Черный театр лилипутов

— Да вы тут что, жрете, что ли?!

Старушка с восточной внешностью подавилась куриной ножкой, а вторая, ойкнув, юркнула под телефоны. На столе оставались еще картошка и огурцы.

— Голод вам не тетка, — сказал я, забирая протянутый сверток из трясущейся руки. — Утром выскочил, деньги забыл в номере, — непонятно перед кем оправдывался я.

— Понимаем, понимаем, — замахали из-под стола мне руками. — Но у нас нет больше ничего… а вы из какой филармонии?

— Из Куралесинской, бабки, — хрустнул я огурцом. — Из Куралесинской, а что?

— Да нет, ничего, ты ешь, ешь… просто недавно здесь был из Мухославской филармонии администратор, так он…

— Чего он? — спросил я.

— Ничего, ничего, ты ешь, ешь… вот кефирчику, если хочешь.

— Кефирчик — это хорошо, — забыв про всякий стыд, сказал я, отбирая бутылку. — Вот еще бы вашего директора дождаться.

Старушки как-то подозрительно затихли, и одна после некоторой паузы пропищала:

— Так он же был уже, вот только щас ушел…

— Как! — закричал я. — Он уже приходил с обеда?

— Ну так, когда ты нам про физику рассказывал…

— Чтоб вам, старые раскладушки! — рухнул я на стул.

Не знаю, что сделал с ними администратор Мухославской филармонии… наверно, что-то страшное. Старушки забились под будку, я машинально пошел в глубь дворца и вскоре наткнулся на дверь директора, Только взялся за ручку — как навстречу мне выскочил какой-то испуганно озирающийся по сторонам субъект.

— Вы директора не видели? — крикнул я ему вдогонку.

Тот что— то буркнул и исчез… В приемной истерично трещала машинка. Молодая пигалица с острым, как шило, носиком в упоении неистовствовала и проклинала текст.

— Скажите, а директор…

Секретарша зло посмотрела на меня, потом ненадолго вонзилась в рукопись и со злостью разбросала пальчики по клавиатуре.

— Вы что, слепой? — прошипела она наконец.

— В смысле…

— Какой еще нужен смысл, если очки носить надо! — Что вы на меня кричите? — не выдержал я.

— Что вы себе позволяете! — бросила она с радостью машинку и взвинтила обороты. — Врываются сюда всякие и начинают хамить!

Сзади меня внезапно открылась дверь, и в приемную забежал взъерошенный субъект, который совсем недавно отсюда выбегал.

— Вы директора не видели? — снова обратился я к нему.

— А зачем он вам? — искоса поглядывая на меня, быстро спросил он, ковыряясь у секретарши на столе.

— Видите ли…

Он схватил какие-то бумаги и хотел проскочить мимо меня.

— Вы директор? — чувствуя, что так оно и есть, преградил я ему путь.

— Это кто вам сказал? — аж подпрыгнул он.

— Никто! — сурово ответил я. — Знаю. — Да я вас первый раз вижу!

— Я тоже!

— Я вашего директора и знать не хочу! — вызывающе бросил он.

— Я тоже, — еще больше придал я лицу суровости.

— Как тоже? — удивился он. — А что же вы от него тогда хотите?

— А вам какое дело, вы же не директор?

— Нет, но мне интересно, я здесь работаю…

— А кем вы работаете, если вам так интересно?

— А вам какое дело?

Я чувствовал, что зашел в словоблудстве в тупик и пробить этого хмыря мне не под силу.

«А Левшин бы пробил», — с грустью подумал я.

И тут. Господи, словно гром среди ясного неба! Этот нахал уже начал оттирать меня от двери плечом, как я небрежно толкнул его корпусом в сторону и зловеще прошептал:

— А Суси… а товарищ Сусиков вас может не понять.

— А мне Сусик не указ! — вспыхнул он. — У нас недомственный дворец, я подчиняюсь только директору завода.

— Как Сусик не указ? — после некоторой паузы переспросил я.

— Кто сказал, что не указ? — вдруг встрепенулся он. — Кто сказал, что товарищ Сусиков не указ?

— Послушайте, вы директор или не директор? — не выдержал я.

— Цензор Петрович! — раздался писк из-за машинки. — Я уже сказала, чтобы этот… — прошипела пигалица, — очки носил… нахалы… — бросила она в сторону.

— А почему вы меня об этом спрашиваете? — поморщился щупленький, с перекосившимся от забот лицом Цензор Петрович. — А вы кто?

— Давайте зайдем к вам поговорим, — сказал я. — Администратор Куралесинской филармонии вас беспокоит.

— Я так и знал, — горько хмыкнул Цензор Петрович, хватаясь за сердце. — Ты слышишь, Роза? Все администраторы на одно лицо. Почему вы не сказали, что просто осветитель? Вы с детским спектаклем?

— Да, — ответил я, несколько удивленный. — Откуда вы знаете?

— Да потому, что только администраторы детских коллективов падают как снег на голову, остальные, нормальные артисты, всегда предупреждают заранее, мы их ставим в план и знаем… — тут он замолчал.

— Что вы знаете?

— Единственное… что с вами всегда попадешь в историю! — зло бросил он. — Недели две назад, резко добавил Цензор Петрович, — приезжали кукольники из Мухославска, тоже организовали спектакль. Пригласили детские садики…

— Ну и что?

— А то, что работал администратор по непорванным прошлогодним билетам! И…

— Откуда вы знаете?! — теперь уже я перебил его, невольно защищая своего неизвестного собрата.

— Теперь этого никто не узнает, — мрачно произнес Цензор Петрович. — Он их съел.

— Как съел?

— Вас что, ни разу не проверяли КРУшники? — понизил он голос.

— Почему же, проверяли, — солидно ответил я.

— Когда его схватили за руку, — оглядываясь вокруг себя, прошептал директор, — когда его схватили за руку на контроле, он выхватил всю пачку и съел все пятьсот билетов по пятьдесят копеек. Его ловили, а он бегал по дворцу — и жрал, жрал! Как он их мог туда запихать? — с тоской в глазах пожал Цензор Петрович плечами -даже клочок не удалось вытащить изо рта.

— И что же ему сделали?

— А что ему могут сделать? Не пойман — не вор! — нажал он на последнее слово, глядя мне в глаза.

— Да-а, — протянул я. — У нас такое не получится, у нас все по закону, у нас же не какой-нибудь кукольный балаган, а…

Я вспомнил выражение лица директора «Грация», когда Левшин разглагольствовал о «черном кабинете», и понял, что Цензор Петрович не тот человек, чтобы по достоинству оценить исключительность сказанного.

— …у нас шоу лилипутов, — запнулся я, собираясь поведать ему обо всех прелестях нашего театра.

— Мне все равно, хоть шоу слонов и носорогов, — обреченно вздохнул директор.

— Тогда давайте заключим с вами договор, а если хотите, вы можете его заключить с нашим директором перед самым представлением.

Цензор Петрович посмотрел свой план и обреченно кивнул головой. Я рассказал, что от него требуется, а когда выходил, директор тоскливо взглянул на меня.

— Скажите, молодой человек, а вы не устали от всего этого? — махнул он абстрактно рукой.

— Это моя жизнь, — улыбнулся я, но как-то не так весело, как хотелось бы.

«Чего— то я еще не знал, а Левшин посвящать не спешил. Может, не так страшен черт? Пятьсот билетов, • вдруг представил я толстую пачку размером с большую общую тетрадь. -Как же он мог ее съесть?»

Я до того задумался, что даже не попрощался с молоденькой секретаршей, и лишь у выхода, очнувшись, подошел к дежурным старушкам. Они вылупили на меня глазки и часто испуганно заморгали.

— А это правда, что администратор из Мухославска съел пятьсот билетов? — спросил я у них.

— А мы не знаем, мы ничего не знаем! — пропищали старушки. — Да кто ж его знает, может, и съел!

— Ладно, — поморщился я. — Где у вас ближайший детский садик?

— А вот он, вот! — разом показали они.

«Со школами я пролетел, надо хоть с детских садиков начать, — подумал я. — А с утра — в школу».

Было около четырех часов дня, когда я дважды промчался вокруг здания детского садика, так и не найдя открытую калитку, пока не вышла какая-то женщина в белом.

— Где вход? — крикнул я.

Женщина махнула рукой и скрылась. Я перепрыгнул через забор. В детском садике «Ганс Христиан» было пусто, пахло манной кашей, стираным бельем, ночными вазами и розовыми снами. Какая-то дряхлая нянечка попыталась прошмыгнуть мимо меня, но я успел ее перехватить.

— Как найти заведующую? — строго спросил я.

— Там, — показала она рукой на коридор. — Хорошая Нина Посейдоновна, на втором этаже. А вы кто?

— Санэпидемстанция, — буркнул я. — Клопов будем у вас кастрировать.

Нянечка испуганно посмотрела на меня и бросилась бежать по коридору.

Когда я нашел заведующую, пожилую крашеную хозяйку детского садика "Ганс Христиан», то она встретила меня очень мило.

— Чем могу быть полезна? — спросила Нина Посейдоновна.

— Куралесинская филармония беспокоит вас! — как можно радостнее воскликнул я.

— А-а… — тут же исчезла волнистая улыбка с ее лица. — Опять артисты. «Три поросенка» мы уже смотрели, вы, наверно; теперь хотите показать нам «Гадкого утенка»? Извините, но я больше не могу травмировать психику детей! — категорическим тоном, не оставляющим никаких надежд, сказала она. — Ничем помочь не могу!

— Извините, а что, все детские садики посмотрели «Три поросенка»?

— К сожалению, все, — горько улыбнулась Нина Посейдоновна. — Все восемь детских садиков, которые прикреплены к Дворцу культуры «Тонус», посмотрели сказочное эстрадно-фантастическое сюрреалистическое представление с участием людей-кукол «Три поросенка». Мы всегда ходили по тридцать копеек, а администратор Мухославской филармонии Аркан Гайский нам всучил по пятьдесят, потому что, видите ли, это не просто куклы, а люди-куклы будут играть.

— Где-то я уже слышал про этого Аркана Гайского, — задумчиво произнес я. — Но что это за сюрреалистическое представление?

— Вот этого мы сами до сих пор не можем понять. Из-за ширмы то появлялись головы, то вдруг выбегали двухметровые люди в страшных масках поросят и начинали истязать маленького злодея Волка. Нам, как заведующим детских садиков, как педагогам, понятно -искусство не топчется на месте, какие-то свои трактовки, какие-то свои новые взгляды на классику, но когда, после всего этого ужаса, артисты выходят в зловещих масках и начинают скандировать: «Товарищи дети и родители, берегите окружающую среду, а также лесных хищников! Будьте всегда такими же храбрыми, как эти поросята!»

Заведующая, видимо, вспомнила сюрреалистическое представление, на секунду замолчала, схватилась судорожно за кресло и, собираясь с мыслями, вскоре продолжила:

— Мы тоже пытаемся привить нашим детям новое мышление и тоже учим их беречь природу и животных, учим быть храбрыми, но тот кошмар, что мы тогда видели… Даже взрослые плакали, когда три ужасных поросенка нанизывали на вертел этого бедолагу замухрышку-волка. Честно говоря, эта сцена у меня так и стоит по ночам перед глазами. Три огромных, жаждущих крови поросенка и взывающий к жалости плачущих детей и взрослых крошечный волк. До сих пор мурашки бегут от воспоминаний по телу. Вы когда-нибудь видели живого волка? — дрожащим голосом спросила Нина Посейдоновна.

— Их и в зоопарке скоро не увидишь, — почему-то перешел я на шепот.

— Меня в детстве всегда пугали волком, а сейчас я перестала есть свинину, — вздрогнула Хорошая, — а вместо кукол теперь все дети играют только с игрушкой волка. Это хорошо, наверно… — чуть запнулась Нина Посейдоновна, — что они жалеют сказочного злодея, но ведь не такими формами их надо воспитывать. Дети отказываются верить, что Красную Шапочку съел Серый Волк, они не верят сказкам! Слава Павлов из подготовительной группы мне так и сказал: «Почему вы нас обманываете, это Красная Шапочка и бабушка злые и плохие, это они с охотниками убили и съели бедненького Серого Волка». А что нам приходится выслушивать от родителей? Как вы думаете?

— Даже представить не могу, — покачал я головой.

— Вот и мы тоже не знаем, как дальше жить. Нам не верят ни дети, ни родители. Родители так и говорят: «Вы лишили наших детей детства! Верните его!» А жалуются не куда-нибудь…

«Ну и Гайский, — думал я про Мухославскую филармонию, — вот это сюр… А что же будет со мной?»

…В шесть часов вечера я приплелся в гостиницу. Левшин спал, не раздеваясь, положив под голову рабочую папку.

— Слышь, — толкнул я его.

— Ну, — буркнул он, открывая глаза. — Еще целый час до собрания. Как дела?

— Ничего не выходит, — вздохнул я и рассказал, что со мной произошло.

— Подумаешь, съел пятьсот билетов! — рассмеялся Левшин. — Жить захочешь, съешь и больше, а вот с детскими садиками ты зря так, надо было уговаривать до конца.

— Она и слушать не хотела!

— Ты даже и не пробовал. То, что их надули какие-то кукольники, на это даже внимания обращать не надо.

— Левшин! — взорвался я. — Ты что, не понимаешь? Дети травмированы представлением, заведующая даже слушать не хотела!

— Ты сегодня получишь по банану, тогда узнаешь, кто из вас будет больше травмирован.

В дверь культурно постучали. Зашел Горе в белой ситцевой рубашке, с закатанными рукавами и в черных облегающих брюках.

— Можно? — вежливо прогундосил он. Левшин, увидев его, опять улегся спать. — Как дела, администраторы? — спросил Петя, усаживаясь в кресло. — Скоро будем работать? Заделка идет?

— Тебе-то что за дело? — буркнул, не открывая глаз, Левшин.

Петя хотел было заорать на Витюшку, но вспомнив, как культурно он недавно вошел, миролюбиво произнес:

— Левшин, хватит тебе великого администратора из себя корчить, сам знаешь… при полном зале и играть приятней.

Витюшка, не услышав ожидаемого вопля, даже приподнялся.

— Петь, займи до суточных, — ехидно улыбнулся он.

— Что, думаешь, не займу?! — уже не сдержался Горе, повышая голос. — Как ты, что ли?! — и тут он без всякого перехода хвастливо бросил мне: — С такой женщиной познакомился! Ноги… из плеч растут!

— Или уродина, или с тебя ростом, — подал голос Левшин.

— Да что ты в женщинах понимаешь?! — вскочил Горе. — Это у тебя одни шлюхи на уме!

— Зато у тебя никаких, — зевнул Витюшка.

— Да таких тварей, как у тебя… им только свистни, с ними даже поговорить не о чем!

— Ты что, их в постель для дипломатических переговоров тащишь?

— Уж не как ты, животное! — брезгливо поморщился Петя.

