул Боря, взяв портфель. — А пещеру мы обязательно откроем! Ребята, будете в Москве — звоните в любое время. Как хочется свою пещеру открыть, — мечтательным голосом протянул он. — Вот визитки, — полез Боря в карман, — там и домашний, и рабочий телефон. Только не забывайте своего Друга!

— Боря! — вскричали мы. — Какой разговор! Мы еще столько вместе пещер откроем!

— МИНИСТР НАВОДНЕНИЙ И ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЙ… — прочитал я на визитке. — Ни черта себе!

Боря протянул нам руку, и мы с Леней по-лакейски пожали ее.

— До свидания, Борис Николаевич, — с изменившимися лицами прощались мы. — До свидания…

— Ребята, что с вами?! — оторопел Боря. Он вдруг выдернул у нас из рук визитки и разорвал их в клочья. — Я сам вас найду!

— До свидания, Борис Николаевич… — бубнили мы.

— А еще друзья называются! — закричал Боря со слезами на глазах, бросаясь к двери. — Вместе пещеры собирались открывать.

Он стоял, уткнувшись головой в дверь, но мы не двигались с места. Тогда Боря щелкнул замком, рванул на себя дверь и с грохотом ее захлопнул.

Мы с Леней посмотрели на клочки визитки и, не сговариваясь, подошли к окну.

Возле гостиницы, как на параде, стояли черные блестящие машины. Мы видели, как вышел Боря, окруженный свитой, и как он долго молча стоял перед распахнутой дверцей машины, не решаясь сесть в нее.

«Чего мы вдруг испугались? — думал я. — Чего испугался Ленька, который сотни раз рисковал жизнью в своих пещерах и скалах? Мне-то чего бояться?»

Ленька, встретившись с друзьями, в тот же день улетел в Пицунду. Ни он не зашел ко мне проститься, ни я к нему.

«Вот это жизнь, — вспомнились Борины слова, — а здесь…»

Весь следующий день я пролежал на краю финансовой пропасти, с пустым желудком и зверским аппетитом. До приезда Витюшки оставалось три дня.

«Главное, чтобы было хорошее настроение, — бубнил я себе, — иначе с голоду помрешь. У нас, конечно, не такая кухня, к которой вы привыкли, — не мог я отвязаться от слов администратора гостиницы. — Знала бы она нашу кухню».

Терять солидность и клянчить у горничных рублишко не хотелось, все-таки единственный в мире не должен быть побирушкой, к тому же теперь вся гостиница знает, что и с самим министром наводнений и землетрясений — вась-вась.

Пришлось бежать на заделку в бодром и привычном состоянии духа и тела. Без проблем снял точку и принялся за дело.

Внезапно мне вспомнился пикник, на который нас пригласили, когда мы работали в Карамельске. Левшин встречался с дамой, у которой дочка училась в пятом классе. Иногда оставался ночевать у нее и оттуда приносил что-нибудь вкусненькое.

— Готовься, — сказал он мне однажды. — В воскресенье — пикник. У моей крошки не уместился в холодильнике кролик, будем его есть на берегу реки. Я пообещал, что познакомлю ее дочь с нашим лилипутом.

Женек долго не соглашался, но жареный кролик и домашние яства перебороли его всегдашний страх перед незнакомыми людьми, к тому же он шел с нами.

Наташа, дама Витюшки, лет тридцати, была с дочерью Катей и с подружкой, которую, по настоянию Левшина, она пригласила для меня. Мы познакомились и представили Пухарчука. Он был в своем парадном костюмчике и при огромной бабочке в горошек.

Как мы его ни уговаривали одеться попроще, Женек не согласился. Он шел на пикник и поэтому оделся, как считал нужным.

— Евгений Иванович, — представил Левшин Женька, который, как маленький медвежонок, пыжился и старался держаться посолидней. — Наш главный артист Куралесинской филармонии, лауреат международных иллюзионных конкурсов.

