Courgot

_{* * *}

Химический анализ отпечатка недоступен. Ограничимся визуальным осмотром.

Открыл скан. Так. Пофотошопим еще?

Снимок очень хорош. Бородатый дядек средним планом и тонущие перила в хорошем боке. Хотя какое боке может быть нарисовано «Индустаром»? (Почти наверняка «Индустар».) Это противоречит теории. Я отчего-то разозлился. И вспомнил Мойшу.

На самом деле его звали Миша, но в записных книжках и мобильниках знакомых он значился как Мойша. О нем говорили, что он мать продаст за рубль. Не таким уж он был говном, правда этот уникальный парень вытворял такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Герой умудрился разбить свою первую машину по-шизофренически, на манер кацо из грузинского анекдота. Машина называлась «Опель». Дурак не смог вырулить куда надо, а помчался по центру. Посередине была зеленая полоса, и псевдошумахер решил прогуляться по травке на колесах. В финале его ждала большая и красивая клумба; там он якобы и почил. Но воскрес. Тачка вдребезги, одни железки остались, но этот придурок, русский по рождению, однако еврей по философии, остался жив. Купил «Жигули». «Торпеды» не было. Совсем ничего не было, кроме руля, рычага переключения передач и трех педалей. Правильно. Лишнего не дожно быть ничего. Я тоже люблю минимализм. Как-то раз мы поехали в Петергоф, где и жил ездун. Если знаете, перед Володаркой есть участок примерно в километр-полтора, где можно разогнаться. Мойша, естественно, положил кирпич на газ. Дорога там трехполосная: одна, другая, и третья полоса — для обгона. Этот затейник, не переставая материться («Ты едешь, урод? Это хрень. Я́ еду»), вырулил на центральную полосу и погнал. Но навстречу мчался такой же Мойша. И он тоже решил, что полоса принадлежит лично ему. Как мы разминулись — загадка. Готов поклясться, между бамперами было не больше сорока миллиметров. Пассажиры вздохнули и закурили.

Мойша никогда не включал пятую передачу; обходить кого-либо он предпочитал на третьей. Ну и к чему эти воспоминания?

Он был фотографом. О-о! В некотором смысле Мойша дал мне путевку в жизнь. Я уже не помню, как вышел на него. Кажется, по объявлению в порногазетенке. Нужен фотограф на выходные. Пятьдесят рублей в день. Сто в неделю. Более четырехсот в месяц. Это были жалкие деньги даже по тем временам, но я интеллектуально безработствовал.

Обманулся, подумав, что нашел с этим чуваком общий язык сходу.

Парк. Пойти бы в парк.

Мойша чудил классно: один раз он уехал куда-то вроде бы по делам, не оставив мне пленки. Чик-чик, и фотоматериал закончился. Приходили клиенты с денежкой, и под вечер я даже услышал предложение от заказчика купить пленку на свое бабло. Вот бред! Вечером явился Мойша, я доложил ему о ситуации. «Вот дурак, надо было снимать пустым фотоаппаратом, потом бы сказал, что, извините, брак, надо переснять. Но деньги ты бы уже взял!»

Да, в удивительной стране мы живем. Страна чудес, не иначе.

Я рассматривал кусочек фотобумаги, нюхал и гладил его. Серебро. Металлическое серебро. Моих познаний не хватало на то, чтобы определить процент хлористого. А оно было. «Новобром»? Похоже.

Конечно, «Новобром». Но тогда его не было! Снимок старый! «Унибром»? Нет. Та́к растащить его можно было лишь с помощью виража, а этого не делали, в этом я был уверен. Почему? Потому, что неполное отбеливание «съело» бы только слабые слои серебра, черноту не затронув. Чернота же была на снимке, превратившись, правда, в глубокий коричневый тон. «Бромпортрет»… Были и другие самовирирующиеся сорта фотобумаги, я даже вспомнил формулы: AgBr, AgCl. Но это вовсе не «Бромпортрет», а «Новобром» запроявленный, причем в обычном проявителе Чибисова СТ-1 с недодержкой. Отсюда и контрастность. Контрастность? У меня не было негатива.

Все больше я убеждался в том, что это «Новобром». Снимок выглядел подозрительно давним: «Победа» победа позади дядька́, она была уже почти нерезка, но все-таки явно видна, да и прикид персонажа выглядел так, как одевались в пятидесятые. Еще трамвай. Трамвай меня добил. Синий (на черно-белом снимке этого, конечно, не было видно, но я сделал скидку на сенсибилизацию), не двухосный, конечно, это вырубило бы меня напрочь, но тот, с деревянными сиденьями и нелепым штурвалом в вагоне. Трамвай был совсем на пределе видимости, и я его увидел! Так называемая «американка», ЛМ-33 с прицепным ЛП-33.