— Да, я животное! — воскликнул гордо Левшин. — Это мое личное дело, я сплю, с кем хочу и как хочу, крошки со мной ложатся не из-за моей светлой и благородной души, она им до фени! Им просто со мной весело, а мне с ними — вот и все! Они мечтают хоть на миг поверить, что любимы, и я за всю жизнь свою еще никого не обманул! Да я их всех люблю, но только на миг! Это ты найдешь пугало и бродишь с ним все гастроли, а чего с ней бродить? Я твою любую крошку за пять минут в постель уложу.

— Ты уложишь? — замахал руками Горе. — Да ты только и умеешь трепаться, ты ведь даже…

— Все, умолкаю! — прервал его Левшин, повернувшись к нему спиной. — А то ты сейчас драться начнешь. Пусть будет по-твоему, мои крошки по сравнению с твоими — чучела.

Горе с презрением посмотрел на Витюшку и подошел ко мне.

— Нет, ты видел козла? О себе такого мнения, а сам двух слов толковых связать не может.

— Зато ты их хорошо связываешь, — буркнул Витюшка и тут же пожалел. Намек на Петин дефект был очевиден.

— Скажи спасибо, что у меня сегодня хорошее настроение! — процедил Горе, сжав огромные кулаки, и грохнул входной дверью.

— Как я его ненавижу! — гаркнул Левшин.

Дверь тут же открылась, и вновь показался Петя. Он подошел к Витюшке и бросил ему на кровать рубль.

— Как ты, что ли? — высокомерно произнес он и вышел с высоко поднятой головой.

— Ох, и чудовище, — закрыл глаза Левшин, пряча рубль в карман. — Как он меня достал! А когда с ним приходилось жить в одном номере — это был кошмар… Приведет какую-нибудь дуру и сидит с ней, о высоких материях буробит, а она ничего не понимает и на меня все время косяка давит. Я ему говорю: «Петя, за что ты мучаешь крошек, неужели она пришла в номер выслушивать твой бред?» Несколько раз оставлял его одного… Прихожу — опять сидят. Однажды отзываю его в сторону, — у Витюшки при этом воспоминании встопорщились усы. — Петь, говорю, ты оставь меня одного на полчасика с ней…

— Ну и что, Петя? — улыбнулся я.

— Оставил, — весело рассмеялся Витюшка. — Ведь он один только понимает в женщинах, он был уверен в ней, как в самом себе, Я даже выпросил у него час. Он сказал своей крошке, что у него переговоры.

— А ты что же?

— А что я? Подхожу и говорю ей: «Тебе с ним интересно?» Она пожимает плечами. Тогда я ее еще раз спрашиваю: «А я тебе нравлюсь?»

Левшин даже зажмурился от волнения.

— Ну?

— Что ну? — вскричал Витюшка. — Это же Петя! Он стоял под дверью и все слушал. Я даже не успел трусы надеть… Горе выбил дверь кулаком и вышвырнул меня в коридор.

— А с ней что? — рассмеялся я, представив летящего без трусов, веревочек и ниточек Левшина.

— А что с ней? Стал гундосить ей про то, какой я козел и что она его не хочет понять, и как ему стыдно было, когда он ей так верил, а она ему изменила. Потом еще несколько раз с ней приходил! Я даже себя презираю меньше, чем его! — вскочил Левшин. — Петя хочет и рыбку съесть, и на крошке жениться, которая понимала б его огромную душу, кормила и поила, а Горе чтоб ни-и черта не делал… философствовал бы о смысле жизни и решал кроссворды. — Витюшка ненадолго замолчал, потом изрек: — Ты знаешь, что самое интересное?

— Что?

— Что он, скорее всего, найдет такую… Она будет с него ростом, и у нее не будет выбора. Жалко мне будет эту крошку, — вздохнул Витюшка. — Как представлю: он каждый день гундосит одно и то же -она же потенциальный дурдомовец будет.

— Ты просто боишься его, вот и все, — сказал я,

— Ты знаешь, что Горе четыре года отсидел?

— Нет…

— Он пятерым кости переломал… можно подумать, ты бы не испугался, если б Петя захотел тебе в шар закатить, — ухмыльнулся Витюшка, лег на спину и закрыл глаза. — Герой… — приоткрыл он один глаз. — Петя тебя разорвет на две половинки, свяжет их узлом… — помешал ему поиздеваться надо мной вошедший Видов.

— Вы дадите рабочему человеку поспать?! — заорал Левшин. — Один пришел, теперь другой, весь день спали, а здесь пять минут не дадут вздремнуть.

Коля не обратил на него никакого внимания. Они относились друг к другу терпимо.

— Как работа, Евгеша? — спросил он меня.

— Черт его знает, — поморщился я. — Полдня директора ловил, а потом детские садики начал приглашать, а они ни в какую.

— В этом и заключается работа администратора, — наставительно пробасил Видов. — Когда тебя не было, мне тоже на заделку приходилось бегать, как вспомню, что вытворял в школах, так даже и не верится. Администратором, конечно, хорошо: по два с полтиной да суточные, всегда башли в кармане, а с другой стороны, как вспомню Закулисного… Сегодня сам все увидишь.

— Уже чувствую, — печально ответил я. — Но разве я виноват, что так получается?

— Э-э… — протянул Видов. — Для администратора есть только одно слово — НАДО! А как ты сделаешь — это никого не волнует.

— Ты слушай, слушай, — бросил Левшин. — Колька знает, что говорит, тоже мой ученик!

— Кто это ученик? — усмехнулся Коля.

— Парень! — подпрыгнул на кровати Левшин. — Кто тебя учил жить? Да если б не я, ты бы ни одного концерта не сделал! Этот дурацкий «Мойдодыр» только и держится на мне. На сцене кто всех подменяет? Левшин! Заделку кто делает? Левшин! А по голове кто больше всех получает? Тоже Левшин! Закулисный без меня как без рук, а платить больше не хочет, жлоб позорный! Да все советское искусство держится на Витюшке! — свалился с грохотом с кровати Левшин. — Кто министра культуры кормит?! — орал он, морщась от боли. — Кто кормит Сусика? А Закулисный на какие шиши черную икру половником жрет?

— Может, ты и меня кормишь? — рассмеялся Видов.

— Я всех кормлю! — закружился Левшин по номеру. — Шесть миллиардов на Витюшкиной шее сидят! Хоть бы кто пятерочку занял.

— Петю сейчас видел! — смеялся Видов. — Ты его опять достал… Он тебя когда-нибудь грохнет.

— Меня? — скорчился Витюшка. — Да я этого Петю… — взглянул он мельком на дверь, — на кого он дергается! На самого Витюшку! Да я прямо сейчас пойду и в бубен ему налажу!

— Он говорит, познакомился с кем-то? — поинтересовался я у Видова.

— Хорошая крошка, между прочим, — кивнул Коля.

— На одном этаже с нами живет. В сборную Союза по баскетболу входит. Приехала родственников навестить.

— Петя сказал, что у нее ноги из плеч растут, — ехидно заулыбался Левшин. — А?

— Ну, из плеч не из плеч, — засомневался Видов, — но наших две ноги сложить — это одна ее будет.

— Сильная крошка! — рассмеялись мы.

— Они, кстати, сегодня идут в ресторан, — сказал Коля.

— На что?! — заорал Левшин, подпрыгивая. — Я в кабаке не был два дня, а ему что там делать без денег?

— Горе ее, по-моему, раскрутил, — улыбнулся Видов.

— О-о! Как я его ненавижу! — простонал Витюшка, падая на кровать. — Он только ростом и может взять, рожа козлиная! Взял — и крошку раскрутил! Нет, ты представляешь! — накинулся он на меня. — С такой рожей! А ты сидишь и рогом не шевелишь! Даже заделку не можешь сделать. Иди, ищи себе крошку!

— Тебе надо, ты и ищи, — отвернулся я.

— Хороших крошек не видно, — поморщился Видов,

— я всю гостиницу уже облазил, есть, правда, две старушки на нашем этаже, в таких пикантных халатиках ходят…

— А старушки что, не люди? — вскочил Витюшка. — Главное, чтобы перед сном завещание оставили и чтобы зубы ночью не высыпались. Говори, сколько им?

— Полтинник, наверно, будет.

— И всего? — хмыкнул Левшин. — Тоже мне, старых мухоморов нашел! После собрания идем с тобой их крутить. А ты, парень, пролетаешь, — посмотрел он на меня, — но пожрать я тебе принесу.

— После собрания зайдешь за мной, — подмигнул Левшину Видов, выходя.

— Ты, наверно, что-то не понимаешь, — после некоторого молчания обратился ко мне Левшин. — Если уж это чудовище Горе встало на довольствие, то о чем думаешь ты? Давай обзаводись крошками, а то с голоду умрешь на гастролях… привыкай, нечего сачковать!

— Ты сегодня на довольствие идешь становиться?

— А что ты лыбишься?! — закричал Левшин. — Ты себя богачом считаешь?

— Не считаю.

— А здесь, кроме как у Закулисных, ни у кого ничего и нет за душой. Даже лилипута горничные подкармливают. Ты же артист, болван, неужели так трудно понять? Тебя за одно это слово должны кормить и поить, для людей праздник, когда они встречаются с людьми искусства.

Я живо представил себе праздник, который устроило для детских садиков шоу «Три поросенка». Три огромных страшных поросенка алчут крови замухрышки-волка.

— Может, ты и прав, — ответил я. — Мне пока трудно разобраться, что к чему.

Левшин весело похлопал меня по плечу.

— Ничего, сейчас у тебя настроение повысится! -вскричал он. — К Закулисному пора, он тебе поможет разобраться, что к чему…

Точность — не только привилегия королей, но и солидных администраторов вроде нас. Шестой удар курантов не успел прыгнуть на плечи седьмому, как мы вежливо постучали в дверь.

— Да, — раздался властный голос. Мы вошли. Левшин бесцеремонно плюхнулся в кресло, я уселся на краешек дивана. За столом сидел свежевыбритый, благоухающий и сосредоточенный Закулисный в спортивном красном костюме и держал перед собой раскрытую чистую тетрадь. Ни Ирки, ни Елены Дмитриевны в номере не было.

— Владимир Федорович! — сразу затарахтел Левшин. — Не катят билеты по рублю!

— Как не катят? — сурово спросил Закулисный.

— Не катят — и все, — пожал плечами Витюшка. — Здесь про такие цены никогда не слышали, по тридцать копеек ходили, а я как сказал, что по рублю, в слезы — и ни в какую!

— Ладно, — позволил себе улыбнуться Закулисный. — Говори, утешил убогих или нет? — еще больше улыбаясь, хмыкнул он, чувствуя» что все в порядке.

Левшин явно давал понять, что только он может сделать невозможное, поэтому позволил себе еще немного подурковать.

— Утешить-то утешил…

— Говори толком!

— Трудно, — покачал головой Витюшка. — Что скрывать, это не Север… там люди попроще.

— На Севере мы работали, если помнишь, по два рубля… ты будешь давать данные или нет?! — не выдержал Закулисный.

— Сейчас дам, — тут же сдался Витюшка. — Пиши.

— Пи-ши-те! — произнес с угрозой Владимир Федорович. — Понял, придурок?

— Нет вопросов, — согласно развел руками в стороны Левшин. — Пишите, Владимир Федорович, пишите!

— Поехали! — взялся за ручку Закулисный.

— Работаем в «Грации» двенадцатого сентября, — начал Витюшка, но Закулисный его тут же перебил.

— Это я и без тебя знаю! Давай телефон, фамилию директора, договор…

Левшин отдал договор.

— Телефон какой? — опять спросил Закулисный. Витюшка почесал голову.

— Так… — зловеще произнес Закулисный. — Не взял…

Наступила тишина. Я заерзал на диване. — Ладно… хорошо… — прервал Закулисный молчание, давая понять, что он к этому еще вернется. — Дальше?

— Школа № 4, — начал тарахтеть Левшин, давая данные. — Завуч Корнева Любовь Сергеевна, два спектакля для этой школы: в одиннадцать и в час дня. Завуч взяла 600 билетов.

Закулисный со злостью бросил ручку, вскочил со стула.

— Я сколько раз говорил, чтобы билеты раздавали по классам! Ты что, урод, до сих пор ничего не понял? А если она принесет все шестьсот билетов назад, тогда что?! Я тебя спрашиваю!

— Не принесет! — бодро ответил Левшин. — Я ей как рассказал про наше представление — она сразу кинулась подружек своих обзванивать!

— Ну смотри, Левшин! — погрозил ему кулаком Закулисный. — Давай дальше.

Витюшка перечислил классы, которым раздал билеты, детские садики и с облегчением вздохнул.

— Хорошо, — грозно сказал Закулисный. — С тобой разобрались. Что у тебя? — обратился он ко мне.

Левшин смотрел на меня не то со злорадством, не то с сочувствием, но его взгляд явно говорил: «Думаешь, мне одному приятно получать по крыше, а то, что ты сейчас схлопочешь, — это как пить дать».

Я открыл свою записную книжку, в которой было всего четыре слова: Дворец «Тонус»… Цензор Петрович.

— Ну? — выжидающе произнес Закулисный. — Что ты сегодня сделал?

Как— то в моей жизни получалось, что на меня особенно и не покричишь, но сейчас я чувствовал, что падаю в своих же собственных глазах и не в силах остановить падение. Впрочем, можно было бы остаться самим собой, уехать в Куралесинск, уволиться из филармонии, но трясина ненормальной жизни уже засосала мои подошвы. Из болота выкарабкивается не каждый… Я опять представил ту жизненную неразбериху, которую начал бояться как огня, от которой спасался, закутавшись в пыль Дороги, и… понял, что никуда не поеду.

— Владимир Федорович, — сказал я как можно достойнее. — Сегодня я заключил договор во Дворце культуры «Тонус»… фамилия директора… запнулся я.

— Ну?

— Зовут Цензор Петрович…

— А фамилия? Телефон? Я уже говорил, чтобы все записывали! Да вы что?! — завопил почему-то Закулисный на Левшина, видимо, он еще не привык орать на меня и вел своеобразную подготовку через него.

— При чем здесь я?! — тут же закричал Витюшка.

— Ты чего орешь! — подскочил Закулисный.

— Но при чем здесь я! — выпучил глаза Левшин. — Я, что ли, не взял телефоны и фамилию?

— И ты тоже хорош! — уселся наконец Закулисный, показывая всем своим видом, с каким трудом он справился с волнением. — Ладно, давай дальше, — угрюмо кивнул он мне, — говори данные?

— А данных… пока нет… — еле слышно сказал я. Левшин схватился за голову, подмигнул мне и быстро отвернулся к окну.

— Что? — не веря услышанному вскочил Закулисный. — Что ты сказал?

— Он сегодня первый день на заделке, — буркнул в наступившей тишине Левшин. — К тому же на этой «точке» кукольники работали!

— Какие еще кукольники?

Я рассказал про Мухославскую филармонию.

— Ладно… — спустил пары Закулисный. — Сколько там школ?

— Пять, — соврал я.