— Евгений Иванович, — тянул Женек, пожимая всем руку.

Маленькая рыженькая Катенька в белом платьице, и тоже в горошек, влюбленными глазами смотрела на Пухарчука, кружилась возле него и боялась к нему подойти» Мы пришли на речку, разожгли костер. Дамы достали марочное вино, жареные куски кролика, котлеты, колбасу — словом, все то, чего мы лишены на гастролях. Витюшка балагурил, смешил публику, и разведенные женщины безудержно смеялись над всем на свете. Они мечтали хоть на время забыться от тех однообразных и серых дней без, любви и домашнего уюта.

Я подыгрывал Левшину, желая понравиться Леночке, жгучей брюнетке с застенчивыми серыми глазами.

Евгений Иванович сидел на пне и держал марку. Катенька не отходила от Пухарчука. Она все время пыталась обратить на себя его внимание, но Женек тоном строгого учителя одергивал ее и делал замечания.

Наконец, все было готово. Мы бросились к столу. Почетное место, где не было дыма, отвели важному лауреату международных иллюзионных конкурсов.

Мускат, жареный кролик, Витюшка — и скоро компании, расположившиеся с нами, смотрели с тоской в глазах на изнемогающих от смеха молодых людей. Один Евгений Иванович, которому до чертиков хотелось поржать, кусал губки, поправлял бабочку и крепился, чтобы не рассмеяться над проделками Левшина.

Детвора, пришедшая со взрослыми, уже объединилась в ватагу, и Катенька, сбегав несколько раз к ним, успела со всеми познакомиться. И сейчас, подбежав к нам, схватила кусок булки и понеслась назад к своим маленьким друзьям. На булку человек десять малышей решили ловить рыбу. Они гурьбой насаживали на крючок белый мякиш и уже несколько раз забрасывали удочку, но никак не могли забросить, чтобы крючок за что-нибудь не зацепился.

— Кто ж так забрасывает! — пронзительно закричал Евгений Иванович, который все это время с горящими глазами следил за тем, как малыши возились с огромным удильником. — Дай покажу! — сорвался он с места.

Пухарчук, окруженный детьми, начал им объяснять, как нужно забрасывать. Все с радостными криками тут же признали в нем главаря и спешили познакомиться с Женьком.

— Мишка-а! — вскоре носился по берегу реки с огромным удильником наперевес Евгений Иванович, окруженный возбужденными и орущими малышами. — Чер-вя-я! Давай быстрее, здесь будем пробовать!

— Женек! — кричали дети. — А вот здесь глубоко! Нот здесь!

Родители подходили к нашему костру и, когда узнавали от Витюшки, кто был заводилой их детей, приглашали к своему шалашу, но все почему-то оказывались возле нашего.

Внезапно берег реки огласился ужасным пронзительным воплем, который был тут же подхвачен десятками детских голосов.

— А-а! — орал Евгений Иванович с восторженным лицом и сбившейся бабочкой в горошек. — А-а!

— Тащи-и! — визжали дети, прыгая возле своего кумира. — Дава-а-й!

— А-а-а! — на самой высокой ноте повис Пухарчук, размахивая удилищем, на котором трепыхалась, исполняя сложнейшие пируэты, огромная пучеглазая жаба.

— Во-о какая! — вопил Женек, подбегая со своей оравой к нашему пикнику. — Какая здоровущая!

От солидности и важности Евгения Ивановича ни-и фига не осталось, только одна огромная, как его жертва, бабочка, повисшая у него на плече.

Родители таращили глаза, и какой-то модный папа спросил:

— Евгений Иванович, а вам во Франции не приходилось есть лягушек? — и добавил дрожащим голосом: — Как… они?

Но Пухарчук плевать хотел на Францию, он был родом из России, и не таких бивали… Дети с Женьком вновь устремились к реке. О Франции разговор продолжил Витюшка.