Мистификация. Иными словами, постановка. А как сделана! Но какого хрена Курго разыгрывала меня? Я набрал номер. Курго не было. Приходилось пялиться в монитор.

Курго?

Зачем?

Лариса мешала.

Я пошел в «темную». Наконец-то Поджер нашел фильтр для фонаря. Включить вытяжку. Закурить, думать. «Новобром», судя по всему, проявленный около четырех минут СТ-1 или чем-то подобным. Откуда ты знаешь… Лариса, взяв меня зачем-то за шкирку, возражала: «Это не „Новобром“». — «Конечно, „Новобром“, — не соглашался я, — …«Новобром», проявленный четыре минуты, причем в неразбавленном проявителе, иначе максимальная оптическая плотность была бы ниже». — «Но это без учета спектральной сенсибилизации». (Вот умница.) — «Конечно». — «Субъективно ты домысливаешь, дорисовываешь эти тона; ведь они не такие рыжие, какими тебе кажутся. Сенсибилизация». Шпингалет в двери хряснул; кто-то ломился. Я чиркнул задвижкой. Тело пыталось дышать. Захотелось вырубить оба света, и белый, и красный. Шумно привздыхивая, лавкрафтовское чудовище меня поглощало. Ктулху захавал мозг. Уставившись на бледно-маньячное отражение красного фонаря (ну почему профи работают с прозрачными фильтрами?) в фиксажной кювете, оно, чудище, бултыхалось, споря с рассудком, как представление луны в воображении пьяницы. Хотя какой тут рассудок, от него остался лишь анамнез. Лариса пошла на абордаж. Меня насилуют, ого.

Вырвался из «темной», держа в пасти окурок и застегивая ширинку. Где-то капало. Светящийся монитор взывал к работе.

— Что?.. — Лариса уставилась на экран, выйдя из «темной». Поняла, что кроме природных, или художественных изделий, есть и некоторые другие артефакты? Дыхнула мне в затылок, я почувствовал. Опять эти блядские розы!

Сейчас бы ей уйти — вот чего я желал. Вкупе с этими сумасшедшими самолетами Второй мировой войны, моими тупыми мыслями, Курго; с прошлыми и будущими женами, твою мать. Улететь. Но надо было работать, бл1л2л3л4л5л6ллин и так далее. Я решил отдаться монитору. Попытался верить чувствам: еще раз понюхал этот кусок фотобумаги, захотел лизнуть даже, но воздержался. Восприятие не изменилось. Лариса налегла грудями. Вообще думать было в лом, и я решил сочинить киносценарий. Ведь Ленка не человек, а герой. Легенда. О ней надо снять фильм. Скооперировавшись с французами. Ленкина кликуха, набранная латиницей, будет смотреться загадочно и эстетно.

— Ну и бред! — возмутилась Ленка, хлопнув тонкой пачкой отпечатанных листов по столешнице. — Полная лажа! Это — не я! Говно! Поебень стопроцентная, понял?! Все это было не так!

— А как было? — засуетился я, хватаясь за ручку.

— Во-первых, всю эту сцену с джипом ты придумал, не было ее! Ну, дальше. — Курго зашуршала страницами. — Не было сцены с этим, с сейшном, так ты его назвал? — Критик грозно нависал надо мной, исключая любые апелляции. Я затух. — Бля-я!

— Ты же знаешь Олега, — орнул я, — это что, неправда?!

— Да ты же ведь, ты же, блядский мудак, просто обосрал меня, выставил полной идиоткой!

«Уж какая есть, — мозганул я сумрачно, — что, правда глаза колет?»

Курго искала в бессильной ярости принтер, чтобы его расхерачить, как будто именно он был виноват в напечатанном. «Кэнон» как был на работе, так там и остался, счастье японскому интеллекту.

Дай мне в лоб, сестренка. Отвори, сестра моя… Короче, отвали. Хэммил. Я буду валять дурака… Или ностальгировать. Или заниматься хрен знает чем еще.

Налил, выпил и осуществил.

— Что ты там делаешь? — Ленка обеспокоилась: какой-то ее комментарий остался без внимания, и что-то булькнуло куда-то мимо ейного, говоря по б… — интеллигентски, желудка. Кто-то выпил сам по себе, и это было оскорбительнее, чем транспортировка в рот вареной сардельки мимо пасти жадного обожравшегося кота. Я проигнорировал вопрос, надумав принять никотина. Приканчиваю вторую пачку за сегодня. Или уже третью?

С наслаждением провентилировав легкие летучим ядом, я, не спеша, выдохнул дым в потолок.

— Вспоминаю одного старого американского поэта. (Всс-с. Э-э!) Впрочем, ты вряд ли его знаешь…

— Ты, как всегда, гостепреимен. — Пустые глазенки Курго безумно вращались, пытаясь запеленговать сигаретную пачку. Я подло прятал ее в кисти правой руки, опущенной под кресло.