— Это минимум семь концертов, — размышлял вслух Закулисный. — Значит, там можно работать два дня. Билеты у тебя есть, и чтобы завтра полвосьмого я вас в гостинице не видел!

— Владимир Федорович, — заискивающе обратился к нему Левшин. — Займите на двоих пятерочку…

— Ты чего? — уставился на него Закулисный. — Откуда деньги? Еще спектакли не начались.

— Ну, Владимир Федорович… — взмолился Левшин.

Закулисный грозно взглянул на меня и достал черную тетрадь.

— Долговая яма, — философски изрек Витюшка. — Сейчас ты будешь ее почетным членом.

— Ты не радуйся, — снисходительно бросил Владимир Федорович. — Хватит с меня ваших долгов. Даю по два рубля.

Он отвел мне вместе со всеми графу и поставил цифру, которую я до сих пор вспоминаю как розовый сон.

— Как же ты умудрился пролететь без тумаков? — удивленно спросил Витюшка, когда мы вышли. — Для Закулисного это самое большое удовольствие — раздача их по любому поводу, а повод был, да еще какой! Скажи мне спасибо.

— Спасибо, — улыбнулся я.

— Ты зря улыбаешься, не сегодня, так завтра получишь, — хмыкнул он. — Нашел чему радоваться.

— У меня такое чувство, что тебе даже нравится их получать, а я еще не привык!

— Когда привыкнешь, перестанешь обращать внимание, надо просто дождаться, когда наш придурок свою ампулу рассосет, вот тогда действительно цирк вместе с фантастическими представлениями начнется. Если хочешь знать, то я его вообще за человека не считаю!

— А что же ты шестеркой под ним бегаешь?

— Дурак ты, и жрать я тебе сегодня не принесу, — обиделся на меня Левшин.

Не успели мы поругаться, как вбежал Видов с котелкой колбасы. Он просто умирал со смеху.

— Стучу… — еле выговорил он. — Открывают. Я им говорю: «Вы знаете, наш главный артист просил вам передать пригласительные на наш фантастический спектакль». Старушки меня спрашивают: «Какой артист?» Я делаю недоуменное лицо. «Как, вы разве не знакомы с нашим лилипутиком?» Если б ты видел их лица! -давился Видов от смеха. — Тогда я им говорю: «Вы меня извините, но, видно, наш лилипутик ошибся… и если так получилось, то разрешите пригласить вас на наше фантастическое… Ну и понеслось слово за слово.

— Колбаса откуда? — спросил Левшин.

— Это они про Пухарчука начали спрашивать: как он, кто он? А я возьми да скажи, что Женек суточные потерял, сидит голодный, ну старушки мне котелку для него и отписали!

— Это хорошо, что они уже в курсе наших финансовых дел! — загорелись глаза у Витюшки. — Объяснять теперь не надо, что люди искусства получают столько, что даже потеря суточных приводит к непоправимым последствиям. Ну, а выпить? Ты им маячок не дал!?

— А чего им быть против? — пожал плечами Коля. -Обе в командировке.

— Чтобы кого-то раскрутить! — назидательно воскликнул Левшин. — Надо самим для начала раскрутиться. Взять сейчас можно только в кабаке, где самое дешевое вино стоит не меньше семи рублей.

— У меня всего три, — после небольшой паузы тоскливо сказал Коля.

Левшин внимательно, словно уличая в чем-то, посмотрел на него и вынул свои два рубля. Потом взглянул на меня.

— Ты чего так смотришь?! — выкрикнул я. — Тебе я ничего не должен! Может, мои два рубля, которые вы не получите, дадут старушкам возможность достойно встретить старость.

— Дай, — кровожадно прошипел Левшин. — Если ты мне друг, то дашь.

— Почему за твои аферы должен платить я? Иди занимай у Пети. Вы к крошкам…

— Я продаю тебе котелку колбасы за два рубля, -прервал мои рассуждения Левшин, — но после этого ты мне не друг!

Он убил меня наповал, обозвав жлобом. Они умчались доить старушек, я вновь остался без денег.

«К Женьку, что ли, сходить? — подумал я. — Чем он там занимается?»

Пухарчук уже давно проел свои суточные, окунался то к Елене Дмитриевне, то к Владимиру Федоровичу и в конце концов прочно уселся на жилистые шеи горничных и дежурных. Его смех, словно брачное пиликанье кузнечика, облетал всю гостиницу. Он жировал, как огромный плешивый колобок, заглатывая в невероятном количестве домашние булочки работниц гостиницы. Сыну полка здесь делать просто было нечего. Пухарчук бегал от одной дежурной к другой, рассказывал о гастролях, умудрялся болтать без умолку несколько часов подряд об одном и том же и смеяться над чем угодно. Иногда он вдруг вспоминал, что уже не мальчик, принимал солидный вид, чуть морщил носик, но не проходило и несколько минут, как Женек забывался и вновь начинал хохотать.

Когда я зашел к Пухарчуку, тот пыхтел с лоснившимся личиком на кровати, сложив умиленно ручки на выпирающем животике, в котором, без всякого сомнения, сейчас трепыхался пяток сдобных домашних булочек. Он тяжело вздыхал и лениво хлопал ресницами. Ему было очень плохо…

— А-а, паренек, — попытался взмахнуть он рукой в знак приветствия. — Заходи.

— Ты чего лежишь? — поинтересовался я.

— Заболел, — посмотрел он на меня масляными глазами. — Ой, что-то температура поднялась!

— Это от обжорства, — усмехнулся я. — Скоро пройдет.

— Да… — тяжело повернулся он на бок. — Тебе бы так! — залился он довольным смехом.

— Не мешало бы, — согласился я. — Чем занимаешься?

— Ничем. Спектаклей нет, шатаемся днями. Вот подзорную трубу в «Детском мире» продают, у Закулисного денег просил, не занимает, все ждут, когда спектакли начнутся. Кстати, Евгеша? Когда у нас первый спектакль? А то сам понимаешь, башли нужны. Вчера такой автомат видел! Во-о вещь!

— Через два дня в «Грации» первый спектакль. Что интересного видел в Чертоозерске?

— Чего интересного! — рассмеялся Женек. — Ни одного чертоозерца настоящего не увидел, не поймешь: где чертоозерец, где русский!

— Я это тоже заметил, — улыбнулся я. — Или русские переродились в чертоозерцев или наоборот. Что-то одно из двух. Вот ты — кто?

Женек покраснел.

— Я из Находки, — сурово пропищал он. — Мы там все северяне.

— Такой нации нет! — рассмеялся я. — Ты что, морозоустойчивый лилипут?

— Гони рубль! — закричал Женек, спрыгивая с кровати.

— Я же пошутил, — попытался я исправить положение. — Шуток не понимаешь?

— Гони ру-у-пь! — уже со слезами в голосе пищал Пухарчук. — Вы с Левшиным у меня вчера забрали!

Елена Дмитриевна даже не вошла — юркнула: так тихо и незаметно она появилась.

— Женечка! Что с тобой? — ахнула она.

— Гони ру-у-пь! — рыдал Пухарчук, выталкивая меня из номера.

«Вот это вывих, — подумал я, — морозоустойчивый лилипут… конечно, всплеск веселый, но для него это не так смешно».

Минут через десять ко мне в номер зашли Елена Дмитриевна и Ирка. Я все еще не знал, как держаться с Иркой. Она высокомерно прошла мимо меня, за ней шмыгнула Елена Дмитриевна.

— Садись, — бросила мне Ирка, присаживаясь на стул, закинув ногу на ногу.

Она была в красном марлевом просвечивающем платье, в каких-то неимоверных иссиня-черных сверкающих чулках, облегающих ее красивые длиннющие ноги, к в лайковых красных туфельках со скошенным низким каблучком. Распущенные черные волосы падали на худые сильные плечи, зеленые глаза смотрели на меня вызывающе, с затаенным презрением. Она закусила тонкие блестящие перламутровые губы, положила длинные руки с узкими загибающимися ногтями на колени, прогнула гибкую спину и, как кошка, вкрадчиво запустила коготки в мою душу.

— Евгеша, — тихо произнесла она. — Где ты сейчас был?

Я посмотрел сквозь прозрачное платье на ее втянутый живот без единой складки и перевел взгляд на плоскую грудь. В глаза смотреть не решался.

— Ты не ответил на мой вопрос, — произнесла она. — Где ты сейчас был?

— У Пухарчука, — ответил я, не поднимая глаз. Я шал, что виноват, но по какому праву Ирка учиняла мне допрос? За ее спиной выглядывала Елена Дмитриевна и таращилась на меня своими старческими голубыми глазенками. Она то и дело встряхивала пышными седыми полосами и покашливала, напоминая мне о своем присутствии. Почему к Закулисному не вызвали? Почему он сам не устроил мне разнос? Почему это вдруг Ирка начала гребки под себя?

— Ну и что там было? — повышая голос, спросила Ирка.

— Поговорили о том, о сем…

— А почему ты его лилипутом обозвал?! — резко, как выстрел, прозвучал ее очередной вопрос.

— И не просто лилипутом» — тихо и скорбно покачала головой Елена Дмитриевна. — А морозоустойчивым! Ну как так можно? На несчастного человека такое сказать?

— Подождите, Елена Дмитриевна, — мягко повернулась к ней Ирка. — Я сама хочу все узнать от него.

— Ты с нами работаешь всего ничего, — в растяжку, словно ей трудно выговаривать каждое слово, сказала Ирка. — Кто тебе дал право его обзывать? Он с нами работает не первый год, но его так никто не обижал… а ты?! У меня просто нет слов, — повернулась она вновь к Елене Дмитриевне. — Как так можно?

— Женечка сейчас плачет, — прошептала со слезами на глазах Закулисная. — А если с ним что-нибудь случится, если он заболеет? — с ужасом в голосе спросила она скорее не меня, а себя. — Ведь тогда у нас сорвутся гастроли! Ты понимаешь, Евгеша, что ты наделал?!

— Он же наш главный артист! — чуть поморщилась Ирка оттого, что у нее перехватили инициативу. — Если у нас кто-нибудь заболеет, мы можем друг друга заменить, а его кем? Ты будешь играть грязнулю вместо него? Ну, ответь? Ответь!

Я посмотрел на ее сверкающие красивые ноги, и у меня появилось безумное желание ответить на все ее вопросы в постели.

— Что ж ты не отвечаешь? — с презрением спросила Ирка. — Тебе просто нечего ответить!

— Что ответить? — вздрогнул я и посмотрел на нее. Узкое лицо, большой рот, зеленые огромные глаза с,

малахитовыми прожилками… Ирка смотрела на меня с превосходством и легким отвращением.

— Тебе хоть немного стыдно? — спросила она.

— Стыдно, — кивнул я.

— Мне кажется, тебе нужно извиниться перед Пухарчуком, — подала голос из-за Иркиной спины Елена. Дмитриевна. — И обязательно вернуть рубль.

— Сейчас пойду извинюсь, — снова кивнул я.

— И рубль отдай, — строго приказала Закулисная. — Хорошо, что мы первые узнали об этом! — трагично воскликнула она. — А если б это сначала дошло до Владимира

Федоровича? Просто и не знаю, что тогда могло бы случиться!

Обе благородные дамы под ручку покинули мой номер. Итак, круг замкнулся. Мне дали понять, что я в полной зависимости и не только один Закулисный может выделить мне порцию тумаков, но и еще кое-кто вправе щелкнуть меня по носу.

«Привыкнешь — перестанешь обращать внимание, — вспомнились слова Витюшки. — Ты смотри, философ… Его чем больше лупят, тем он веселей. Неужели и я таким же стану?»

Без рубля идти извиняться нечего даже и думать. У Коли с Левшиным денег уже нет. Остается Петя, который сейчас должен быть в кабаке.

Я спустился в ресторан: все те же снующие мальчики-колокольчики, девочки-однодневки; как после ядерной катастрофы, над головами солидных посетителей висел ядовитый гриб, и все казались призраками, нереальными жертвами готовящегося катаклизма.

Горе сидел за столиком в центре зала и в своей огромной ручище элегантно держал высокий бокал за самый краешек ножки. Мизинец-сосиску он оттопырил и, как дуло пистолета, нацелил на здоровенную блондинку, сидевшую напротив него.

«Тоже аристократа корчит, тоже артист, — вдруг со злостью подумал я. — Пахарь, которому на поле принесли фужер шампанского, выглядел бы интеллигентнее, чем он. Чего она в нем нашла? Симпатичная девчонка, взяла и позволила себя раскрутить?»

Они пошли танцевать. Два доисторических динозавра, один из которых был выше другого на полголовы, наполняли танец истомой и нежной страстью к давно ушедшей палеозойской эре. Горе что-то гундосил ей, показывая свои беспорядочно редкие зубы, и огромная блондинка внимала, положив свои не менее огромные руки ему на плечи. Петя летал от счастья. Он иногда осматривался по сторонам, словно хотел сказать: «Как же мне все надоело… каждый вечер кабаки, кабаки, кабаки, когда ж деньги кончатся! Ох, устал транжирить, ох, от женщин устал…» Еще наверняка думал: хоть бы Левшин, гад, забежал в кабак и посмотрел, как он здесь откатывается. Ему было крайне досадно, что никто из своих его не видит.

«Надо доставить ему удовольствие, — подумал я. — С Женьком необходимо помириться».

Пока я стоял и думал, Горе с подружкой уже шел мимо меня, хотя танец еще не закончился. Он, вроде бы случайно увидев меня, сделал удивленное лицо, подвел блондинку ко мне и спросил скучающим голосом: — Парень! А ты чего здесь?

Спросил так, будто мой папа из негритянского гетто послал меня стащить бутерброд в ресторане для белых. Почему-то я тут же подумал, что этот интеллектуал имеет за душой всего одни брюки и две рубашки и, как мне рассказывал Левшин, ходит осенью и зимой в одном и том же пальтишке и без шапки. Все знают, что ему не на что купить зимнюю одежду, но делают вид, словно так и надо. Даже Левшин на эту тему не злословит.

«Все нищие, как корабельные крысы, — подумал я. — И все боятся нищеты».

Витюшка ходил в потрясных штанах, и я всегда удивлялся, на что он их мог купить, пока Коля не разболтал е, что тот их тиснул у своей крошки в Волгограде. Сам же Левшин об этом не распространялся. Видов… тому тоже щеголять особенно не в чем. Двое детей, хорошо, что жена шьет ему и рубашки, и брюки. В общем, голытьба одна, а все куда-то дергаются, дергаются…

— Петь, — буркнул я и посмотрел вверх на баскетболистку. — Займи двадцать пять рублей, а то я с собой не взял, а в номер не хочется подниматься.

Девчонка с какой-то ухмылкой посмотрела на меня» потом перевела взгляд на Горе.

«Интересно, Петя будет меня бить? Что же он ей напел перед тем как раскрутить?»

На сером изжеванном лице Пети желваки заходили под скулами, правый бицепс раздулся, и, наверно, мысленно он уже сломал мне переносицу и теперь думал, по какому уху заехать.