Катенька влюбилась в Евгения Ивановича насмерть. Когда мы прощались, Наташка еле оторвала ее, ревущую, от Пухарчука. Женек на следующий день купил себе спиннинг и мечтал о новом пикнике, который из-за Лев-шина уже не состоялся.

Дети всегда находили в Женьке друга, когда взрослые не мешали им в этом.

Еще не было такой гостиницы, где бы мы не встречали какой-нибудь бродячий коллектив лабухов. Но когда приезжал цыганский ансамбль, на гостиницу натягивали огромный шатер, запускали туда собак, кошек, еще черт знает каких зверушек, сносили в шатер всю домашнюю утварь и, куда бы ты ни пошел, — везде натыкался на орущих и танцующих цыганят. Администрация хваталась за голову и молила Бога, чтобы все кончилось благополучно. Командированные засыпали только под утро: концерты у цыган заканчивались поздно, и бесенята носились по этажам с барабанами, с криками и просто стуча в дверь колотушками, выбивая что-то очень похожее на музыку. Это продолжалось всю ночь, пока не ложились спать взрослые. Днем цыганки бродили по гостинице, не обращая ни на кого внимания, независимые и растрепанные, слонялись мужики с кольцами в ушах, озабоченные и всегда с голодными глазами, а цыганята, уважавшие только сцену, на которой родились, вообще плевать хотели на все на свете, когда встречались с Женьком на перекрестке гастролей.

Это был уже не ужас, а дурдом на колесах. Рогатки, пистолеты, сабли и барабаны: ледовые побоища перерастали в Куликовскую битву, которая сменялась катаклизмом, где были замешаны все жильцы гостиницы. Без особого указания Пухарчука не съедался ни один украденный бублик, не совершалось ни одного нападения, он был здесь и царь и бог.

Жители города Танцульска до сих пор с содроганием вспоминают факельное шествие, когда Женек залез на девятый этаж гостиницы по пожарной лестнице, за ним забрались цыганята, а снимать их пришлось уже с помощью пожарной команды.

Закулисный тогда поклялся тут же заменить Пухарчука на более достойного лилипута, но все оставалось по-прежнему.

Почему— то я подумал еще об операции, до которой Женьку осталось всего полгода…

«Он не решится, — поймал я себя на этой мысли. — Но почему? Почему? Я бы решился?»

Дальше думать было страшно. Я подошел к огромному детскому садику «Ах, Мальвина». Пробежал первый этаж — никого. Второй этаж — никого. И вдруг откуда-то до меня донесся приглушенный детский смех. Вскоре я стоял возле музыкального зала и пытался понять, что же там происходит? Малыши вместе с воспитательницами сидели на скамеечках, а напротив них бесились двое переодетых мужиков с раскрашенными рожами. Один что-то шпарил на пианино, но даже мне, абсолютно лишенному слуха, и то было ясно, что посади меня вместо него…

Другой шарлатан в колпаке звездочета подпрыгивал вверх, быстро перебирая ногами в воздухе, и гнусавым голосом выкрикивал:

— Я три ночи не спал! Я устал! Мне бы заснуть, отдохнуть…

Потом он пробежался с дурацкими ужимками по залу, несколько раз перекувырнулся и затих, распластавшись возле орущих и визжащих от радости детей.

— Но только я лег! — трагично каркнул он. — Композитор в это время ударил негнущимся пальцем куда-то в область низкого звучания, наверно, претендуя на нечто таинственное.

— Звонок! Звонок! Звонок! — вскочил звездочет. Кто говорит?

— Носорог… — зажав пальцами нос, прогудел композитор, — ох, ох, ох…

Я с тоской смотрел, как отнимают мой хлеб народные артисты, которые не были подвластны ни одной филармонии мира, чью бурную деятельность пресечь было невозможно. Они откуда-то доставали билеты тысячелетней давности и гастролировали по всему Союзу с концертами. Билеты были очень дешевые, и заведующие без всяких сомнений отдавали деньги артистам из народа, которые скармливали детям свои собственные сказки, трактовали по-своему классиков, выдавали на-гора пикантные частушки для воспитателей, пели, плясали — словом, демонстрировали все то, чем так богато и удивительно самобытное народное творчество.