— Фрустрирую, Лена. Отвечаю на вопрос, — пояснил я. — (Всс-сс. Какой вопрос? Вопроса не было. Точнее, он не был высказан. Но к этому времени я уже научился читать мысли). Когда-то он написал одну поэму, впрочем, это был другой американский поэт, он даже жил в другом веке, и на самом деле он был вовсе не американец. (Вс-с.) Англичанин, может быть. Но уж точно не Редьярд Киплинг. Он был не столько поэт, сколько, скорее, прозаик. (Сс-с.) И даже больше тебе скажу, Лена, — я интимно приблизился к ней, дыша перегаром. Она его не чувствовала. — Он вообще писать не умел. Потому что был неграмотным плотником. Но он умел говорить, и его слушали.

Я сделал мхатовскую паузу. Такую информацию легко вдуть, а вот попробуй ее перевари.

— Как-то раз плотник, когда собрались его друзья на вечернее мероприятие, выражаясь современным языком, нехило подготовился к лекции. У него были набросаны тезисы.

— Ты что, дурак? — поразилась Ленка. Мне все-таки удалось ее удивить.

— Не перебивай! Что за идиотская привычка? Моими устами говорит мудрость веков. Вы меня спрашивали, сказал он, нерадивые ученики мои, почему тростинка толще холма, а облако тяжелее булата…

— Так он был гуру? — снова перебила Ленка. — Ты один такой дурак или вас двое? Вот Полторашкин…

— Слушай! (У-ухх). Почему ты выражаешься на индийский манер? Ты христианка? Хотя какая ты христианка… Узнала модное словечко? Почему бы тебе не выражаться по-древнееврейски? — я схватил ее за руку, Ленка дернулась, но я ничего не смог припомнить из классического иврита, чтобы блеснуть своей образованностью, в голове лишь вертелась тупое предложение «Сейчас, детки, почитаем народную еврейскую сказку „Курочка ребе“». — И ответил на это плотник…

— Совсем спятил?!

— Нет, Леночка, сейчас-то я объясню тебе, что к чему. (Вс-с). Погоди.

Эта гадина затыкала паузы моей речи дурацким потоком сознания, вклиниться было невозможно.

— Да ты просто псих, — в глазах Ленки метнулся страх, она вырвала руку из моей и резво отпрыгнула на полтора метра.

— Вовсе нет, — изогнулся я в кресле с дымящимся сигаретным цилиндриком, — просто пытаюсь объяснить тебе суть вещей. Видишь ли, я из расы Видящих.

— Чего? — заорала Ленка.

— Да послушай меня! Ты знаешь, что мир иллюзорен, — я стряхнул пепел на пол, иначе он упал бы мне на штаны, пепельницу искать было в лом, — вот смотри, все кругом — иллюзия. Майя! — Для убедительности я сделал широкоугольный жест. — Например, я. Я тоже иллюзия. И ты — иллюзия.

— Я — не иллюзия!

— Ошибаешься. Ты, кстати, очень грубая подделка. Брак Элохима.

— Совсем охуел?

— Сейчас докажу! Только не дергайся! — хабарик пришлось просто откинуть. — Когда начнутся раскопки, археологи выстроят не одну гипотезу о жизни простого российского гражданина начала двадцать первого века. Теорию фантомов и фантоматики я тебе преподавать не стану, но (я начал срываться на крик, потому что увидел, что Курго начинает трусливо пятиться) должен тебя ввести в курс дела! Вы все фантомы!

— А ты кто, человек, что ли?!

— Все не так просто! Я одновременно человек и нечеловек. Нас двое.

Ленка находилась уже в прихожей и пыталась найти в полутьме куртку. Я встал и сделал шаг. Да, это был большой шаг для человечества.

— Выслушай меня, Лена. — Я нарисовал дебильно-счастливое лицо сектанта. — Очень важно то́, что я тебе сейчас скажу. Важно для тебя, и важно для меня. Но для тебя важнее. Сейчас ты разговариваешь не со мной. Меня здесь нет. Перед тобой копия. Голограмма. Настоящий Марк Недозванский сидит сейчас в кабаке неподалeку и пьет пиво.

Курго решительно одевалась. Кажется, это был первый раз, когда она не просила, чтоб я проводил ее.

Все-то ей не в кайф. Ну, сейчас вмажу напоследок.

Пиздец. Заебала.

— Ленка!

— Что?

— Завтра придешь?

— М-м…

Я упал на кровать. Упал. Ленка-где-то-там-шла-домой. Закурил. Уронил. Хабарик спрятался в складках ткани и тлел. Да и пофиг. Завтра на работу. Сволочная постель пыталась гореть, я заливал ее водой. Дерьмово.

Пытался мысленно продолжить с Курго разговор.

— Ты напилась?

— Напилась. Угу.

Подумал.

— Нажралась то есть? В сосиску?

— В сосиску.

Я заснул.