— Впрочем, не надо, — сказал я. — Лучше в номер за деньгами поднимусь.

«Так, очень мило. Остались Левшин и Коля, с ними я еще не поссорился, но что же делать с Пухарчуком?» — думал я, выходя из ресторана.

Я плюнул на рубль и пошел мириться с пустыми руками. Женек сидел и разбирал радио. Увидев меня, он стал еще сосредоточенее вгрызаться в него отверткой. Сняв крышку, Пухарчук недоуменно посмотрел на динамик.

— А чего же не работает? — воскликнул он в непомерном удивлении.

Что Женек собирался увидеть там, мне было неведомо.

— Дай-ка посмотрю, — потянулся я, хотя в технике смыслил едва ли больше средневекового схоласта.

Пухарчук протянул было динамик, но вдруг, вспомнив, что он на меня в обиде, быстро отдернул руку.

— Рубль принес? — спросил он, морща носик.

— Женек… ну… ты извини меня… — сказал я нерешительно.

— Булку будешь?… — дрожащим голосом буркнул Женек, отворачиваясь со слезами на глазах к окну.

— С маком? — встрепенулся я, довольный донельзя, что прощен.

— Паренек, с героином! — зазвенел колокольчиком Пухарчук. — Ишь чего захотел… я с маком не ем!

Он швырнул на кровать помиривший нас исковерканный динамик, открыл тумбочку и достал оттуда две огромные половинки сдобной булки, намазанные внутри толстым слоем масла.

— Чай? Компот? — предложил он таким тоном, словно только тем и занимался, что каждый вечер встречал и провожал высоких гостей.

— Чай, — расплылся я.

Через некоторое время мы сидели друг против друга, чинно смаковали булку и запивали ее ароматным трофейным чаем, презентом Софьи Михайловны, дежурной с пятого этажа, основной покровительницы Пухарчука.

— Паренек! — вдруг вскочил Женек. — Чуть не забыл! Варенье же есть! Будешь? Клубничное!

«Еще бы! Клубничное! Только Женек может такое спросить!»

— Что ж, можно, — солидно кивнул я головой. — Давай попробуем, как приготовлено.

Мы намазали поверх масла толстый слой варенья, посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись.

— Сыр же есть! Сыр-р… — неожиданно подавился от волнения Пухарчук. — Российский! Прямо с самого сырзавода принесли! Будешь?

— А дырочки большие? — промычал я с набитым ртом.

— Во-о дырки! — показал кулачок Женек. Поверх варенья мы положили размером с начатую булку по куску сыра, толщиной с большой палец правой ноги.

Я сидел, пытаясь надкусить все содержимое сразу, но челюсти сводила судорога, и приходилось вгрызаться в булку с двух заходов. Женек сиял от счастья, заглядывая мне в рот, и то и дело подливал чайку.

— Сахарку, сахарку, — широким жестом показывал он на сахар.

— Не-е, сахар отбивает аромат, — пыхтел я.

Я видел, что, несмотря на все богатство, Женька еще что-то мучает. У него то загорались глазки, то вдруг он обмякал и начинал дуть на чай.

— Паренек! — вдруг оглушил он меня своим звонким голосом. — Ты что ж молчишь! Чуть не забыл! Колбаса есть! Будешь? Сухая! Так будешь или нет? — вопил Пухарчук, даже расстроившись от сознания своего поступка.

Я подавленно молчал. «Еще бы! И еще бы, и еще!» Теперь совершенно точно могу сказать, что такой утонченной вкуснятины отродясь никто не ел. Для гурманов перечисляю дела трофейные: домашняя, еще теплая, сдобная БУ-У-ЛКА размером с газету и деревенское масло — Софья Михайловна; — клубничное варенье (ой, голова кружится от воспоминаний, на этот бутерброд ушла вся двухлитровая банка) — горничная с седьмого этажа; — сыр Российский, с такими дырками, что голову можно просунуть — трофей от дежурной с их этажа; -и, наконец, небольшой (не буду врать, мог бы сказать, что и котелка), грамм на 800, кусочек сухой колбасы, которую мы разрезали вдоль и, как шпалу, положили на ровную глянцевую поверхность сыра.

Надкушенный бутерброд напоминал огромную усталую черепаху. Теперь уже совершенно исключалась всякая возможность надкусить его так, чтобы все составные части сразу оказались во рту. Это был воистину сложный, нет, наисложнейший бутерброд.

Этот бутерброд, — сказал я, поднося его двумя руками ко рту, — наверно, потянет рублей на пятьдесят. Мне кажется, ему надо дать имя. Ты, Женек, нащупал новую струю в кулинарном искусстве. Я предлагаю назвать его твоим именем.

Пухарчук даже обалдел от такой залипухи.

— Моим именем? — перестал он жевать.

— Да, твоим! — важно сказал я. — Бутерброд «а ля Пухарчук»! Мне кажется, это звучит.

— По-моему, тоже звучит, — нерешительно протянул Женек.

— Еще как! — развеселился я. — Ведь есть же торт «Наполеон», а теперь будет бутерброд «а ля Пухарчук»! Самый дорогой и сложный бутерброд во всем мире! Вот если туда еще добавить черной икорочки вперемежку с красной и нарезать севрюжку…

— Откуда я тебе ее возьму! — обиженно перебил меня Пухарчук.

— Она и не нужна! — отрезал я. — Кому нужна икра из нефти и севрюга, плавающая среди химотходов… Это уже будет не бутерброд «а ля Пухарчук», а совсем другое.

Женек довольно рассмеялся.

— А вкусно, правда? — залез он головой в бутерброд.

— Еще бы! — подчавкнул я.

Мы с Женьком ели этот наисложнейший два дня, а в тот знаменательный день нашей дружбы только к нему подступились. Я упал на кровать Женька, он рухнул рядом, мы посмотрели друг на друга и весело рассмеялись.

— Я еще никогда так не ел! — прозвенел он.

— Ты имеешь в виду последние два часа? Теперь я понимаю, как тебе было плохо!

Мы сложили руки на животах и блаженствовали.

— Слушай, — заговорщически прошептал Женек. — Начнутся концерты, займем у Закулисного деньги и пойдем громить книжные магазины. Хочешь? Ты мне теперь друг, я могу тебя взять с собой.

— Договорились, — понизил я голос. — А как мы их будем громить?

— Со мной не пропадешь! — вскричал Женек. — Я знаешь как заведующих кручу! Они передо мной все книги выкладывают, которые блатным оставляют. Захожу, даю пригласительные на наше представление и говорю: «Вы знаете, мы по десять месяцев на гастролях, может, у вас есть для наших маленьких что-нибудь почитать?» А она смотрит на меня… ну, сам понимаешь, — запнулся он, — тащит все, что у нее есть. Некоторые даже дарят.

— Да ты что?!

— А что! У нее этих книжек целый магазин. А лучше пойдем, — оживился он, — в «Детский мир»! Ты знаешь, какие штуковины бывают, может, водяной пистолет попадется… у меня был один, сломался. Слушай, а зоопарк здесь есть? — загорелись глаза у Женька. — Зоопарк люблю, там такие здоровенные слоны! Видел одного слона год назад, я ему почти весь булочный магазин скормил, так жрет… Но мне его почему-то жалко было…

— Я думаю, что бутерброд «а ля Пухарчук» даже слону будет не по плечу, — засомневался я. Женек схватился за живот от смеха.

— Ой, — повернулся он на бок. — Смеяться больно, я думаю, что тоже сожрет не сразу… Кажется, у меня температура повышается.

— Мне кажется, что она у тебя никогда не снижается.

— Уж конечно, — распирало Женька от счастья. — Кстати, хочешь загадку? Сначала спорим, что ты ее не отгадаешь?

— Давай.

— На что?

— Ну… я не знаю, денег у меня все равно нет.

— Я на деньги не спорю. Хочешь на щелчки? Думать десять минут. Каждые десять секунд щелчок, если отгадаешь — ты мне щелчок.

— На щелчки? — обрадовался я, снисходительно посмотрев на его ручонку. — Давай!

— Слушай! — весело рассмеялся Женек, видимо, вспомнив загадку. — Маленький-маленький, глупый-глупый ослик попал в глубокую-глубокую яму. Как ему оттуда выбраться?

— Вот это загадка, — опешил я. — Ты что, ее сам придумал?

— Думай, думай! — закричал Пухарчук. — Ага! Десять секунд прошло! Подставляй лоб!

Я подставил — и тут же пожалел. Даже трудно было представить, что Женек может врезать так больно.

— Ты, парень, сильно бьешь, — почесал я лоб.

— Каждый день тренируюсь! — гордо заявил он мне, довольный похвалой. — С утра встаю и начинаю бить по подушке.

Мне от этой информации легче не стало. За десять минут он мне все мозги повыбивает.

— Думай, думай! — закричал вновь Пухарчук. — Время пошло! Раз, два…

Ровно через десять секунд я заполучил очередную затрещину. Женек бил с какой-то дьявольской оттяжкой, с какой-то припрыжкой.

— Ты меня не кулаком бьешь? — несколько помрачнел я от этой игры.

— Не-е! — зашелся от радости Пухарчук. — Средним пальцем по-морскому!

— Это как по-морскому? — спросил я, выигрывая время на обдумывание, надеясь сразу найти верное решение.

— По-морскому — это берешь два пальца… Эй, паренек! — вдруг оборвал сам себя Пухарчук. — Время!

Бац!

— Ему помогли выбраться! — мрачно, без остановки затараторил я. — Он сам выпрыгнул, он прорыл ход…

Бац!!

— …яма обвалилась, он улетел…

Пухарчук отрицательно махал в разные стороны своей большой плешивой головой и с диким воплем через каждые десять секунд отвешивал мне, по лбу плюхи.

— …ему помогли улететь, он сдох! Наводнение, он сгорел, землетрясение! — вопил я. Бац!!!

— Это был не ослик! — заорал я последнее, что мог придумать.

— А кто ж? — занес удивленно Пухарчук над моим лбом кулачок.

— Это был осел вроде тебя! — не выдержал я, и до меня вдруг дошла вся гнилость этой загадки. — Ты что за условия поставил, тиран?

— Какие условия? — начинала сходить потихоньку радость с его личика.

— Если через несколько… через десять секунд не отгадаю — щелчок. Правильно?

— Правильно.

— Если отгадаю — я тебе один, а если не отгадаю, ты мне сколько их влепишь? А? Ну-ка, посчитай? Шестьдесят — вот сколько! По-твоему, это честно?

— Ну ты же мне тоже задашь загадку, — оправдывался Пухарчук и после небольшой паузы добавил: — если, конечно, отгадаешь эту.

— А если я не знаю никаких загадок?! — свирепел я, почесывая лоб. — А если никогда не отгадаю этой загадки, тогда что? Знаешь, кто ты после этого?

Пухарчук потупил глаза и начал морщить носик. У меня вдруг появилось огромное желание как дать ему по лбу и сказать эдак смачно: «Лилипутище, вот ты кто!» Но я тут же вспомнил, что он признал меня своим другом, почесал лоб, вспомнил, с каким удовольствием он отвешивал мне затрещины, и весело подмигнул ему:

— Нехороший ты, а еще друг называешься.

— Ну… ну хочешь, я скажу тебе ответ, — тихо и миролюбиво произнес Женек.

— Посмотри, что ты со мной сделал, что мне твой ответ — шишку назад вдавит?

Я хотел его посуровей побранить, но носик был уже весь в морщинах, потом я вспомнил Закулисного и посмотрел на надкушенную черепаху.

— Ладно, говори, — вздохнул я. — Черт с тобой. Пухарчук тут же повеселел и прищурился:

— Теперь давай без щелчков, просто отгадай?

— Ты смеешься надо мной? — не выдержал я. — Мне думать нечем, ты мне все мозги повыбивал.

— Ну ладно, скажи, что хоть сдаешься.

— Сдаюсь, — вздохнул я с облегчением. — Только говори быстрее, за что страдал.

— Нет, не так! Скажи, что не знаешь, как выбраться маленькому глупому ослику из глубокой-глубокой ямы!

— Ну, не знаю! Не знаю! — заорал я.

Отгадка была потрясной. Я мог думать над ней до конца своих дней. Если уж я не знаю, как выбраться маленькому глупому ослику из глубокой ямы, то откуда может знать это сам бедолага-ослик. Подумать только!

— Ты это сам придумал? — спросил я удивленно. — Хорошая загадка.

— Это мне дежурная рассказала, только ты ее никому не рассказывай…

— За кого ты меня принимаешь! — ответил я, живо представив, что будет, когда он начнет отвешивать по лбу щелчки тому же Витюшке. Уж тот не постесняется в выражениях, а может, и сам даст по лбу Женьку.

— Завтра на бутерброд забегай, — сказал Пухарчук. Мы расстались.

«Ну что? — думал я. — Вроде бы все нормально. От всех успел получить взбучку, даже от Пухарчука. Работа интересная, вот только бы еще завтра концерт организовать и можно смело сказать, что живу не зря».

Придя в номер, я намочил полотенце, обвязал им голову и уткнулся в телевизор. Не прошло и пяти минут, как ворвался разъяренный Закулисный. Он задыхался от гнева и подпрыгивал на своих кривых коротких ножках.

— Ты что себе позволяешь? — заорал он. — Что, больным прикинулся?

Видимо, он уже понял, что я окончательно созрел как член дружного коллектива и теперь ничем не отличаюсь от других.

— Что себе позволяю? — переспросил я.

— Ты почему лилипута обозвал? И почему лежишь на кровати, когда к тебе директор представления зашел?

— Владимир Федорович, — поднялся я. — Ко мне уже приходили Ирка и Елена Дмитриевна.

— Какая Ирка?! — брызнула пена с его губ. — Подругу себе нашел?! Ты как про мою будущую жену говоришь!

— Ну… извините…

— Что это за «ну»? — подскочил Закулисный, распаляясь все больше и больше, видя, как я все больше и больше ломаюсь. — Так! Запомни! — прорычал он, едва переводя дыхание. — Еще раз повторится, выгоню тут же!

Он грохнул дверью, но шагов по коридору я почему-то не услышал. Через некоторое время дверь резко распахнулась и раздался его рык:

— Посмотрим, как ты завтра спектакли заделаешь! Минуты две я сидел молча, потом выглянул в коридор.

Никого. И лишь после этого разразился таким матом, что с двух сторон моей комнаты тут же забарабанили соседя и прибежала дежурная по этажу.

— Чуть не разбился, — вздохнул я, показывая на свой лоб.

Потом пошел в ванную, включил воду, долго сосредотачивался и минут десять матерился, как революционный боцман, на глазах у которого сломали его любимую свистульку.

Находиться в номере было невозможно. Я сделал себе на голову тонкую марлевую повязку, вышел в коридор и спустился в фойе. Из ресторана несся сумасшедший рок с его продажным ритмом.

Люди входили и выходили, куда-то спешили, опаздывали, суетились. Лишь одному мне некуда было опаздывать и спешить. Я прошел мимо швейцара, администратора и вдруг почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я резко обернулся и оцепенел.