Народные артисты, как саранча, как смерч, проносились по детским садикам, и после них заведующие вообще отказывались разговаривать с администраторами филармоний.

Я продолжал смотреть на самозванцев, когда они уже вместе с детьми начали скандировать:

— Уточки заквакали…

— Ква, ква, ква! — хором орал детский садик вместе с воспитателями.

— Ква, ква, ква! — прыгал звездочет, изображая лягушку.

«Надо пресекать, — подумал я, — иначе сорвут гастроли».

Я позвонил в милицию и заорал:

— Вы что там, спите, что ли? Детский садик «Ах, Мальвину» грабят, а вы даже рогом не шевелите! Совсем и своей Мухоморовке бдительность потеряли! Срочно выезжайте и проверьте документы на право проведения спектаклей у самозванцев.

Я стоял за углом и смотрел, как к месту ограбления подъехала милицейская машина.

«Ква, ква» — передразнил я звездочета, когда их вместе с композитором сажали в машину.

Пролетел первый день заделки. Несколько раз просыпался ночью от оглушительной пустоты в желудке.

«А если Левшин не приедет? Господи, хоть бы кто усыновил на пару дней… ведь помру…»

Но я выживал, с трудом и мучительно. Воровал хлеб в школьных столовых, и когда школьники на перемене кричали мне: «Здравствуйте, дядя Мойдодыр!», я подходил к ним и спрашивал елейным голосом: «Ну как, вкусный пирожок? Хочешь фокус покажу? Сейчас пирожок подпрыгнет и без всяких веревочек, лесочек — исчезнет!»

Они наперебой совали мне бутерброды и ватрушки, которые тут же под оглушительный хохот бесследно исчезали в моем чреве.

— Еще, еще! — прыгали вокруг меня откормленные дети. — А мой?

— Давай твой! — выхватывал я ветчину. Утром кое-как перебивался в школе, а днем вопил в детском садике дурным голосом:

— Как вкусно пахнет! Детство вспомнить, что ли? Дайте-ка манной каши единственному в мире черному администратору.

В мухоморовской гостинице «Медовый месяц» вечерами я устраивал пиршества. Раскладывал на столе украденные в школе корки хлеба, солил и запивал водой из крана.

«А Боря сейчас супчик из черепашьих хвостов берляет, — ломал я зубы об огрызок коржика. — Министр наводнений и землетрясений… такого друга потерял. Эх, горяченького бы…»

Детские садики для любого администратора — это изюминка, если до тебя еще не обгрызли. Никаких проблем с заделкой в портовом городе Мухоморовке у меня не возникло, если, конечно, не считать интернатов, из которых выбить наличные деньги… все равно что продать зимой тележку снега.

Когда я зашел в интернат, мне вдруг вспомнились гастроли в Иркутске. Такое же старое массивное здание, вместо окон — бойницы, стены, поросшие мхом…

— Интернат… — только успел прочитать, как из двери вышел пожилой, представительный, хорошо одетый мужчина и внимательно посмотрел на меня строгим взглядом.

— Извините, директор у себя? — спросил я его от «фонаря».

— Слушаю вас, — ответил он. — Что вы хотели?

Через несколько минут директор угорал от смеха.

— Ой! — бился он головой об стену. — Ой, не могу! Прыг… и полетел!

— Да-да! — кривлялся я, размахивая руками. — Именно так, прыг-прыг — и без всяких там проволочек, ниточек…

— Ой, не могу! — рыдал директор. — Да ведь у нас же…

— Ничего! — трещал я. — У кого нет денег, может пройти без билета, идем навстречу!