Он был все тот же и не тот. Я еле узнал его. С ним была связана чуть ли не вся моя жизнь. Все его насмешливо! звали — Писатель.

В литературных кругах в него верили, но никто не хотел ему помочь. В журналах, куда он приносил свои рассказы, редакторы кивали головами и солидно тянули одно и то же: «Неплохо… но нам не подойдет. Это на наше лицо. Попробуйте в другом месте… В другом „месте“ опять все сочувствовали, советовали, и все также это было не их лицо.

Писатель был среднего роста, в небольших карих глазах на круглом добродушном лице всегда веселились чертики, на верхней губе так и остался шрам от ножа, которым его полоснули в кабаке за то, чтобы не болтал лишнего. Родители смотрели на него, как на великое недоразумение. Они хотели видеть сына таким, как все… по разве мог он отказаться от Дороги, которая была единственной отдушиной в его жизни.

Я подошел к Писателю. Он смотрел на меня грустными глазами. Мы никогда не считали себя друзьями, всегда относились друг к другу иронично, но нас с ним связывало одно чувство — неудовлетворение жизнью.

— Привет, — кивнул я ему.

— Привет.

— Писатель? — спросил я насмешливо. — Где-где, а здесь я не ожидал тебя увидеть. Как твой роман?

Я не стал спрашивать, как его дела, я спросил самое главное: как он собирается жить дальше? Три года Писатель летал над своим прошлым, настоящим и будущим. В двадцать четыре года он перестал летать.

— Ничтожество, — слышал он от родителей. — Посмотри на себя. Ни работы, ни друзей, одни алкаши да шлюхи возле тебя.

Он устал доказывать, спорить. Писатель спустился на землю и просто ушел в себя.

Я задал вопрос и посмотрел на Писателя. Он усмехнулся, глаза сощурились от набежавших веселых чертиков, но вдруг я увидел, что чертики плачут сквозь смех.

«Что с ним?» — подумал я, но все проходили мимо, и никто не видел того, что видел я, хотя для этого совсем не надо быть ясновидцем.

Его крылья были в крови. Засохшие ярко-красные пятна на белых перьях. Мне стало страшно. Он понял меня и ничего не ответил. Просто отвернулся и ушел.

«В ресторан заглянуть, что ли?» — подумалось тоскливо.

Я стоял в центре зала с белой повязкой на голове, на меня кто-то падал, кто-то звал разбираться, кто-то хохотал и плевал в лицо, а кто-то с силой потянул за руку. Я уселся за столик, за которым уже сидело трое мужиков.

— Ты че-е, фраером на воле заделался? — пошевелил пальцами рук пожилой паренек.

Вся компания была на «взлете», смотрела и не видела меня.

— Ша! Не гони! — заметив мое недоуменное лицо, выставил он два пальца вперед. — Валя! — закричал пожилой паренек пробегавшей мимо официантке. — Водки! Кореша встретил!

Волшебница Валя взмахнула палочкой, и на столе появился запыхавшийся от бега пузатый графинчик.

— За козла-хозяина! — сказал он мне, наливая целый стакан. — Чтоб ему с насеста не слезать!

Мне эти тосики-босики, выражаясь нашим культурным — филармоническим — языком были, как говорится, не в жилу.

«Надо выпить и быстрее винтить отсюда», — мелькнула мысль.

Мы с пожилым пареньком грохнули за козла-хозяина.

— Что это? — прохрипел, показывая презрительным взглядом на меня, дохлый и противный тип.

— Баклан! — небрежно ухмыльнулся мой кореш. — Вместе пятилетку тащили. Ты что ж, Цыпа, Ваську Крета узнать не хочешь, а должок за тобой висит… — угрожающим голосом сказал он мне. Рожи уставились на меня. «Ни-и черта себе!» — опустилось все внутри.

— Валя! — заорал Васька Крет. — Водки! Праздник сегодня.

Теперь он налил всем, и мне опять пришлось выпить еще за каких-то козлов и баранов.

— Ну?… — прохрипел мой кореш потусторонним голосом в повисшей над нашим столиком тишине.

(Одно меня всегда удивляло: почему меня ни разу не приняли, скажем, за художника, писателя… а вот за Цыпу, который тащил с кем-то пятилетку и не хочет вернуть должок, — это как здрасьте.)

— Не каждому фраеру пяточка, — оборвал тишину мой сосед справа, искусственный мальчик с издерганным прозрачным личиком. — На, баклан, чтоб должок не заржавел.

Он положил на чистую тарелку почти искуренную папиросу, конец которой был чуть скручен. Я машинально взял и нервно докурил до конца.

— Ну? — повторил вопрос мой кореш. — Подогрелся?

— Спасибо, — нервно кивнул я, — подогрелся.

— Ну? — опять затянул он свою лебединую песню.

Я что— то пытался сказать, но совершенно забыл родной язык, лишь жаргон лабухов мелькал в уме: кочумать, лабать, берлять.

Внезапно на моё плечо легла чья-то тяжелющая рука. Я вздрогнул.

«Ну вот и все, — мелькнуло в извилинах, — как мало я пожил…»

Я медленно поднял голову, думая увидеть очередного кореша.

— Евгеша, — с иронией прогундосил Петя. — Откатываешься?

— Еще как! — завопил я, тут же вспомнив все русские слова.

— Ты что такое? — процедил Васька Крет на Горе. — Пс-сс… отсюда, — сделал он жест, будто сбил в воздухе пылинку.

Горе удивленно посмотрел на него, потом на меня.

— Твои друзья?

— Я их в упор никогда не видел! — закричал я, выскакивая из-за стола.

В голове от резкого движения зашумело, и в глазах появилась синяя пелена. И все-таки я отчетливо увидел и запомнил на всю жизнь, как Горе сверху вниз, ударом по голове, своим огромным кулачищем усадил пытавшегося было дернуться Креста назад в кресло. Мой сосед справа с прозрачным личиком, старенький искусственный мальчик, протянулся было за вилкой, как от удара левого Петиного кулака его кожа порозовела и веки устало сомкнулись. Наверно, это был очень усталый мальчик, он всю жизнь недосыпал. Остальным уже объяснять было нечего.

Помню еще, когда баскетболистка пыталась снять с меня носок, она сказала Пете:

— Надо было все-таки занять ему двадцать пять рублей, лучше б с нами посидел, а то связался с какими-то алкашами, совсем вы, артисты, цену деньгам не знаете.

— Подумаешь, — хмыкнул Горе, — что такое для артиста двадцать пять рублей… так, раз плюнуть!

— Паренек! — звенел кто-то над ухом. — Ты чего? Времени-то уже!

Я с трудом открыл глаза. Пухарчук, довольный донельзя, стоял надо мной с будильником и показывал на часы.

— Уже шесть утра! — кричал он, прыгая от радости.

— Чего тебе? — прошептал я, делая попытку подняться с кровати.

Голова звенела, как бубен шамана, исполняющей свою свистопляску.

— Вы что, с ума сошли?! — заорал вдруг проснувшийся Левшин. — Шесть утра только, хамье, рабочему человеку поспать не дадут. Лилипутище, пошел отсюда!

— А я чего? — даже не обиделся Пухарчук на Витюшку. — Евгеша сам просил передать, чтобы я разбудил его в шесть утра. Он хотел сходить в какой-то детский садик извиниться за трех поросят.

— Уроды! — закричал Левшин. — Каких еще трех поросят!

— Вот и я тоже подумал, — играл под дурачка Женек. — Как бы не опоздал, я все равно в шесть встаю, мне нетрудно.

Левшин со стоном зарылся в подушку.

— Я тебя сейчас убью, проклятый лилипут! — зарычал он. — Как же ты мне надоел, целый день тебя рекламируешь, а ты еще и в шесть утра меня достаешь! С какими дураками приходится работать!

— Заткнись, понял! — взъерошился Пухарчук.

— Пшел отсюда!

— Евгеша, зайдешь ко мне. А ты, — повернулся он к Левшину, — чтоб рублик занес, а то сам знаешь…

— За то, что ты меня в шесть утра разбудил, рубль не получишь!

— Посмотрим, — угрожающе прошипел Женек и вышел.

— Ну, как у вас вчера? — прошептал я. — А?

Витюшка долго молчал, потом горько вздохнул:

— Господи, да за что ж мне такое наказание? С какими дураками приходится работать! Этот Коля, кретин… если б я только мог знать, — приподнялся Витюшка и посмотрел на меня. — Ты это нарочно? — спросил он, показывая на мою голову. — Думаешь, клоуном прикинулся, билеты сами разлетятся?

— У вас-то как? — опять спросил я.

Левшин замолчал, тяжело вздохнул и накрыл голову подушкой. До семи еще целый час. Я поднялся и пошел к Женьку.

Пухарчук сидел за столом и внимательно следил за тем, как закипает в двухлитровой банке вода. Один за другим пузырьки отделялись от кипятильника, и это зрелище приводило его в восторг.

— Сколько насчитал? — спросил я.

— А, паренек! — рассмеялся Пухарчук. — Считал, считал, а потом со счету сбился. Бутерброд будешь?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Откусить сил не хватит.

Пухарчук смотрел на меня и решался на что-то большое.

— Ладно, — махнул он рукой и достал из тумбочки плоскую бутылочку коньяка.

Я опешил. Женек, оказывается, ото всех… Вот это да!

— Паренек! — рассмеялся он звонко. — Это я в кофе добавляю по две капли, знаешь вкус какой?! А ты мне друг, сейчас я тебе полтинничек налажу. «Вот это я себе друга нашел!» Полтинничек провалился как сквозь землю, в животе разлилось зарево, и сразу же зашевелились челюсти в предвкушении бутерброда «а ля Пухарчук».

— Налетай, — положил он передо мной надкушенную усталую черепаху.

Тесто за ночь хуже не стало — что значит домашнее.

— Я с собой на работу кусочек возьму? — спросил я.

— Какие разговоры, твой бутерброд, делай, что хочешь… можешь после гастролей рассчитаться.

— Как рассчитаться? — не понял я.

— Ну ты же сам сказал, что он рублей на пятьдесят потянет…

— Ха-ха-ха! — развеселился я. — А может и больше.

— Не-е! — подпрыгнул радостно Пухарчук. — Меньше, я уже подсчитал. Ты мне должен двенадцать рублей пятьдесят копеек.

Бутерброд «а ля Пухарчук» застрял в горле. Я понял, что он не шутит.

— Ты это серьезно? — спросил я.

— Сам посчитай… — протянул он мне счет.

— Булка домашняя, — читал я вслух, — один рубль. Масло деревенское натуральное — два рубля. Варенье клубничное — два рубля. Сыр Российский с сырзавода — два пятьдесят. Колбаса сушеная — пять рублей. Итого: двенадцать рублей пятьдесят копеек.

— У тебя цены ресторанные или кооперативные? — мрачно посмотрел я на друга.

— Я по-честному, — опустил глаза Пухарчук.

— Да… кажется, твоя дружба мне слишком дорого обходится…

— Еще… за коньяк, — чуть слышно проговорил Пухарчук. — Два рубля.

— А коньяк с наценкой?

— Без наценки! — завертел головой Пухарчук. — По госцене!

— Ты мне одно скажи, — решил я вывести его на чистую воду. — Ты прикидываешься или меня за дурака принимаешь?

— А что я сделал? — отвернулся к окну Пухарчук. — И Закулисный тоже записывает, кому чего дает, я ведь мог тебе и не давать…

— А что ж ты сразу не сказал? — разъярился я. — Как паучище, заманил в ловушку и кровь из меня сосешь, тоже мне, друг называется. Если хочешь знать, я бы тебе последнее отдал…

— А у тебя и нет ничего, — буркнул Пухарчук.

— Ах так! — подпрыгнул я от таких слов. — А ну давай считать по новой, — гаркнул я, окончательно поняв, что мост доверия и дружбы между нами рухнул бесповоротно.

Мы уселись на развалинах моста и принялись считать.

— Почему так дорого стоит булка? — задал я первый вопрос своему оппоненту. — Пускай она домашняя, в булочной обыкновенная стоит шесть копеек. Сколько в твоем дурацком бутерброде уместится булок?

Мы прикинули на глазок размер домашней булки, которую продают в магазине, и начали считать.

— Шесть булок, — подвел я итог.

— Где ты видишь шесть! — закричал Пухарчук. — А надкушенное место почему не считаешь? Здесь две булки умещаются!

— А может, там и не было ничего? — нахальным голосом заявил я. — Мне столько съесть не под силу, может, ты ночью специально отгрызал от моего противного бутерброда, чтобы мне меньше досталось.

Пухарчук захлопал глазами от такого нахальства.

— Ладно, — сказал я, видя, что он сейчас очнется. — Согласен на полбулки.

— На две! — завопил Пухарчук.

— Булка! — твердо сказал я. — И ни крошки больше!

— Ладненько! — угрожающе пропищал Пухарчук. — Ладненько, пусть будет булка.

И тут до меня дошло, какой я дурак. Отвоевал булку, которая стоит шесть копеек, а то, что впереди варенье, на которое, как я подозревал, он взвинтит цену, масло деревенское, черт знает сколько оно стоит, сыр, колбаса…

— Итого: семь булок по шесть копеек, — подсчитывал зловеще Пухарчук, всем своим видом показывая, какую он делает мне огромную уступку. Будет сорок две копейки. А ручной труд? Это же не хлебозавод! — подскочил с загоревшимися глазками он. — А тесто какое?! Туда кладут и яйца, и масло, и…

— И скармливают таким дуракам, как я, — продолжил я его мысль. — В общем, ты можешь перечислять что хочешь, но на это безвкусное тесто и труд Софьи Михайловны… кидаю семь, ну ладно, восемь копеек… Итого: за булку я тебе должен пятьдесят копеек.

— Одно яйцо стоит десять копеек! — взвыл от такой несправедливости Женек.

— А сколько ты хочешь?

— Восемьдесят!

— А вот этого ты не видел? — показал я ему кое-что.

— Твоя Софья Михайловна случайно не шеф-поваром в «Метрополе» работает? Такую дрянь слепила…

— Ладненько, — мстительно оборвал меня Пухарчук. — Твоя цена?

— Могу набросить еще две копейки! И не больше.

— Хорошо… А вчера: «Какая булочка! Какая булочка!» — пытался вывести меня из терпения Пухарчук. — Я тебе это припомню. Пусть будет пятьдесят две копейки, — записал он в блокнотик. — А масло деревенское во сколько ты тогда оценишь, ведь оно же не из магазина?

— А в деревне сейчас тоже натурального масла нет, — огрызнулся я. — Коров неизвестно чем кормят, лугов не осталось, коровы сена никогда не видели, так что никакой разницы не вижу.

— Как лугов не осталось?! — закричал Пухарчук. — Сам же говорил, что такого масла не ел?

— Говорил. Лучше ел, а хуже нет. Ты посмотри, какое оно желтое, твоя дежурная думала его выбросить, а потом решила скормить тебе.

— Что ты врешь! Желтое самое вкусное!

— Желтое самое противное!

— А что же ты ел тогда, если оно противное?

— Назло тебе!

— Ладненько, — сморщился Пухарчук. — Пусть будет как в магазине. Согласен?

От этого факта я уйти никуда не мог, ясное дело хуже просто не бывает.

— Мы с тобой съели килограмм, — считал Пухарчук.

— Килограмм пополам… рубль семьдесят и пять копеек. Согласен?

— Килограмма не было! — заявил я. — Грамм триста.

— Что?!

После бурных прений сошлись, что масло обошлось мне в девяносто пять копеек, а варенье — в один рубль пятьдесят.

— А теперь — сыр! — сделал ударение Пухарчук на слове «сыр» и повторил его со значением: — Сыр!

— Да — сыр! — собезьянничал я. — Сыр! Сыр! Сыр! и к тому же ворованный с сырзавода! А если я кому-нибудь сообщу, что ты скупаешь ворованное, можешь распрощаться с филармонией, здесь такие воришки не нужны…

Я был зол. Пухарчук не ожидал от меня такой подлянки.

— Я не скупаю ворованного, мне его подарили, — пробормотал он растерянно.

— Это еще хуже, ты знал и молчал, за это знаешь, что бывает?

И тут передо мной отчетливо всплыла мерзкая рожа, которая ухмылялась сквозь прогнившие зубы и цедила:

— За козла-хозяина! Чтоб ему с насеста не слезать!

Меня всего передернуло, надо же такому привидеться.

— Про сыр мы потом поговорим, — ответил дребезжащим голосом Пухарчук. — А колбаса? — закричал он со слезами на глазах. — Сейчас скажешь, что пересохла?

Про колбасу я что-то ничего не мог придумать. Женек бегал по комнате, торжествуя победу. Сейчас он отыграется, колбаса была самой дорогой составной частью этого жуткого бутерброда «а ля Пухарчук».

— Ну? — то и дело поглядывал на меня Пухарчук. — Ну? Это я еще по-дружески, по магазинной цене уступил, а у частника знаешь, сколько стоит?

— Частники сухую колбасу на огородах не выращивают, — старался я сохранить спокойствие и как-нибудь выкрутиться из этого положения.

И, главное, улика была налицо. Пухарчук оторвал от глянцевой поверхности сыра шпалу и положил ее передо мной. Она весила даже больше, чем полкилограмма.

— Черт с тобой, — сдался я. — Давай счет.

Пухарчук с радостным визгом выложил мне информацию:

— Булка — пятьдесят две копейки, масло — девяносто нить, варенье — один рубль пятьдесят копеек, сыр… — тут он запнулся и посмотрел на меня.

— Ворованный, — презрительно сказал я. — За это у нас сам знаешь…

И опять, словно наваждение, появилась перед глазами гнусная рожа.

— Ша! Не гони, баклан! — увидел я на уровне глаз два растопыренных пальца.

— Итого… — донесся до меня голос моего бывшего друга. — С тебя девять рублей девяносто семь копеек. Я сейчас еще три копеечки займу, и ты мне будешь должен ровно десять рублей. И вот здесь распишись.

Он ткнул мне в нос блокнотик, где я с удивлением увидел расчерченные графы, в которых стояли имена Пети, Коли, Левшина, и теперь рядом с ними появилось мое.

— Петя, — читал я вслух. — Два рубля пять копеек, Коля — пятнадцать копеек, Левшин…

Напротив Левшина сначала стояло пятьдесят копеек, потом это было вычеркнуто и исправлено на один рубль. Напротив моей фамилии тоже были вычеркнуты пятьдесят копеек и сейчас громоздилась жирная цифра — десять.

— Это что же? — грозно спросил я его. — Ты тоже долговую яму открыл? Под Закулисного работаешь?

— При чем здесь Закулисный? — покраснел он. — В долг даешь, а попробуй все запомни.

— В общем, так, — поднялся я. — Во сколько мне обошелся твой бутерброд?

— Семь рублей девяносто семь копеек, — тут же выстрелил Пухарчук. — Три копеечки я тебе занимаю, будет восемь рублей, два рубля коньяк — итого: за тобой должок десять рублей.

— Короче! — командирским голосом произнес я. — Плачу тебе только за коньяк и за то, что съел. Мы насчитали всего семь булок. Я съел одну, вот за это тебе и плачу, то есть один рубль и… тринадцать копеек, — подсчитал я на бумажке. — Плюс коньяк два рубля. Твоя дружба мне будет стоить всего три рубля тринадцать копеек. А оставшийся бутерброд «а ля Пухарчук» можешь засунуть себе… Теперь иди и жалуйся Закулисному.

— Мы так не договаривались! — Женек задергал головой, сморщил носик… — Ты его уже надкусил!

— Вот за это тебе и плачу!

— Так нечестно! — показались слезы на его глазах. Куда я его теперь дену? Ну хочешь, без колбасы за пятерочку?

— Я на тебя буду жаловаться, — сказал я. — За то, что ты позоришь Куралесинскую филармонию, вымогаешь продукты и спекулируешь ими. Ты позоришь высокое звание артиста! Сейчас пойду и расскажу все Закулисному.

Я пустил пробный шар и увидел, как перепугался Пухарчук.

— Уже и шуток не понимаешь! — закричал он очень грустно и слишком звонко. — За кого ты меня принимаешь?

— Если честно… то теперь я даже не знаю, за кого тебя принимать. Скорее всего за морозоустойчивого жлоба.

Когда я зашел с завернутым бутербродом к себе в номер, Левшин брился в ванной. Увидев меня, он чуть не порезался.

— Ты это, правда, не нарочно? — спросил он меня, показывая на лоб.

Я посмотрел в зеркало и увидел там ярко-оранжевый рог.

— Можешь считать, — ехидно улыбнулся Витюшка, — что билеты ты сегодня все раскидал. С таким набалдашником можно сделать заделку, не выходя из номера. Рогоносец, — хмыкнул он.

Витюшка приводил себя в хорошее настроение. Я несколько раз спросил у него, что произошло у них вчера, но Левшин, словно не замечая моего вопроса, пытался уйти от реальности в свой привычный мир иллюзий и веселья.

— Ну давай, что у тебя? — развернул он мой обед. — Вот это да! — покачал Витюшка головой. — Вкусно!

— Еще бы, — улыбнулся я и рассказал, во сколько мне чуть не обошелся этот бутерброд.

— Лилипута пупок испортил, — помрачнел Левшин. — И ты таким станешь, особенно не волнуйся… Знаешь, каким классным парнем Пухарчук был, мне всегда деньги занимал, а теперь во всем подражает Закулисному и боится его, боится, чтобы замену не нашли. Это хорошо, Закулисный такой болван, ему до фени, главное, башли идут, а другой давно бы разогнал такого лилипутика, который уже больше самого руководителя. Вот ты мне скажи, где ты такого лилипута видел, как у нас? — Я их вообще не видел.

— Еще увидишь, — махнул рукой Левшин. — Я почти все коллективы маленьких знаю, всех перевидел, но такого, как наш… Разве это лилипут? Он скоро вместо Закулисного с Иркой будет спать!

— Ты знаешь, — сказал я, — а с Иркой неплохо было б… Хоть она и сука, но что-то в ней есть.

Я поскромничал, сказав «что-то». Опять вспомнилось ее гибкое сильное тело и длиннющие ноги в черно-синих чулках. Левшин мерзко выругался.

— Она не сука, она тварь! — подпрыгнули злобно у него усы. — Когда Ирка в овощном работала, ее последний грузчик обходил, ее в карты разыгрывали: кому с ней в подвал за проигрыш идти. Если б не Закулисный, болван, она так бы в подвале и сгнила!

— Круто ты про нее, — засомневался я, хотя по опыту знал, что, как бы ни врал Витюшка, в его словах всегда была доля правды.

— Я… круто? — воскликнул Левшин, облизывая спелые губы. — Да любая моя крошка лучше и честнее этой твари! — смачно давил он на последнее слово. — Ну кто она была? Ну… я даже ее по-другому назвать не могу, а сейчас нас за людей не считает! Витя! — передразнил он Ирку. — Во сколько вы вышли из гостиницы? Чтоб это было в последний раз! — разбушевался Левшин. — Да кто она такая, чтобы мне это выговаривать?! Ей какое дело! А пупок ублажает… Она же его, дурака, сожрет и сама будет «Мойдодыром» заправлять!

— Не понял?…

— Да ну их всех к черту! — схватил он папку, давая понять, что разговор на эту тему исчерпан.

Левшин закончил завтрак и вытер губы моим полотенцем. Он был без комплексов и плевать хотел на условности. Я ему это прощал, потому что сам был не прочь вытереть ноги его полотенцем.

— Левшин, — сказал я. — Меня мучает один вопрос. Я ведь даже не видел наш «Мойдодыр», а хожу на заделку.

— Да… — ухмыльнулся Витюшка. — Лучше б ты его никогда не видел. Я три месяца работал администратором и даже в упор не знал, что творится на сцене.

— Но если будут расспрашивать подробности?

Ты администратор, ты должен выкрутиться из любого положения. Говори, что это профессиональный секрет, пускай придут и сами посмотрят, догадаются.

Он хотел что-то еще добавить, но в дверях появился Видов.

— Чудовище! — зашипел на него Витюшка. — Ну и что ты теперь мне предлагаешь? Она это так не оставит. Что, мне действительно придется жениться на этом старом мухоморе?

Коля невесело рассмеялся.

— Левшин, я бы на твоем месте не раздумывал. Скажи спасибо, что я еще колбасу вернул, а то бы сейчас в изоляторе сидели.

— Как вспомню, как ты перепугался старушек, — скривился Витюшка, передразнивая Видова. — Товарищи, простите, у меня двое детей, мы больше не будем, я вас обманул и еще, дурак, колбасу вернул.

— А я как вспомню, — передразнил Видов Левшина.

— Как ты… Люд очка, ну можно в щечку… ну в щечку — и все… Ха-ха-ха! — загоготал он. — Прокурора по особо важным делам!

— Ни-и черта себе старушки! — рассмеялся я, представив рожу Левшина, когда он узнал об этом.

— Ну и чему ты радуешься, лох? — свирепо отозвался Витюшка, наскакивая на Колю. — Я же обещал на ней жениться! Если б я хоть на секунду мог представить, с кем ты меня познакомил! Девочки… — просюсюкал Левшин, вспоминая, наверно, как распускал хвост Видов.

— За наше случайное знакомство! Да эта девочка раз плюнет просто так, и ты на урановых рудниках с тележкой никогда не расстанешься! Что мне-то делать? А если она захочет и вправду за меня замуж выйти?

В дверь постучали.

— Да! — заорал Левшин.

— Вам это просили передать из триста одиннадцатого номера девочки, — сказала горничная, ставя на стол огромную тарелку с дымившейся яичницей и поджаренными кусочками колбасы. — И еще просили передать, что вы им очень понравились и они всегда будут рады видеть вас на Петровке…

Горничная мило улыбнулась, положила каждому по вилке, рядышком постелила салфетки и вышла.

— Всегда будут рады видеть на Петровке… — задумчиво проговорил Левшин. — Это что, намек?… или я действительно понравился? А Людочка — прелесть…

— Старушки молодцы! — схватился за вилку Коля. — Какая яичница!

Не успел он отковырнуть глазунью, как в комнату влетел недоуменный Пухарчук с надрезанной котелкой колбасы. Он достал из кармана свернутый листок бумаги и прочитал:

— Желаем творческих успехов, девочки из триста одиннадцатого номера…

Все уставились на Женька.

— При чем здесь ты? — грозно сказал Левшин, внимательно посматривая на колбасу. — Слава Богу, уехали. Старушки все перепутали, давай сюда колбасу. Это они мне передали!

Женек начал морщить носик и, наверно, ужасно жалел, что пришел к нам за информацией. Он ушел таким же недоуменным, каким появился, с единственной разницей, что котелка колбасы уменьшилась ровно наполовину.

Мы расправились с чертовски вкусной яичницей и бросились с Витюшкой на заделку.

Администратор я или нет? На этот вопрос я должен, был ответить себе ровно через полчаса, как только несчастные дети уткнутся в буквари. Пока они едят манную кашу и запивают ее обезжиренным молоком, а у их родителей еще не повытягивались носы, чтобы с криком: «Ни-и черта себе!» отдать рубль на невероятное зрелище. — Ну, Евгешка, давай! — рванул я дверь, едва только прозвенел звонок на урок. — Завуч где находится? — спросил я первого попавшегося двоечника.

В том, что он был двоечником, я даже не сомневался, он был копейка в копейку моим отражением в юности, такой же наглец и негодяй.

— Пошел ты… — бросил он мне через плечо и тут же схлопотал от меня могучий пинок.

— На втором этаже, семнадцатый кабинет, если хочешь, могу проводить! Ты чего куришь?

— Пошел ты, — небрежно посмотрел я на него и побежал к завучу.

В кабинете № 17 страдала женщина с белоснежными роскошными плечами.

Безумная жажда по интеллектуальному другу не просто читалась в ее глазах, каждое слово было наполнено таинством и ожиданием.

— Вы артист? — засветились ее голубоватые с поволокой глаза. — Скажите, вы верите в чистую любовь?

— Платон, — прошептал я, — не мой дедушка. Не знаю. Урок давно начался, а я еще не приступал к заделке.

— Сцена, — мечтательно произнесла женщина. — Я ведь тоже была совсем молодой, — смотрела она в окно своими голубоватыми глазами на молодую конопатую осень. — Как я мечтала о сцене…

Я не понимал, откуда столько откровений, но почему-то вспомнились слова Левшина: «Если уж это чудовище Петя встал на довольствие, то о чем думаешь ты?»

Женщина лет тридцати пяти сидела в вязаном пурпурном платье с открытыми плечами и поигрывала носком вишневой туфельки. Она была вся там, на задворках своей молодости, и в больших искрящихся глазах было непонимание: когда же все пролетело и неужели ничего не вернешь… Она забыла обо мне и лишь теребила выбившийся белокурый локон.

— Простите, — вторгся я в прошлое и оборвал паутину воспоминаний. — Мне бы очень хотелось пригласить вашу школу на спектакль, конечно, в первую очередь вас…

Завуч вспыхнула, румянец разлился по ее бледным матовым щекам, рука метнулась в сумочку за платочком.

Я рассказал ей о нашем удивительном театре, который еще сам в глаза не видел.

Она слушала с широко раскрытыми глазами, но когда я добрался до Женька, женщина опять схватилась за платочек и прошептала:

— Какой ужас. Бедненькие лилипутики…

И вдруг, прижав руки к лицу, заплакала.

— И они на всю жизнь такими останутся? — простонала она.

Я никак не ожидал такого вопроса. Женщина плакала, а от моего хорошего настроения не осталось и следа.

— Неужели ничего нельзя сделать? — чуть подалась она ко мне.

— Медицина бессильна, — вздохнул я, втягивая горьковатый запах ее духов.