— Да ведь у меня же… — стонал он, не в силах выговорить, что у него. — Ой, без лесочек… ну все, больше не могу… прыг-прыг!

— И веревочек, проволочек, ниточек! — добивал я директора.

Я так и оставил его, изнемогающего от смеха, пытавшегося мне что-то объяснить, с билетами в руках. Вскоре я наткнулся еще на один интернат.

— Вы понимаете, в чем дело, — начала мне объяснять молодая женщина с воспаленными розовыми глазами и глубокими морщинами на детском застенчивом лице. — У нас ведь не простые дети…

— Аннушка Потапов«а! — тут же прерывал я директора этого интерната. — У кого нет денег, идем на уступ — и один-два человека могут пройти без билета.

— Они что, по рублю? Видите ли…

— Ничего! Все будет как в сказке! Прыг — и полетел! Мне некогда было выслушивать ее печальные рассказы, которых я наслушался на всю оставшуюся жизнь не дав Аннушке рассказать что-то очень важное, оставил билеты и уже летел дальше в поисках зрителей.

Когда же на один спектакль пришли два приглашенных мной интерната, Закулисный чуть не спрыгнул с ума. «Мойдодыровцы», оцепенев от страха, таращили глаза на приближавшуюся толпу древних, беспомощных стариков и старушек. Человек пять везли на инвалидных колясках, другим помогали идти нянечки, остальные шли, поддерживая друг друга.

— Они что, идут сюда умирать?! — схватился за голову Закулисный. — Или это массовое самоубийство? Кого пригласил этот болван?

Интернатовцы остановились возле афиши, и до ушей «мойдодыровцев» донеслось:

— Надо же — Мойдодыр…

— До чего додумались…

— Что ж вы хотите, прогресс!

— В демократию играют.

— Но от веревочек все-таки отказались. Директор, возглавлявший необычное шествие могикан, восторженно кричал:

— Сейчас сами увидите! Вот прямо — прыг… и полетел! — замахал он руками, как воробей. — Еще Мойдодыр должен полететь, там все будет летать, это «черный кабинет» самого Смоктуновского! А попрошу администратора — и вы будете летать в «черном кабинете»!

При слове «черный кабинет» старички притихли и с боязнью посмотрели на дышащего здоровьем директора.

— Скоро все разлетимся, — протянул кто-то робко.

— Я, наверно, не пойду, — пискнул другой жалостливо.

— Да… — поддержала его старушка. — Если б «черного кабинета» не было, а то просто ужас.

— Маркел Купидонович, а без кабинета никак нельзя посмотреть? — зашептались интернатовцы, крестясь.

— Разговорчики! — прикрикнул Маркел Купидонович. — Оплачено государством, все за мной!

Старички, как мышки, тихо и безропотно прошмыгнули в зал мимо ополоумевшего Закулисного и затихли. Кто был в колясках, тех расположили в проходах.

Женек убежал на сцену и из-за занавеса выглядывал, не понимая, что же это творится.

— Вот это интернат! — подбегал он к Горе. — Петякантроп, ты только посмотри, кого Евгеша на спектакль пригласил!

— За Петякантропа — расплющу! — шипел Петя. — Вижу, что не детский садик.

Закулисного чуть не вырвало, когда он увидел следующий интернат.

— Петя! Петя! — завопил он. — Что это за люди?

— У нас необычные дети, — подошла Аннушка Потаповна к Елене Дмитриевне, которая, вцепившись в стол, с ужасом в глазах глядела на стоящих перед афишей детей. — Я уже говорила вашему администратору, но он как на иголках, отдал билеты, даже не выслушав.

— Да-да, — бессознательно кивала Елена Дмитриевна. Дети с абсолютно одинаковыми лицами вдруг разом заревели, пуская слюни.

— Они у нас тихие, — как бы оправдываясь за их трагедию, сказала Аннушка Потаповна, умоляюще подняв розовые воспаленные глаза на Елену Дмитриевну. — Кто же виноват, что они такие…