До безумия захотелось сделать что-нибудь приятное этой женщине.

— Бессильна… — прошептала в отчаянии завуч, медленно отстраняясь от меня. — Какая жестокость…

Она давила мою веру в себя как в администратора, и я живо представил Витюшку, который сейчас бегает по школам, наводя ужас на преподавателей и учеников своим хорошим настроением, начисто срывая уроки… Единственное, что успел сделать я, — это расстроить завуча, будто был виноват во всех несчастьях лилипутов.

Женщина в пурпурном вязаном платье взглянула на меня с отвращением.

— И вы ходите по школам и рекламируете несчастье? — воскликнула она гневным голосом. — Как вам не

стыдно?! Разве дети могут увидеть в них артистов?

«Неужели я такой болван? Да, она права, но почему я снова должен остаться без работы? Разве от меня что-нибудь зависит?»

Мысли цеплялись одна за другую, и тогда я прошептал: — Я вас люблю.

Но она этого не слышала. Женщина смотрела через, поволоку голубоватыми глазами на рыжую юность осени. Она страдала.

— У меня отличное настроение! — каркнул я, выскочив из школы.

Захотелось спрятать куда-нибудь свою бестолковую головенку — и ничего не слышать, и ничего не видеть, и ничего…

«Прыг — и полетел! — вспомнил я восхищенную физиономию Левшина. — Как у него все просто… прыг… прыг — и раскидал билеты, а здесь…»

Неожиданно передо мной выросла школа № 1.

— Так! — прорычал я. — Сейчас разорву эту школу! Ну, сейчас я устрою!

Невысокую, пухленькую, с восторженными черными глазками завуча-организатора я нашел на втором этаже.

— Неужели из самой Куралесинской филармонии! — тут же вскочила она, когда я представился. — Меня зовут Мила Африкановна. Давно, давно у нас никто не был!

Начало было многообещающим. Кажется, здесь я не пролечу.

— Ах! — захлопала она в ладоши, как маленькая девочка. — Лилипутики! Как интересно! Мы обязательно пойдем смотреть. Так, давайте тысячу билетов!

Я чуть не грохнулся от неожиданности на пол.

— Мы всей школой пойдем! — затараторила Мила Африкановна. — Ваш удивительный «Мойдодыр» будет интересен даже для старших классов! Подумать только, увидеть «черный кабинет» самого Станиславского! Какой же он все-таки талант! Нет больше таких людей… А сколько он мог сделать еще таких кабинетов! Не научились, не научились мы беречь таланты, не научились… — полезла она в сумочку за платочком.

Не хватало, чтобы и эта завуч разревелась. Что-то не получается у меня веселой заделки, как у Витюшки, будто я не администратор, а председатель похоронной службы.

— Знаете, мне бы хотелось самому рассказать о нашем удивительном театре детям и вам облегчить работу. Поэтому, с вашего разрешения, я пройдусь по классам, сделаю маленькое объявление и отдам билеты классным руководителям. Скажите, шестнадцатое сентября вас устроит?

— Да, конечно!

«Ну, Евгешка, давай!» — подбодрил я сам себя, когда мы остановились возле класса, на двери которого висела табличка 1 «А».

Завуч поздоровалась с пожилой преподавательницей и усадила на место вскочившие белые бантики и растрепанные чубчики.

— Дети, — строго сказала она. — Послушайте маленькое объявление. В классе повисла гробовая тишина. «Сейчас бы им рассказать что-нибудь страшное, — подумал я. — Чтоб поплакали вместе с завучем… У меня это лучше получается, чем насмешить.»

Дети сложили руки на партах и уставились в тревожном ожидании на дядю: что же умного он сейчас скажет.

— Здравствуйте, ребята, — сказал я и не услышал своего голоса. Первоклассники тут же вскочили. — Сидите, сидите! — с ужасом замахал я на них руками. Бантики и чубчики с готовностью уселись в ожидании очередной команды. — К вам в гости приехали… -прокашлялся я, — артисты…

Но только я сказал «артисты», как какая-то малышка громко протянула вслед за мной:

— Ах! Артисты!

Это меня очень подбодрило, и я погнал дальше:

— Артисты Куралесинской филармонии! Они привезли для вас… сказочное… любите сказки?

— Да! — протянул класс.

— Иллюзионное, — со значением поболтал я перед собой кистями рук, словно собираясь показать фокус. — Ну, иллюзионное, вы знаете, что это такое… фокусы, исчезновения, превращения, эстрадно-фантастическое представление… «Мойдодыр»!

— Ах! — пронеслось по классу.

— Это необычный «Мойдодыр». Все представление поставлено по принципу «черный кабинет» Станиславского, — посмотрел я со значением в сторону учительницы, которая тоже со значением кивнула мне головой, мол, я хорошо понимаю, как это необходимо знать первоклашкам. — Ну… что это такое… «черный кабинет»? — задал я вопрос и тут же поспешил ответить на него сам: — Помните, наверно, сказку: «Одеяло улетело, убежала простыня, и подушка, как лягушка, — махал я руками в ^воздухе, предполагая, что именно так все и происходит на сцене, — ускакала от меня!»

Учительница громко рассмеялась, и тут же за ней захохотал весь класс.

— Вот, как в сказке, так у нас будет и на сцене! — довольный успехом, воскликнул я. — На фоне черного бархата все предметы, которые находятся на сцене, будут кружиться, вертеться, светиться в абсолютной темноте… это принцип «холодного свечения» — последний закон физики, — опять повернулся я к учительнице, которая тут же сделала строгое лицо, давая понять, что вполне понимает важность сказанного как для себя, так и для своих учеников. — И даже сам маленький… — тут я вспомнил про Пухарчука, которого совсем забыл представить детям. А знаете, кто у нас играет грязнулю?

— Нет! — проорал класс.

— В главной роли у нас… лилипутик, во-о-т такой маленький, — опустил я руку к колену, как это делал Лев-тин. — А кто знает, что наш маленький-маленький лилипутик будет делать на сцене? — просюсюкал я, невольно вспоминая Женька, который был, наверно, больше завуча-организатора.

— Бегать! — выкрикнул кто-то из самых смелых.

— Играть!

— Прыгать!

— Нет, дети, — улыбнулся я, счастливый, что у меня все так хорошо складывается. — Наш маленький лилипутик будет перед вами… ЛЕТАТЬ! Прямо вот так — прыг! Прыг! И полетел! — замахал я руками. — Без всяких веревочек, лесочек, ниточек, проволочек…

— Ой, проволочек… — хихикала Мила Африкановна. — Да как же это?

— Это феерия светящихся красок, — непонятно к чему шлепнул я фразу, которую с таким значением произнес Левшин. — Кто хочет пойти, поднимите руки?

Частокол рук тут же вырос перед глазами.

— А мама с папой дадут вам денежку? — спросил я слащавым голосом. — У нас дорогие билеты, потому что это единственный в Советском Союзе «черный театр» лилипутов, и билетик у нас стоит один рублик.

— Дадут, дадут! — закричали дети.

— Как дорого! — ахнула учительница. — Может, подешевле?

— Ну что вы, Клавдия Сергеевна! — вскричала завуч. — Не часто к нам приезжают такие артисты, ведь это же «черный кабинет» самого Станиславского!

— Сколько вам оставить билетов? — спросил я уже деловым тоном.

— Все пойдут? — строго посмотрела учительница на класс.

— Все! — задребезжали стекла.

Я распрощался с классом, который вместе с учительницей, как на параде, проскандировал:

— Спасибо!

Мы с завучем вышли, и за урок пробежали все начальные классы. В моем блокноте появились первые записи. На час дня я раздал 350 билетов. Успех был полнейший.

— Остальные пионерские классы, — сказала завуч, — учатся во второй смене. Хотите, я им сама раздам?

— Нет. У меня свой стиль работы.

— А может, вы старшеклассников пригласите? Им тоже интересно будет… они как раз учатся в первую смену, для них можно сделать отдельный спектакль.

Меня вполне устраивало предложение Милы Африкаковны. Завуч подвела к очередному классу.

— Здесь у нас учатся спортивные ребята, — с гордостью сказала она. — 10 «Б». Мальчики специализируются в секции бокса, а девочки занимаются спортивной гимнастикой. Между прочим, это и самый успевающий, и дисциплинированный класс.

«Если будут бить, — подумал я про мальчиков, — то со знанием дела».

— Здравствуйте, ребятки! — по инерции было пропел я, когда мы вошли с завучем в класс.

Ребятки были головы на две выше меня. Они, ухмыляясь, поднялись для приветствия и также развязно уселись за парты, выставив напоказ разбитые кулачищи,

«Может, не надо их приглашать?» — едва успел я подумать, как Мила Африкановна воскликнула:

— Ребята, внимательно послушайте, что вам сейчас скажет товарищ артист из Куралесинской филармонии Прошу вас, — кивнула она мне.

«Здесь надо что-то другое говорить. Но что?»

— Любите спектакли? — спросил я, пытаясь наладите контакт с классом.

Школяры дружно и презрительно промолчали.

— А вы прямой слева давно не пропускали? — вдруг раздался хриплый голос с задней парты.

— Семенов! — тут же одернула завуч. — Здесь тебе не ринг, здесь искусство! Прошу вас, — улыбнулась она мне.

— А ринг — это тоже искусство! — снова брякнул Семенов.

Я посмотрел на этого малого, на его расплющенный нос — и почему-то понял, что наша встреча будет не последней. Если честно, то я бы удрал из этого класса, но на меня смотрели внимательные глаза представителей спортивной гимнастики, отступать было некуда.

— Так вот, товарищи старшеклассники, — решился я. — Куралесинская филармония хочет показать вам не простое представление. Это единственный в мире «черный театр» лилипутов.

— Так уж и в мире? — ухмыльнулся сосед Семенова, вообще безносый тип.

«Черт с вами, — подумал я. — Брякнул так брякнул, Будем надеяться, что такую кухню вы еще не видели».

— Существует еще один театр, на Западе, — начал я врать напропалую, надеясь исключительно на авось. — Но у них принципиальная разница с нашим «черным» театром Станиславского, — сказал я таким тоном, что даже Семенов промолчал. — Так вот, у них все представление поставлено по принципу игры теней…

— Как это? — загудел класс.

— Ну-у… игра теней… — протянул я, даже приблизительно не представляя, что это такое. — Игра теней…

это совсем не то, что наш кабинет, где вся сцена из черного бархата, где происходит иллюзия летающих предметов, феерия светящихся красок и летающих лилипутиков.

— И лилипутиков?! — заорал класс, полностью забыв про свою спортивную дисциплину. — А как же они летают?

— Летают они у нас без ниточек и веревочек!

Еще я хотел рассказать им о принципе «холодного свечения», но вовремя сообразил, что эти ребятки, с кулаками не меньше моей головы, могут подумать, будто учитель физики зажал от них этот последний закон, и мало ли чем это все кончится.

— Идем! — заорали спортсмены. — Давай билеты!

— Но билеты у нас дорогие! — пропел я эту фразу голосом лисички из моего далекого рыжего детства. -

Мама с папой дадут вам денежку?

— Идем! — ревел класс. — Сколько билет стоит? Рублей десять? Пятнадцать?

— Рублик… — выдавил я растерянно.

— Ха-ха-ха! — рассмеялись спортсмены. — Всего-то! Мама с папой… умора!

Две секунды — и меня чуть не смели вместе с завучем. Тридцать пять билетов как не бывало, зато в кармане теперь лежало тридцать пять рублей. Под шумные аплодисменты мы вместе с завучем вышли.

— Вы настоящий артист! — воскликнула Мила Африкановна. — Мы их в ТЮЗ не можем вывести, а вы раз, два — и готово! Потрясающе!

— Да, — скромно потупился я. — Почти десять месяцев на гастролях, устаешь, конечно, но без искусства уже не могу жить, это моя судьба, если даже хотите — призвание… иногда хочется бросить эту административную работу и вновь уйти на сцену, ведь только там, на сцене, можно до конца почувствовать себя артистом.

— Ах! — захлопала глазами завуч. — А вы что заканчивали? «Вот этого не надо! Без рук!» — Давайте сначала сделаем в классах объявления, а потом мы с вами поговорим, — ушел я в сторону от вопроса.

В других классах школяры были нищие, как помойные коты, но благодаря стараниям завуча разошлось триста билетов. Еще один спектакль был сделан…

Когда я вышел из школы, осень, щурясь, глядела на меня золотыми капризными глазами и разбрасывала звенящие листья мне под ноги.

«Заработало! Надо же… Не хуже Левшина…» Потом я достал кусок колбасы с булкой, уселся на скамейку и без всякого аппетита за два прикуса уничтожил бутерброд. Еще подумал, что если пообедаю, как все нормальные люди, то Закулисный не убьет меня, запишет рубль в долговую яму… поорет, конечно, но жить надо.

Я пошел и проел рубль. Затем купил самых дорогих сигарет. Точно кто-то тянул меня за руку: давай, давай купи еще, все равно не твои, скажешь, что потерял, или вообще ничего не говори, потом отдашь… как-нибудь выкрутишься.

Я бродил по магазинам, с восхищением поглядывая на отечественную продукцию. Все было не по карману и не по вкусу.

И вдруг! О, господи! В парфюмерии среди всевозможных дурацких пузырьков стоял французский одеколон! И всего-то пятнадцать рублей…

— Девушка! — завопил я. — Отдайте! Как он к вам попал? Я был в Париже, но такого не видел!

— Я здесь десять лет работаю и тоже его в первый раз нижу, — улыбнулась продавщица.

О, Франция! О, юность! О, осень! И еще я понял, что здесь витает Витюшкин дух. В следующей школе завуча не оказалось. «Если нет хозяйки, можно спросить разрешение у директора, — вспомнил я наставления Левшина. Этим ребятам все до фени, лишь бы не трогали. Спросил у хозяина разрешение — и полетел по классам. Если его и нет, то можно к пионервожатым обратиться. Эти ненормальные всегда помогут, им бы только шум в школе наделать, чтобы все видели, что они не сидят на месте. А когда никого нет, то беги сразу в классы, на свой страх и риск».

Я побежал к хозяину.

— На совещание уехал, — ответила секретарша. Я побежал к пионервожатым. Школяры сидели в пионерской комнате с кисточками и карандашами, склонясь над огромным листом ватмана, еще не решаясь его испортить. Какой-то вихрастый и худой пятиклассник стоял с горном и руке и прицеливался ногой в барабан. Атмосфера была творческой.

— Где пионервожатая? — поинтересовался я.

— …

— Куда вы ее дели? — закричал я.

— …

Тогда подошел к вихрастому и поднял его за ухо.

— Не трожь барабан! — прорычал я. — Если не хочешь, чтобы он оказался на твоей голове! Говори, что вы сделали с пионервожатой?

— А-а-тпусти-и у-у-хо! — завопил вихрастый. Пионеры с уважением побросали кисточки. Они что-то разом закричали, показывая руками в разные стороны.

— Тише! — скомандовал я. — По одному. Вот ты говори, куда делась пионервожатая.

— У нас нет пионервожатой, — ответила мне хрупкая девчонка со старческими большими глазами. — К нам никто не хочет идти работать, а вы не новый пионервожатый?

— Вот те раз, — уселся я на предложенный стул. — Вы очень скверные дети… поэтому к вам никто и не хочет идти работать, и я к вам не пойду.

— Мы не скверные, — ответил очкарик. — Просто пионервожатым платят мало, а требуют много.

— И директор ворюга! — пискнул вихрастый с алым ухом. — Школа третий год не ремонтировалась, а из родителей каждый год деньги на ремонт выбивают.

— У вас школа или воспитательная колония? — спросил я, крайне озадаченный такой откровенностью пионеров. — А если я из милиции?

— Мы уже обращались в милицию, — печально вздохнула девочка в бантах со старческими большими глазами, видимо, бывшая у них за командира. — Они нас за детей считают и не хотят с нами серьезно разговаривать. Мы, сейчас факты собираем.

— Что-то вроде следопытов-кляузников, — понимающе кивнул я головой. — У вас же родители есть, чего они-то не занимаются этим?

— Родители боятся, чтобы нас директор не загрыз, — ответила девчонка и, чуть подумав, добавила: — Генетический страх… надеюсь… — встряхнула она бантами, — вы меня понимаете? А мы его не боимся, правда за нами! У нашего актива и девиз есть.

Она посмотрела на актив и взмахнула худенькой ручкой:

— Если не мы, так кто же?! — закричали активисты

«Чего это делается? — со страхом подумалось мне. Я таким не был, а эти скрепки даже директора за человека не считают, для них он ворюга и все, говорить не боятся. Они же его посадят, когда подрастут».

— Ну а завуч-организатор у вас где? — спросил я.

— Елена Сергеевна уволилась, — последовал ответ. За ней директор ухаживал, а она его терпеть не может.

— Кто ж вами тогда занимается?! — вскричал я. — У вас что здесь, анархия?!

— У нас штаб есть, — солидно произнес очкарик. — Мы сами занимаемся школой. — Я заместитель, а она, — показал он рукой на девчонку в бантах, — председатель штаба.

— Штаб?! — взвизгнул он вдруг пронзительно.

— Шкипер!!! — оглушили меня пионеры.

— Наш девиз? — закричала председатель штаба.

— Так держать!!! — задрожала школа.

Я почему— то вспомнил армию. Точно так же выводил нас старшина в пятидесятиградусный мороз на плац и заставлял орать до тех пор, пока у нас не отклеивались уши, а его красно-пунцовый нос не превращался в белоснежно-нежный.

— Все это хорошо, — сказал я. — А как у вас проходят организационные мероприятия? Предположим, поход в кино, в театры? Я вот, например, артист, и мы привезли для вас фантастическое представление.

— Штаб! — строго посмотрела на меня председатель, потом взглянула на подчиненных. — Линейку!

Активисты тут же повылетали из пионерской комнаты.

— Вас как зовут? — строго спросила меня девчонка с бантами, когда мы остались одни.

— Евгеша, — как-то сробел я.

— Так нельзя, я вас должна представить по отчеству, меня можете просто называть Марина Жукова.

— Не надо по отчеству, — прокашлялся я. — А простите, Марина Жукова, что это за линейка, может быть, как-нибудь по-другому?

Председатель посмотрела на свои крохотные часики и сказала:

— Сейчас прозвенит звонок, и все пионерские классы соберутся на внеочередную линейку. Вы выступите. А вот звонок! — воскликнула она. — Ждите здесь, за вами придут.

«Что они тут вытворяют? — подумал я с волнением. — Какая линейка? Они что, спятили? Не хватало еще, чтобы меня в почетные пионеры приняли…»

В комнату зашли двое пионеров в пилотках, видимо, из рядовых и отсалютовали:

— Товарищ артист, линейка построена!

Я спустился с ними на второй этаж — и меня тут же оглушил барабанный бой. Пионеры стояли правильным прямоугольником, как римские легионеры, вместе со своими классными руководителями. Не хватало только коротких мечей и щитов. Я посмотрел на лица преподавателей и что-то большого энтузиазма не заметил. Скорее всего, они сами не понимали, что творится вокруг, и выглядели несколько запуганными. Меня поставили в центре, и под барабанный бой я принял рапорт от Марины Жуковой.

«Чем же это все кончится? Левшин мне о линейках ничего не говорил».

— Товарищи! — гаркнул я, как генерал на параде. — Товарищи!

Лица пионеров были торжественны и строги, словно они ждали от меня доклада о бедственном положении аборигенов в Австралии.

— Погромче! — раздалось с дальних шеренг.

— Товарищи школьники! — завопил я, чтоб всем было слышно. — К вам в гости приехали артисты Куралесинской филармонии.

Марина Жукова посмотрела на всех грозным взглядом и захлопала в ладоши. За ней зааплодировали всё остальные.

«Черт побери, — вспотел я. — Как митинг на бастующем заводе».

— Мы привезли для вас иллюзионное, эстрадное, фантастическое представление «Мойдодыр»! — гробовым голосом проорал я.

Легионеры с каменными лицами принялись аплодировать. Я хотел улыбнуться, чтобы, как всегда, игриво рассказать им о летающем Женьке, о веревочках, лесочках, о самом последнем законе физики, но вместо улыбки у меня на физиономии показалось хищное выражение оскаливающегося тигра. На строгих лицах пионеров начал появляться испуг, когда я страшным голосом прорычал им о «черном кабинете» и о единственном в мире театре мерных лилипутов. Теперь они уже не аплодировали, а лишь теснее жались к учителям, которые, обхватив их руками, со страхом и вызовом смотрели на меня. Свой ужасный рассказ я закончил истеричным воплем:

— Вот такой интересный спектакль мы и хотим показать вашей школе!

Тут я перевел дух и посмотрел на раздавленных пионеров. Марина Жукова стояла рядом со мной, тряслась от страха, и ее дрожь передавалась мне.

— А билеты у нас стоят рубль! — прокричал я напоследок, добивая легионеров до конца. — Кто хочет пойти, поднимите руку?!

Желающих умереть от страха не оказывалось. Я ушел без аплодисментов и барабанного боя.

«Что происходит в этой школе? Почему мальчики не носят бороды, а девочек не ждут у входа служебные машины? — ведь я таким не был, — еще подумалось мне. — А каким был? Не помню… наверно, никаким».

Когда я наконец попал в гостиницу, Витюшка лежал на кровати, не раздеваясь, положив папку под голову. Это была его многолетняя привычка — набираться сил перед ночными деяньями. Я закрыл дверь, откусил кусок колбасы, беспризорно валявшейся на подоконнике, и тоже завалился спать. До семи была еще уйма времени.

Ирка сидела у Елены Дмитриевны в номере, и та поила ее кофе.

— Ирочка, если б ты только знала, — поставив чашечку на стол, поправив кончиками пальцев пышную прическу, восхищенным голосом пропела Елена Дмитриевна, — как готовил кофе покойный Федор Иванович. Ах! Как он готовил! Какой это был человек, сколько души он вложил в свой «Мойдодыр»!

— Да… — выгнула спину Ирка. — Наш «Мойдодыр» — просто чудо! И как он мог все это придумать?

— С каким трудом нам тогда все доставалось, -покачала головой Елена Дмитриевна, встряхнув благородной сединой, словно отбросив ворох воспоминаний, и вибрирующим нежным голосом продолжила: — Только такой человек, как Федор Иванович, мог устоять перед недоброжелателями. Мы с ним познакомились, когда off сделал свое первое иллюзионное представление на черном бархате. Федор Иванович взял за основу роман Уэллса и поставил на сцене «Человека-невидимку». Ирочка… ах, как нас тогда принимали! И сколько нам пришлось выстрадать, когда «Невидимку» запретили… Для искусства! — подняла она пальчик, — это была невосполнимая потеря!

— Но неужели нельзя вернуть «Невидимку»? — привычно удивилась Ирка.

— Можно, — скорбно вздохнула Елена Дмитриевна, — но ведь ты же знаешь — Володя больной человек. Он так похож на своего отца. Если бы только не пил! Федор, Иванович даже на свой день рождения не позволял себе выпить и рюмки. Конечно, Ирочка, — хихикнула она, — это между нами, он был очень… — Закулисная чуть помолчала и, найдя нужное слово, продолжила: — практичный человек. Он знал: на «черный день» нужно обязательно что-то оставить детям, — вцепилась она вдруг в загоревшиеся Иркины глаза, но тут же отвела взгляд и взяла чашечку с кофе. — Как Федор Иванович любил свой «Мойдодыр», — сделала Закулисная глоточек. — Как он его совершенствовал. Это сейчас у крокодила Гены маска из папье-маше, а раньше и Мойдодыр, и Гена выходили в громоздких фанерных ящиках, одного реквизита у нас было сорок чемоданов.

— И на сцене артистов было больше, — подсказала Ирка.

— Да-да… Помню, тогда у нас девочка-лилипуточка была… добренькая такая… и ты представляешь, Ирочка, чего ей не хватало? Взяла и повесилась в гостинице… Главное, угораздило же — прямо на гастролях! Сколько мы тогда вынесли с Федором Ивановичем… Хотели даже «Мойдодыр» запретить!

— Страшная история, — прошептала сочувственно Ирка.

— Ирочка! Какой бы это был удар по искусству! — ужаснулась Закулисная. — Я даже представить себе не могу…

— Да-да…

— Раньше, — упивалась Едена Дмитриевна воспоминаниями, — мы работали по десять копеек и еле-еле делали норму… А какая у нас сейчас реклама! Ирочка, мы же одни, ты только представь себе, одни… работаем по таким дорогим билетам! — с гордостью воскликнула она.

— Ах, если б это видел Федор Иванович! Мы пробиваем дорогу другим артистам, чтобы им было легче работать. Это благородная миссия. Когда другие будут работать по рублю, мы будем уже работать по два. Искусство никогда нельзя обесценивать, оно всегда должно стоить… и стоить дорого!

— Как вы правы, Елена Дмитриевна, — восхищенно сказала Ирка. — Искусство… я прямо не знаю, как выразить мои чувства, я так рада, что играю для ребятишек, я так полюбила свой… — осеклась она, но тут же поправилась: — наш «Мойдодыр»… и вас, Елена Дмитриевна, я вас так люблю, так люблю, — наполнились ее глаза слезами.

— Ирочка, — мягко и понимающе протянула Елена Дмитриевна, — можешь называть меня просто — мама. У вас же с Володей через неделю свадьба, я так хочу, чтобы вы были счастливы и ты смогла на него повлиять.

— За это можете не волноваться, — пообещала Ирка. — Больше Володя пить не будет, ручаюсь.

— Как бы он опять не заболел, — покачала Закулисная головой в некотором сомнении, невольно вспоминая Иркиных предшественниц. — Я на тебя так надеюсь… Главное, чтобы он держался подальше от своих подчиненных… и от Витюшки подальше. Ох, уж этот Левшин, — шаловливо вздохнула Елена Дмитриевна.

— А может, с ним расстаться? — тихо и жестко произнесла Ирка.

— Как расстаться? — вздрогнула недоуменно Елена Дмитриевна. — Витюшка очень нужен «Мойдодыру»! И к тому же, Ирочка, не надо тебе об этом думать, — мягко положила ей на плечо руку, — пусть об этом позаботится Владимир Федорович.

— Да, вы, как всегда, правы… мама! — с любовью в голосе воскликнула Ирка. — Вот только что делать с Пухарчуком, ведь он же…

— Да-да, — нахмурилась Елена Дмитриевна. — Женечку надо срочно менять, разве это лилипут? И как он так мог вырасти, ума не приложу, ведь у него же закрытая зона роста! Ох уж эти врачи, даже диагноз правильно поставить не могут.

— А вы знаете, Елена Дмитриевна, мне его даже жалко, все-таки я к нему привыкла…

— Нет, Ирочка, — отрезала Закулисная. — Искусство не зря требует от нас жертв, и мы должны подходить к себе с самой высокой меркой, как артисты к артистам — без колебаний. Надо срочно искать нового лилипута, и пусть Пухарчук быстрее вводит его в роль. Как только сделаем норму — нужно искать, искать и искать!

— Ты что, парень! — заорал над ухом Левшин, показывая на часы. — Спишь, что ли? Пять минут осталось до? собрания! Отчитываться думаешь?

Я протер глаза. Левшин сидел и сверял, сколько билетов осталось у него в наличии.

— Что у тебя? — кивнул он мне. — Получается?

— Три спектакля сделал на шестнадцатое, — ответил я не без гордости.

— Ну-ну, — усмехнулся он. — Пошли, сейчас узнаешь, много это или нет.

Закулисный сидел за столом. Он только что плотно отужинал, принял ванну, черные волосы были зачесаны на пробор, щеки после бритья на круглом лице отдавали синевой, в комнате стоял приятный запах одеколона. Зaкулисный был в спортивной майке, из-под которой вырисовывалась волосатая грудь, короткие мощные руки лежали на не менее мощном животе. Перед ним стояла бутылка минеральной воды, из которой он беспрерывно попивал. Ирка сидела рядом на диване в пикантном полупрозрачном халатике, закинув ногу на ногу, и Закулисный лениво и сыто водил взглядом от кончика ее ноги по всему юлу, пытаясь себя немного раздразнить и встряхнуть сонливость.

Когда мы вошли, Закулисный громко икнул, почесал грудь и принял грозный вид.

— Так! — рявкнул он, доставая тетрадь. — Кто первый?

Первым отстрелялся Левшин. Он сделал сегодня четыре спектакля, раздал билеты по классам и пригласил оставшиеся детские садики. Закулисный несколько раз пытался вставить ему пистон, но никак не мог ни к чему придраться.

— Ну хорошо, хорошо, — позволил он себе улыбнуться. — Вижу, стараешься…

— Владимир Федорович! — закричал Левшин. — Суточные можно сейчас получить?!

— Деньгами теперь распоряжается Ира, — со значением произнес Закулисный. — Как она решит…

— Да какая разница? — удивился Витюшка, который никак не хотел признавать старшинства Ирки.

— Я сказал, — грозно повторил Закулисный. — Все вопросы по деньгам — к Ире.

— Ладно… — согласился Витюшка. — Пусть отчитывается Евгеша, тогда решим.

Я раскрыл блокнот… Когда дошел до старшеклассников, Левшин чуть не выругался от изумления.

— Десятый «А», — протянул он. — У тебя, парень, крыша не съехала?

— Да… — прокашлялся Закулисный, тоже немного растерянный, — конечно, всем полезно посмотреть такое удивительное представление, но… старшеклассников больше не приглашай, только пионерские классы.

При слове «удивительное» Витюшка как-то странно хрюкнул, но тут же сделал вид, что поперхнулся.

— Сколько у тебя осталось еще школ? — спросил Закулисный.

— Одна, — ответил я.

— Как одна?

— Две отказались, и одну сделал.